Владимир Гречухин
Александр III
Истоки русскости

© Гречухин В. А., 2022

© Книжный мир, 2022

© ИП Лобанова О. В., 2022

* * *

Предисловие

…С чего это я, автор, всегда сохранявший сугубо ярославскую почвенность своих повествований, вдруг обратился к всероссийской теме? К личности громадной правительной силы и мощной европейской значимости? К образу монарха великой империи и человека выдающихся личных качеств?

Причин, побудивших к такой решимости, было не мало. И самая первая – это глубокая несходственность Александра III (Третьего) со всеми иными правителями России. Вторая причина – это его неповторимая русскость. И третья причина по сравнению с двумя первыми совсем, казалось бы, невелика, но она глубоко побудительна. Это прикосновенность громозвучной жизни императора к тишайшей жизни моего родного края и его маленькой столицы – города Мышкина.

В России великое множество самых разных городов. Среди них есть славные и безвестные, громадные и крошечные, ближние и дальние… Их так много, а страна так велика, что редкий из них может иметь живую прикосновенность к дням жизни правителей России. Но моему родному городу исторически посчастливилось такие отношения иметь. И мы об этом кратко рассказывали в своей книжечке «Правители России и город Мышкин» (Мышкин, 2009).

О разных временах истории она сообщала, к разным эпизодам родного прошлого обращалась. Не обошла она своим скромным вниманием и век Александра Третьего. Но время на месте не стоит, наше краеведение не прекращает своих родиноведческих исканий и размышлений о судьбах великой страны России и нашего маленького края. А стало быть, оно как обретает новые примечательные сведения, так и приходит к новым выводам и осознаниям. И они свежей и глубже прежних.

И они оказываются способными будить увлечённые воспоминания о былых временах и гражданское стремление внимательней вглядеться в их течение и лучше его понять. Вот это и привело нас к работе над новой книгой, которая, начинаясь со страниц краеведческих, желает прийти к российским историческим оценкам.

Мы – русские, и где бы мы не жили, и какими бы делами не занимались, нам свойственно обращаться к мыслям о том, кто мы, для чего мы приходим в мир, завещанный нам предками. И, конечно, о тех, кого историческая судьба вознесла к правлению бескрайне великим и безмерно особым государством – Россией.

Уважаемый читатель! Давайте вместе обратимся к памяти одного из таких людей, к образу Александра Третьего.

Автор

Авторское вступление

Время правления и личность Александра Третьего до сих пор вызывают противоречивые оценки

А. Сорокин,

«Как водворить в России новую эпоху»

…С портретным обликом императора Александра III (Третьего) я впервые познакомился в своём раннем детстве. Оно пришлось на Великую Отечественную войну (мне удалось родиться всего за день до её начала). И вся тогдашняя наша жизнь впала в великую скудность, и эта скудность властвовала над всем, а в том числе и над бытием нашего детского деревенского сообщества. И, конечно, над мирком наших игр и игрушек. Тогдашние игры были в немалой мере «военными», а тогдашние игрушки – это великая беднота и великая убогость…

Деревенские девчушки играли самодельными тряпичными куклами, а у мальчишек весь игрушечный «арсенал» из разных деревянных самоделок. Часто это были сообразительно примысленные для игрушечного пользования какие-то обрубочки или даже обломочки. А ежели кто-то имел несусветную отцом наспех сгороженную каталку на колёсах-кругляшах, то ему все искренне завидовали.

Очень у всех нас ценились осколочки старинной фарфоровой посуды, попадавшиеся при вскапывании огородов, а самым драгоценным сокровищем были либо «царские» монеты, либо «царские» же бумажные деньги. Они всегда знались как великая редкость. Некоторые взрослые люди, а чаще всего старенькие бабушки, их имели и бережно сохраняли в своих сундучках наравне с другими особо ценными для них вещами. А нам лишь иногда показывали, да в качестве великого поощрения давали поиграть.

Такой счастливец, получивший в своё недолгое владение царскую «деньгу», с гордым переживанием показывал её всем нам, и мы все с восхищённым волнением разглядывали эту роскошную диковину, явившуюся средь нас неким посланцем какого-то несравнимого с нашим, едва ли не сказочного мира. В ней всё дышало и светилось красотой и богатством, всё было лучезарно и сиятельно, и не шло ни в какое сравнение с нашим бедным, убогим бытом.

Царские деньги были для нас даже и не деньгами, а бессомненными произведениями какой-то невероятно далёкой и столь же невероятно красивой культуры. Картина – вот самое для нас подходящее определение, которое сколько-то приближалось к этим чудесным «полотнам» красоты и эффектности. Да они и были именно полотнами и по богатству изображений, и по их дивной эффектности, и даже по размеру – ведь сотенные и пятисотенные с красавцем Петром Первым и Екатериной Великой были некими громадными «простынями», заставляющими нас или восторженно загалдеть или восхищённо умолкнуть.

И мы замечали, что эти драгоценности вызывают не только наш восторг, а и молчаливое, но несомненное уважение взрослых мужиков и баб. И я полагаю, что причиной тому была, конечно, не столько их прежняя (давно утраченная!) материальная ценность, сколько вот эта сказочно чарующая парадно-торжественная краса. Ведь в нашем быту было так мало вещей, впечатляющих красотой… И такая ассигнация в простой деревенской среде, к нашим дням страсть как обедневшей, оказалась подлинным предметом высокого искусства, о котором говорила каждая её мелочь.

Там всё впечатляло, всё было красивым и торжественно убедительным: все колонны, мантии, троны, венки, гирлянды, ленты… А в первую и главную очередь – портреты царей. О-о, какие это были люди! И рыцарственно грозно красивый Пётр, и богоподобно прелестная Екатерина, и элегантно благородный Николай Первый, и богатырски могучий Александр Третий. Александр средь всех царей был для нас явлением особым, он настолько выделялся из их блистательного ряда, что сразу привлёк нас своей как бы русской деревенскостью. Широкоплечий, бородатый, прямовзглядый – это был какой-то Царь – Мужик! Это был какой-то Главный Мужик России! Явно крепко зажиточный, явно строго хозяйственный и явно очень смелый, и правильный в делах, во всём своём большом хозяйстве.

Мы вглядывались в царские лица и дивились им: о-о-о, какие! Их всех можно было зауважать с первого взгляда и почтительно впечатляться их имперским видом, осанкой, мундирами. Но Царь – Мужик оставался особым случаем. Он вглядывался в нас столь несмягчённо прямо и столь настойчиво, словно хотел спросить, а помогали ли мы сегодня родителям на сенокосе или по домашним делам, да и в целом чиста ли наша ребячья совесть перед деревенскими нескончаемыми заботами?!

Мужицкость в этом самодержце жила во всём: от прямого разворота необъятных плеч и грузновато-коренастой осанки до русско-деревенской причёски, простецки понятных усов и бороды. И взгляд! Опять же взгляд! Ведь так всегда и глядели самые укоренённые в своей жизни мужики – хозяева, самые твёрдовластные коноводы в семье и в деревне, самые несокрушимо уверенные в своей вековечной русской почвенной правоте. Да-да, вот это Царь!

Такой оказалась первая «встреча» деревенского мальчишки с «царём-батюшкой», как порой всё ещё называли его самые древневозрастные деревенские жительницы. Они ведь не отказывались от такого именования даже в безжалостно суровое время, когда любые «царские» проявления карались и изничтожались на каждой малости житейского пространства.

А у нас такие наклонности и зародиться не могли, царское время России на всяком шагу нашего обучения и воспитания клеймилось как «проклятое прошлое». Но оно как-то исподволь тихонько напоминало о себе… И старинными (красивыми!) крестьянскими домами. И старинным кроем бабушкиных сарафанов и шубеек. Тоже очень красивых… И диковинными страницами давних книжек, и ярким богатством бережно сохранённых пасхальных открыток – тоже очень красивых! Всё это таинственно проглядывало сквозь бедняцки убогую нашу жизнь и всякий раз заманчиво напоминало о неких неведомых нам (уж не сказочных ли?) временах. И эти осколочки давно рухнувшего мира как-то могли уживаться с указанным определением «проклятого прошлого». Одно другому, вроде бы, и не мешало… Словно речь шла о разных явлениях…

Так было и в мои юношеские годы. Так было и в моей взрослости. И в школе, и в техникуме, и в институте… И в армии, и на комсомольской стройке, и в районных строительных и газетных буднях. Всё так же вещали о себе старинные дома – терема, так же дивили взгляд красивые обломочки прежнего быта, так же безмолвно вопрошали нас портреты людей давно ушедшей эпохи. И особо упорным, обращённым ко мне, казались взгляд, и вся жизнь, и правление Александра Третьего. Бог весть почему…

Может, сказались моя изначальная (с самой детскости) приверженность к собиранию и хранению всей музееподобной старины? Может, это шло от моего глубинно крестьянского происхождения? Или же от неуклонного желания быть не «гражданином мира», а именно русским человеком?

Не знаю. Сам не знаю. Но любопытство, а потом и интерес к жизни и делам предпоследнего императора России определялись всё больше и пристальней. Его жизнь и судьба интересовали меня всё более серьёзно. А потом поиски всё новых и новых сведений привели меня к знанию о его прикосновенности к событиям моего родного края! Надо ли говорить, что для краеведа это «волшебная лоза», особо ярко раскрывающая суть больших и малых явлений? Это та «нить Ариадны», которую искатель уже не отпустит из рук. Это то обретение, которое будит в душе самые национально-отеческие отзвуки…

Я уже не прерывал своих исканий и размышлений. Сперва они были совершенно нерадостными. Советские исторические материалы согласно твердили о крайней реакционности Александра Третьего. О крайней жестокости его дней. О малой культурности и слабой образованности как самого царя, так и его окружения. Впечатление непроглядной мрачности этой эпохи господствовало нераздельно.

Первые проблески иных оценок прозвучали отнюдь не в строках исторических трудов, а в художественной исторической литературе. Оценки сперва очень сдержанные и осторожные, а потом даже сочувственно положительные…

А затем и тон научных сообщений стал приметно изменяться. И чем дальше, тем больше. От однозначно осудительного – к спокойно размыслительному. Слава Богу! Ведь реальная жизнь как малого человеческого сообщества, так и огромного государства состоит отнюдь не из одних чёрных и белых тонов. В ней всё гораздо сложней и многоцветней.

И в этой великой многоцветности скромным маленьким оттеночком всегда неистребимо живут тихая любовь и душевный интерес к своей малой родине, самому заветно дорогому для тебя уголку России. А поэтому, когда профессиональные историки внимательней (или честней?), нежели прежде, стали вглядываться в Россию времени Александра Третьего, мы с ещё более возросшим интересом обратились к случаям его прикосновенности к нашему мышкинскому краю. И, конечно, нас уже привлекал не только сам событийный ряд, но и возможность при его помощи лучше рассмотреть личность императора, чей «деревенский» облик ещё в детстве удивил и привлёк нас своей некой самой простой русскостью. И чей взгляд встревожил нас, словно прозвучавшим, вопросом о нашем участии в больших и малых русских делах.

Может быть, сквозь такую знакомую и понятную нам «призму» малого попытаться понять большое? Может быть, и так… Но в этих поисках и размышлениях невозможно идти в одиночку. Тут неизбежно нужно обращаться к миру учёных мнений и соизмерять нами наблюдённое с их выводами.

А ещё вот такая есть неизбежность. Краевед, пронаблюдавший и по-своему оценивший последовательную череду местных событий, непременно пожелает сделать и следующий шаг. Он пытается отойти от скромных краеведческих уровней поиска и попробует сформировать своё собственное видение главной значимости Правителя и Человека. Так и мы, начав с чисто краеведческого исследования и посвятив ему первую часть нашей книги, в её второй части обратились к всероссийскому значению забот и трудов императора Александра Третьего. И пытались ясно сказать, каким мы видим этого правителя в ряду главных героев нашего Отечества.

Автор

Раздел I
Здешняя память из древнего рода

…Все мы родом из детства

Антуан де Сент-Экзюпери

Да, все начала наших жизненных путей лежат в том далеком, милом сердцу времени, когда земная жизнь лишь только начинается и обретает первые позывы к делам и поступкам, основным и главным. Это истоковое время жизни человеческой, славно родник, питает всё дальнейшее движение судьбы. Детство, счастливое ли – нет ли, было у каждого, и в его тихо отступающих в прошлое картинах и можно разглядеть и первые радости, и первые неудачи, и первые открытия. И, конечно, первых друзей, первых спутников всех твоих детских обретений и открытий.

Эти спутники украшали и оживляли дни и будущих простых людей, и будущих замечательных деятелей, и будущих всевластных императоров. И всегда интересно всмотреться в тихие дали детских лет и приметить, понять, что за детское сообщество тогда сложилось вокруг человека, начинающего свой большой путь, какими были товарищи его детских лет… И, наконец, кто они?

Эти вопросы могут оказаться почти безответными относительно самых обыкновенных людей (многим ли из них приходит в голову положить на бумагу хотя бы имена и фамилии героев детских дней?!) Но такая безответственность может случиться лишь для людей малозначимых. А у будущих великих мира сего запечатленных сведений об их детстве сохраняется отнюдь немало. Что и говорить о тех, в чьих руках впоследствии были судьбы великих государств!

В этих случаях мемуары и архивы хранят многое и многое, и исследователи бывают счастливы рассмотреть в туманах далеких лет образы сверстников своих героев, их имена и фамилии.

Именно так и было с изучением ранних лет жизни императора Александра III. Историкам его царствования хорошо известен весь круг друзей его детства. Они перечисляют более десятка фамилий участников детских игр Александра и его братьев. Во дворец для создания детской компании приглашались дети из ряда самых приближенных ко Двору фамилий. Так что ни имя – то громкая известность рода, высокая приближенность к высшей власти, большие заслуги и высокие титулы…

Барятинские, Дадиани, Юрьевские – это князья; Толстые, Ламберты, Мейендорфы – бароны и графы. Кажется, что всё детское сообщество, сложившееся вокруг царских детей, – это потомки особ с сиятельными титулами, но вот среди них упомянут мальчик, кажется, без такой степени родовитости. Его фамилия – Опочинин, он не из князей, но это, по всему, равный среди равных. Так кто же такой этот мальчик, приятель детских лет будущего всемогущего императора вся Руси?

Это Федя Опочинин. Будущий известный библиофил и издатель редких исторических документов. Будущий известный просветитель, и будущий руководитель Мышкинского уездного земства, и предводитель дворян Мышкинского уезда.

Для наших мышкинских краеведов этим уже всё сказано, они прекрасно знают весь жизненный путь и добрые дела нашего замечательного земляка… Но наша книга (как и всякая другая о русском прошлом) может оказаться Бог знает в какой отдаленности от наших родных мест, и её «иногородний» читатель может быть в недоуменном незнании как о нашем достойном земляке, так и о его роде. А стало быть, не сможет себе ясно ответить на вопрос, как и почему он оказался не вдали от царского трона и почему его потомок вошел в число приятелей царского сына?

А чтобы такая неясность не возникла, мы кратко расскажем и про всех Опочининых, и про связи с нашим краем, и, конечно, о само́м друге детских лет русского императора.

…В «Описании архива помещиков Опочининых», найденном рыбинской исследовательницей Ю. Чубуковой указано, что этот «старинный род насчитывает в своей родословной 238 представителей и известен с XV века». К упоминанию о том, безмерно далеком сведении можно добавить, что там чуть слышен самый первый известный нам человек – некий Семен Опочинин. От этого служивого человека к его потомку Василию перешло поместье на речке Святице. И за Василием в 1622-м и 1637 годах значатся хорошо знакомые мышкинцам селения – Бывалищи, Каюрово, Текусеино…

Да, с XVIII века все они относились к Мышкинскому уезду и памятны нашим краеведам многими примечательными именами, средь которых самое знаемое это, конечно, Петр Арсеньевич Смирнов, водочный «король» России. Но не станем спешить, и из яркого победами и именами XIX столетия, куда мы лишь заглянули, возвратимся в отдаленный век XVIII, где слышны слабые, но отчетливые весточки об Опочининых. Упоминается, что уже тогда их было несколько человек, например, возле владений Василия древние грамоты называют и поместье его родственника Степана. А о самом Василии документы скорбно вещают, что он на царской службе убит в сражении под Чигирином. Что ж тут сказать – за данное царем-батюшкой поместье, за возможность прокормить семью дворянину надо было служить до самой смерти. А она многих заставала в боях и в походах…

Но вот его родственник Степан оказался посчастливей – и свою жизнь при царской службе сохранил, да и по служебной лестнице шибко приподнялся – в 1685 году он был воеводой в Переславле-Залесском. И вот именно он и получил за свою верную службу усадьбу Шишкино, ставшую родовым гнездом всех наших Опочининых.

Служба его успешно продолжалась, есть упоминание, что в 1710 году он занимался описанием Мологского стана Угличского уезда. И об отдаленности его служебной карьеры да и всей судьбы говорит и то, что кроме Шишкина с окрестными деревнями, он имел поместье на недальней от Мышкина реке Посне, какие-то владения села Богородского и деревни возле Углича. Можно полагать, что это был энергетический и предприимчивый человек, потому что он много хлопотал по обмену и приобретению земли в разных ярославских и тверских местах.

А XVIII век являет нам уже многих и многих Опочининых: от некоего «артиллерии ученика» Алексея до вполне авторитетного майора Василия, немало повоевавшего и даже помаявшегося в шведском плену. Все Опочинины того громкого и грозного века – это люди долгой и строгой царской службы. Чины и звания у них самые разные. Тут и какой-то совсем не значительный «унтер-цейхвахтер», но тут же и весьма солидный генерал от инфантерии, и Тифлисский комендант Алексей Опочинин, и Михаил Опочинин, даже и президент Берг-коллегии!

И с этих лет идет непрерывное возвышение рода, Опочинины уверенно поднимаются по служебной лестнице. Александр Опочинин начинал службу в 1732 году и нес её до 1770 года, получив высокий чин генерал-поручика.

А в 1779 году пришел в мир земной и самый успешный и громкий среди тогдашних Опочининых. Это Федор Петрович Опочинин. Он служил в армии с 1784 года, служил успешно и славно. Отлично заявил о себе в печально знаменитом сражении при Аустерлице. Прекрасные перспективы открыла ему служба при дворе; он стал адъютантом и личным другом великого князя Константина Павловича, наследника русского престола. Казалось, блестящая военная карьера стопроцентно обеспечена! Но неожиданно для всех близких он в 1808 году подал в отставку…

А нужно напомнить, что не только служебные, а и семейное положение этого человека к тем дням было завидным: он породнился с Голенищевыми-Кутузовыми, женившись на младшей дочери Михаила Илларионовича Кутузова. Полководец весьма симпатизировал зятю, высоко оценивая его служебные способности и очень расстроился, узнав о его отставке. Он немалой печалью отозвался об этом: «Не знаю, что сказать… Жаль в такие молодые леты себе затворить карьеру…»

Но оказалось, что она только ещё начиналась. Правда, уже не военная, а гражданская. Но – великолепная! Он дослужился до чина тайного советника и стал обер-гофмейстером Высочайшего Двора. А список его прочих должностей тоже впечатляющ: Президент Гоф-Интендантской конторы, член комиссии по строительству Исаакиевского Собора, член Попечительских советов обществ Презрения ближних… И наконец, член Государственного Совета России. Он ушел из жизни в 1852 году, оставив у современников высокие мнения о себе, убедительно звучавшие, например, в таких отзывах:

«…Он играл видную роль при Дворе…»

«…Это был человек энергичный и разносторонний».

«…Он был в близкой дружбе с цесаревичем и вел с ним большую переписку…»

А наши современные исследователи, как это мы уже отмечали, отзываются о нём как о «самой яркой и видной фигуре в роде Опочининых».

О славном и видном положении Федора Петровича говорят и его многочисленные и весьма достойные ордена – орден Александра Невского, орден Белого Орла, орден Анны I степени с алмазами, орден Владимира II степени, орден святого Георгия, прусский орден «Достоинства», саксонский «За гражданские заслуги» большого креста, вюртембергский «Фредерика большого креста», гессенский «Людвига большого креста». И ещё одна российская награда – Знак за беспорочную службу.

Впрочем, и его супруга Дарья Михайловна (урожденная Голенищева-Кутузова), имела высокое награждение, она являлась кавалерственной дамой ордена Святой Екатерины.

Вот в этот период истории рода и утвердилось его достойное положение при дворе, которое сохранялось всегда. И на его прочность не повлияли даже серьёзные «помарки» в судьбе некоторых его людей. И одна из таких «помарок» была более чем серьёзной!

Если, например, Михаил Опочинин допустил растрату казенных денег и поплатился за это лишением дворянства, то Ипполит Опочинин «отличился» куда более опасно!

Ипполит Александрович Опочинин – подпоручик, адъютант генерала (своего отца, Александра Васильевича) – в возрасте семнадцати лет имел страшную дерзость: в кругу своих знакомцев объявлять себя «сыном императрицы Елизаветы Петровны и английского короля!» Вот как…

Конечно, Россия знавала немало всяких отважных самозванцев, в том числе и присваивающих себе якобы очень высокое происхождение, но «сын короля и императрицы» – это уж, как говорится, из ряда вон! И в доносе на самозванца значатся и ещё более страшные слова: «говорил, что может статься, что и я буду императором!»

После таких слов с высот императорского российского трона должна была гроза разразиться и изничтожить дерзкого молодца. Но приговор 1777 года хоть и был суровым, но отнюдь не самым страшным. Ипполита Опочинина за его «зараженный буйностью и бесстрашием дух» постановили сослать на Иртышскую пограничную линию, сохранив его офицерский чин. Там он и служил семь лет.

Куда страшней оказалась участь его «сообщника» Ильи Батюшкова, которого в оковах сослали на вечное пребывание в заполярной Мангазее для употребления на тяжелые каторжные работы.

Что спасло Ипполита Опочинина от заполярной каторги? Наверное, это была безупречная служба его отца, генерал-майора, депутата комиссии Уложения. Через семь лет отец даже смог вызволить его из Сибири и вернуть домой – жить в своих деревнях. Но, должно быть, сибирская служба тяжко отразилась на его здоровье, и он вскоре «умер в деревне своего отца». Об этом в столицу сообщил ярославский наместник Алексей Петрович Мельгунов, которому было поручено присматривать за несчастным претендентом в императоры.

Как видим, в истории рода бывали и непростые годы. Но они не оказали плохого влияния на его уверенное возвышение.

И в XIX столетии фамилия достигла новых успехов, и в первую очередь это связано с Константином Федоровичем Опочининым. Он родился в 1808 году, имя мальчик получил в честь великого князя, светлейшего друга своего отца. Находясь на службе с 1820 года, Опочинин дослужился до звания полковника и придворного чина флигель-адьютанта и был весьма способен и на дальнейшее продвижение в чинах и званиях. Но очень ранний уход из жизни (в сорок лет) остановил его прекрасные успехи.

Впрочем, и за свою недолгую жизнь он сделал немало и оставил о себе яркое впечатление и благодарные воспоминания современников. Он был весьма достойно и счастливо женат, его супругой стала дочь генерал-лейтенанта, коменданта Петропавловской крепости И. Н. Скобелева. Фрейлина Высочайшего дворца Вера Ивановна. Женщина высокой души и благородных поступков.

Должно быть, супруги очень подходили друг другу, будучи весьма расположены к жизни в культурном обществе, и именно при них в высшем свете глубоко укоренилось представление о фамилии Опочининых как о содружестве просвещенных людей, чей дом – это очаг интеллигентного общения и теплой преданности культуре.

Глава семьи, Константин Федорович, в 1830-е годы участвовал в военных действиях на территории Польши при подавлении польского восстания, а потом служил в Конногвардейском полку. А стало быть, это время его жизни проходило в столице. И его дом был всегда открыт для просвещенных людей.

Исследователи истории семьи особо отмечают, что род Опочининых «известен не своей знатностью, а культурностью, любовью к званиям, к искусству и любовью к археологии. Сам дом их уже свидетельствует об интересах его обитателей – коллекции фарфора, хрусталя, оружия, библиотека». (Кстати, о «доме»: все Опочинины, кроме Александра, всегда жили в Петербурге на Набережной Мойки.)

Вот здесь они и принимали своих многочисленных гостей, многие из которых были людьми высокого творческого труда. Может быть, среди них стоит особо отметить композитора Мусоргского. К Опочининым Модеста Петровича ещё совсем юным ввела его матушка Юлия Михайловна, и здесь он нашел и близкое дружество, и тонкое взаимопонимание, и прекрасную атмосферу для творчества.

Стасов об этом сказал замечательно точно: «Ничто не могло быть благоприятнее той обстановки, в которой находился Модест в продолжение всего периода, когда он сочинял своего “Бориса”…»

Добавим к этому, что Модест Петрович все эти годы не просто бывал у Опочининых, а постоянно жил у них. Отношения были едва не родственными, ведь его матушка с давних пор дружила с Надеждой Петровной Опочининой, а семьи Опочининых и Мусоргских хорошо знали друг друга ещё чуть не издревле, их предки – это наши ярославские дворяне, чьи владения находились недалеко от Мышкина. (Мусоргским принадлежало село Большое Ивановское в пяти верстах от Мышкина, а Опочининым – большая группа селений в рождественской округе, из которых древнейшее владение – это село Кузьмадемьян.)

У Модеста Петровича сложились самые добрые отношения со всеми Опочиниными, и с шестью братьями, и с сестрой их Надеждой. А наиболее теплыми они были с Александром Петровичем и Владимиром Петровичем. Да и могло ли быть иначе? Ведь контр-адмирал А. П. Опочинин интересен отнюдь не только успешной военной карьерой, а и своей большой музыкальностью. Этот представитель семьи Опочининых обладал прекрасным голосом, его бас высоко оценивали знатоки пения. Он был своим человеком в музыкальной жизни столицы, известна его близость с композитором А. С. Даргомыжским и хорошее знакомство с М. И. Глинкой.

Потом, когда Александр Петрович жил в Инженерном замке, то Мусоргский поселился у него, завершая работу над оперой «Борис Годунов». Александр Петрович создал другу самые лучшие условия для творческой работы, предоставив ему полный покой, свою богатую библиотеку и свою верную дружбу.

Возвратимся к свидетельству Стасова: «У Опочининых по субботам собирался весь музыкальный и литературный цвет Петербурга. ‹…› Музыка в кружке Опочининых занимала большое место. Вдохновителем и руководителем музицирования на опочининских советах всегда был Мусоргский». А так сказать, хозяином суббот всегда оставался Александр Петрович. Он тактично руководил всем ходом вечера, и мог порадовать гостей своим певческим мастерством. (Кстати, Мусоргский посвятил другу несколько своих романсов. Но ещё больше его музыкальных произведений было посвящено Надежде Петровне, женщине музыкальной и обаятельной… Мусоргский обожал её ещё со своей юности…)

…Опочинины, где бы они не находились (не только в столице) всегда оказывались непременными участниками музыкальной и в целом культурной жизни. Так А. Г. Рубинштейн, приехав в далекий Тифлис, вошел в добрые отношения с П. А. Опочининым – поэтом, литературным критиком, журналистом и редактором газеты «Кавказ». Этот многогранно одаренный человек был большим поклонником музыки и сам создавал музыкальные произведения. Не случайно его прощальным подарком Рубинштейну стало не что иное, как музыкальная миниатюра!

А вот другой пример – хорошо известный исследователям представитель рыбинской ветви Опочининых Евгений Николаевич – это писатель, хорошо ведомый известным столичным литераторам, журналист и … коллекционер странных вещей и особенно книг. Не случайно исследователи отмечали особую склонность Опочининых к «археологии». Напомним, что археология в тогдашнем понимании это вовсе не только поиск в земле материальных остатков старины. Это понималось как собирание любых старинных вещей, а в первую очередь книг и рукописей.

Но возвратимся к петербургской жизни Опочининых, прямых предков нашего земляка Федора Константиновича.

Мы уже рассказывали о том, что их дом всегда был открыт для широко культурного общества. Но и они сами в не меньшей мере бывали охотно принимаемы в других просвещенных собраниях столицы. Так, например, сам Константин Федорович часто бывал у Карамзиных. И хозяйка салона С. Н. Карамзина вспоминала об этом госте как о «замечательно приятном и остроумном».

А другой её отзыв о нём же ещё более замечателен и интересен: «Я не знаю другого русского офицера, который бы соединил в себе столько природного ума с тонкой общей просвещенностью. Такую начитанность с легкостью в разговоре». Этот чудесный отзыв увековечен в сборнике «Пушкин в письмах Карамзиных» (1836–1837 г.)[1].

Константин Федорович был хорошо знаком с Пушкиным. А ещё более близок с Лермонтовым. Дружба его с Михаилом Юрьевичем являлась общеизвестной, они много и разнообразно беседовали, много играли в шахматы и обменивались впечатлениями о жизни высшего света.

Литературоведы нередко цитируют дружескую записку Лермонтова, посланную Константину Федоровичу, которая начинается словами: «О милый и любезный Опочинин!», а кончается подписью: «И весь Ваш Лермонтов». Может ли быть ещё более живое подтверждение самых непосредственных душевных отношений? (Не случайно внимательная исследовательница С. В. Кистенева ещё весьма давно подметила как теплоту их отношений, так и немалое влияние образа Опочинина на творческое впечатление поэта…)

А яркие отзывы о Константине Федоровиче принадлежат вовсе не только Карамзиной и Лермонтову. Обратимся к такой тонкой ценительнице дворянской культуры и нравов высшего света как А. О. Смирнова-Россет. Рассказывая о придворном бале, она с немалым удовольствием пишет: «…я то и дело танцевала с Опочининым (…) он был умен, приятен выражением умных глаз и танцевал удивительно. Императрица это заметила и мне сказала: “Вы с Опочининым очень красивая пара…”»[2]

…Вот какой явно замечательный человек предстает перед нами в воспоминаниях современников. Натура привлекательная и оказывающая на людей очень большое и благородное впечатление. Однако. Каков же он был внешне? Можем ли мы его себе представить?

Ответ на этот вопрос оказывается самым счастливым, совсем недалеко от нас. В Угличском историко-художественном музее сохранены сразу три портрета К. Ф. Опочинина. И, благодаря исследованиям и публикациям Светланы Владимировны Кистеневой, они хорошо известны россиянам. Это миниатюра неизвестного автора, рисунок Веры Ивановны Опочининой и акварель художника В. И. Гау, созданная в 1848 году. В музей все они попали в своё время из Шишкина, родовой усадьбы Опочининых в Мышкинском уезде.

Обратимся к акварели художника Гау. Она запечатлела человека, по-видимому, отличавшегося от многих своих современников, обладающего глубокой и тонкой внутренней жизнью. Это один из людей всегда немногочисленной военной интеллигенции, в облике которых подлинная культура, несомненно, преобладает над какой-либо воинственностью. В облике Опочинина тихо властвует печальная серьёзность и серьёзная внимательность к окружающему миру. Невольно сразу вспоминаются слова Карамзиной о единстве ума с тонкой просвещенностью.

Мы полагаем, что художнику удалось в облике Опочинина верно отразить сочетание блистательной придворности с большим, печально внимательным к жизни разумом его героя и прекрасно подметить его раннюю усталость в восприятии окружающего мира. У зрителя сразу и безошибочно возникает душевная симпатия к этому герою давно прошедших лет. И он уже не может не согласиться с предположением С. В. Кистеневой о том, что для М. Ю. Лермонтова именно этот спутник жизни мог явиться прототипом Печорина. (В ком ещё из ближнего окружения Михаила Юрьевича мы можем видеть столь органичное единство придворного блеска, благородного воспитания, больших знаний и грустной усталости от бытия высшего света?)

Человеку уже наших дней, созерцателю былых дней, не хочется расстаться с этим печально мужественным молодым военным, с его нерадостным умным взглядом, очевидно рассмотревшим в роскошном цветении придворных событий и не всем видимую их непростую и не всегда радостную глубинную суть. Но мы сделаем это и расстанемся с ним ради встречи с человеком не менее значительным – с его сыном, достойно продолжившим древний и славный род. Для встречи с нашим земляком Федором Константиновичем Опочининым.

Следы яркой жизни

Возникал в ярославской усадьбе потенциал духовного возвышения, воспитывался новый человек

Е. Ермолин

Рассказывая о Федоре Константиновиче Опочинине, мы не собирались от года к году пройти весь его недолгий жизненный путь. Другой была наша цель, она заключалась в желании рассмотреть и понять то, чем этот человек сущностно отличался ото всех своих дворянских предшественников и от многих своих современников. Мы желали на его примере показать те значительные гражданские новшества, что пришли к середине XIX столетия в среду лучшей части дворянского сословия.

Знакомясь с материалами о трудах и заботах Федора Константиновича, мы не могли не убедиться в том, что этот человек ярко воплощал в себе все добрые содержательные веяния, которые тогда овладели граждански мыслящими представителями русского дворянства. Эти люди широко и ново понимали суть своего служения Отечеству, возводя это служение от узкоусловных до общенациональных понятий. Мы полагаем, что пример жизненных трудов Федора Константиновича Опочинина ярко свидетельствует о достойной содержательности того периода истории лучшей части русского дворянства.

Но прежде чем говорить об этом, нам нужно кратко перечислить чисто библиографические вехи судьбы этого замечательного человека. И мы переходим к ним.

Федор Константинович родился 26 сентября 1846 года в Петербурге в доме на Гагаринской набережной. Его отец – флигель-адъютант императора Николая I, его мать – фрейлина Двора Ея Императорского Величества. Его назвали в честь деда, флигель-адъютанта Цесаревича Константина Павловича. В счастливой семье, соединявшей фамилии Опочининых, Кутузовых и Скобелевых, он был третьим и последним ребенком, пришедшим в земной мир после своих сестер Кати и Даши.

Федя сперва учился в Ларинской гимназии, затем в Санкт-Петербургском университете и пришел на службу в канцелярию Государственного Совета России, где был не раз отмечен за «усердную и ревностную службу». За свою недолгую жизнь Ф. К. Опочинин успел обрести чин действительного статского советника (это пятый класс известной «Табели о рангах») и камер-юнкерство при Императорском Дворе.

А главную часть его земных дней заняла служба в русской Провинции, в Мышкинском уезде, где его избрали председателем уездного земского съезда, предводителем уездного дворянства, председателем Училищного Совета и председателем иных уездных обществ.

Во все возглавленные им в Мышкине дела он принес вдохновенную энергичность и теплую заботу. Земская жизнь здесь пробудилась и закипела его трудами. За время его деятельности в уезде было открыто 18 школ и земских училищ, а первое из них он открыл в своей родовой усадьбе Шишкино за свой счет. И им было исполнено много иных добрых земских дел, вплоть до трудов по созданию в Мышкине первой по Ярославии общедоступной научной библиотеки.

… Начиная эту главу нашей книги, мы предусмотрительно оговорились, что отнюдь не собираемся вести полный рассказ о днях жизни Федора Константиновича (это уже сделано в ряде публикаций, а особенно полно и интересно в книге Т. А. Третьяковой «Венок Опочинину», вышедшей в Мышкине в 1999 году). Наша цель заключается в другом: мы желаем с посильной четкостью выделить в его делах те замечательные гражданские качества, которые отличали саму передовую и мыслящую часть русского дворянства в середине и второй половине XIX века. К этому мы сейчас и переходим.

Старинная «археология». Дореволюционные исследователи отмечали, что Опочинины всегда отличались не столько знатностью, сколько культурностью их рода, было известна их преемственная любовь к искусству и истории, в частности к археологическим занятиям. Это было свойственно и Федору Константиновичу, но его археологические увлечения были совершенно иными, нежели у его предшественников. Если их всегда увлекало собирательство свидетельств старины ради создания семейных коллекций раритетов, то он был обращен к публикации редких исторических свидетельств, чтобы сделать их достоянием общества.

Он первым осознал большой смысл популяризаторской издательской работы и много потрудился для этого. Он издал переписку Ф. П. Опочинина с Цесаревичем, воспоминания о графе Чернышеве, часть архива М. И. Кутузова и ряд других исторических материалов.

Он шагнул гораздо дальше извечного дворянского любительства в работе с письменными свидетельствами истории и повел эту работу совместно с учеными. Лучшим результатом этих трудов были совместные с историком М. И. Семевским издания «автографов» – писем знаменитых русских людей. Причём, один из выпусков был сопровожден фотографическими снимками этих бумаг. Кажется, это было сделано впервые в России.

Иногда исследователи как бы сближают по своей гражданской значимости образы двух Опочининых – Федора Константиновича и Евгения Николаевича. Полагаем, что это совершенно ошибочное сближение.

Напомним, что Евгений Николаевич – это известный в своё время писатель, автор более трех десятков книг. И его перу принадлежат десятки газетных и журнальных публикаций. Он являлся и театроведом, и фольклористом, а также в немалой мере историком и в очень большой мере – коллекционером. Он был дружен с Ф. М. Достоевским, Я. П. Полонским, А. П. Милюковым; читающей России он хорошо известен как автор прекрасной серии литературных портретов своих современников. То есть это человек культуры, живущий в мире культуры. Но мы не решимся сближать образ его как деятеля с образом Федора Константиновича уже потому, что Федор Константинович и искал, и собирал, и публиковал с качественно иной целью, нежели его родственник. Главной целью было желание донести всё найденное и узнанное до знания возможно более широкого российского общества. Гражданский мотив здесь преобладает над всякими другими.

От любопытства к науке. Эту направленность трудов Ф. К. Опочинина выше мы уже отмечали, но находим полезным обратиться к этому ещё с одной позиции рассмотрения прошлого. Это участие в организационном общественном изучении настоящего и прошлого своего Отечества. В тот период по названным направлениям повели работу русские научные общества. И все, кто желал объединить усилия в изучении былых времен своей Родины, обратились к этим исследовательским центрам. Среди них и Федор Константинович Опочинин. В Императорское Русское Географическое Общество он вступил в 1870 году (24 года), а в Императорское Русское Археологическое – в 1874 году.

Примечательно, что в названных обществах он пребывал отнюдь не в качестве «почетного члена», не ради удовольствия значиться среди весьма просвещенных современников. Нет, он занимался в обществах реальными полезными делами: так Федор Константинович являлся секретарем отдела Археологического Общества.

И нужно отметить, что его исследовательское внимание было обращено не только к вопросам русского прошлого, но в немалой мере уделяло время и русской современности. Это весьма предметно отразилось, например, в решении о приеме его в члены Императорского Археологического Общества: «Господин Опочинин состоит на службе в государственной канцелярии, занимается исследованиями, относящимися к истории России, и может быть полезен Обществу своими статистическими сведениями». По своему личному пожеланию Ф. К. Опочинин в Обществе и был причислен к отделению статистики. То есть к вопросам своей живой и непосредственной современности.

Книги для всех. Глубоко общественный характер забот и трудов руководителя мышкинских земцев ярко проявлялся и в книжном деле, в создании сети народных библиотек нашего уезда. Опочининский кружок, объединяющий здешних поклонников книги, одной из своих главных задач изначально имел учреждение народных библиотек. Его участники подошли к выполнению задуманного очень деловито и много сделали для воплощения своего замысла. Каждый из них помог и личными стараниями, и пожертвованиями своих собственных книг. А наибольшим было участие семьи Федора Константиновича и его супруги Натальи Федоровны (урожденной Нарышкиной). Их дарение включало книги, журналы, мебель…

Как видим, Федор Константинович и в этом деле шел много дальше прежнего дворянского библиофильства, когда богатые собрания хороших книг создавались лишь для своей семьи и узкого круга друзей. Он и здесь был деятельным общественником.

До всего было дело. Воистину так. Кажется, в нашем крае Федор Константинович стал первым земским руководителем, относившимся ко всему уезду как к большому, но сердечно родному хозяйству. Его увлеченная заинтересованность касалась всего, от школ до больниц, и он одинаково радел как о центральной уездной библиотеке, так и о сельской школе грамоты.

Это горячая искренняя забота так сильно действовала на людей, что они словно пробуждались от долгого безразличия и шли к новой, очень деятельной жизни. Во всех волостях уезда у него находились помощники и последователи. Не боясь красивых слов, можно говорить, что он горел сам и зажигал других.

Мне он издали порой напоминает некрасовского Гришу Добросклонова, но только «Гришу» в этом случае имеющего реальные возможности для некоторого улучшения народной жизни на одном конкретном участке России, в масштабах одного уезда. И он смело и активно пользовался этими возможностями. А во главу угла своих забот и трудов, как и все лучшие шестидесятники, ставил задачу «Сеять разумное, доброе, вечное…» (Кстати, этот некрасовский поэтический призыв он избрал девизом своих земных трудов и запечатлел его текстом на стене своего рабочего кабинета в Шишкине).

Стоит обратить внимание на его письма из Петербурга, в которых он, уже будучи сильно больным, пишет в Мышкин о своих хлопотах по ряду здешних конкретных дел. А истинный хозяин не прекращает старательных хлопот по своему большому хозяйству, даже чувствуя близость своего земного предела. Таким и был вождь мышкинских земцев Федор Константинович Опочинин.

Быть русским человеком. Для Опочинина это являлось необходимым условием подлинных гражданских чувств и подлинной любви к своему Отечеству. А такое, увы, было свойственно далеко не всему русскому дворянству, не говоря уж о его аристократии. Ведь известно, что в Европе не находилось людей более космополитичных, чем русские аристократы. Русская народная национальная жизнь, народный быт, народная культура для них были столь же чужды и далеки, как реальность папуасов с Новой Гвинеи или туземцев с острова Пасхи. Многим из них был слабо известен сам русский язык. (Достаточно напомнить, что многие государственные документы ещё в начале XIX века для народного понимания приходилось переводить с французского на русский…)

Истинная жизнь, истинный смысл земного существования многим русским аристократам виделся лишь в Европе, но никак не в России. И у Запада они пытались учиться этой истинной жизни. Но научались лишь красивым манерам, красивой трате средств, а не созданию материальных и культурных основ достойной национальной действительности. Они не стали создателями новой России и смогли достичь ничего, кроме печальной известной «благородной скуки».

Федор Константинович Опочинин стал одним из тех русских аристократов, кто всей душой и всем разумом до боли сердечной остро осознали, что российское дворянство, строя Российское государство, совсем не строило русскую нацию. Осознал, что гибельное отчуждение между господами и народом всё углубляется, и возложил искренние надежды на то, что, просвещая народ, можно будет устранить это ужасное отчуждение.

Мысли о парламентаризме? Конечно, Федор Константинович – это представитель русского дворянства, более того, его высшего аристократического слоя. Стоит напомнить о высоких придворных постах его ближайших родственников. Стоит напомнить о детской дружбе с самим Цесаревичем; наконец, стоит сказать и о том, что его сестре Дарье (Долли), бывшей замужем за Евгением Романовским, герцогом Лейхтенбергским, был пожалован графский титул. Да, она стала графиней Богарнэ, носившей славный титул, пришедший от родственников Наполеона I.

Федор Константинович, конечно, был плоть от плоти дворянского сословия. И первую народную школу нашего уезда, открытую в Шишкине, он посвятил памяти сестры Долли, графини Богарнэ. И мы полагаем, что Опочинин, в определенной мере размышлял и о некоторой демократизации государственного управления Россией. Что склоняет нас к таким предположениям?

После Федора Константиновича, скончавшегося 14 июня 1881 года всего на тридцать пятом году жизни, осталась незавершенная рукопись «История Государственного Совета» и громадное количество сведений и материалов по этой теме, говорящих о внимании его к некоторой коллегиальности действий Совета.

Сразу определим возможные возражения читателей, ведь нам могут сказать, что и в целом архив Федора Константиновича очень велик и богат! Да, в нём чего только и не было: там и бумаги Константина Федоровича, в том числе дневники, в которых немало сведений о предках; там и рукописи, оставшиеся от его бабушки, Голенищевой-Кутузовой, а в их числе дневники заграничного путешествия 1815 года; там и множество бумаг и писем разных известных русских людей. Наконец, в этом архиве были и дневники юношеских лет самого Федора Константиновича и его собственноручные записи о заграничном путешествии.

Но нас интересует другое. Это многочисленные наброски газетных и журнальных статей и, в первую очередь, по уже названной теме – «История Государственного Совета». Мы полагаем, что хорошо зная содержание работы этого учреждения, Опочинин желал видеть в нём обращение к некоторой коллегиальности в обсуждении и решении важнейших государственных вопросов.

Что могло склонять Опочинина к таким мечтам? Да сама жизненная реальность, хорошо прочувствованная им при работе в русской Провинции. Он лично сам на деле осуществлял большой демократизм в мышкинской земской деятельности, вовлекая в неё всех мыслящих людей. И мы думаем, что большой и интересный опыт практической земской работы мог отразиться в завершении об истории Государственного Совета.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. И он дал Федору Константиновичу яркий, но недолгий земной век, окончившийся 14 июня 1881 года и завершившийся торжественно-печальным многолюдным прощанием и погребением 21 июня на погосте Каменка, возле любимой им усадьбы Шишкино.

* * *

Уважаемый читатель! Мы посильно перечислили те главные качества, которыми по нашему разумению Федор Константинович Опочинин отличался и от своих дворянских предков и от большинства своих дворянских современников. Это важные качественные отличия. Ими новые дворяне (просветители и созидатели) были решительно несхожи с прежними дворянами, слишком мало промышлявшими о простом народе России и жившими в лучшем случае узкосословными, а в худшем – только сугубо личными интересами.

Приход в российскую жизнь таких людей, как Федор Константинович Опочинин, являл некоторую надежду на смягчение и примирение её глубоких социальных и культурных противоречий. И он давал шанс на мирное развитие русского общества. К великому сожалению, число таких тружеников и старателей оказалось совершенно недостаточным для удержания общества и страны от сползания к катастрофе революционных событий.

Вот одним из тех немногих мирных созидателей и был Федор Константинович Опочинин, товарищ ранних детских лет будущего императора Александра III.

И как мы далее увидим, эти рассветные дни жизни правителя России не стали им позабыты. Но… Но в нашем крае жили и другие люди, оказавшиеся очень примечательными спутниками жизни императора. Один из таких людей нам виден особо интересным и примечательным, это мышкинская дворянка Вера Николаевна Скрипицына – его первая учительница. И в нашей книге мы желаем рассказать о ней, но сперва о её роде, роде старинных дворян Скрыпицыных.

Царевы служившие люди

Петр I заставил дворян служить, издав об этом специальный указ. Все дворяне сделались военными

Э. Колотилова, архивист

Письменно этот род известен с XVI века. Тогда дворяне Скрыпицыны (а именно так даже и в XIX веке писалась их фамилия) имели поместья под Переславлем-Залесским. И в конце того же далекого XVI века одна ветвь этого очень многочисленного семейства появилась в Угличском уезде. Здесь они за службу получили деревни и землю сперва в Городском стане, а потом и в Кацком, вот с тех пор они наши земляки-мышкинцы.

Семейство всё разрасталось. Каждый его мужчина пребывал на царской службе, а стало быть, множились и их владения, государево пожалование. И в XVII веке они выходят своими поместьями на реку Посню, где у Василия Невзорова Скрыпицына появились пустоши Фетеево и Харилово, вскоре ставшие деревнями со скрыпицынскими крестьянами.

XVIII век принес этому роду новые владения в нашем крае. Старинные бумаги отмечают их владения в центральной, южной и западной частях Мышкинского уезда и в соседних Угличском и Мологском уездах, а также в Тверской губернии.

Старинный род к тому времени уже имел красивый герб, представлявший собой вертикальный щит с перпендикулярным делением на две части, «из коих в правом верхнем голубом поле изображена рука, в серебряные латы облаченная, с мечом, поднятым в верх». Эта рыцарская рука опиралась на крепостную стену, а под стеной в нижнем поле изображена масличная ветвь. А в левой части герба, в золотом поле, лев на задних лапах.

Герб был эффектно украшен пышным наметом, сверху увенчан европейским рыцарским шлемом с забралом и с дворянской короной. Из-за неё выступали черные крылья и меж них высилась «рука в латах с занесенным мечом». Всеми этими элементами герб подчеркивал давность и заслуженность рода.

И род действительно таким и был. В 60-х годах XVII века Скрыпицыны в государственных бумагах значились как «дети боярские», как служивые военные люди, среди которых было немало воевод. Например, они воеводствовали в Муроме, Тобольске, Нерчинске. На царской службе имели не только успехи, но и потери. Так известно, что в боях при взятии Казани в 1552 году погиб один из них (Бестуж Скрыпицын).

XVII век принес Скрыпицыным серьёзные продвижения по службе и придворное возвышение фамилии (в этот период они служили при Государевом дворе стряпчими и стольниками). Это уже весьма престижная служебная значимость.

Но главной значимости и славы Скрыпицыны достигли совсем на другом поприще, на службе духовной. Самым известным из них стал Иоасаф Скрыпицын, принявший иночество в Троице-Сергиевой лавре. Отличаясь высокой духовностью и образованностью, Иоасаф стал одним из самых чтимых старцев этой знаменитой обители, а потом и возглавил её.

Лаврой он правил долго, более десяти лет, в этом сильно отличаясь как от своих предшественников, так и от своих преемников. Он обладал чрезвычайно высоким авторитетом и был любимым духовным собеседником Василия III. Ему доверили крестить будущего Ивана IV, а потом в 1553 году и его брата Юрия. Василий III, обладающий суровым и властным характером, очень выделял Иоасафа изо всех старших духовных лиц и дорожил общением с ним. Иоасаф и сам, будучи человеком строгих правил и большой властности, являл для царя пример очень достойной духовности.

И случилось так, что именно Иоасафу довелось исполнить обряд пострижения умирающего Василия III, проходивший в очень непростых придворных обстоятельствах. Он же привел всех придворных к крестному целованию на верность малолетнему Ивану IV.

А в 1539 году судьба Иоасафа достигла самой высокой точки своего восхождения – он стал митрополитом всея Руси и одним из самых близких людей молодого царя.

На митрополичьем престоле Иоасаф был известен независимостью дел и суждений и большой любовью к книжным занятиям, он и сам писал их. Но ещё более замечательным качеством его было чувство высокой справедливости, которой он служил поистине бесстрашно. Он смог добиться освобождения из тюрем и ссылок многих страдальцев и даже смог освободить самого несчастного и самого безвинного из них – угличского князя Дмитрия Андреевича, 49 лет пребывавшего в тюрьме. Её порог он переступил ещё ребенком и покинул её стены уже стариком…

Иоасаф, управляя Русской Православной Церковью, проявил себя как непреклонный сторонник книжности и справедливости (мы решимся сказать, что, в нашем понимании, это был как бы некий «просвещенный монарх» на митрополичьем престоле. Или даже, в немалой мере, «церковный демократ»!).

Иоасафа свергли с митрополичьего престола в результате боярского заговора 1543 года, его глубоко унизили и сослали на Север, в Кириллов монастырь, где в строгих условиях он провел четыре года.

В 1547 году эта ссылка закончилась, и бывшего митрополита всея Руси перевели в его родную Троице-Сергиеву Лавру простым иноком. Вот какова судьба…

Но в Лавре к нему относились с уважением и участием и определили Иоасафу самый любезный его сердцу род занятий – «книжное списание».

И он занимался этим до края своих земных дней, также находя возможность для создания своих собственных письменных трудов. Он много работал с русскими летописями и имел в своём распоряжении собственную ценную библиотеку.

Лавра опять подарила Иоасафу некоторые счастливые минуты жизни: здесь он встречался и беседовал с известным книжником Максимом Греком, здесь он имел переписку с новыми правителями Церкви и здесь у него случилась трогательная встреча с Иваном Грозным, возвращавшимся домой после взятия Казани.

…Иоасаф – это самое знаменитое имя в истории скрыпицинского рода. Никому из них больше не доводилось достигать таких всероссийских высот служения Богу и Отечеству. Но род признавался и древним, и знатным. В XVIII веке Скрыпицыны имели владения в Ярославском, Кашинском, Угличском и Мышкинском уездах. И тот век для Скрыпицыных ознаменовался особой духовной радостью: в их семье, в доме секунд-майора Николая Дмитриевича, была обретена чудотворная икона Божией Матери Шестаковой, ставшая одной из чтимых в России.

В нашем уезде Скрыпицыны всегда значились среди самых богатых и влиятельных землевладельцев. Их стараниями были построены храмы в селах Богородское и Георгиевское Мышкинского уезда и в соседней Тверской губернии (в Шелдомежи).

История иконы божией Матери Шестаковой хорошо рассказана в книге священника о. Александра Тяжелова («Летопись Шелдомежского монастыря Шестоковской иконы “Божией Матери”»), изданной нами в Мышкине в 2002 году.

А история рода дворян Скрыпицыных достаточно полно показана в нашем издании, вышедшем в 2010 году (В. А. Гречухин и Т. А. Третьякова «Дворяне Скрыпицыны»), и читателя, особо интересующегося этими темами, мы и направляем к двум этим книгам. Сами же сейчас обратимся к рассказу о замечательной спутнице детских лет Александра III, его первой классной наставнице, Вере Николаевне Скрыпицыной.

«Наставница Скрыпицына»

Душа моя – Элизиум теней,

Теней безмолвных, светлых и прекрасных

Ф. Тютчев

В повествовании об этом, по-своему весьма замечательном, человеке мы станем использовать не столько свои познания, сколько сообщения старинного историка С. С. Татищева. Сергей Спиридонович Татищев – это широко осведомленный историк-фотограф, скрупулезно собиравший и хранивший все сведения о прошлом и настоящем. Его судьба – уже сама по себе великолепная история больших и добрых деяний. Мы не станем детально углубляться в неё, а лишь схематично отметим её главные этапы.

… Блистательная дипломатическая служба в Австрии и на Балканах.

…Успешное участие в русско-турецкой войне под командованием М. Д. Скобелева.

…Чиновник по особым поручениям в Министерстве Внутренних дел.

…Финансовый атташе России в Лондоне.

…Кавалер четырех русских военных орденов и шести иностранных орденов, в их числе такая престижная награда как французский орден Почетного Легиона.

…Автор интересных и богатых сведений, книг по истории России, посвященных временам императоров Александра II и Александра III.

Эти книги содержат великое множество интересных и ярких деталей и воскрешают в русской памяти образы многих примечательных русских людей той эпохи, и одна из них «царская наставница Скрыпицына». У Татищева она сразу же обозначена совершенно четко: «Скрыпицына Вера Николаевна, инспектриса Воспитательного общества благородных девиц, первая наставница великих князей Николая и Александра Александровичей».

Нам было отчего счастливо содрогнуться, и было отчего испытать чувство большой гордости: ведь первой наставницей Цесаревичей могли взять лишь очень достойного человека и знающего педагога, могущего и обучать и воспитывать.

А как всё начиналось? Родителей будущего императора рано стала занимать мысль о правильном образовании и воспитании детей. И их старшему сыну Николаю не было ещё трех лет, а будущему императору едва минул год, как к ним уже пригласили для обучения «первоначальным молитвам и грамоте» умелую и опытную наставницу. Это и была «вдова ярославского помещика Вера Николаевна Скрыпицына». Случилось это 18 мая 1846 года, вот с этого момента наша землячка и взяла в свои руки всё первоначальное образование и воспитание всех троих царских детей, и оба брата и сестрица стали звать её едва не второй матерью.

Почти два года Вера Николаевна одна занималась с детьми. А после этого срока появился и второй воспитатель, старый унтер-офицер лейб-гвардии Семеновского полка Тимофей Хренов. Этот «военный дядька», или, как его официально именовали, «комнатный унтер-офицер» уже должен был учить маленьких царевичей фронту, маршировке и ружейным приемам. Но вскоре он стал им и верным другом и вместе с Верой Николаевной создал для детей теплое и душевное общение. Их всех можно было увидеть и на прогулках в Царском Селе и Петергофе, и в дворцовых помещениях, и при встречах с родителями царственных детей.

Потом воспитателей возглавил заслуженный гвардеец, генерал-майор Зиновьев, число учителей постоянно увеличивалось, и день императорских детей был во многом подчинен самым разным занятиям. А первоначально он выстраивался так: утром детей мыли и одевали няни-англичанки, затем, после завтрака, они все, включая и трехлетнего Владимира, поступали под надзор военных воспитателей, постепенно прививавших им глубокое знание армии и уверенное следование её правилам и порядкам.

С 1850 года два часа в день они по-прежнему занимались с Верой Николаевной Скрыпицыной, затем отправлялись на занятия фронтом, маршировкой и ружейными приемами у «дядьки» Хренова. Непременно полагались им уроки гимнастики, танцев. Круг учителей пополнился привлечением полковника Гогеля, учителя гимнастики и плавания Линдена и танцовщика Огюста.

Самый старший, Великий князь Николай вскоре уже перешел к начальному изучению Священной и Русской истории. Вера Николаевна и Гогель попеременно знакомили его с главными событиями этих историй, а вслед за такими занятиями пришло и время знакомства с географией. Вера Николаевна и Гогель этот предмет преподавали по книге Дюмен-Дюрвиля «Путешествие вокруг света».

С 1850 года уроки Веры Николаевны начинались ровно в полдень и продолжались до обеда, который подавали в два часа. Чай пили в четыре, а после него дважды в неделю снова шли занятия по предметам их наставницы. Танцы тоже проходили дважды. День царских детей оказывался четко организованным и плотно заполненным занятиями, а непринужденное общение с родителями приходило лишь в семь часов вечера и продолжалось только один час.

Наибольшее старание будущий император проявлял на уроках наставницы Скрыпицыной, танцы ему нравились гораздо меньше, военными науками он тоже не был увлечен, а артиллерийское дело его всерьёз сердило и раздражало.

В жизнь Цесаревичей уже пришли уроки Закона Божия, верховой езды, командования строевыми занятиями солдат, основы фортификации. И по-прежнему с ними были неразлучны Вера Николаевна и «дядька» Хренов. Трогательные общения с этими первыми учителями очень радовали их руководителей.

Генерал Зиновьев так и писал царственным родителям: «Считаю себя счастливым, что могу донести до сведения Вашего Высочества такие утешительные новости». Очевидно, генерал был способен понимать, как важно детям иметь добрые задушевные отношения со своими первыми и любимыми воспитателями.

В 1861 году великому князю Александру ещё не было восьми лет, а он уже начал обучение французскому языку. Стоит заметить, что с английским у него уже было твердое, хорошее знакомство, ведь няни – англичанки говорили с ними только на английском, и он оказался для царевичей едва ли не родным. Уроки француза Куриара чередовались с занятиями Веры Николаевны, которая тогда уже вела русское чтение, русское письмо, Священную историю и начальную математику. С Верой Николаевной её воспитанники временно разлучились лишь однажды, во время поездки в Гапсаль, где занятия не прерывались, но наставницу заменял преподаватель русского языка Класовский. С этими уроками соседствовали стрельба в цель, владение холодным оружием и офицерские приемы с саблей.

А когда в сентябре императорский двор вернулся в Царское Село, то обучение возобновилось прежним порядком, «великие князья занялись со своей старушкой наставницей».

Но близилось время серьёзного изучения «высших наук». Старший воспитатель Зиновьев и родители царевичей пришли к мысли, что Вера Николаевна очень серьёзно подготовила мальчиков к гимназическому курсу. Старшим преподавателем привлекли словесника и историка Грота из Финляндского университета и ещё целый ряд других учителей.

Январь 1853 года как раз и ознаменовался для юных Романовых началом нового этапа обучения. А что же их старые, сроднившиеся с ними учителя? Хренов ещё целый год тренировал их в ружейных приемах и маршировке, а наставница Скрыпицына осталась при них для помощи в подготовке всех домашних заданий и репетиторства. Эти свои занятия она вела с большим старанием и с присущими ей умением и тактом, добиваясь старательного отношения царевичей к домашним заданиям. Проверка качества их совместных трудов состоялась в самом конце 1853 года, когда в присутствии родителей старшие сыновья сдавали свой первый годичный экзамен по всем предметам преподавания. И к большому удовольствию их «старой наставницы» они выдержали его «весьма успешно».

Отношение братьев с Верой Николаевной были очень душевными и доверительными и скорей напоминали отношение внуков к бабушке. Они рассуждали с ней обо всём, что их интересовало и привлекало их юные души. Так однажды, по восшествии их отца на престол, они откровенно разговорились с нею о том, как трудно будет их папе управлять Россией, ведь у него ещё нет надобного правительного опыта, а они сами ещё очень молоды и в помощники пока не годятся! Вера Николаевна всегда была свидетельницей и участницей самых открытых и искренних детских бесед и размышлений.

Волей судьбы в то время при царском дворе был целый круг людей, в немалой мере связанных мышкинским родством или старыми земляческими отношениями. Это князь В. П. Мещерский и граф С. Д. Шереметьев и фрейлины Тютчевы, дочери поэта, и Опочинины, и некоторые другие наши земляки, а несколько поздней появился наш будущий предводитель дворянства Н. Д. Томановский. Но Вера Николаевна к царской семье была всех ближе.

Высокое положение царской наставницы сохранилось и уважалось впоследствии. И в день совершеннолетия Наследника Цесаревича и Великого князя Николая Александровича она была среди приглашенных и участников великого торжества, когда в Георгиевском зале Зимнего дворца Наследник принял присягу на верность Отечеству.

Торжественный зал заполнили придворные, высшая знать России, люди стояли на нижнем пространстве зала и на верхних галереях. В зал были внесены славные знамена и штандарты, четыре из них осеняли аналой со святыми предметами, перед которым юный Николай Александрович произносил слова присяги.

В день присяги Александр II наградил всех людей, участвовавших в воспитании и обучении его старшего сына. Генерал Зиновьев получил золотую с бриллиантами табакерку. Гогель – аренду (денежное содержание) на двенадцать лет. Казнаков – орден святого Владимира III степени. Рихтер – звание флигель-адьютанта. Гроту обращено в пожизненную пенсию его учительское содержание. Грим произведен в действительные статские советники. Каждому из награжденных было пожаловано по драгоценному перстню. «Не была забыта и первая наставница Цесаревича, обучавшая его русской грамоте, Вера Николаевна Скрыпицына. Ей дарована аренда на пятьдесят лет в размере двух тысяч рублей ежегодно».

…Вот такие сведения о нашей землячке, первой наставнице царских детей, а в их числе будущего императора Александра III донесли до нас страницы исследований С. С. Татищева. Но немаловажные замечания можем сделать и мы сами. Общеизвестно, что при русском императорском дворе почти всегда очень сильным было немецкое влияние. И царским детям обычно давали воспитание и обучение не только в чисто европейских взглядах и правилах, но и в немалом недостатке внимания к родной русской истории и культуре.

Не стало исключением и воспитание детей Александра II. Его супруга предпочитала видеть возле своих детей лишь немецких преподавателей, а те предпочитали чисто немецкое содержание обучения. Нередко они оказывались явными посредственностями как в педагогической науке, так и в знании своего предмета и вовсе не разумели русского языка. Так, например, Гримм решительно отрицал надобность знакомства детей с русской литературой по причине «её крайней бедности». Таковым же было и его отношение к преподаванию русской истории, а народная культура русского населения страны вовсе не рассматривалась.

И мы имеем все основания полагать, что будущему императору Александру III его великую любовь к национальным началам и его глубокий русский патриотизм уже с ранних лет привили его самые первые русские учителя, и особенно дорогим было участие его первой наставницы, Веры Николаевны Скрыпицыной. Она обучила его русской грамоте, познакомила с русской словесностью и основными событиями русской истории. Имя её должно оставаться незабвенным и почитаемым всеми, кому ведомы истинные национальные чувства и теплая любовь к Отечеству.

Нам известно, что такие теплые благодарные чувства к своей первой учительнице сохранил и сам Александр Александрович. Он уже в зрелых годах имел прекрасную встречу со своей старой наставницей, посетив её в нашем мышкинском крае. Но наш рассказ об этом ещё впереди.

Первые графы

…И Шереметев благородный, и Брюс,

и Боур, и Репнин…

А. Пушкин

Шереметевы как уважаемый старинный род известен с XV века, а их более далёких предков историки различают ещё и в XIV столетии. Сила и знатность набирались уверенно и быстро, и в середине XV века сразу пятеро Шереметевых уже обрели боярское звание. И современники единодушно признавали их богатейшими землевладельцами того времени. А в 1642 году они достигли и высшей государственной значимости, весной того года при царе Михаиле Федоровиче Федор Иванович Шереметев стал главой правительства.

Все остальные Шереметевы той эпохи видны на достойных постах, все они воеводы и участники всех тогдашних военных событий. Не каждому из них сопутствовала удача, на службе государевой случались и тяжкие беды, и полные крушения судеб. Так Василий Борисович Шереметев в своей военной судьбе пережил тяжкое унижение: он в 1660 году сдался полякам под Чудновом, полная капитуляция со всеми своими военными людьми…

И с того дня он стал жертвой чужих политических комбинаций. Подержав его у себя, поляки обменяли знатного пленника на кого-то из крымцев. В Крыму, в неволе, он и провел 21 год горестного невольничьего бытия.

Всякое бывало на службе царской, но звезда шереметевского рода от отдельных неудач её людей не блекла, не тускнела и не закатилась. А в зенит славы она взошла трудами и подвигами Бориса Петровича, жившего с 1652-го по 1719 год. С 1682 года он уже получил боярство и участвовал во всех тогдашних военных кампаниях: воевал с крымскими татарами и участвовал в Азовских походах Петра I. При царском дворе он занимал видное положение ещё с 1671 года. Немало занимался дипломатией, выполняя поручения при дворах правителей Польши, Австрии, Италии и Мальты.

О нём, в равной мере, можно говорить и как о дипломате и как о полководце. Но полководческую известность Борис Петрович Шереметев заслужил гораздо большую, нежели дипломатическую. В русской армии на командных должностях он служил с 1700-го по 1717 год, и был известен как весьма способный, но предельно осмотрительный военачальник. Ему принадлежала честь первых побед над шведами в той очень долгой войне. Командуя нашими войсками в Лифляндии, он победил в сражениях при Эрастфере и Гуммильдорфе и отбил у врага Копорье и Дерпт. Великолепные успехи в тяжкой войне, которая до тех дней шла крайне неудачно!

До 1705 года Борис Петрович предпринимал успешные боевые действия против шведов, постепенно вытесняя их из южного и западного приморья, но в тот год неожиданно получил назначение совсем на другие дела.

«Фронт», на который его направили, был в глубоком тылу русской армии. В далекой Астрахани – там разразилось восстание против петровских нововведений, которое возглавил одаренный ярославский купец Носов, человек предприимчивый, но авантюрный и рискованный… Петр I счел это восстание весьма опасным и способным найти поддержку в соседних местностях и послал на его подавление испытанного полководца Шереметева. Тот действовал с присущими ему твердостью и осмотрительностью и, начав боевые действия в 1705 году, в следующий год подавил все очаги восстания.

И правитель России, весьма довольный успехами своего военачальника, роскошно одарил его титулом и большим земельным владением, Юхотщиной (бывшим в своё время Юхоцким удельным княжеством). Напомним, что графский титул Шереметевы получили первыми в России. И с тех пор о владельцах Юхотщины мышкари могли говорить как, в немалой мере, о своих знаменитых земляках.

Но возвратимся к судьбе Бориса Петровича. А она была осенена громкой заслуженной славой. В битве под Полтавой он командовал центром русской армии, выдержавшей самый мощный удар шведов. А в 1710 году его войска взяли Ригу. В боевой судьбе Шереметева были и участие в Прутском походе Петра I, и командование войсками на турецкой границе, и руководство русским корпусом, действовавшим против шведов в Померании и Мекленбурге.

Заслуженный воин давно уж страдал от тяжелых болезней и воинских лишений, но Государем он не был отпущен со службы едва не до самой смерти, последовавшей в 1719 году.

Его высокое государственное положение достойно продолжил сын, Петр Борисович (1713–1788), обер-камергер, генерал от инфантерии и генерал-адъютант. Он сохранял положение видного государственного деятеля при императрицах Елизавете и Екатерине II. И был известен как коллекционер дорогих вещей и создатель крепостных хоров, театров и оркестров.

Высота придворного положения сохранялась и при Николае Петровиче (1751–1809), обер-гофмаршале, действительном статском советнике, сенаторе. Но особую историческую известность он, пожалуй, обрел совсем в другой сфере деятельности: он создал в Москве странноприимный дом (нынешний институт скорой помощи имени Н. Ф. Склифосовского).

Дмитрий Николаевич (1803–1870) – это гофмейстер Высочайшего Двора, попечитель Странноприимного дома, видный коллекционер, меценат и благотворитель.

А завершали родословную это громкой фамилии граф Сергей Дмитриевич (1844–1918) и граф Александр Дмитриевич (1859–1919).

Эти люди – особое явление в истории древнего рода, они изо всех его представителей отличались наибольшей любовью к науке, искусству, культуре. Младший из них Александр Дмитриевич – это весьма известный в своё время музыкальный деятель и композитор, основатель музыкально-исторического общества, руководитель придворной певческой капеллы.

А Сергей Дмитриевич – это человек, которому Россия должна быть признательна за многие труды по изучению её истории, он автор целого ряда произведений по истории России в XVI–XVII веках, редактор журнала «Старина и новизна» и председатель Археологической комиссии.

А мышкинцам он весьма близок по-землячески. В жизни нашего Заволжья и в жизни самого города Мышкина он принимал немалое участие. Об этом человеке и пойдет наш следующий рассказ.

* * *

…Зная глубокие национальные чувства императора Александра III и его внимательное отношение к славянским основам русского народа, мы не можем обойти своим вниманием труды одного из лидеров славянофильского движения И. С. Аксакова, знавшего Мышкин и оставившего о нём хорошие отзывы.

Напоминаем читателям, что семья Аксаковых – это прекрасный пример доброй преемственности в почитании русского национального уклада жизни и теплой любви к русской природе и русскому провинциальному бытию. Люди двух поколений семьи Аксаковых, каждый по-своему, верно служили Отечеству и русскому народу.

Сергей Тимофеевич, автор «Детских годов Багрова внука» и других книг о дворянской усадебной жизни русской провинции, был всею читательской Россией признаваем как талантливый живописатель скромных, но прелестных красот родной природы и её живого и частого восприятия россиянами. Книги С. Т. Аксакова – это драгоценная часть нашей классической литературы, рассказывающей русским об их Родине проникновенной речью любящих сердца и разума.

А сыновья великого прозаика Иван Сергеевич и Константин Сергеевич – это признанные идеологи и лидеры русского славянофильства и панславизма.

Константин Сергеевич (1817–1866) во главу своих представлений о сильном национальном государстве ставил гармонию в отношениях двух главных движущих сил – народа («земли») и его руководителей («власти»). Размышляя об истории Отечества, он находил, что Власть до Петра I и его реформ была органичной и естественно правильной, а реформы Петра эту правильность нарушили и повернули весь ход русской жизни к чуждым западноевропейским порядкам.

По его мнению, главным неблагополучным результатом этих действий стало фактически полное закрепощение народа и отстраненность дворянства от остального населения страны.

Константин Сергеевич был последовательным сторонником отмены крепостного права и введения либеральных преобразований. А также он много призывал изучать жизнь простого населения, его культуру и быт, чтобы смягчить и устранить опасную оторванность интеллигенции от русского всенародства.

Всё это ярко отразилось в его поэтических и прозаических произведениях, там ясно слышны славянофильские мотивы, антикрепостнические настроения, критические отзывы об излишнем деспотизме Власти и призывы к интеллигенции о сближении с простым людом.

По целому ряду причин (в том числе и родиноведческих) нам будет ближе и интересней его брат, Иван Сергеевич Аксаков (1823–1886). Россия его знает как поэта, публициста и общественного деятеля, выступающего за отмену крепостного права и телесных наказаний. А в оценках внешней политики России он был увлеченным сторонником панславянских действий, сближения с южными и западными славянами и сплочения их федерации вокруг мощной Российской империи. В 1858–1878 годах Иван Сергеевич имел в русском обществе большое влияние как один из руководителей Славянского комитета. В русско-турецкую войну он организовал обширную кампанию поддержки южных славян, в своих речах и журналистских выступлениях Аксаков проявлял себя сторонником гармоничного единства самодержавия и православия и высокого значения идеи славянофильства и панславизма. Это ярко отразилось в тематике и идеологии редактируемых им газет и журналов, особо выразительно это звучало в выступлениях таких периодических изданий как «День», «Москва», «Русь»…

Всем этим Иван Сергеевич хорошо известен всероссийскому обществу. А мы, мышкинцы, к нему имеем и несколько особую близость. Начинаем рассказывать о ней с того, что Иван Сергеевич был зятем великого поэта Ф. И. Тютчева (а вся мужская линия Тютчевых произошла из нашего края, и в Мышкинском уезде находилась их родовая усадьба Знаменское, которой здешняя ветвь семьи владела до 1918 года).

Нужно отметить, что Аксакова с великим поэтом связывало не только близкое родство. Оба они были убежденными сторонниками сплочения всемирного славянства вокруг России. (Тютчев и в своей поэзии призывал: «Славян родные поколения под знамя русское собрать!»)

Отношения Ивана Сергеевича и Федора Ивановича были не только граждански единомысленными, но и глубоко дружественными. Федор Иванович Тютчев тепло отзывался о своём зяте, высоко оценивая его разум и творческие способности. В свою очередь, Иван Сергеевич одним из первых (если не самым первым) достойно оценил глубину и силу тютчевской поэзии и высокое значение его личности для российского общества. (Достаточно напомнить, что это им была написана первая биография великого поэта.)

Но для мышкинского краеведения имеется и ещё одна особо значимая связь И. С. Аксакова с нашими местами. Не забудем, что Аксаков находился на особо ответственной государственной службе: он являлся чиновником для особых поручений при Министерстве внутренних дел Российской Империи. То есть он был одним из тех внимательных исследователей, которых Министерство посылало в Провинцию для самого реального и точного анализа состояния её жизни, для извлечения конкретных сфер жизнедеятельности различных губерний.

Вот таковыми были главные служебные обязанности И. С. Аксакова. В соответствии с ними в 1849 году Министром внутренних дел он был послан в Ярославскую губернию для исследования состояния городского хозяйства и для его реалистически обоснованной оценки.

Аксаков отнесся к этому поручению со свойственными ему внимательной заинтересованностью и высокой ответственностью. Исследователям хорошо известен отчет И. С. Аксакова о городском хозяйстве Ярославской губернии (кстати, высоко оцененный директором хозяйственного департамента Н. А. Милютиным), как известен и прекрасный отзыв Ивана Сергеевича Аксакова о мышкинском городском самоуправлении и о мышкинском городском главе Тимофее Васильевиче Чистове.

А простому русскому читателю, интересующемуся жизнью старой России, столь же знакомы такое интересное и богатое полезными сведениями издание как книга писем Аксакова из русской Провинции.

К этим материалам профессиональные исследователи обращались достаточно часто. А из научно-краеведческих изысканий следует отметить работу О. Б. Карсакова «Ф. И. Тютчев, его приятели и друзья. Город Мышкин в общественной жизни России»[3]. И, чтобы не повторяться, мы лишь отметим, что Ивана Сергеевича весьма привлекал особый экономический характер жизни Ярославии, как коммерческого и цивилизационного коридора между Петербургом и Москвой, и в этом плане его отзывы о Мышкине представляются весьма положительными.

В нашем городе он побывал летом 1850 года, его очень порадовали деловая активность и современная цивилизационная продвинутость мышкинских предпринимателей и их деятельное участие в гражданской жизни города. А самой замечательной частью его отзыва о Мышкине стали слова, посвященные нашему городскому вожаку Тимофею Васильевичу Чистову: «городской глава умница и знаток своего дела».

* * *

Вот отсюда нам следует обратиться к образу ещё одного человека, всю жизнь сопутствовавшего императору Александру III и хорошо знавшего Мышкин. Это князь В. П. Мещерский. О нём наш следующий рассказ.

Граф и графская

…И внятно звучит напоминание В. Г. Белинского о том, что дворянское сословие, по его мнению, всё ж таки, являлось лучшим в России

И. Григорьев

Многие россияне знают, что Шереметевы – это первые графы России, это храбрые воины и щедрые меценаты. Но немногим известно, что эти люди с самых первых своих графских времен были близко связаны с Мышкином.

Их заволжские владения (Юхотщина) вплотную подходили к нашему городу, а в нём само́м были шереметевские промышленные предприятия и даже улица Графская, принадлежавшая им. Всё это построил граф С. Д. Шереметев, один из самых интересных и ярких представителей славного рода. Кратко рассказываем о нём нашим читателям.

* * *

…Граф Сергей Дмитриевич Шереметев (1844–1918) с самого начала своей государственной службы имел высокое положение, будучи адъютантом великого князя Александра Александровича, будущего императора Александра III. Отсюда и начинается его близость к Царю-Миротворцу. На военной службе Шереметев поднялся до чина генерал-майора, но решил перейти на службу гражданскую, в которой тоже был успешен, получив чин действительного статского советника и став членом Государственного Совета России и членом Особого совещания по делам дворянского сословия.

Но граф С. Д. Шереметев гораздо более чем успешной государственной службой, известен бескорыстными стараниями для русской исторической науки. Главным увлечением его жизни стала забота о сохранении национальной исторической памяти и национальной культуры. Он был самым активным участником создания и всей работы Общества любителей древней письменности (ОЛДП), Общества ревнителей русского исторического просвещения (ОРРИП) и Русского Генеалогического общества (РГО).

Все эти общества, в создании и делах которых Сергей Дмитриевич Шереметев принимал самое активное участие, ставили перед собой задачи серьёзные: так ОЛДП старалось ознакомить ученых с древними русскими документами, издавая их «буква в букву». И сохранять старались всё – от рукописных документов до рисунков и фольклорных материалов.

Сам Сергей Дмитриевич стал заведующим вторым отделом Общества, а с 1888 года и председателем всего Общества, и перевел его работу не только на издание древностей, но и к публикациям исследований. Стали печататься и сообщения, сделанные на заседаниях Общества. Всего за время председательства Шереметева ОЛДП выполнило более 140 разных изданий и 170 выпусков «Памятников древней письменности», причём с замечательной фотографической точностью. Все эти издания отличались великолепным качеством исполнения.

Вся эта работа требовала не только многих сил, но и немалых денег. Лишь за пять лет самим Шереметевым и четырьмя членами его семьи, состоящими в Обществе, на издательскую работу и собирательские труды было изведено около десяти тысяч рублей.

Научные интересы Шереметева простирались широко. Так по стараниям Шереметева из Общества выделялся комитет попечительства о русской иконописи. Шереметев много меценатствовал для русской исторической науки, в своём доме на Фонтанке он сделал специальную пристройку, где в шести комнатах разместился замечательный музей предметов русской старины, в котором хранились тысячи икон, много вещей церковного обихода и декоративно-прикладного искусства и более полутора тысяч древних рукописей. Все они свободно предоставлялись для изучения, а потом поступили в Отдел рукописей Публичной библиотеки. Эти заседания Общества каждый раз были подлинными очагами научных исканий.

Общество росло, обретало всероссийский масштаб и приток участников работы. К 1903 году в Обществе значилось 10 почетных членов, 35 действительных и 114 членов-корреспондентов.

Другое научное общество (ОРРИП), для которого Шереметев тоже сделал очень много, издавало два раза в год сборник «Старина и новизна», а также собственные «Известия» и создавало в больших городах страны свои отделы и бесплатные народные библиотеки. Сергей Дмитриевич оставался его бессменным председателем и мог испытывать глубокое удовлетворение, что к 1905 году в России уже действовали около ста библиотек, скомплектованных по целевому специальному принципу. Десять из них были открыты самим Шереметевым. Общество имело 16 местных отделений, а всего в нём состояло 1200 человек.

Главным принципом работы этого Общества было ведение разумных просветительских дел, которые могли бы защитить страну от «разъедающей политической заразы».

Особой отличительной чертой работы этого Общества была заинтересованность эпохой Александра III. Общество очень часто публиковало источники, рассказывающие именно о годах правления этого императора. Состав общества был достаточно аристократичен, но никто бы не смог упрекнуть его участников в праздном провождении времени. Его бессменный председатель всегда старался направлять всю его работу в русло практических дел: от выпуска своих изданий до создания народных библиотек.

Общество, возникшее в 1895 году, когда уже закончилось царствование Александра III, видело в нём некий идеал в созидательской и миротворческой деятельности, столь необходимой России. Оно полагало, что таковой характер правления, как это было при Александре III, мог удержать страну от социальных потрясений и мог укрепить в народе веру в истинно русские национальные идеалы.

Было ли Общество единым в таких оценках? Нет, в нём имелось и крыло, склонное к парламентаризму, но все они сходились ко мнению, что любые существенные политические перемены в стране должны достигаться лишь мирными способами. И век Александра III весьма привлекал их исследовательское внимание как продемонстрировавший уверенное хозяйственное развитие страны, достигнутое без социальных потрясений.

…А в третьем Обществе, генеалогическом, С. Д. Шереметев был вице-председателем. Оно тоже издавало свои «известия», но его работа была менее яркой и активной, несмотря на то, что сам Шереметев трудился очень старательно. Может быть, малая успешность этого общества имела одной из важных причин равнодушие к нему императора Николая II, но царская незаинтересованность не охлаждала стараний Сергея Дмитриевича Шереметева, и, со своей стороны, он и в этом Обществе сделал немало полезного.

Вот таким научно-патриотическим делам С. Д. Шереметев посвятил значительную часть своей жизни. Он горячо любил Россию и был вспыльчив и нетерпим к любому проявлению неуважения к русскому историческому прошлому.

Современный исследователь Мещенина сказала о нём вот как: «Не будь таких людей, бесконечно преданных России и её истории, способных понимать проблемы науки в целом и при этом входить в её частности, умевших привлечь к работе лучших ученых и добиться разрешения работать в закрытых архивах Императорского Двора, сегодня мы были бы лишены многих исторических источников и написанных на их основе сочинений, но и достойного примера служения своему Отечеству, славу которого они видели в его многовековой истории и культуре».

Главной целью всех трудов Шереметева была забота о распространении русского исторического просвещения и сохранении русской национальной культуры; этой цели Шереметев был верен до своих последних дней, в революцию он и его друзья вели всю работу Общества за свой счет.

Вот о таком человеке напоминает нам старинное название улицы Графская. После революции её переименовали в Заводскую, а потом Большая Волга почти уничтожила её. Но осталась старинная земляческая память. Она широка и разнообразна. И мы находим не лишним ещё раз кратко отметить её основные вехи.

1. Граф Сергей Дмитриевич Шереметев – последний владетель Юхотщины, которая исстари экономически была тесно связана с Мышкином.

2. В Заволжье он построил Графскую узкоколейную железную дорогу, идущую из-за реки Молокши до приволжского села Угольники.

3. Все грузы для строительства Графской дороги шли через Мышкинский уезд, в частности, через станцию Волга.

4. В строительстве дороги принимали участие многие мышкинцы, включая военнослужащих и заключенных здешней тюрьмы.

5. В самом Мышкине граф построил свой промышленный комбинат, включавший лесопильное производство, мельницу и маслобойню. И многие мышкинцы работали на «шереметевском» комбинате.

6. У Мышкина граф арендовал прибрежную землю «для выкатки леса», перерабатываемого на комбинате.

7. Граф С. Д. Шереметев состоял в мышкинском городском списке избирателей в Государственную Думу России и являлся самым состоятельным выборщиком в нашей группе владельцев недвижимости.

8. Наш город был одним из значительных потребителей лесной продукции шереметевского комбината, потому что он изначально испытывал очень большие затруднения с материалами для строительства и ремонтов. (Ведь даже дрова приходилось возить… из Мологи! В самом безлесном, самом распаханном уезде Ярославской губернии собственного хорошего дровяного леса сильно не хватало, не говоря уж о строительном…)

9. И коль продукция здешнего лесоперерабатывающего производства оказалась хорошо востребованной, то комбинат начал успешно развиваться, и граф Сергей Дмитриевич для его сотрудников и работников построил целую улицу жилых домов, приобретя землю от городской окраины, возле усадьбы Мещериных, почти до реки Радиловки. Улицу назвали, конечно, Графской.

10. Среди друзей и соратников Сергея Дмитриевича по научным трудам имелось немало людей, хорошо знавших Мышкинский уезд. Так, например, в комитете учредителей ОЛДП состоял известный верхневолжский исследователь Н. Н. Селифонтов, родственник мышкинских дворян Селифонтовых, владельцев усадьбы Артемьево.

…Вот таковы были прямые и косвенные связи с нашим краем у графа Сергея Дмитриевича Шереметева, начавшего свою государственную службу адъютантом будущего императора и на всю жизнь сохранившего тесные добрые отношения с ним. Нам будет достаточно сказать, что Император не только активно поддерживал все начинания Шереметева по изучению родной истории, но и сам нередко принимал участие в занятиях его общества. (И об этом мы в дальнейшем расскажем более подробней.)

С графом Сергеем Дмитриевичем их сближал глубокий русский патриотизм и искренняя любовь к русским национальным началам. Они оба считали, что одной из главных государственных забот в нашей стране должно быть развитие и укрепление национальных чувств русского народа. Последовательная русская политика императора Александра III собрала вокруг много людей, сердечно откликнувшихся на такие действия правителя России, и граф Сергей Дмитриевич Шереметев был одним из них.

Он всю свою жизнь душевно принадлежал эпохе Александра III. Он был уверен, что при этом императоре не случилось бы ни японской, ни германской войн, а была бы старательная и последовательная работа по хозяйственному развитию России и по укреплению национальных чувств русского народа.

* * *

В книге, имеющей краеведческий характер, наверное, нельзя не сказать и о завершающей части жизни графа С. Д. Шереметева, русского историка и популяризатора русского исторического прошлого, нашего земляка. Каким был закат судьбы этого человека, чья государственная служба начиналась в армии, в полку кавалергардов; кто с 1868 года служил флигель-адъютантом цесаревича Александра Александровича, всецело разделял его политические взгляды и нравственные и духовные принципы и имел с ним близкие товарищеские отношения?

Сперва напомним, что ему довелось с Александром Александровичем быть на войне 1877–1878 годов, потом он сопровождал Цесаревича в Данию и всю жизнь оставался в дружбе с императором (они ведь хорошо и душевно дружили и семьями). В прощальные, предсмертные дни императора Сергей Дмитриевич находился при нём, в Ливадии, и смерть Царя – Славянофила он воспринял как великое горе для всей России и как великое горе лично для самого себя. Он ведь расценивал царствование Александра III как важный качественный этап истории страны, который ознаменует начало блестящей и подлинно русской эпохи России.

Граф всегда был в полной осведомленности обо всех важных и всех детальных событиях придворной жизни при Александре III, и даже и поздней он всегда являлся человеком, очень близким к высшим сферам государственной власти. Его собственное придворное положение всегда оставалось либо высоким, либо почетным. Сперва он – начальник Придворной певческой капеллы, потом – московский предводитель губернского дворянства, с 1892 года – егермейстер Императорского двора, с 1900 года – член Государственного Совета, с 1904 года – обер-егермейстер.

Да и родственные связи графа неизменно были весьма высоки: например, он находился в родстве с четырьмя министрами (П. А. Столыпиным, Д. С. Сипягиным, П. Д. Святополк-Мирским и А. Г. Булыгиным)

Правда, при Николае II «прежние люди» были уже не очень востребованы, и им чаще всего уделяли лишь официальное внимание, а должности представляли более почетные, нежели влиятельные. В то время политический салон графа Шереметева утратил своё прежнее значение, и Сергей Дмитриевич оставался при «старом дворе» Аничкова дворца, резиденции вдовствующей императрицы Марии Федоровны (в 1899 году она крестила его внука Сергея).

Теперь всё большую часть своего времени и трудов граф отдавал участию в Обществах изучения русской истории. От политики он совершенно отстранился и никак не участвовал в ней даже и при событиях 1905 года. Особенно много внимания он уделял аристократическому Обществу ревнителей русского исторического просвещения, созданному им в память императора Александра III. Первое заседание Общества состоялось в 1895 году. А последнее, под его руководством, было проведено 9 декабря 1916 года, в его петербургском доме на Фонтанке.

Всю работу исторических Обществ Сергей Дмитриевич возглавлял и направлял целых тридцать лет. И эти общества являли большую жизнестойкость, действовали полезно и содержательно и некоторое время продолжали свой путь даже и после революции. А граф С. Д. Шереметев свой земной путь закончил в 1918 году, и можно полагать, что судьба милостиво избавила его от последующих, ещё более тяжелых и жестоких, лет.

Они могли бы самым сокрушительным образом смести его лучшие надежды на возобновление успешного александровского этапа истории России. Этот этап Шереметев в своих мечтах и надеждах видел счастливым и многообещающим. Он верил, что именно такое развитие страны выведет Россию на путь великого всемирного успеха.

…И не один Сергей Дмитриевич Шереметев так мыслил. Близкие взгляды на русскую внутреннюю политику всегда высказывал и его замечательный современник, много сделавший для развития русского патриотического движения и хорошо знавший русскую Провинцию и, в частности, наш город. Это известный русский мыслитель Иван Сергеевич Аксаков. Мы переходим к рассказу о нём.

Серый кардинал

Искать главные элементы сочетания интересов центра и губернии, власти и населения

И. Савельев

Князь Владимир Петрович Мещерский родился в 1839 году и жил до 1914 года. Изо всего окружения императора Александра III – это человек самых долгих и содержательных отношений с Государем, и, без сомнения, это один из тех, кто оказывал самое серьёзное влияние на идеологию и политику Царя Миротворца.

С ранней молодости Мещерский был не только приближен ко Двору, но и всегда входил в круг друзей молодых членов императорской фамилии. С 1862 года по 1872 год он близко дружен с наследником престола Цесаревичем Николаем, его братом Александром (будущим императором Александром III) и герцогом Евгением Лейхтербергским.

И в этом дружеском сообществе молодых знатных людей он стал весьма значительным участником, ведь Россия уже знала его и как литератора и как общественного деятеля; с 1860 года Владимир Петрович немало печатался в таких популярных изданиях как «Русский вестник», «Московские ведомости» и «Северная пчела».

Но у Мещерских была и ещё одна немаловажная грань общения с царскими детьми. Грань трогательная и глубоко сердечная: первой любовью будущего императора Александра III была родственница Владимира Петровича, княжна Мария Мещерская.

Первая любовь просияла для Великого князя Александра таким восторгом и такой красотой чувств, что он был глубоко предан своей избраннице и готов был ради счастья с нею отказаться от царского престола. Их любовь сияла чистой взаимностью и светлой надеждой на общее будущее. Но наследник престола не властен распоряжаться своей судьбой, и Александру пришлось пожертвовать своим счастьем во имя высоких целей российской политики.

Княжну Марию отослали за границу, и последним моментом их сердечных отношений была прощальная встреча, полная взаимного горя, и прощальный поцелуй, малый и последний дар первой любви будущего великого правителя России. Русский императорский двор, не отличавшийся строгостью нравов, был подлинно удивлен и восхищен благородством и глубиной чувства Цесаревича Александра.

…Но возвратимся к дружескому и гражданскому общению с ним князя Владимира Петровича. Все знатоки жизни и правления Царя Миротворца согласно говорят о большом влиянии Мещерского на формирование политических взглядов Наследника российского престола. Какими же были эти влияния?

Князь Мещерский последовательно и неуклонно проявлял себя сторонником постепенности в реформировании России и сторонником определенных перерывов (пауз) в реализации реформ («чтобы жизнь могла сложиться»). Располагая сегодняшним знанием истории Отечества, горьким опытом стремительного проведения реформ и в советское и в послесоветское время, можно ли не признать немалую правоту князя Мещерского?

Каждый раз стремительный ход нововведений буквально сшибал наше государство с его исторического пути и опрокидывал в подлинную катастрофу…

Располагая сегодняшним, дорого купленным нерадостным пониманием лучшей успешности отнюдь не одномоментных, а постепенных преобразований, мы, наконец, можем признавать немалую правоту суждений князя Мещерского. Свои политические суждения он отстаивал повсюду: от книжных и журнальных выступлений до придворного и салонного общения. Салонное общение имело большую значимость в формировании русских общественных настроений. И Мещерский, конечно, создал свой собственный салон, оказывающий немалое воздействие на интеллигентные слои российского общества. С 1872 года его литературный и политический салон неизменно посещали самые видные столичные и региональные чиновники, литераторы и общественные деятели.

Мещерского не мог не смутить разгул революционных страстей, наметившийся, а потом и разыгравшийся в период Великих Реформ и достигший своего апогея в дни убийства правящего императора Александра II. И Мещерский не только утвердился в правильности своих представлений о постепенном реформаторстве, но и пришел к мысли о некоторой необходимости даже и «контрреформ», чтобы русское общество успокоилось и устоялось в своей повседневности. Исходя из этого, он видел известную пользу в корректировке Великих Реформ, находя в ней необходимый стране «конец эпохи шатания и возвращения твердой, знающей свои желания власти».

(Кто из наших современников, хорошо знающих постыдные «шатания» времен М. С. Горбачёва и Б. Н. Ельцина, сегодня не согласится с князем Мещерским? Ведь мы, наконец-то, снова возвращаемся к разумному пониманию того, что любая власть лучше любого безвластия…) То есть Мещерский в корректировке реформ видел возращение (возрождение!) исконного русского принципа самодержавия. Из уст Владимира Петровича Мещерского это звучало так: «…чтобы одна власть управляла и никто больше. А мы были бы управляемы».

Эта точка зрения потом, уже в советское время, принесла Мещерскому четкое политическое определение – идеолога русской дворянской реакции. Но сегодня, видя государственный курс на всемерное укрепление центральной власти и пережив уже не одну эпоху подлинного безвластия, мы едва ли осудим князя Владимира Петровича столь однозначно строго.

А он сам тоже хорошо почувствовал жуткое дыхание безвластия, пронесшееся над Россией в 1904–1905 годах. Тогда его смутили даже не сами вооруженные революционные выступления (с ними-то можно было справляться с помощью ещё послушной Царю армии), а гораздо более потряс его размах либерального движения, буквально захлестнувшего Россию. С этим-то как и какими силами можно справиться? Это казалось ему подлинным безумием, охватившим общество.

И мы, зная, какая судьба постигла это общество, начиная с 1917 года, должны признать, что князь был прозорливо точен в своих определениях. Русское просвещенное общество само привело себя на свою собственную Голгофу.

А в чём же сам, этот «идеолог дворянской реакции», видел возможное спасение России? Его главной политической идеей было «сочетание духа свободы с духом царства». Уважаемый читатель, не спешите назвать это неожиданное «сочетание» явной нелепостью и даже полной невероятностью! Разве не узнаете в этом сегодня вновь популярный мотив некой, как бы «народной монархии»? И к этой теме мы обратимся подробней во второй части нашей книги. А сейчас мы лишь подчеркиваем очень серьезную сердцевину политического суждения князя Мещерского, в политических воззрениях опережавшего своё время и, конечно, не понимаемого многими и многими своим современниками.

Каким образом князь В. П. Мещерский продвигал и популяризировал свои взгляды?

Для этого он располагал неплохими возможностями. Пора сказать, что судьба в равной мере наделила его способностями как писателя, так и публициста.

Как писатель Мещерский сегодня вполне забыт, и это вполне закономерно. Его романы, повести и комедии были сплошь посвящены жизни великосветского общества. И в этом обществе они имели и спрос и популярность. Великосветский читатель хорошо знал его книги «Женщины из петербургского большого света» (1874), «Один из наших Бисмарков» (тоже 1874 г.), «Хочу быть русской» (1877), «Ужасные женщины» (1878), «Тайны современного Петербурга» (1876–1877) и многие другие. (А некоторые из них имели недолгий, но отнюдь немалый успех у читателей, а «Тайны…» на какое-то время стали и неким бестселлером тогдашней литературной жизни…)

Но Мещерский работал отнюдь не только с литературой легкого великосветского содержания. Его перу принадлежат серьёзные работы о Ф. И. Тютчеве, Л. Н. Толстом, Ф. М. Достоевском и весьма содержательные три тома мемуаров «Мои воспоминания» (1897–1912).

Разумеется, Мещерский, в своих литературных трудах издавал свои взгляды на политическую реальность России, но главной сферой для их закрытого и ясного продвижения была публицистика. Им были посвящены его главные книги об устройстве России и его перспективах – двухтомник «Очерки нынешней общественной жизни в России» (1868–1870), «Речи консерватора» (1876), «В улику времени» (1879). А главной трибуной для обнародования его идей стали издаваемые Мещерским газета «Гражданин» (1872–1914) и журналы «Добро» (1880–1881) и «Дружеские речи» (1905).

«Гражданин» издавалась при финансовой поддержке правительства и была постоянно руководима самим Владимиром Петровичем, который редактировал газету во всё время её действия.

Но книги, газета и журналы предназначены для системного воздействия на российское общество, а князь Владимир Петрович Мещерский считал по-граждански совершенно необходимым и самое непосредственное влияние на верховного руководителя России, на императора.

И это влияние оказывалось немалым. Князь всегда оставался близким сомыслителем Александра III и, как полагали современники, неким «серым кардиналом», принимавшим активное участие в формировании внутренней политики России и в её успешной реализации. В её основу князь старался вносить едва не самый крайний консерватизм, который он считал лучшим проявлением патриотизма.

Дружеские отношения с Цесаревичем Александром позволяли князю в самой непринужденной форме личных бесед и личных писем высказывать свои политические взгляды и свои оценки современного состояния российской жизни. И одним из лучших периодов такого общения стало путешествие Цесаревича, предпринятое в 1866 году по Волге от Твери до Казани.

Цель этого путешествия была традиционной для наследников русского престола – по возможности ближе познакомиться с имперской Провинцией, получить личное представление о её центральных территориях. Но на сей раз у этого странствия имелось и новое назначение – увидеть, почувствовать, как действует на жизнь провинциальных местностей реализация Великих реформ, какой становится преображенная ими Россия.

Это путешествие не раз описано как современниками, так и позднейшими исследователями и хорошо отражено как в дневнике самого Цесаревича, так и записках князя Мещерского, находившегося в составе свиты Цесаревича. И мы сейчас не станем возвращаться к перечислению участников поездки, но подчеркнем, что среди них находились К. П. Победоносцев и В. П. Мещерский – два главных идеолога консервативного курса России. И это давало им немалые возможности для иллюстрирования своих взглядов встречаемыми житейскими примерами.

Цесаревич и сопровождающие его лица в то памятное лето посетили Мышкин и оставили об этом свои воспоминания. Но мы внимательней коснемся этого в одной из последующих глав своей книги, а здесь лишь отметим, что Мышкин произвел на князя Владимира Петровича благоприятное впечатление, а особо хорошее мнение сложилось у него о нашем городском голове Т. В. Чистове.

И, очевидно, уже тогда у Мещерского сложилось пожелание побывать здесь ещё раз и, в этом случае, ближе познакомиться не только с городом, но и с его уездом. И это намерение реализовалось. Будучи чиновником для особых поручений Министерства внутренних дел, князь Владимир Петрович предпринимал поездки по разным губерниям России для личного изучения их повседневности. С такой целью и была предпринята его новая поездка в Мышкин. О ней стоит сказать несколько подробней.

Она состоялась в 1867 году, на этот раз «серый кардинал» намеривался почти два года посвятить близкому знакомству с российской Провинцией. Намерения, кажется, были столь основательными, что князь покидал Петербург в самый разгар зимнего бального сезона, отказываясь от больших возможностей великосветского общения.

Путешествие Мещерского на этот раз опять пролегало через Тверь и продолжалось по Ярославской губернии. Путевые очерки князя хорошо известны, они вскоре были дважды опубликованы. Но, может быть, для нас особенно интересны его письма к великому князю Александру Александровичу. Это очень яркие и интересные материалы, живо передающие взгляды человека – наблюдателя провинциальной жизни и содержащие немало примечательных оценок новшеств в её бытии.

В этих оценках Мещерский весьма критичен, а нередко даже и иронически резковат. И этот тон не бывает смягчен даже встречами с провинциальными предпринимателями, осуществляющими солидные коммерческие проекты. Таковы, например, его отзывы о могущественных купцах Рыбинска и Торжка. И на этом общем фоне благоприятностью своих содержания и тона резко выделяется июньское письмо из Мышкина. Для нас оно интересно целым рядом своих особенностей.

И самая первая из них – это искреннее проявление близких товарищеских чувств к Цесаревичу. Вот пример такого сообщения: «Поклон Вам от Волги, поклон, задушевный, Александр Александрович! Стихи, предпосланные письму, выражают мое настроение души: вспоминаю про наше осеннее плавание и жалею искренне, что Вы так далеко. Из Ярославля, как нарочно, пришлось плыть на “Поспешном” до Рыбинска, а из Мышкина, куда забросили мои похождения, на “Наяде” до Твери…»

Вторая – это хорошее знание князем хозяйственных особенностей Мышкинского уезда. Он отмечает в своих письмах, что этот уезд его особенно интересует как наиболее земледельческий в Ярославской губернии. И князь пишет, что на сей раз его особенно привлекает жизнь крестьянского мира, и он желает с нею познакомиться поближе.

Третья важная особенность заключается в том, что письма Мещерского содержат отсылки – напоминания о путешествии с Цесаревичем. Они углубляют благонадежность интонации рассказа. И особо важной особостью этого повествования мы видим весьма приятное (и отчасти даже удивительное) мнение о культуре быта мышкинских крупных предпринимателей. Если в ряде других мест оценка купеческого быта резко отрицательна, то в мышкинском случае она является самой благонадежной. И мы находим уместным подтвердить это обращением к запискам Мещерского.

Сперва приведем извлечение из его путевого очерка, в котором звучит отзыв о мышкинском купце первой гильдии Петре Евгеньевиче Чистове (племяннике Тимофея Васильевича Чистова): «… владелец другого дома считается одним из богатейших хлебных торговцев. Он принял нас очень любезно и прежде всего повел нас осматривать дом. Поднявшись по лестнице на бельэтаж, хозяин сказал нам: “Всё, что вы видите, всё это от Тура”, как бы для того, чтобы приготовить нас к ожидавшему великолепию: и действительно, в этом бельэтаже, где давались балы для окрестных помещиков, мы нашли много роскоши и туровского вкуса, причем заметили, что хозяин живет в этом бельэтаже и устроил себе безупречный по удобствам кабинет: роскошь, значит, успела сделаться потребностью жизни».

Далее мы обратимся к материалам второго посещения Мещерским нашего города, к его письму Цесаревичу: «Из Рыбинска поехал я сухим путем в Мышкин, где захотел взглянуть на крестьянский мир, так как этот уезд более других промышляет земледелием. Остановился в доме у богатейшего хлебного торговца и на этот раз был поражен умением жить и её (жизнью) наслаждаться в купеческом быту. У этого купца нашел прекрасный дом, устроенный и меблированный Туром, великолепный сад, оранжереи, каких видел не много, где сотнями насчитывают ананасов, потом конюшню с двенадцатью рысаками, весьма порядочными и, наконец, псарню с десятью гончими, борзыми и двумя породистыми сеттерами.

Он человек приятный и любезный и образовался в постоянных сношениях со здешними помещиками».

Как видим, отзывы о Мышкине у «серого кардинала» самые непринужденные и одобрительные. Этим как бы подчеркнуто его упоминание о праздничном обеде в доме Т. В. Чистова, который был в своё время дан в честь приезда Цесаревича. Эти моменты приводимых материалов прекрасно подмечены в работе О. Б. Карсакова («Тютчевский дом», 2019, № 1).

В этом исследовании внимательно подмечены все моменты доброжелательного отношения князя Мещерского к заинтересовавшему его маленькому городу, преуспевавшему в крупной торговле и несколько неожиданно явившему ему достойную цивилизованность купеческого быта.

И нам остается лишь добавить ко всему сказанному, что род князей Мещерских имел в своё время как владельческие связи с мышкинским уездом, так и родственные, в частности, с графами Апраксиными и князьями Волконскими, владельцами усадеб и селений в нашем уезде. Поэтому мышкинский край уже по семейному историческому прошлому был не чужд главному идеологу русского дворянства…

И путешествие по Волге в свите Цесаревича впервые привело князя к встрече с местами, отнюдь не чужими для его предков. И сейчас мы можем внимательней обратиться к теме того путешествия 1866 года.

Мышкинская часть путешествия

Как выглядели в эти, туманом времени, заволочённые годы давние судьбы людские?

И. Григорьев

В начале нашей книги мы уже обмолвились, что император Александр III – это не только единственный из российских венценосцев, в личном окружении которого многие люди хорошо знали город Мышкин, но он и сам побывал в нём и сохранил об этом посещении благоприятные впечатления.

Собственно, мышкинская часть его волжского путешествия состоит из трёх, в равной мере интересных и содержательных, моментов. Для него здесь особо значимыми были не только сам город Мышкин, но и дворянская усадьба Кучино и историческое село Учма. Эта часть путешествия Цесаревича и его брата великого князя Владимира освещена в отчёте о путешествии, в дневниках Цесаревича и В. П. Мещерского и в работах местных исследователей. И мы не видим необходимости повторять эти достаточно известные сведения, а лишь сведём их в единый мышкинский отрезок путешествия Государя Наследника.

…Он начинался с отбытия парохода «Наяда» из города Углича, где встреча царственных гостей имела торжественный праздничный характер, и местные исторические материалы повествуют об этом и полно и подробно. И есть в них одно особо замечательное сообщение. Его обнаружила в тогдашних городских документах директор Угличского филиала Государственного Архива Ярославской области Т. А. Третьякова.

Текст об отплытии «Наяды» из Углича говорит, что далее пароход следующей целью своего пути имел… село Учму. Да, не города Мышкин, Мологу и Рыбинск, а названное село.

Это момент отнюдь не из обычных, на всём протяжении волжского путешествия Наследника престола мы не знаем упоминаний о подобных сельских местах особого внимания царственных путешественников.

Может возникнуть недоуменный вопрос: чем был вызван их интерес к Учме? Но на этот вопрос нам не придётся долго искать ответа. Мы знаем, что в немногочисленном окружении Наследника самым значительным лицом был К. П. Победоносцев, обёр-прокурор Синода и главный идеолог православно-консервативного пути России. Направляясь в волжское путешествие, он в центре своего внимания держал главные святыни этого маршрута и места, связанные с историей царского дома. И он не мог не знать о Кассиане Греке (Касьяне Учемском), о котором древние документы говорят не только как о замечательном святом, но и как о приближенном царицы Софьи и даже как о «царицыном дяде».

Да, князь Константин (будущий инок Кассиан) являлся лицом императорской крови, родственником византийских императоров. И в глазах обер-прокурора Синода такой уникальный святой не мог не обладать особой значимостью для членов императорской фамилии. Вот потому-то Учма – это следующий после Углича ключевой момент путешествия.

Мы не имеем сведений о том, сходили ли царственные путешественники в это месте на берег, посещали ли Кассианову пустынь или же ограничились осмотром старинной обители с борта парохода, но мы хорошо знаем, что на следующей мышкинской остановке «Наяды» они покинули пароход и отправились в усадьбу Кучино. Чем она их так привлекла? Но и здесь ответ на вопрос лежит, как говорится, на поверхности событий: Кучино – это родовая усадьба дворян Скрыпицыных и принадлежала она сыну первой учительницы будущего императора. П. Н. Скрыпицыну. И в этой родовой усадьбе и проводила свои старческие дни первая царская наставница! А её сын являлся главным лицом ярославской губернской депутации, встречавшей Цесаревича в Угличе, потому что он был предводителем ярославского губернского дворянства.

И когда недалеко от села Кабаново пароход остановился, то высоких гостей на берегу уже ожидали экипажи для поездки в Кучино!

Недальняя живописная дорога всех порадовала и картинами богатырского соснового бора, и хорошо обжитой долинкой тихой полевой речки, и провинциальным уютом старого барского парка, встречавшего гостей. Здесь всё хранило приметы вековечного уклада сельской помещичьей жизни и в то же время ясно говорило о глубокой культурности древнего дворянского рода. Гостям всё было интересно, это были встречи с русским провинциальным прошлым и настоящим, а главной, конечно, была встреча с милой для их памяти старенькой царской наставницей.

Осмотр усадьбы, её фамильных древностей, праздничный обед, воспоминания о детских годах великих князей, о событиях и спутниках их тогдашней жизни – всё это наполнило тот необыкновенный день на мышкинской земле. И документы волжского путешествия особо отмечают его очень трогательной фразой о том, что старушка-наставница была сердечно рада удивительной встрече и благодарной внимательности своих царственных питомцев. Право, уж не самый ли это был сердечный момент всего волжского путешествия Государя Наследника?

Но и пребывание в городе Мышкине тоже обещало встречу, способную пробудить воспоминания далеких детских лет. Ведь в Мышкине их ждала встреча с одним из товарищей раннего детства, а теперь мышкинским дворянским предводителем, руководителем мышкинских земцев Фёдором Константиновичем Опочининым.

Приезд Цесаревича в Мышкин неоднократно отражался в разного рода публикациях. Эти тексты достаточно кратки, но содержательны, они упоминают и о встрече царственных гостей, и о молебне в Успенском соборе, и о праздничном обеде в доме Т. B. Чистова, и об общем сожалении, что во всех этих событиях не мог участвовать всеми уважаемый предводитель дворянства Ф. К. Опочинин, который «был отчаянно болен». Его встречу с товарищами детских лет совершенно не допустило глубокое обострение болезни, которая и унесла в могилу этого замечательного человека.

Но, в целом, впечатление о Мышкине у его высоких гостей осталось приятным и благожелательным, а князь Мещерский обращается к этим воспоминаниям в письме из своего второго приезда в Мышкин. О. Б. Карсаков в своём исследовании о круге друзей и добрых знакомых Ф. И. Тютчева тонко подмечает ряд деталей княжеских писем, в которых ясно звучит весьма положительная оценка мышкинской купеческой жизни (особенно в сравнении с бытом купечества других посещенных им городов). Эти письма сохранили и приятственное воспоминание князя о первой встрече с Т. В. Чистовым, и его напоминание Наследнику о тёплой непринуждённой обстановке того общения.

…Припомним, что Мещерский, исполняя обязанности чиновника по особым поручениям Министерства внутренних дел, свои поездки в Провинцию во многом посвящал изучению того, как преображается русская жизнь после реализации Великих Реформ, какие хорошие новшества начинают заявлять о себе в городском хозяйстве, в жизни местного общества, в купеческом и крестьянском быте и хозяйствовании.

Этим наблюдениям и выводам посвящены и письма Владимира Петровича из города Мышкина и Мышкинского уезда. И если местная земская жизнь, по его мнению, в административной деятельности на селе ещё не проявила себя достаточно положительно, то город и его управление оставили у гостя самые лучшие впечатления. Мы полагаем, что таковые же впечатления сложились и Государя Наследника как от своего собственного посещения Мышкина, так и от писем друга, «серого кардинала» его царствования.

Усадебные люди

Если вглядываться в историю любой старинной дворянской усадьбы, то перед твоим мысленным взором возникнет отнюдь не перечень дат и событий, а скорей поток сюжетов, бледно сияющее шествие манящих далеких образов

В. Гречухин

…Размышляя о веке Александра III, мы часто обращаемся к окружению Императора-Миротворца, к его друзьям и соратникам, а это окружение, конечно, было в основном дворянским. И его нравы, традиции, привычки, как и вся культура, так ярко расцветшая в XIX веке, пришли из мира русской усадебной жизни. Просвещенный русский дворянин XIX столетия – это своеобразный Усадебный Человек.

Таких людей не было в русском средневековье, нет и сейчас. Их создала и сформировала усадебная жизнь, обретшая свой исток в конце XVIII и оборвавшаяся в начале XX века. Люди, её создавшие, являли собой особый тип, неких русских европейцев, чья содержательная суть имела как бы два истока – Русь и Европу.

Мы полагаем, что наиболее органично два этих начала слились и сроднились воедино именно в век Александра III, Царя-Славянофила. И, может быть, нам стоит попытаться проследить и эти начала, и это развитие, и это слияние на примере какой-то одной достойной дворянской фамилии?

Может быть, в её истории, словно в неспешном историческом кинофильме, мы увидим все периоды созревания Усадебных Людей, начав от едва не сказочных средневековых лет? И, может быть, череда этих образов приведёт нас ко временам императора, желавшего на основе двух выше названных начал построить особую самодостаточную русскую цивилизацию?

Мы подумали о том, что ежели весь первый раздел нашей книги во многом посвящён местнокраеведческим событиям, то, очевидно, уместным будет взять для рассмотрения одну из здешних мышкинских дворянских фамилий. И мы внимательней, чем прежде, обратились к роду дворян Опочининых.

Годы начальные. Это мы с уважением сказали о XV веке, в котором Опочинины видели и знали свои начала.

Где-то там, либо немного поздней, они помнили своего родоначальника Семёна, от которого и пошла уже твёрже знаемая родовая линия. И она усматривалась именно у нас, в Ярославии, в угличском верхневолжье (Мышкинского-то уезда ещё не было…). Например, в 1665 году мы видим краткие сведения об отставном служивом человеке «из детей боярских Малюте Обрамове, сыне Опочинине». Видать, он много служил царю, потому что в тогдашних бумагах упомянуто о нём, что он «стар и увечен глазами».

Но, несмотря на свои старость и «увечность», он много счастливей своего родственника Тимофея, «сына Опочинина», который «убит на службе в 1659 году! И тот и другой – наши земляки, их владения с 1629 года находились в Кацком и Елецком станах, то есть в последующем Мышкинском уезде. Их потомки Даниил, Степан, Василий, Родион, Никифор, Алексей – все «испомещены» именно здесь, им принадлежало село Кузьмадемьянское (что в нынешнем Глотовском лесу) и в разных местах находившиеся пустоши.

«Разносортица» чиновная. В XVII и XVIII столетиях Опочининых уже много, это семейство уже обозначило свои родственные линии, и обозначилось множеством служб, должностей, званий. Каких только должностей и чинов ни имели тогда Опочинины… Но все начинали с самых скромных и низших и все они – военные люди.

Сурово начиналась у них служба военная. Вот Родион Опочинин – это просто «драгун», Василий – «солдат», такое же рядовое состояние, только в пехоте. Однако, пехота эта гвардейская, славный в будущем Семёновский полк. Фёдор – это капрал. А Тихон – это некий «ундер цейхвартер» (Господи, что за чин?). А Алексей – вовсе «артиллерии ученик», куда уж скромнее… Но впереди у них нелегкое, но уверенное продвижение по службе. Никифор становится капитаном. Василий, сполна испытав суровости войны и даже побывав в шведском плену, становится майором. Пётр Опочинин – это тоже секунд-майор…

И в эти годы Опочинины уверенно повышают своё служебное положение. Даниил получает чин стольника, Степан уже служит воеводой в Переславле-Залесском. Александр служил с 1732-го по 1770 год и добрался до высокого чина генерал-поручика. Служил он с шестнадцати лет, из родного дома ушёл рано, а возвратился очень поздно. А этот самый его родной дом – это мышкинская усадьба Нечаевское!

Столь же успешен Алексей Опочинин, «генерал от инфантерии», и он занимал важные военно-административные должности. Серьёзно возвышается значимость рода. И об «ундер цейхвартерах» можно было лишь с улыбкой вспоминать!

А лучше и вовсе не вспоминать, ведь по всем статьям Опочинины уже твёрдо вышли на, казалось бы, надёжную дорогу к доброму преуспеянию. Они уже хорошо известны, заслуженны и не бедны. И следует заметить, что среди их тогдашних владений неизменно значится усадьба Шишкино, полученная ещё в 1680 году воеводой Степаном. То есть у Опочининых давно есть свой родовой очаг, неизменно сохраняемый от поколения к поколению.

Но стоит ли думать, что с этих пор судьба фамилии была сплошь благодатна и её дорога к высшим кругам русской знати была идеально ровной и лёгкой? Увы, нет.

Бури житейские. Весьма известный в недавнее время писатель В. Пикуль однажды обмолвился, что мир русского дворянства генеалогически был так сложен и запутан, что едва ли не все его старые фамилии оказывались между собой в той или иной степени родства, в ближней ли – в дальней ли, а то и в едва угадываемой в туманах веков. Но состояли в родстве!

Вот так и Опочинины, чей род страсть как разросся и распространился не только в наших местах, а даже и по всей Ярославии, да и по некоторым иным губерниям России. Однако основное «ядро» людей этой фамилии обреталось в наших краях, в Мышкинском уезде.

Татьяна Анатольевна Третьякова в своей книге «Венок Опочинину», касаясь дворянских некрополей села Потапово и погоста Каменка, перечисляет чуть не два десятка носителей этой фамилии. Кого только нет в этом печальном списке, какие только родственные связи ни обнаруживаются, какие только жизненные перипетии ни приоткрываются.

Перед мысленным взором читателя проходят генералы и подпоручики, тайные советники и коллежские асессоры, «мечтательные барышни и гордые юнцы» и среди них (этих «юнцов»!) даже такая удивительная фигура как …самозванец, имперских якобы кровей! Да, подпоручик Ипполит Александрович Опочинин, выдававший себя за сына императрицы Елизаветы Петровны!

Бури житейские XVIII столетия, с их дворцовыми переворотами, попытками ниспровержения властей, заговорами или же дерзкими вольными разговорами так взбудоражили дворянство, что порой даже и самые фантастические домыслы могли приниматься за правду, а самые безосновательные заявления – смелую надежду на прекрасный успех. Вот и юный Ипполит Опочинин каким-то образом уверился в том, что он вовсе не кровный потомок генерала Александра Васильевича Опочинина, а не кто иной, как сын… императрицы Елизаветы Петровны и английского короля! И дерзко говаривал своим знакомцам, что «может статься, что и я буду императором».

Искателю престола «было семнадцать годиков», пребывал он в скромном чине подпоручика, а своими сумасбродными соображениями поделился со знакомыми и провинциальными родственниками в округе города Устюжна Железнопольская. Дорого же обошлись им все эти несусветные фантазии. Самого «принца» сослали в Сибирь, в рядовую службу… И это было отнюдь не самым тяжким наказанием, ведь его главный собеседник, отставной корнет Батюшков навсегда «загремел» в кандалах в каторжные работы. В невероятно суровое место, в заполярную Мангазею!

Крутым был XVIII век и на фантазии и на наказания за них. И глупых слов он не прощал. Но «потомок императрицы Елизаветы и английского короля» отломав в Сибири то ли семь, то ли даже десять лет немилосердной службы, вернулся-таки в родные мышкинские места. По горячим просьбам его отца, заслуженного генерала, «принцу» было велено безмерно доживать в здешнем сельце Нефёдково, где на относительной воле он прожил всего один годочек и упокоился на погосте Каменка. Не прошли даром годы тяжкой Сибири.

Ох, суровы дни XVIII столетия и несравнимы с дворянским золотым XIX веком.

Среда аристократическая. Да, именно в ней светятся лучшие дни рода Опочининых. Они начались с Фёдора Петровича, адъютанта и друга великого князя Константина Павловича. Его карьера отмечена чином тайного советника, должностью обер-гофмейстера высочайшего Двора, он являлся членом Государственного Совета и его список наград способен вызвать большое почтение к их обладателю.

А Константин Фёдорович – это флигель-адъютант императора, непременный участник придворной жизни высшего общества, близкий друг М. Ю. Лермонтова. Российские литературоведы высказывали мнение, что именно он во многом и являлся прототипом образа Печорина в знаменитом произведении «Герой нашего времени». Он немногим менее отца был украшен значительными орденами: Святой Анны 3 степени, святого Владимира IV степени, имел дармштадтский орден Святого Людовика, польский орден «Виртути Милитари».

Его супруга Вера Ивановна – это дочь заслуженного генерал-лейтенанта Ивана Николаевича Скобелева, видного администратора и довольно известного литератора.

Мы много рассказывали о его сыне, нашем Фёдоре Константиновиче Опочинине и его столичных связях, которые ярки и интересны. Но для лучшего пояснения участия Опочининых в аристократической среде Российской империи, должно быть, нужно упоминание о судьбе одной из его сестёр, Дарьи Константиновны.

Фрейлина императрицы Марии Александровы и близкая подруга великой княгини Марии Николаевны, она пользовалась большой доверительностью и любовью этой особы императорского рода; была пожалована титулом графини Богарне. Такое пожалование являлось очень высоким и даже вызвало некоторый международный царственный резонанс, на это пожалование откликнулись королева Швеции и императрица Бразилии. Т. А. Третьякова в своей книге «Венок Опочинину» опубликовала часть переписки великой княгини, касающейся этого вопроса и её дружбы с Долли (Дарьей Опочининой).

Письмо к Долли было отправлено в 1869 году из Рима, оно замечательно уже большой теплотой отношения к подруге. Стоит здесь привести часть этого глубоко дружеского послания: «Милая душка, многолюбимая Доля, вчера Владимир передал мне твоё сердечнее письмо, которое согрело мне сердце и за которое очень искренне благодарю. Мне так грустно и пусто после твоего отъезда, мы так сошлись в это короткое время, что свыклась тебя видеть… слышать и с тобой говорить. И я промечтала не менее твоего о наших разговорах…» (Письмо семейное, в нём много сказано об улучшении поведения её сына, герцога Евгения), внука императора Николая I.

Семейные моменты письма вполне понятны, ведь дружба Дарьи Константиновны с великой княгиней привела к ещё одному возвышению рода Опочининых – Долли вышла замуж за человека, занимавшего весьма высокое место в императорской семье. За Его Императорское Высочество Евгения Максимилиановича князя Романовского герцога Лейхтенбергского, то есть за сына великой княгини. Вот так Опочинины вошли в родство с русским императорским домом.

Как в высшем свете был принят этот брак? А весьма неоднозначно. Сам великий князь Александр Александрович (будущий император Александр III) его совершенно не одобрил. Зная крайнюю несерьёзность герцога Евгения, он не ожидал от его супружества ничего хорошего и не верил в благотворность таких семейных уз. Известно его письмо по этому поводу, в котором он без обиняков говорит: «…Могу Вам передать самую новую новость о свадьбе Евгения Максимилиановича с Опочининой, которая была у нас фрейлиной. Каково, как Вам нравится это? Просто комедия, да ещё преглупейшая».

Но, кажется, Александр Александрович в этом случае ошибся. Женитьба на немалое время остепенила герцога, который дотоле имел плохую репутацию буяна и гуляки, много «шатавшегося» по заграницам и проказившего в Париже. Его мать, великая княгиня Мария Николаевна, имевшая четырёх сыновей, за Евгения особенно переживала. И её письма говорят, что брак с Долли Опочининой её утешил, сын стал вести себя благопристойно. В молодой семье появилась дочка, которую все ласково звали «Долинька»…

А в высшем свете блистательный брак Опочининой у некоторых людей вызвал и откровенную зависть. Так её родственница О. Н. Скобелева откровенно заявляла, что брак её племянницы Долли с Евгением «ей просто невыносим». Она всерьёз рассердилась на обеих племянниц и за глаза, не стесняясь, называла их «противные опочалки».

Ho, впрочем, причина таких неудовольствий вскоре прояснилась. Когда тяжёлая болезнь унесла в могилу графиню Богарне, то её тётушка О. Н. Скобелева приложила все усилия для того, чтобы сблизить овдовевшего герцога со своей дочерью Зинаидой. И преуспела в этих усилиях, герцог своим вторым браком сочетался с Зинаидой.

Но на этот раз в браке любви и согласия не случилось, и Евгений снова загулял и повёл жизнь вполне несерьёзную. Впрочем, это уже не касалось Опочининых, а милая их сердцу «Долинька» (Дарья Евгеньевна) оба своих брака имела с людьми высокого светского положения. Её первый супруг – это князь Лев Михайлович Кочубей, а второй – барон Гревениц, сенатор, директор общей канцелярии министерства финансов, и, кажется, отсюда мы уже можем перейти к портретам подлинных «усадебных людей» Опочининского рода.

Мы полагаем, что среди Опочининых первого такого человека нам следует усмотреть ещё во второй половине XVIII века. И это будет уже явная и несомненная личность мира усадебного – книжного, мечтательного, философического… Мира во многом идеалистического и трудно примиряющегося с реальной российской действительностью. Без сомнения, личность незаурядная, яркая и даже трогательная. Нам пора назвать этого редкостного героя тех дней.

Иван Михайлович Опочинин. Молодой, для своего времени весьма просвещённый помещик жил уединённо, в своей ярославской усадьбе, посвящая свои дни книгам и философическим размышлениям. Большая усадебная библиотека стала его лучшим миром общения, за пределами которого он не находил равного ей разумного и культурного общения. Это добровольное одиночество всё больше уводило его в «страну» идеалистических мечтаний, которая была так несхожа с повседневным бытом соседей-помещиков.

Иван Михайлович всё более отчуждался от их простого и невысокого бытия и всё глубже уходил в печальное философствование о незначительности и неценности современной ему русской жизни. Она становилась для него лишённой надежд на светлое и благородное общение, на возвышенные мысли и деяния. И всю современную ему российскую повседневность он оценивал столь же низко, как совсем не способную благородному человеку дать смысл его существования.

Молодой уездный философ до полной безнадёжности разочаровался в русской реальности и пришёл к полному отрицанию возможности жизни, достойной мыслящего и душевно чувственного человека. А коли так, то для чего же такому человеку эта, с позволения сказать, жизнь? Он совсем не дорожит ею, она для него неценна, более того – тягостна и нелюбезна? Эти прощальные, трагически безнадёжные мысли он доверил своему последнему философическому писанию, предсмертному письму.

В этом письме он отказывает современной ему жизни во всякой благородной значимости и едва не приходит к отрицанию её божественной изначальности. (Не случайно это письмо профессор Е. А. Ермолин назвал «манифестом выношенного философского атеизма»…) Опочинин совершенно отрицает для себя возможность соглашения или хотя бы примирений с такой реальностью. Более того, не желает своего собственного существования в ней, не допускает его продолжения. Единственный предмет, расставание с которым его сокрушает – это усадебная библиотека. Он восклицает: «Друзья мои, книги, на кого я вас оставлю?! Я не вижу людей, которые могли бы понять и оценить вас…»

Этот усадебный затворник, книжник и философ, покончил свою молодую жизнь 7 января 1793 года, не найдя пути из мира книжного в мир житейский. Но… Но чётко обозначив путь многих последующих Опочининых. Тоже книголюбов, тоже мыслителей. Но уже видевших реалистическое применение своих идей и прилагавших старания претворить их в земные добрые дела.

Фёдор Константинович Опочинин. Должно быть, этот замечательный провинциальный просветитель, которого мышкинские земцы с глубоким чувством называли «своим вождём», в роду Опочининых являлся самым ярким воплощением «усадебного человека», обретшего лучшие гражданские чувства и предпринимавшего активные гражданские действия. Мы много раз обращались к рассмотрению его жизненных трудов, а потому сейчас будем краткими и лишь обозначим основные вехи этой весьма примечательной жизни.

…Начиналась она в 1846 году, в семье флигель-адъютанта императора Николая I Константина Федоровича Опочинина и его супруги Веры Ивановны (урождённой Скобелевой). Раннее детство Фёдора прошло в родовой усадьбе Шишкино Мышкинского уезда, а затем следовали учёба в петербургской Ларинской гимназии и Петербургском университете. Не закончив университет, Фёдор Константинович поступает на государственную службу, которую несёт «с усердием и ревностностью» (это отмечают служебные характеристики) и одновременно обращается к общественной гражданской деятельности. Он быстро достигает чина статского советника и звания камер-юнкера Двора его Величества, но всё более интересуется не государственной службой, а общественными и гражданскими делами. С 1870 года он – член Императорского Географического Общества, а с 1674 года – член Императорского Русского Археологического Общества.

В работе этих обществ он принимал активное участие, а в Русском Археологическом Обществе являлся секретарём отделения славяно-русской археологии и принимал практическое участие в её трудах весь мышкинский период своей жизни, который пришёлся на 70-е годы XIX столетия. Особенно яркой стала их вторая половина, когда, возглавив Мышкинское земство, Фёдор Константинович развил широкую деятельность по созданию в уезде сети начальных школ и по открытию первых библиотек. Представление о размахе его работы можно получить из того факта, что к завершению земных трудов Фёдора Константиновича в уезде уже действовали 18 школ и земских училищ. А самую первую школу он открыл на свои средства в своей усадьбе Шишкино ещё в 1870 году. А первой библиотекой, созданной им в Мышкинском уезде, была наша нынешняя районная Опочининская библиотека, ставшая первой в губернии общедоступной научной библиотекой.

Председатель Мирового съезда Мышкинского земства и одновременно предводитель дворянства нашего уезда давал местному обществу прекрасный пример гражданской активности, деятельного участия во всех уездных попечительских обществах и во всех гражданских начинаниях. И его участие в таких трудах не ограничивалось пределами уезда, он также много содействовал и угличским земцам. А возвращался он из Петербурга или из Мышкина в дорогое сердцу гнездо предков и место душевного отдохновения и творческих трудов, в усадьбу Шишкино. Его кабинет сохранял большой архив, включавший богатое собрание писем и иных автографов известных русских деятелей, дневники старших Опочининых, дорожные журналы их путешествий (в том числе и заграничных). Очень многие материалы были связаны с жизнью и службой Константина Фёдоровича Опочинина. И всё это соседствовало со множеством семейных снимков, рисунков, альбомов. Федор Константинович много занимался систематизацией всех этих материалов и начал публикацию документов из своего собрания редких бумаг, делая это и в журнале «Русская старина» и совместно с этим изданием выпуская отдельные сборники редких документальных материалов. Всего он собирался опубликовать до 300 документов. Вот таковы были многообразные труды нового «усадебного человека», Фёдора Константиновича Опочинина, интересы которого красиво и уверенно вышли далеко за пределы усадебного «земного рая» и приняли деятельный гражданский характер. Не случайно в его шишкинском рабочем кабинете стену украшал большой плакат-призыв – «Сейте разумное, доброе, вечное!»

Опочинины, Опочинины… Их род к концу XIX века был очень многочисленным и разветвленным. Следы пребывания их и их родственников без труда, и во множестве, можно найти в Петербурге, есть они на Кавказе, в Вятке и других местах… А в российской литературе Опочинины тоже оставили заметный след, к их судьбам обращались такие значительные авторы как Ольга Форш и Булат Окуджава…

Столичные связи Опочининых весьма широки и разнообразны. (Так мы уже упоминали о шестерых братьях «Петровичах» и их сестре Надежде, живших в большой дружбе с композитором М. Д. Мусоргским), к этому следует добавить и близость с композитором Даргомыжским и со всеми участниками музыкального Балакиревского кружка. Нам уместно снова вспомнить слова музыковеда К. А. Орловой: «У Опочининых по субботам собирался весь музыкальный и литературный цвет Петербурга. Бывали также и известные художники, но музыка в кружке Опочининых занимала, пожалуй, самое большое место».

Даже если заниматься темой только музыкальных связей Опочининых, то можно встретить самые неожиданные, но замечательные свидетельства их близости к лучшим создателям российских музыкальных произведений. Так музыковед Т. Л. Болычева, изучая жизнь и творчество А. Г. Рубинштейна, встретила среди его кавказских друзей одного из Опочининых. Это Алексей Петрович, человек отнюдь не чуждый музыкальной культуре; поэт, много печатавшийся в кавказских (особенно грузинских) изданиях.

Опочининых было много, и их занятия и круг общения весьма достойны внимания. Однако, к сожалению, архивные материалы этого рода весьма рассеяны по стране. Отдельные комплексы материалов есть в Петербурге, Москве, Ярославле, Рыбинске, Угличе, а немалая часть, кажется, совершенно потеряна или даже полностью утрачена. Ближайшим примером может послужить судьба большего собрания опочининских материалов, хранившихся в Рыбинском архиве. Среди них особенно значимыми были дневники и документы К. Ф. Опочинина. В 1921 году вся эта группа материалов ещё сохранялась в Рыбинском архиве и даже имела своё хорошее архивное описание. Кто бы сказал, где они все сейчас?

Однако возвратимся к нашей главной линии собеседования, к теме Усадебных Людей. И назовём среди Опочининых ещё одного Усадебного Человека.

Евгений Николаевич Опочинин. Следы деятельности Опочининых порой встречаются совершенно неожиданно. Например, это Опочининский сквер в Петербурге; это посвящение одного из прекрасных произведений Мусоргского Н. П. Опочининой; например, это либретто для музыки Рубинштейна, написанное А. П. Опочининым. Вот столь же неожиданно в самых разных случаях можно встретить следы разнообразных занятий Евгения Николаевича. И неудивительно, ведь этот, по-своему весьма яркий, «усадебный человек» жил в мире широчайших увлечений, он в равной мере известен русскому культурному обществу как писатель, журналист, археограф, фольклорист, театровед, историк, коллекционер. (Всё это в одном лице, потому следы его земных занятий и увлечений страсть как многочисленны.) Но начнём сначала.

Евгений Николаевич родился в 1858 году в усадьбе рыбинской ветви рода Опочининых и принадлежал к его одиннадцатому колену. Его отец много занимался любительскими поэтическими трудами, он постарался дать сыну достойное гуманитарное образование. И тот получил его, окончив Киевский университет. И в те же годы он приобрёл уже неплохую журналистскую практику.

А с 1879 года Евгений Николаевич жил в Петербурге, где свёл знакомство с президентом Общества любителей древней письменности П. П. Вяземским. Павлу Петровичу понравился разумный и энергичный выпускник университета, и он принял его на службу в своё Общество. Служба эта оказалась весьма интересна в научном плане и очень содержательна – он стал хранителем библиотеки Общества – музея древностей. Служба не только обогатила Опочинина обширными знаниями, но и сблизила с целым рядом знатоков и ревнителей русской старины, в числе которых был граф С. Д. Шереметев. Евгений Николаевич стал своим человеком в литературных салонах А. П. Милюкова и Я. П. Полонского. Он и сам уже много и успешно писал, особенно о людях и нравах русской провинции.

Широкое общение с литературной и театральной общественностью столицы, большая переписка с выдающимися писателями, историками и театральными деятелями позволили Опочинину впоследствии создать весьма ценные мемуары, в которых ярко отразились встречи с Ф. М. Достоевским, А. Н. Майковым, В. В. Крестевским, Д. В. Григоровичем и другими знаменитыми современными ему литераторами.

В этих кругах сам он был уже известен как писатель, немало знающий русскую Провинцию, а особенно мир русской провинциальной усадьбы и был столь же авторитетен как знающий археограф. (Очевидно, именно поэтому ему и было поручено разобрать и систематизировать архивы графа С. Д. Шереметева и С. А. Соболевского, друга А. С. Пушкина.) Русское культурное общество отдавало ему должное также как знающему театроведу и журналисту с быстрым и лёгким пером. (Евгений Николаевич долгое время исполнял обязанности редактора внутреннего отдела газеты «Правительственный вестник».)

Как мы уже говорили, круг увлечений и занятий Опочинина был весьма обширным. Так, кроме ОЛДП, он состоял ещё в Русском литературном обществе и в Русском Обществе поощрения художников.

Вот именно здесь открывается ещё одна сфера особенно активных занятий этого человека – сфера собирательства и коллекционирования. И в этих трудах Е. Н. Опочинин не менее успешен, нежели в литературной работе. (Хотя его литературное наследие очень велико, и в нём немало весьма удачных, умело и крепко прописанных картин ярославского провинциального бытия.) Но собирательство…

Но собирательство стало едва ли не главным содержанием и главной целью неутолимых странствий по Ярославской губернии, особенно по её северным уездам, включая и наш Мышкинский. Если его литературное наследство насчитывает более тридцати книг и целую «вселенную» газетных и журнальных публикаций, то встреченные (и частично приобретённые им) русские древности могли бы исчисляться никак не менее, чем сотнями экземпляров.

Изо всех Опочининых это самый плодовитый писатель и самый азартный искатель вещественной старины – книг, икон, рукописей и всего, что несёт яркий и впечатляющий отпечаток старины. Правда, его собирательство, по мнению ряда исследователей, имело в не малой степени и негативный характер, имевший целью последующую перепродажу найденного.

Мы не можем судить, насколько это справедливо, но вслед за внимательным рыбинским искусствоведом С. Н. Овсянниковым и авторитетным ярославским деятелем культуры И. А. Тихомировым можем лишь повторить, что Опочинин «прошелся по Рыбинскому и соседним уездам в своём роде археологическим Мамаем, забирая всё, что попадалось на глаза», а потом «продавая кому придётся».

Возможно, в этом суждении есть и немалая доля истины, ведь домашняя коллекция вещей, имеющих историческую или культурную ценность, поступившая в Рыбинский музей из опочининской усадьбы Максимовское, вовсе не слишком богата. Кажется, она составляла не более 30 предметов, из которых, на сей день, сохранны лишь десять.

Можем заметить, что очень слабая доля сохранности в целом оказалась весьма характерна для собраний Рыбинского музея. Так хорошо известно, что 7 марта 1926 года из Мышкинского музея в музей Рыбинска были переданы 18 «портретов и картин разных», 22 «гравюры и картины разные», 23 предмета бытовых и скульптуры (в том числе скульптур имелось семь). На сегодняшней день обнаружены лишь 18 живописных произведений, три графических листа и… ни одной скульптуры!

Всё словно испарилось чудесным образом… Но ещё более страшной и жестокой была судьба нашей Опочининской библиотеки, тоже вывезенной в Рыбинск. Она почти целиком погибла в сыром неотапливаемом каменном сарае во дворе центральной библиотеки имени Энгельса. Со всеми своими многочисленными редкостными изданиями. Увы, это мы видели своими собственными глазами… Видели мы и остатки этого уникального книжного собрания, перевезенные в Ярославль. К сожалению, это была лишь малая часть того, что погибало в Рыбинске и, к тому же, далеко не лучшая часть.

Но возвратимся к нашему «усадебному человеку» – писателю, журналисту, археографу, фольклористу, театроведу, историку и коллекционеру Е. Н. Опочинину. Он не только уцелел в бурях революции, но до конца своей жизни (до 1928 года) являлся членом Всероссийского Союза писателей и Общества изучения русской усадьбы (ОИРУ). Последней значительной публикацией Евгения Николаевича были «Русские народные сказки. По новым записям», вышедшие в Москве ещё в 1913 году. И в РГАЛИ есть фонд его материалов. Очевидно, на склоне жизни его поддерживала дочь, тоже писательница, много печатавшаяся с 1923-го по 1929 год. Кстати, и для неё рыбинская усадьба Максимовское тоже была родной, там прошло её детство…

…А с Мышкином Евгений Николаевич Опочинин был связан много и разнообразно. И через наших Опочининых, и Тучковых, и через С. Д. Шереметева, и через хорошо известных ему здешних старинных дворян Скрыпицыных. Отразился Мышкин и в его произведениях, и особенно им проникнут рассказ «В городке». Но ещё ярче мышкинский сюжет прозвучал в его большом литературном обозрении: «Русские коллекционеры и уцелевшие остатки старины (Из наблюдений и воспоминаний)». Там очень трогательно и жизненно явственно ожил образ старинного коллекционера, мышкинского дворянина Валериана Михайловича Скрыпицына. Этот забавный и по-старомодному привлекательный человек словно ожил под «лёгким пером Е. Н. Опочинина.

…Вот таким был ещё один здешний «усадебный человек», ещё один из большого и долговечного рода дворян Опочининых. Этот человек прожил интересную жизнь, немалая часть которой была современна веку императора-славянофила Александра III. Отвечал ли этот человек своими жизненными занятиями идеям и принципам эпохи этого подлинно русского царя?

Мы полагаем, что он не обладал высокими гражданскими устремлениями, свойственными его родственнику Фёдору Константиновичу, но в целом разделял большой и живой интерес к чисто русской культуре и нашей русской истории и, сколько мог и умел, активно участвовал в их изучении и популяризации. Во всяком случае, этот Опочинин тоже был одним из людей усадебного мира, который достоин сочувственной памяти о себе и который соответствовал русской национальной политике Царя-Хозяина.

В числе учредителей

…В краеведческих исканиях случается так, что сведения о каких-либо интересных делах давних наших земляков встречаешь вполне неожиданно. И даже там, где их, казалось бы, и ждать не с чего. Но «тотальность» краеведческого поиска, его характер сплошного «прочёсывания» старинных публикаций порой дарит такие интересные и приятные встречи.

Нас, мышкинских краеведов, издавна привлекали воспоминания земляков о посещении нашего края Александром Александровичем Романовым, будущим императором Александром III. Тема увлекала, вела по старинным документам и публикациям и приводила к материалам о многих трудах и начинаниях Императора – Славянофила. Одним из таких начинаний является создание знаменитого Русского музея.

С молодых лет будущий царь собирал работы русских мастеров живописи, мысля о том, что его собрание станет основой будущего музея русского художественного искусства. Так это и случилось.

В 1895 году этот музей был учрежден как художественный и культурно-исторический и заслуженно получил имя своего зачинателя, громкое и славное имя русского императора Александра III. Его разместили и открыли в Михайловском дворце, построенном Карло Росси в 1819–1825 годах. Открытие состоялось в 1898 году. Александровскую основу коллекций пополнили произведения, поступившие из Эрмитажа и ряда императорских дворцов. Собрание пополнялось до самого 1917 года путем как приобретений, так и пожертвований.

После революции собрание произведений этого музея значительно увеличилось за счет национализации художественных ценностей, ранее принадлежавших императорской фамилии, церкви или частным коллекционерам. И в 1917 году собрание этого музея уже насчитывало семь тысяч единиц хранения. А к настоящему времени это число возрастало до 316 тысяч.

Сегодня в музее представлены многие выдающиеся памятники иконописи, произведения Андрея Рублева, Симона Ушакова и других древних художников. И, конечно, здесь широко представлены работы Р. С. Рокотова, Д. Г. Левицкого, О. А. Кипренского, C. Ф. Щедрина, А. Г. Венецианова, К. П. Брюллова, И. Н. Крамского, Н. И. Шишкина, Е. И. Репина и многих других русских мастеров кисти.

Великолепное здание Русского музея на площади Искусств в Петербурге ежегодно посещают десятки тысяч людей. Любуясь произведениями искусств, выставленных в залах музея, зритель и не задумывается о тех, кто стоял у начал этого великолепного собрания. Слава Богу, что теперь и в самом учреждении и в печати уже не молчат о том, что самым первым собирателем начального собрания замечательных произведений был император Александр III. Но рядом с ним мысль о создании музея национального искусства несли и сохраняли и многие его современники и сподвижники. И если поинтересоваться именами инициаторов решительных шагов к созданию музея, то возможны неожиданные и интересные открытия. И одно из них напрямую касается нас, мышкинцев. Скажем о нём.

Мышкинцам, конечно, хорошо известна такая замечательная личность, как Федор Константинович Опочинин. Нам он особенно близок и дорог как основатель нашей Опочининской библиотеки. Наши краеведы знают и о том, что он был собирателем редких книг, документов, автографов замечательных людей. Знают, что он был и популяризатором знаний о русской истории и активно сотрудничал в журнале историка Семевского «Русская старина». Большой и достойной научно-популяризаторской заслугой К. Ф. Опочинина было издание сборников писем замечательных русских людей. Эти сборники он издавал в содружестве с журналом «Русская старина».

Мышкинские краеведы немало обращались к вопросам деятельности нашего славного земского просветителя Ф. К. Опочинина, отмечая многообразие его столичных творческих связей и отношений. Например, важной находкой из темы таких связей явились сведения о его дружеских отношениях с художником-популяризатором древнерусского искусства Ф. Г. Солнцевым.

И в целом тема столичных связей и отношений Опочинина весьма широка и сейчас ещё изучена вполне недостаточно. И обращения к ней дарят интересные находки, одна из них пришлась на долю председателя «Мышкинского землячества» Г. И. Махаева. Он выяснил, что одним из инициаторов учреждения музея Александра III был ни кто иной, как наш Федор Константинович Опочинин.

А происходило это ещё в 1870 году. Петербургское собрание художников учреждает комиссию для составления проекта «Русского музея», тогда ожидавшего открытия в Соляном городке в Санкт-Петербурге, недалеко от Летнего сада на Набережной Фонтанки.

В состав комиссии вошли архитектор Виктор Александрович Гартман, Василий Александрович Прохоров, Гендрих Богданович Пранг, Павел Алексеевич Черкасов, Валентин Иванович Беккер, Федор Константинович Опочинин, Михаил Иванович Семеновский. Как видим, в этом ответственном коллективе вместе оказались друзья, соратники М. И. Семеновский и Ф. К. Опочинин.

Комитет под председательством князя А. Б. Лобанова-Ростовского провел большую работу по подготовке проекта. Были составлены чертежи, сметы. Подсчитаны средства для устройства музея. Проект был даже одобрен Государем Императором и …отложен. По причине бюджетных трудностей его надолго отложили. На целых двадцать пять лет. Музей был, в конце концов, открыт. Только, к сожалению, Федор Константинович этого уже не увидал. К тем дням его тело давно уже будет покоиться в родной мышкинской земле.

…В годы создания музея в его основу легла большая коллекция произведений, собранных Александром III, большим ценителем русской живописи, коллекционером и меценатом. Своё личное собрание картин он создавал именно с целью основания музея русского национального искусства, которое горячо и глубоко любил.

А участие Ф. К. Опочинина в комиссии по учреждению музея совершенно закономерно: Федор Константинович являлся знатоком русского искусства, известным собирателем материалов о русском прошлом, активным членом русских научных обществ и, как мы об этом рассказывали, одним из друзей детства Александра III.

«Нам не дано предугадать…»

Задумчиво мудрая Тютчевская фраза о неведомости отзвука сегодняшних свершений во днях будущих, должно быть, обладает вечной истинностью. И в наши дни, обращаясь к далёкому былому, порой неожиданно встречаешь его живой отзвук совсем рядом, уже в твоё собственное время и в твоём родном крае. Никем не предугаданный, но несомненный!

…Выше мы уже говорили, что руководитель мышкинского просветительского кружка Федор Константинович Опочинин – это спутник детских лет Александра III и близкий друг и соратник его современника историка Семевского. Нам доводилось рассказывать о том, что в доме Семеновских Фёдор Константинович свёл близкое знакомство и установил тесное сотрудничество со многими достойными людьми того времени (в том числе со знаменитым художником-археологом Федором Григорьевичем Солнцевым). Очаг творческого исследовательского общения, создавшийся у Семеновских, породил немало содержательных и интересных дел. Одним из них стало совместное издание Ф. К. Опочинина и журнала «Русская старина» сборников писем местных русских людей. А другим благим начинанием явилась кампания по сбору средств на обновление надгробного памятника князю Артемию Волынскому.

Русские читатели, интересующиеся историей Отечества, помнят, что Артемий Волынский – это один из «птенцов гнезда Петрова», сподвижник великого императора, а впоследствии кабинет-министр императрицы Анны I.

Князь Артемий трагически закончил свою жизнь. Погубленный интригами временщика Бирона, он мученически погиб вместе со своими друзьями и единомышленниками. И их могилы в Петербурге у Самсониевской церкви вскоре были почти забыты, а надгробие горестно постарело и изветшало. Вот круг друзей Семеновского и стал хлопотать о возобновлении надгробного памятника несчастным сторонникам национальных начал в русской государственной жизни. Ими была объявлена подписка, и начался по всей России сбор средств.

Самый крупный единовременный взнос (тысяча рублей) поступил из мышкинской усадьбы Артемьева, принадлежащей древнему роду дворян Селифонтовых. И это не было случайностью. Ведь в нашем уезде издавна были владения князей Волынских, и последний представитель мужской линии этого рода являлся мышкинским помещиком и жил в мышкинской усадьбе. А его дочка вышла замуж за героя наполеоновских войн генерала М. П. Селифонтова! Так что в их лице породнились два славных рода, и потом не раз высказывалось желание объединить и фамилии, чтобы сохранить живую память об угасших князьях Волынских.

Селифонтовы – род с глубокой историей, идущей от виднейших новгородских бояр, вожаков республиканской самодостаточности «господина Великого Новгорода». Его прошлое сурово-трагично, но потомками сберегаемо и памятуемо. И Селифонтовы всегда считали себя относящимися к древнейшим и достаточно аристократичным русским фамилиям. И эта аристократичность с годами даже прибывала. Так, потомки последней Волынской династии соединили судьбу своих детей с рядом известных семей. Так Наталья Сергеевна Селифонтова стала женой князя Арчила Чавчавадзе, который и был затем хозяином Артемьева.

Род князей Чавчавадзе не нуждается в пространных «рекомендациях», он чрезвычайно древен и насчитывает немало знаменитостей.

Большинство их значительную часть своей жизни провели в российской Грузии, а вот князю Арчилу случилось пожить в нашем Артемьеве. Здесь он завёл конский завод и занимался разведением породистых лошадей.

Дальнейшие события жизни как всей России, так и усадьбы Артемьево были нерадостны – Первая мировая война, революция, коллективизация… Их волны смели и смыли, казалось бы, всякую память об имперских временах. Но «нам не дано предугадать…» Воистину не дано, и вот совсем неожиданно Артемьево по приглашению его новых ярославских хозяев посетил ни кто иной, как князь Зураб Чавчавадзе! Родственник князя Арчила, он с большим вниманием вникал в историю усадьбы и в беседах наших уважительно связывал её с историей всего нашего Отечества.

Особое внимание в разговорах наших с ним и его спутником князем Голицыным уделялось веку Александра III.

Наши гости отзывались о нём как о лучшем времени русского имперского XIX века, и как об упущенном историческом шансе без великих потрясений создать могущественное национальное государство. Они оба отмечали, что Царь-Миротворец обладал большой способностью «мягкой силы», включавшей личный пример, силу духа и разума и большую человеческую обаятельность.

Наши собеседники полагали, что Александру III в очень высокой степени было присуще чувство России, чувство родины, а его патриотизм был не казенно словесным, а трудолюбивым. Помнится, князь Голицын с тактичной аккуратностью (дабы не обидеть не слишком знакомых собеседников) оттенял в своих высказываниях мысль, что для этого императора, кажется, главным была даже не его собственная семья, которую он очень любил… И тем более не царская фамилия. А главным для него, должно быть, являлось всё русское общество, а особенно его национально мыслящая часть.

Князь Зураб был прямей в своих высказываниях. Он твердо подчеркивал, что, по его мнению Александр III относился к личностям, отличавшимся очень высокой энергетикой созидания. То есть этот правитель – один из тех редких людей, которые видят и понимают окружающий мир не только прекрасным, но и как бы нетерпеливо ждущим их активных забот!

…Вот такой была та богатая на размышления встреча. И постепенно и она тихо отошла в прошлое. Но вдруг, словно отклик на её главную тему, в центральной газете «Культура» целой страницей вышел материал Андрея Самохина, его интервью с Еленой Чавчавадзе.

Заслуженный деятель искусств России, создательница кинофильмов о больших событиях русской истории, Елена Чавчавадзе хорошо известна русскому обществу. В 2017 году на первом канале российского телевидения проходил её документальный фильм «Революция. Западня для России», рассказывавший о событиях 1905 года. А в дни своего интервью с «Культурой» Елена Чавчавадзе уже завершила фильм, посвящённый Александру III. Поэтому и всё общение с сотрудниками уважаемой газеты главным образом посвящалось личности и трудам этого императора.

Если говорить кратко, стараясь не повторять дословно все основные моменты собеседования, то Елена Чавчавадзе говорила об Александре III как о «мощной государственной фигуре, отодвинувшей на четверть века российскую смуту». Она спокойно размышляла о том, что Царь-Славянофил «не свернул, а развил, скорректировал реформы своего отца». А рассуждая об Александре III как о человеке, она с симпатией отмечает, что «он действительно был огромный, как былинный богатырь, с окладистой бородой вопреки тогдашней моде высшего света. Он воплощал, казалось бы, сам наш национальный дух…»

Автор серии исторических кинофильмов о предреволюционной и революционной России не избегает острых моментов советских исторических повествований об Александре III и решительно отметает их явную тенденциозность и откровенную лживость.

Она развенчивает мифы об антисемитизме императора, его малой культурности и столь же малой образованности и всю иную откровенно намеренную дезинформацию, которой революционеры подвергали его образ при жизни и после смерти. «Смешно говорить подобное о человеке, чьим любимым писателем был Ф. М. Достоевский, и кто одним из первых прочитал и внимательно изучил фундаментальный труд Н. Данилевского “Россия и Европа”».

Чавчавадзе не скрывает, что решающим поводом к созданию кинофильма о Царе-Славянофиле стало открытие в Ялте памятника Александру III, знаменующее определенный поворот не только в восприятии образа этого правителя, а и поворот от угодливого следования интересам Запада к самостоятельному суверенному пути России.

«…Нам не дано предугадать…» Но нам, краеведам, желающим ясней разглядеть наше русское прошлое, дано посильно проследить пунктирно слабую, но подлинную ниточку исторических перекликов, идущих от царского детства, от Фёдора Константиновича Опочинина, Михаила Семевского, князей Волынских, дворян Селифонтовых, князей Чавчавадзе в сегодняшний день, в котором образ Александра III, подлинно русского императора, воскрес в своей исторической подлинности. Он вновь привлекает и ободряет русских людей и в их числе и жителей самой срединной России, чьи предки имели счастье видеть этого могучего россиянина в своих родных местах.

«Царь-батюшка»

В душе русского человека – неосознанная тяга к патронимичной власти, мечта видеть главу государства не равным себе, но «отцом», «хозяином»

Ю. Бессмертный, историк

…Конечно, время всесильно. Конечно, в его власти туманом прошедших лет закрывать даже самые яркие былые события. И, конечно, его ветер уносит из людской памяти живую яркость даже и того, что безмерно волновало и восхищало наших предков Новые свершения, новые события, новые беды и радости – всё это встаёт неодолимой завесой между прошлым и нынешним. И всё же… И всё же…

И всё же людям новых времён бывает безмерно жаль прежних незапечатленных событий, подробные сведения о коих в своё время никто не догадался хорошо и полно положить на бумагу. Вот так и нам сегодня жаль, что касания жизни Царя-Миротворца судеб нашего края в своё время запечатлены были столь отрывочно и слабо, столь пунктирно и недостаточно. И чувство это, должно быть, свойственно не только нам. Краткий александровский век, предпринявший могучую попытку повернуть характер жизни гигантской империи на национальный путь, издавна привлекал многих и волновал их души сожалением о невозвратности таких земных деяний и желанием раздвигать завесы времени и обретать посильную различимость картин былого.

Вот, например, в рабочем кабинете замечательного национального писателя России Владимира Солоухина главную стену украшал большой портрет Александра III. Этого советского писателя (монархиста!) весьма интересовало именно александровское время, и он желал ясней разглядеть его.

Вот и нас в русском прошлом особенно интересует именно оно. И мы сожалеем, что наши предшественники, мышкинские просвещённые люди, текстуально не запечатлели всего, что знали и помнили о касательствах судьбы царя – всероссийского Хозяина – к жизни нашего края. Но… Но, может быть, мы не совсем правы?

Может быть, такие материалы ими были созданы и имелись даже в немалом числе? Во всяком случае, поводов для этого было немало, мышкинцы ведь не только принимали Александра Александровича в своём уезде, а многие из них присутствовали на различных событиях, связанных с его участием, проходивших в иных местах. Наши старые краеведы полагали, например, что А. А. Тютчев был в числе людей, неоднократно видевших высокого гостя, П. Н. Скрыпицын встречал его при въезде в нашу губернию и сопровождал до своей усадьбы, до города Мышкина и в пределах всей губернии. Они оба были высокопросвещёнными людьми и едва ли могли не коснуться тех замечательных событий в своей переписке с друзьями и близкими и в иных материалах. Мы уж не говорим о Фёдоре Константиновиче Опочинине, который непременно должен был отозваться на эти события.

К таким же материалам мог обратиться и ещё один мышкинец, весьма достойный внимания потомков. Это Алексей Ильич Пятунин. Именно он стал после Фёдора Константиновича предводителем уездного дворянства и пребывал в этой должности до 1884 года.

Что это за человек? Чин у него был скромный, всего лишь коллежский регистратор. Но его жизненный путь отчасти схож с опочининским. Пятунин не заинтересовался продвижением по чиновной лестнице, а обратился к учёбе в Лазаревском институте восточных языков. (Такой выбор высшего образования сам по себе уже интересен.) А что было далее?

А далее этот тридцатилетний дворянин возвращается в Мышкинский уезд, где у него имелось триста десятин земли, и значится мышкинским помещиком. Очевидно, он обладал неплохими хозяйскими наклонностями, потому что приобретает 682 десятины земли в Вологодской губернии и часть акций угличской фабрики Варгуниных. В тридцать четыре года он всё ещё холост, и 9 сентября 1881 года его избирают предводителем уездного дворянства. Конечно, он был и здешним почётным мировым судьей. Жил он в своей усадьбе Ростовцево Муравьёвской волости (недалеко от тютчевской усадьбы Знаменское).

Похоже, что свою судьбу он решил навсегда связать с нашим краем, потому что есть упоминания о его дальнейшем участии в здешней земской работе. В частности, в 1906 году он – гласный уездного земства. Но мы хотели сказать о другом. А, именно, о его личном участии в одном из важнейших событий александровской эпохи: Алексей Ильич Пятунин как предводитель мышкинского уездного дворянства присутствовал на коронации Александра III, и это присутствие не было эпизодическим. Алексей Ильич находился при всех коронационных торжествах с 15 по 23 мая 1883 года.

Вот такой свидетель и участник величайшего события тех дней едва ли мог не отозваться на всё виденное и знаемое в своих письмах и воспоминаниях. (Но где теперь, да и целы ли вообще, тогдашние дворянские усадебные архивы?! Жестоко не повезло даже тем из них, которые сперва и оказались, было, в государственных хранилищах. Мы упоминали о полном исчезновении из рыбинского архива большого фонда К. Ф. Опочинина и его родственников.)

Упоминали мы и о случайном спасении лишь жалких остатков Знаменского архива Тютчевых. Случалось нам рассказывать и о бесследно исчезнувших богатых библиотеках и архивах мышкинских дворянских усадеб. А потому стоит ли дивиться едва не полному отсутствию письменных сведений о встречах царственных особ? И всё же… И всё же…

И всё же, хоть удивления может и не быть, а глубокое сожаление остаётся. Как остаётся и желание что-то всё-таки разглядеть в сумерках былого. Желание безнадёжное?

А не скажите! Приезды Александра Александровича Романова на ярославскую землю могли отразиться (и отразились!) отнюдь не только в мышкинских записях. Например, его приезды в Рыбинск и Ярославль имеют несколько большее число письменных свидетельств. И для нас особенно интересны публикации, связанные с путешествием императора Александра III в Ярославль в первый год своего царствования. Они помогают представить не только ход событий, а саму атмосферу этих встреч. Разумеется, они как по своей официальной торжественности, так и по народной сердечности не слишком отличались от мышкинских.

А атмосфера большого события уже сама по себе драгоценна для историков. Как драгоценны и малые, казалось бы, второстепенные детали. И это хорошо понимали и наши далёкие предшественники. Послушаем, что об этом говорил А. Шевелёв, одним из первых начавший собирать сведения о царствовании Александра III. Свой труд он скромно назвал «Некоторые материалы к истории жизни и царствования Великого Государя Царя-Миротворца Александра III Александровича» (М., 1897).

И в этой своей работе он с глубоким уважением размышляет об избранной теме: «В настоящее время рано ещё, конечно, думать о написании полной и беспристрастной истории прошлого царствования, но с другой стороны, чувство восторженного благоговения к памяти Царя-Праведника, которое ныне владеет сердцами всех русских людей и разделяется всем просвещённым миром, побуждает нас интересоваться всеми подробностями, так или иначе относящимися к событиям царствования Государя Александра Александровича».

И автор разумно продолжает: «…множество таких мелких, на первый взгляд, но для русского человека весьма любопытных подробностей рассеяно по всем нашим журналам и газетам, где им грозит опасность не только ускользнуть от пытливого взгляда исследователя, но и погибнуть совсем, так как многие из таких изданий, в особенности газеты, сделались редкостью, а в скором времени могут сделаться и совершенно ненаходимыми».

Мы, право же, не напрасно привели такую обширную выдержку из размышлений (опасений…) Шевелёва. Она была довольно основательной уже и для своего времени, а сейчас эти опасения и совершенно справедливы. Волны времени, и ураганы российских социальных катаклизмов смели и сокрушили не только детали былой русской имперской жизни, а и саму грандиозную империю. Где уж тут было уцелеть таким малостям, как личные воспоминания или газетные упоминания…

И всё же… И всё же… Водовороты времени иногда (словно после гибели большого корабля) выносят на поверхность жизни какие-то обломки сообщений о прошлых российских веках. Такое случилось и с остатками сведений о царских посещениях ярославского края. Они касаются Ярославля и Рыбинска и в своём рассказе об александровском веке мы, наверное, не сможем ими пренебречь по двум существенным причинам. Первая такова, что в этих встречах принимали участие и мышкинцы (об этом упоминается). А вторая заключается в том, что сама народная атмосфера таких встреч была во многом вполне родственна, что в Угличе, что в Мышкине, что в Рыбинске или Ярославле. Потому нам и кажется важным обратиться к таким упоминаниям.

Кроме сведений чисто официальных, до нашего времени дошла и такая публикация как «Воспоминания очевидца о посещении Императором Александром Александровичем III г. Ярославля в 1881 году». Она интересна живостью и непосредственностью своего рассказа обо всём виденном и слышанном в тот день.

Автор сразу заявляет о своей сердечной растроганности и о сильном впечатлении от всего происходившего: «Живу шестой десяток на свете, не раз имел счастье быть очевидцем Высочайших посещений, но никогда не видал, да и не представлял себе ничего подобного этому посещению. Никогда не забуду этого глубоко затрагивавшего душу зрелища». И официальные материалы и упоминаемый нами очевидец внимательно прослеживают весь ход ярославского события, от самого его начала: «Наконец послышались издали и быстро разрослись раскаты несмолкающего “ура”. Точно искрой электрической дрогнуло всё существо ожидавших…»

Все письменные свидетельства об этом дне отмечают как общую радостную взволнованность встречающих, так и большую душевную простоту общения царской семьи и ярославцев. Простые и понятные слова говорил царь, просто и открыто общалась с людьми императрица, простые и душевные слова говорили встречавшие их люди.

Таким было даже и обращение к царственным гостям Владыки ярославского и Ростовского Ионафана. Никаких церковных славянизмов, никаких заумностей и книжных сравнений: «На долю жителей отдалённых от столицы городов редко может выпасть счастье лицезреть Тебя, Благочестивейший Государь и царственную семью Твою…», и Владыка завершил свое совсем недолгое и тёплое приветствие столь же краткими и простыми словами: «Твоё благоденствие составляет наше благоденствие и счастье».

В этой приветственной речи слова «Благочестивейший Государь…» не были данью официальному славословию. Александр III, в сравнении со своими предшественниками, действительно, был подлинно благочестив, и это восхищало иерархов Русской Православной Церкви. И слова приветствия Владыки Ионафана были сказаны от души, без глянца. Да и в целом среди русских людей, кроме разве что верхушки самой космополитичной аристократии, русский Царь оставался почти священным личностным воплощением Государства, озарённым Божиим благословением.

Это самое Государство ещё не было расшатано ни социальными беспорядками, ни революционной агитацией, ни интеллигентским нигилизмом. И ещё далеко было до страшного дня 9 января, когда правительством была расстреляна не столько рабочая демонстрация, сколько вера в царя – народного заступника.

Всё оставалось ещё в немалой мере спокойно и патриархально. И вера в царя-батюшку, и надежда на него, и восторг от встречи с ним ещё оставались в полной своей силе. Потому и общая взволнованность, и общая радость, и раскаты «ура» были искренними. (Кстати, это «ура» гремело везде, где видели царский пароход, а в Романо-Борисоглебске и под Ярославлем толпы народа с таким криком долго бежали за ним по берегу…)

Вспомним, как Александра Александровича встречали в Рыбинске, ещё в бытность его не императором, а только наследником. Позволим себе вновь обратиться к свидетельству «Писем о путешествии Государя Наследника…». Рассказывая о его ночлеге в Рыбинске, автор говорит о многочисленных пришельцах из ближних и дальних окрестностей этого города: «…многие из них провели ночь на улицах, ни одним криком, ни шумом не тревожа дорогого гостя, многие из них не имели, впрочем, и пристанища, потому что пришли из-за нескольких десятков верст. Здесь сошелся коренной Великороссиянин, собравший и скрепивший во едино нашу матушку Россию. Пришёл он из Мологи, из Мышкина, из Романова…»

Вспомним, что в этой же части «Писем» рассказано о глубочайшей растроганности нашего городского головы Т. В. Чистова, не осушавшего счастливых слез при встрече с Александром Александровичем. Тогда всё ещё было исполнено сердечной непритворной радости.

В представлении простого люда не только Царь-Батюшка (защитник и заступник, государь Милостью Божией!) но и вся его семья и даже вся императорская фамилия являлись людьми, осененными божественной благодатью, озарёнными благословлением Божиим. И хотя бы издали увидать их, быть в числе многочисленных встречающих было для простых людей (особенно крестьян) проявлением великой благосклонности судьбы, великим её даром. Так семья моего прадеда Зиновия Тимофеевича из дальней мышкинской деревни Левцово пешком за сорок вёрст отправилась в Углич, прослышав об ожидавшемся приезде туда членов императорской фамилии.

Оставив свои срочные полевые работы, поручив всё хозяйство добрым старикам-соседям, они вместе с другими земляками отправились в Углич по старой Питерской дороге, на которую всё выходили и выходили люди из многих других селений, чтобы идти в Углич и обрести счастье лицезреть «цареву ближнюю родню».

Должно быть, точно таким же было настроение «очевидца» ярославской встречи. Он говорит: «Невольно думалось, вот когда Бог привёл воочию стать и всею душой любоваться и благоговеть пред живою и животворною картиною в истом исторически русском духе: воистину впервые имел небывалое счастье видеть русского Царя-Батюшку и Царицу Матушку…»

Очень впечатлило «очевидца» посещение царской семьёй женского училища для девиц из духовного сословия. Он постарался, насколько мог, выразительно рассказать о самых волнующих минутах той встречи: «Воспитанницы не то что окружали, но просто облепляли Государя и Государыню, на душе шевелилось, будто видишь пред собою что-то вроде давно жданного, но внезапно наступившего, и потому особенно радостного, свидания добрейшего Отца и любящей Матери с горячо любимыми детьми. Воспитанницы наперебой целовали руку Государыни, и Она вся, видимо, растроганная такой смелой и искренней их радостию, Сама, сияя добротой и столь же искренним благоволением, осчастливила каждую и словом и тем пленительно-ласкающим взором, о котором говорят во всей России».

Некоторые из воспитанниц бросались к Государю, чтобы поцеловать Его руку, но Его Величество поднимал её и с ласковой улыбкою повторял: “Только не у меня, только не у меня!” Когда воспитанницы с настойчивостью сердца, спросили Его Величество: “А у великих князей можно?” Государь тем же отцовским тоном ответил: “А у них и по возрасту не нужно”. Теснясь около матери-Царицы, воспитанницы бережно подбирали лепестки роз, падавшие из букета. Заметив это, Ея Величество нарочно отряхивала букет, чтобы каждой досталось по лепестку».

Видно, что автор находился среди тех, кто мог быть допущен в совсем недальнее окружение встречающих и сопровождающих царскую семью, им увидены и запомнены моменты, точно передающие атмосферу события. Вот одно из таких упоминаний: «Позади их Величеств мне удалось подслушать такой возглас: “Господи, какое счастье! Какие у них глаза! Не знаешь, которыми больше любоваться!”»

В нашем понимании, оно исключительно драгоценно, каждый из царственных супругов, действительно, обладал даром взгляда поразительней силы и в последующих главах мы об этом ещё станем говорить больше и понятней. А сейчас лишь касаемся этого Божьего дара, очаровывающе действовавшего на простых людей и едва не сказочно возвышающих Царя с Царицей.

Император Александр III обладал счастливой способностью при встречах с простыми людьми проявлять большую доступность обращения, при этом сохраняя величественность. И его супруга всегда угадывала настроение царя и с искренним старанием поддерживала его. «Очевидец» свидетельствует и о таких моментах встречи. Так, к начальнице училища Е. П. Шиповой Царь обратился почти по-дружески: «Давно мы не виделись, с шестьдесят шестого года я не был в училище» и очень приветливо беседовал с нею. Ощущение сердечной доступности было так велико, что «при обратном шествии Их Величеств в одном месте коридора сделалось так тесно, что вуаль Императрицы запуталась между воспитанницами, и Ея Величество должна была приостановиться. Одна из классных дам приняла это за непростительный беспорядок и, спеша приостановить его, как бы в извинение воспитанниц волнующимся голосом осмелилась сказать Государыне: “Простите, Ваше Величество! Но мы так счастливы, что не помним себя от радости”. Отвечая на эти вырвавшиеся из сердца слова милостивой улыбкой и приветливым наклонением головы, Ея Величество изволила сказать: “И мы очень рады быть здесь”.

Войдя в одну из больших светлых зал в семь аршин высоты, найдя её почти пустою и получив ответ от доктора и смотрителя училища, что это спальня и что спальная мебель за отсутствием воспитанниц вентилируется, Его Величество изволил спросить о числе кроватей и кубической вместимости воздуха и одобрительно прибавил “прекрасно”. Проходя по зале и подойдя к одной из растворённых дверей, Его Величество изволил спросить: “А здесь что?” Едва доктор-смотритель ответил, что это жилая комната классной дамы, как у этой дамы вырвалось из сердца: “Ваше Величество, осчастливьте меня, войдите в мою комнату”.

Государь тотчас вошёл, нашёл комнату “прекрасной” и милостиво расспросил даму, где она воспитывалась, давно ли служит в училище и сколько в её классе воспитанниц. Едва вышел Государь, как в ту же комнату изволила войти Императрица с Великими Князьями, подала руку классной даме, выразила одобрение простому убранству комнаты и сказав в заключение: “Какая миленькая комната, и какой у вас прекрасный вид из окна”.

Нужно ли прибавлять, что счастливица классная дама на другой день праздновала шоколадом своё счастие и не перестаёт, да и едва ли перестанет повторять, что одной её комнате выпало на долю Высочайшее посещение. Но всего не перескажешь, потому что не всё же пришлось видеть и слышать».

Но все же «очевидец» смог увидеть и оценить отнюдь немало. А самое главное, он мог видеть открытое и дружелюбное настроение этих встреч. Видеть и слышать это довелось и представителям Мышкина и, конечно, нашему предводителю дворянства. Тогда в нижнем этаже здания училища, в его актовом зале, царской семье были представлены уездные предводители дворянства. Повествование об этом много сдержанней и суше, нежели рассказ про общение с учащимися и чаепитии у Елизаветы Павловны Шировой и о приёме крестьянских депутатов села Великова. Царь и в этом случае умел внести во встречу с простыми людьми уместную и искреннюю простоту и доступность.

Крестьяне «имели счастье поднести Его Величеству кусок тонкого полотна, Ея Величеству – кусок такой же тонкой новины, а Их Высочествам – по куску носовых платков – все превосходной крестьянской работы. Милостиво приняв эти работы и сказав за них Царское “спасибо”, Его Величество изволил сказать: “Объясните же Государыне, который кусок Мне и который Ей”. Ея Величество также удостоила крестьян милостивей благодарности…»

И во всём этом, большом и красивом, многолюдном событии торжественность не только не преобладала над тёплой простотой общения, а решительно уступала ей. Кажется, в этом случае как бы и не имелось официальной многозначимости, а царствовала самая непосредственная доступность, сама собой устранявшая холодность и отчуждённость.

Стоит припомнить, что со старенькой начальницей училища император здоровался и беседовал очень дружественно и тоном приветливым и радостным. «Очевидец» отмечает, что после того, как Государь приложился к иконе и продолжал «милостиво и донельзя просто беседовать с Елизаветой Павловной как со старой знакомой». Он шутил с учащимися, не допуская их ни к своей руке, ни к рукам своих детей. Когда старенькая начальница «волнующимся голосом» просила не оставить училище своей милостью даже и после её кончины, царь доброжелательно заверил её в своём обязательном внимании к этому учебному заведению и сердечно благодарил «за всё, что видел». А Императрица обняла старую начальницу, поклонилась её воспитанницам и не раз повторила, что «очень тронута всем, что видела».

Добрая расположенность царя ко всему виденному и ко всей трогательной встрече с прошлым (с шестьдесят шестым годом!) тепло отразилась и в его прощальных словах: «До свидания, быть может до скорого свидания». Во всём этом не было и тени официоза, во всём этом светло жили искреннее почитание Царя и Царицы и искреннее восхищение их царственными красотой и величием.

Мы, не имея подробных описаний встречи Александра Александровича и Великого князя Владимира в Мышкине, прибегли к рассказу об атмосфере такового события в Ярославле, справедливо полагая, что она по всем обстоятельствам соответствовала встрече у нас. А может быть, в малом уездном городе непосредственности, трогательности и взволнованности было и ещё больше.

Как лучше завершить эту часть нашего повествования и в целом весь мышкинский раздел нашей книги? Наверное, словами о том, что в век Александра III во всей России, а особенно в её Провинции, были не утрачены и не поколеблены вера в светлое величие верховной власти и чувство царского единства русским простым всенародством. И тринадцатилетнее правление Царя-Миротворца достойно поддерживало и укрепляло эту веру и это чувство. И в следующей главе нашей книги мы постараемся быть внимательными ко всем главным делам и средствам, которыми это достигалось.

Главные дела и средства

В предшествующей главе мы коснулись вопроса желательности хорошей связи правителя с обществом своей страны и высказали сомнение, что в России второй половины XIX столетия такое общество, кажется, ещё не сложилось. (Не только выкристаллизировалось, но даже и не оформилось достаточно ясно…) Неким гражданским обществом желала заявлять себя тогдашняя российская элита. Но если вести речь о ней, то она совсем не являла собой хоть бы заметного идейного и мыслительного единства. Отчетливо просматривались лишь три совсем не единых общественных настроения. Попробуем разглядеть основную суть каждого из этих «течений».

Очевидно, сразу нужно сказать, что большая часть творческой интеллигенции (а особенно писатели) откровенно сочувствовали революционерам и желала скорых революционных перемен. Она считала террористов-народников провозвестниками желанного нового мироустройства. Им сопереживали, их жалели, им покровительствовали и нередко весьма серьёзно помогали.

Ярчайшими выразителями этого сочувствия, кажется, можно назвать великого писателя Льва Николаевича Толстого и выдающегося русского философа Владимира Сергеевича Соловьева. Их обращения к императору Александру III – это подлинный манифест всепрощения террористам и полного признания их едва не богоблагосклонности.

Сегодня, когда мы располагаем гражданским горьким опытом русских революций, мы можем ясно понимать, какое громадное дезорганизующее влияние эти люди оказывали на русскую интеллигенцию, а особенно на её разночинную часть, по сути даже интеллигенцией ещё на ставшую.

Очевидно, нужно особо остановиться на личностях знаменитых авторов обращений к императору. Мы не сможем чего-либо нового или весьма существенного добавить к образу Льва Николаевича Толстого, к его величайшей знаменитости для всей читающей России. Но непременно мы должны сказать, что сегодняшний день отчетливо показал глубину гражданско-христианских ошибок великого классика. За великой истинной любовью к ближнему он не смог рассмотреть ещё более великую истину любви ко всей России.

А любовь к Отечеству в первую очередь требует заботы о его разумном государственном устройстве, его законах, его твердом порядке. Вот от этой заботы классик в своих исканиях очень далеко откачнулся, и его обращение к царю оказывалось враждебным и человеческой справедливости и законному порядку.

А о В. С. Соловьеве сегодня хорошо знает уже не каждый простой русский читатель. И нам уместно будет напомнить главные вехи его философских исканий.

Очевидно, стоит упомянуть, что уже само детство в замечательно просвещенной семье известного историка и полученное мальчиком элитарное воспитание во многом помогли развитию очень тонкого подхода к главным вопросам европейской духовности и всей европейской цивилизации. Соловьеву была свойственна особая творческая зоркость в отыскании ориентиров духовного развития России и Европы. Но одновременно ему был свойственен и немалый идеализм в восприятии путей к достижению таких целей. Уже современники философа в немалой мере осуждали «мечтательность» его умозаключений и их глубокий отрыв от суровых реалий жизни.

Таковых соловьевских «мечтаний» было немало, а пожалуй особо сильное неприятие российской читающей общественности пробудили его призывы к некоему «вселенскому синтезу», примирению и последующему слиянию главных мотивов русской государственности с главными принципами общехристианской духовности. Упрощая это учение, можно говорить бы о том, что Соловьев мечтал о некоем соединении сути русского самодержавия как носителя мирской власти с сутью римского папского главенства как носителя власти духовной.

Соловьев полагал, что такой синтез двух верховных властей сможет обеспечить христианизацию всего мира и установление вечных благ и глубинных духовных отношений между всеми странами и народами.

А другим «мечтательным» действием философа стало его обращение к императору Александру III о прощении убийц его отца. Этот призыв оказался почти совершенно единомысленным с нравоучениями Льва Толстого о непротивлении злу силой. И он едва не дословно совпадал с его письмом к царю.

Получалось, что главные светочи русской просвещенной общественности напрямую заявляли о всепрощении. О признании едва не святости поступков террористов, а фактически о полной капитуляции власти перед ними. То есть перед неограниченным правом бомбы и револьвера. Так что же с этим обществом, что ли, императору следовало бы идти на соглашение, жертвуя законным порядком в стране?

А ведь имея в виду Толстого и Соловьева нужно понимать, что в этом случае речь шла о людях, которые признавались подлинными вершинами русской гуманистической мысли. А что было чуть ниже этих «вершин»? А там была столичная элита, которая ко времени высшей фазы разгула терроризма совершенно утратила не только контроль за жизнью страны, но и способность мыслить трезво и решительно. Вышеприведенные слова о «банкротстве Петербурга» относились именно к этим людям. Это очень меткое наблюдение и не менее меткое высказывание были совершенно справедливы по отношению к веку Александра III…

Но разве только к нему? Ведь все мы хорошо помним, что даже и при поздней советской власти происходило почти точно то же самое. А именно – чем выше был властный этаж, тем хуже оказывался образовательный и творческий уровень кадров. Талантливые люди с низов населения на эти этажи попадали достаточно редко и с немалым трудом. Стареющей и стагнирующей власти «нужны были не таланты, а лояльности». Это слова современного политолога Сергея Волкова. И они справедливы не только для позднего советского периода нашей истории и не только для правления Царя-Освободителя, но, к сожалению, и для царствования Николая II. Ни императорский двор – ни вся столичная элита в те времена не явили стране ни мудрости, ни решительности.

А ведь вся здравомыслящая и законопослушная Россия к моменту восшествия на престол Александра III ждала от власти именно этого – твердого и решительного наведения порядка в стране, уставшей и от реформы и от террора. Население желало спокойствия жизни и её устойчивости и всем видного и понятного её хозяйственного продвижения.

Всего этого ждали, конечно, не от столичных элитариев, а от Государства и в первую очередь от Государя.

При Александре II ни такой смелости – ни такой решимости не случилось, и многие россияне сожалели об этом. И сознавали, сколь самоубийственным может стать путь соглашательства и капитуляции, к которому призывали «светила русского гуманизма». Может быть, особо точно об этом в своё время высказался весьма близкий ко Двору князь И. Д. Жевазов: «Императорское правительство честно и благородно насколько умело и могло, отбивало поклоны и атаки революционеров и стремилось предотвратить гибель России. Кто же виноват, что глупое общество с писателями во главе не понимало положения вещей и поддерживало не правительство, а революционеров?!»

Увы, среди этих самых «непонимающих» были и многие (если не большинство) флагманы русского крупного предпринимательства. Хорошо известно, что, например, Мамонтов, Морозов, Хлудов и своим сочувствием, и своими средствами почти открыто поддерживали революционеров. То есть против законного правительства фактически почти едино с революционерами выступала и предпринимательская элита России. И в её числе оказывались и многие крупные предприниматели-старообрядцы, чьи деньги тоже ощутимо потрудились для расшатывания, а потом и разрушения империи. Как нам сегодня оценить этот путь, избранный предпринимательской элитой? Едва ли это было их строго осознанным выбором, то есть полным идейным согласием с террористами и социал-демократами. Скорей это было плохо скрываемым желанием напрямую прийти к власти. К непосредственному участию в ней. А может быть и не вполне осознаваемое желание как-то мощно, неординарно и судьбоносно проявить себя, дать выход своему куражу, своей (почти разинской или пугачевской) энергии?

Но, так или иначе, а необузданные террористы, великие гуманисты и видные предприниматели фактически оказывались по одну сторону баррикады. И это совершенно неформальное, но крайне опасное единство угрожало смести имперскую Россию со страниц истории.

В те дни государству и Государю как никогда требовались твердость и решительность. Смог ли их проявить новый правитель России? На это надеялись все реально мыслящие люди страны. И именно такую надежду очень ясно выразил К. П. Победоносцев: «…история свидетельствует, что самые существенные плодотворные для народа и самые прочные меры и преобразования исходят от центральной воли государственных людей или от меньшинства просветленного высшей идеей и глубоким знанием».

Может быть, ещё ясней и выразительней впоследствии писал об этом Н. А. Бердяев, уже располагавший горьким опытом русских революций: «Государство должно стать внутренней силой русского народа, его собственной положительной мощью, его орудием, а не внешним над ним началом, не господином его».

И, продолжая эту мысль, философ пояснил, что для такой страны как Россия слишком мало будет одного «того что было». Он подчеркивал, что «охранители всегда мало верят в то, что охраняют. Истина же вера есть лишь у свободных».

Мы полагаем, что здравомыслящее общество и ждало именно смелого и искреннего творчества. Творчества со свойственной русским людям надеждой. И Бердяев опять же особо подчеркивает такое качество русского народа: «Русский никогда не чувствует себя организатором. Он привык быть организуемым».

Стало ли при Александре III таким «организатором» русское государство, смогло ли оно быть «положительной мощью русского народа» и олицетворением «смелого и искреннего творчества»?

Мы полагаем, что царствование Александра III смогло продемонстрировать эти способности уже с самых своих первых дней. М. Н. Катков об этом сказал с изумительной точностью, что «правительство вернулось. Что отличительной чертой правительственной политики сделались связность и последовательность основных мероприятий, твердое проведение их в жизнь».

Уже сама решительная непримиримость императора к террористам, уже их неуклонное преследование и уже само появление «Положения о мерах при охране государственного порядка и общественного спокойствия» ясно сказали об этом. «Временные правила», очевидно, явились лучшим ответом на разгул террора и смятение населения, лучшей реакцией смелой и решительной государственной самообороны. Беззаконность пресекалась сразу и бесспорно.

А что касается «светил русской гуманистической мысли», то здесь лучшей иллюстрацией царского отношения к ней может стать «вопрос Льва Толстого», возникший у придворных. Царское окружение, а особенно придворная элита настойчиво склоняли Александра III вызвать во дворец графа Толстого за его вызывающее поведение. Тем более что и сам классик желал встречи с императором и даже досадовал, что его «не призывают к ответу!».

Но император спокойно ответил своим советчикам: «Пока я царь, Толстого не тронут!» Этим самым он ясно показал, что не станет обращать строго внимания на идеалистические заблуждения великого писателя. (Его талант выше его заблуждений!) И одновременно нежеланием такой встречи царь не менее ясно показал, что в этом мире каждому нужно заниматься своим делом. Императору – своим, писателю – своим. И что вопросы творческих исканий Льва Толстого не могут быть равными вопросам императорской компетенции.

Новый император своим решительным отказом от встречи с самым признаваемым русским писателем отнюдь не проявил высокомерия или глубокой отчужденности от мыслей и чувств интеллигенции, а скорей проявил обостренное чувство личной ответственности и присущий ему здравый смысл. Очевидно, царь не обязан углубляться в анализ высоких гуманистических подходов к преступлению и наказанию, а обязан исходить из норм законности и государственной целесообразности. Современники нередко подмечали известную негибкость его мышления и случавшуюся неготовность к компромиссам, но никто не отрицал его государственного здравомыслия.

Среди современников Александра III было немало тех, кто не одобрял и даже сильно порицал близость царя к славянофилам. Но и эти люди признавали, что эта склонность к славянофилам (и особенно к русским) и их ценностям никак не говорила о его желании идти путем славянофильской «соборности». Нет, его известное славянофильство никак не мешало ему оставаться самодержавцем. И, очевидно, на том историческом перекрестке жизни России именно это и было необходимо.

Сколь не демократичными были «контрреформы» Александра III? Внешне они выглядели весьма и весьма реакционными. Для примера можно взять положение с городским самоуправлением. После александровской «контрреформы» число избирателей в городах резко понизилось. Например, в Петербурге с двадцати одной тысячи до восьми тысяч человек, а в Москве – с двадцати до семи тысяч. Казалось бы, катастрофическое сжатие гражданских прав и свобод и полное скукоживание городского самоуправления. Но в реальности всё было точно наоборот: города обрели органы самоуправления, где стали вести всю гражданскую деятельность материально крепкие люди. Их больше не равняли с неимущими, и эти состоятельные горожане почувствовали вкус к власти и возможность более уверенного обустройства своих городов.

Всё очень схоже и в крестьянском и земском самоуправлении. В крестьянский мир государство сколько-либо основательно не вступало, и здесь почти всецело сохранялось крестьянское «обычное право», в котором решающими оставались не сила законов, а сила традиции.

А земство не оказалось сильно перестроенным, здесь тоже возросла роль людей материально обеспеченных и реально способных по-хозяйски здраво мыслить и разумно обустраивать свои города, уезды, губернии. Более того, земство добивалось серьёзных успехов в вопросах развития цивилизованности своих территорий, в этих трудах оно совершенствовалось и взрослело, неуклонно повышая свой авторитет и набирая свою гражданскую значимость. И, очевидно, не ошибался Витте, полагавший, что дальнейшее развитие земского дела, в конце концов, совершенно мирным путем приведет страну к конституционному строю. Подводя итог размышлениям этой главы, уместно будет сказать, что все главные действия внутренней политики Александра III отнюдь не были выдуманы и предложены им самим. Нет, они все и обсуждались и предлагались ещё при Александре II, но у Царя-Освободителя не нашлось ни смелости идти этим путем – ни способности крепко держать в руках управление грандиозной империей, вступившей в период великих и сложных перемен. Но этими качествами уверенно обладал его преемник Император Александр III.

* * *

… Каждый человек – это целый мир больших ли – малых ли идей, страстей и представлений о жизни и о своём месте в ней.

Каждый человеку – это целая «вселенная» исканий и устремлений, мысленных и чувственных обретений и твёрдо воспринятых понятий о её смысле.

Каждый человек – это великая непростота дарованных свыше способностей и одновременно с ними проявившихся недостатков: это удивительное соседство благого и неблагостного, и каждый человек – это и яркий успех, и одновременно немалый успех творения Жизни.

Есть ли в литературе задача трудней, нежели писать о человеке? Полагаем, что трудней этой задачи в книжной словесности ничего нет. По сравнению с нею всё остальное воспринимается гораздо более лёгким и посильным. Пока литератор ведет рассказ о внешних событиях судьбы человеческой, его путь вполне ясен и достаточно ровен, его взгляду свободно открываются и былое, и нынешнее, и его перо легко летает по ещё чистым страницам. Но как только доходит дело до внутреннего мира героя, его повествований, а даже и до общей характеристики его душевных свойств, так исчезают и ровность пути, и ясность взгляда, и тяжелеет перо, словно к нему тягость великую привесили. А страницы его писания перестают быть привлекательно чистыми, они уже пестрят поправками, переделками, вычерками, да порой так и не складывается их строй в гладкое изложение главного рассказа, то есть в словесный портрет неповторимого душевного облика своего героя. Господи, как же бывает трудно идти к верному рассуждению о нём! Вот с этой великой трудностью мы и повстречались, когда подошли к рассказу об императоре Александре III как правителе и человеке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пушкин в письмах Карамзиных (1836–1837 г.). – М.-Л., 1960.

Вернуться

2

Смирнова-Россет, А. О. Дневник. Воспоминания. – М., 1989.

Вернуться

3

Карсаков, О.Б. Ф. И. Тютчев, его приятели и друзья. Город Мышкин в общественной жизни России // Тютчевский дом. Альманах. – № 1. – Мышкин, 2019.

Вернуться