Джеймс Грант
Кадет королевы и другие рассказы

Кадет королевы

Я был вынужден поверить в существование и влияние невидимого мира, чего-то, что описано в этой строке Драйдена: «Бесшумными шагами я следую повсюду за тобой».

Я ощутил влияние духовного и невидимого на чувства, хотя я ничего не знаю о сложностях, обмане и предполагаемых опасностях, составляющих часть того, что сейчас называется спиритизмом; и который утверждает, что невидимый мир не может проявиться, кроме как в соответствии с определенными оккультными законами, которые регулируют явления природы.

Что это было?

Мог ли говоривший, этот человек с меланхоличным тоном и опечаленным взглядом, на самом деле быть тем самым красивым Джеком Аркли, моим старым приятелем по колледжу в Сандхерсте, который всегда был довольно скептичен даже в вопросах религии, который был одним из самых веселых парней там, которого однажды чуть не прогнали за то, что он разбил лампы и спешил орудия назло адъютанту, но который, будучи королевским кадетом, имел больше отличий, чем любой из нас, который впоследствии стал идеалом прекрасного молодого английского офицера – отличный игрок с битой и котелком, который хорошо греб веслом, крепко сидел в седле, и который лучше всех справлялся с организацией пикника, бала или скретч-компании для любительских спектаклей; и который во время последней экспедиции против лоушайцев завоевал репутацию настоящего пожирателя огня – парня, который встретится с дьяволом лицом к лицу, не снимая рубашки!

Могло ли на него подействовать шампанское, подумал я, пока он продолжал серьезно и печально, манипулировть сигарой, выбранной из серебряного портсигара на столе:

– Я где-то читал, что очень немногим людям в этом мире посчастливилось увидеть то, что невидимо для других.

– Ей-богу! Ты имеешь в виду привидение?

– Не совсем вульгарный призрак из детской, – сказал он, и его бледное лицо слегка порозовело.

– Но мы все встречались с теми, кто знал кого-то еще, кто видел что-то странное, неземное, необъяснимое.

– Совершенно верно; но я буду говорить исходя из личного опыта – так что теперь небольшой рассказ от себя.

В тот вечер мы ужинали в клубе, где Д. из «Серых» устроил ужин для нескольких парней в честь того, что их приняли в его отряд, чтобы «обмыть» новое назначение; и хотя мне казалось, что, как и все мы, Джек Аркли отдал должное всем вкусностям, которые были ему поданы, от супа до кофе и кюрасао, во время ужина он был на редкость тривиальным или рассеянным и проявлял мало интереса к предметам, обсуждавшимся за столом. Гости, которые в основном все были в краткосрочном отпуске из Олдершота, поскольку весенние учения закончились, были рады сменить белую пыль Лонг-Вэлли на Роу или Риджент-стрит.

Теперь мы были одни и потягивали бренди со льдом – пауни (как мы называли его в Индии) в прохладном эркере его комнаты на Пикадилли, откуда открывался вид на приятный Зеленый парк и где Вестминстерские часы сияли над деревьями, как красная луна в сезон сбора урожая. Поэтому я приготовился слушать его скорее с любопытством, чем с верой, пока он рассказывал следующую странную историю, которую он никогда бы не рискнул рассказать кругу беспечных парней, которых мы только что покинули.

«Мои родители умерли, когда я был еще младенцем, оставив меня на попечение двух дядей, дяди по материнской линии, по имени Беверли, человека значительного достатка, который из-за ссоры с моим отцом, чей брак с его сестрой ему не нравился, полностью игнорировал мое существование и был всегда для меня чем-то вроде мифа; другого – по отцовской линии, холостяка-викария из Северного Уэльса, бедного старого Моргана Эйприс Аркли, лучше и добросердечнее которого не было во всем княжестве.

Его средства были весьма ограничены, но, поделившись тем немногим, чем он обладал, он радушно принял меня, тем более что на два обращения, с которыми он обратился к великодушию моего дяди Беверли, ответа так и не последовало – резкая холодность и грубость, горько возмущавшие моего вспыльчивого, но добросердечного старого валлийского родственника.

Карьера была выбрана для меня поневоле.

Смерть моего отца при исполнении служебных обязанностей в Бенаресе позволила мне поступить в Военный колледж в Сандхерсте в качестве одного из двадцати королевских кадетов; и в эту семинарию я поступил через несколько месяцев после тебя, когда мне было шестнадцать лет, с искренней скорбью покидая одинокого седовласого мужчину, который был мне как родитель, и чей уединенный дом священника на окраине Ллин Огвен, в тени Карнейдд Дэвидд, был единственным домом, который я помнил. Там в течение многих лет он был моим серьезным и усердным наставником, примешивая к классике множество причудливых старых валлийских легенд и старинных песен, поскольку он был превосходным и увлеченным арфистом и происходил из длинной династии арфистов.

До этого изменения в моей жизни я столкнулся с приключением, которое оказало значительное влияние на мою дальнейшую карьеру.

С детства я был знаком с горами, которые нависают над Ллин Огвеном. Я знал каждую тропинку, скалу и расщелину Карнейда Дэвидда, «Черные лестницы» Карнейда Ллевеллина и брови самого большого гиганта из трех, покрытого облаками Сноудона. Я имел обыкновение бродить среди них мили за милями со своим ружьем, а иногда и помогать пастухам выслеживать заблудившихся овец или коз, по местам, откуда мы смотрели вниз на серый туман и испарения, которые плавали под нами, и где горные вершины, казалось, начинались из него, как острова посреди моря. В самом сердце такого уединения, как это, я находил пищу для долгих размышлений и имел обыкновение давать полный ход своим мальчишеским фантазиям.

В любое время года и в любую погоду я имел обыкновение бродить среди этих гор; иногда их склоны, казалось, вибрировали под горячими лучами безоблачного летнего солнца, когда на перевалах и в долинах лежал глубокий сверкающий снег, или когда высота и лощина были одинаково окутаны густым и непроницаемым покровом тумана, но моим любимым местом всегда был Ллин Идуол, самое дикое из всех наших валлийских озер. Оно заполняет кратер древнего вулкана и является традиционной сценой убийства Идвала, принца Уэльского, который был сброшен с обрыва – место, которому по мрачному величию нет равных, поскольку голые скалы, которые начинаются от него, отвесные, как стена, темнеют и затеняют его глубину до самой непроглядной черноты; и крестьяне утверждают, что ни одна рыба не может в нем плавать, и ни одна птица не может пролететь над ним и остаться в живых.

Лежа на вершинах гор, среди пурпурного вереска или душистого тимьяна, я имел обыкновение наблюдать за далекими водами Ла-Манша, простирающимися далеко за островом Паффин и Большой Ормз-Хед, постоянно меняющими свой оттенок по мере того, как над ними проплывали массы облаков; и оттуда я жадными глазами провожал белые паруса кораблей или длинные дымчатые вымпелы пароходов, направлявшихся в – Ах! куда они направлялись? И вот, вдали от уединенного пасторского дома доброго старика, который так сильно любил меня, я был достаточно неблагодарен, чтобы следовать за этими исчезающими пятнышками в воздухе к далеким островам и берегам.

Я вижу, что тебе не терпится узнать, какое отношение вся эта преамбула имеет к Сандхерсту и меланхолии, которая сейчас угнетает меня; но, тем не менее, я быстро подхожу к сути – к тому краеугольному камню души, который должен существовать в каждой природе.

Однажды я был в дикой части гор, далеко над Ллин Огвеном, длинной и узкой полосой воды, которая занимает весь перевал между Брайч-дду и плечом Карнейдд Давидд. Моим единственным спутником была моя собака Сидвм – по-английски «Волк», – которая лежала рядом со мной на залитой солнцем траве, когда в одном из своих снов наяву я внезапно очнулся от голосов и обнаружил трех человек рядом со мной.

Двое из них были верхом на крепких валлийских пони, джентльмен в расцвете сил и очень юная леди, по-видимому, его дочь, в сопровождении Дэвида Ллойда, одного из местных гидов, который хорошо знал меня. Одной рукой он вел под уздцы пони девушки, а другой сжимал свой альпеншток. Эта группа остановилась рядом со мной, и завязался какой-то разговор. Ллойд, очевидно, ошибся тропой, и ему не хотелось признавать этот факт или предлагать им вернуться по своим следам, и все же он достаточно хорошо знал горы, чтобы хорошо понимать, что продвигаться вперед означало бы навлекать на себя опасность. Во время беседы, которая завязалась между ним и его работодателем, надменным и властного вида мужчиной, я пристально смотрел в полуприкрытое лицо девушки, которая наблюдала за орлом в полете.

Она была удивительно красива. Черты ее лица, за исключением профиля, были, возможно, далеки от правильности, но во всех них чувствовалась божественная утонченность, очаровательная чистота цвета лица и яркость выражения; и ее крохотное личико, казалось, уютно устроилось среди массы светлых волнистых волос. Она повернулась ко мне, и ее глаза встретились с моими. Они были темно-фиолетово-синими, затененными каштановыми ресницами, такими длинными, что придавали большую мягкость их голубиному выражению, и она улыбнулась, потому что, без сомнения, девушка заметила, что в моем пылком взгляде читалось что-то вроде недвусмысленного восхищения; и я был настолько поглощен этим, что в течение нескольких секунд не осознавал, что проводник обращается ко мне и спрашивает, как далеко можно пройти по тропинке в этом конкретном направлении. Прежде чем я успел ответить,

– Откуда этому простому парню знать, если ты не знаешь? – надменно и резко спросил мужчина-турист.

– Мало кто здесь может знать тропы лучше, сэр, – ответил Ллойд. – Я видел, как он забирался туда, куда могут подняться только орлы

– Тогда поедем дальше? – резко спросил он меня.

– Думаю, что нет, сэр, – сказал я. – Сегодня утром Моэл Хебог был покрыт туманом, и…

– Но теперь Моэл Хебог достаточно ясен, – раздраженно сказал Дэвид Ллойд – гора с таким названием считается безошибочным барометром в отношении вероятности появления тумана на ее больших собратьях, так что, я думаю, мы можем продолжать, – добавил он, приподнимая шляпу перед своим работодателем. – Я не потерплю, сэр, чтобы меня обучал моему ремеслу простой парень, каким бы джентльменом вы ни были, мастер Аркли.

– Аркли! – повторил незнакомец, вздрогнув и пристально посмотрев на меня, но с мрачным выражением лица.

Я предупредил их об опасности дальнейшего продвижения, но скупой проводник высмеял меня; и я слышал, как его хозяин, когда они проходили мимо, задавал ему несколько вопросов, среди которых, но это может показаться странным, мне показалось, что прозвучало мое собственное имя. Я смотрел им вслед с интересом и с большой тревогой, потому что их путь был опасен, а нежная красота девушки произвела на меня глубокое впечатление; и когда она исчезла со всем богатством своих золотых волос, сияние, казалось, покинуло горный склон.

Какой магией обладало для меня это существо, которое я видел всего несколько минут? Она едва ли была девушкой, еще не прошедшей детство; и черты ее лица так отчетливо запечатлелись в моей памяти, как будто они все еще были передо мной. Не делай из этого странного интереса вывод, что «любовь с первого взгляда», как раньше называли ее в романах, была составной частью этой эмоции. Нет, это было что-то более глубокое, тонкий магнетизм – что-то, чему я не знаю, как дать определение или выразить; и с сокрушенным вздохом я подумал о своей одинокой жизни и страстно захотел продолжить карьеру, которая ожидала меня за этими зелеными горами, окаймленными морем.

Видел ли я когда-нибудь раньше это милое личико или мечтал о нем ночью или днем, что оно уже, казалось, так преследует меня?

Маленькая группа исчезла не более чем через пять минут, когда горный бриз донес до меня звук, похожий на крик. Я вскочил, сердце мое бешено колотилось, и с неясным предчувствием поспешил в направлении звука, в то время как Волк мчался передо мной. И вот послышался стук копыт, и с волочащейся уздечкой, перевернутым седлом и раздувающимися ноздрями пони, на котором я так недавно видел молодую девушку, перевалил через гребень холма и бешено поскакал мимо меня к Ллин Идуолу.

Мое сердце забилось быстрее, а дыхание стало хриплым и учащенным. Произошло что-то ужасное! Верный своим инстинктам, как всегда верный валлийской традиции, Волк поспешил к краю того, что, как я знал, было ужасным ущельем. Там на дерне виднелись свежие следы копыт, край которых был сломан; трава тоже была примята и вырвана, как будто на нее что-то упало. Собака остановилась, задрала нос и зловеще завыла. Я выглянул за край, а далеко внизу, на выступе зеленого дерна, но опасно нависающем над пропастью горном склоне, лежало то, что сначала показалось простым свертком одежды, но я понял, что это мертвая маленькая девочка – несомненно, мертвая, и у меня вырвался горестный вопль.

Ее отец и проводник исчезли.

Частично скользя, частично спускаясь, как по естественной лестнице, находя опору и хватку там, где многие могли бы не найти ни того, ни другого, механически, как во сне, я добрался до нее примерно через десять минут; и, поскольку у меня был естественный мальчишеский страх встретиться лицом к лицу со смертью, я с радостью увидел, как она движется, а затем нежно и ласково заключил ее в объятия; в то время как она открыла глаза и глубоко вздохнула, потому что падение оглушило и сильно потрясло ее. В остальном она, к счастью, не пострадала, но я подоспел к ней как раз вовремя, потому что, предоставленная самой себе, она, должно быть, пошатнулась бы и упала в ужасную бездну внизу.

– Папа! О, где мой папа? Внезапно меня сбросило с моего пони – птица спугнула его – и больше я ничего не помню. Затем ее охватили слезы и ужас от сознания опасности, которой она избежала, и того, что все еще угрожало ей, потому что подняться было совершенно невозможно, а спуститься казалось почти таким же невозможным. Над нами, казалось, возвышался горный склон, похожий на каменную стену; с другой стороны, на дне ущелья, где вечерние тени были темными и синими, хотя закат все еще окрашивал вершины Сноудона в огненный цвет, а над нами плыли малиновые и золотые облака, я мог видеть ручеек, приток Огвена, сверкающий, как серебряная нить далеко внизу, возможно, на тысячу футов ниже.

– Мужайтесь, – сказал я, хотя на какое-то время мое сердце замерло во мне. – Скоро я отведу вас в безопасное место.

– Но, папа, он умрет от страха. Где мой папа? – жалобно воскликнула она.

– Они пошли другим путем, – предположил я.

И впоследствии это подтвердилось. Обняв ее за плечи, чтобы помочь, мы начали спускаться, но медленно, по склону холма, который был таким крутым и обрывался так резко, что, сбившись с шага, мы могли бы скатиться вниз со скоростью, которая гарантировала бы гибель. От скалы к скале, от куста к кусту и от расщелины к расщелине я вел ее и часто поднимал на руки, иногда с закрытыми глазами; и все это время с мальчишеским восторгом я смотрел на прекрасную девушку, когда ее голова склонялась мне на плечо. Она потеряла шляпку, и распущенная масса ее золотистых волос, развеваемая ветром, шелковистыми волнами упала мне на лицо; и восторг, смешанный с тревогой, привел меня в замешательство.

До того часа никакое горе не могло затронуть такой чистый дух, как у нее; и, конечно, любовь не могла взволновать его – она была так молода. Но когда мы приблизились к подножию холма и достигли совершенно безопасного места, нежный румянец вернулся на ее лицо, и очарование ее улыбки было таким же неописуемым, как и чистая фиолетовая синева ее глаз, которые наполнились удивлением и ужасом, когда она посмотрела вверх, на головокружительный обрыв с которого она частично упала; и затем ее охватила легкая дрожь.

С мальчишеским пылом я уже начал мечтать о том, чтобы быть любимым ею, когда ветер донес возбужденные голоса; и из-за угла оврага, в который мы спустились, появились Ллойд, проводник, несколько крестьян и ее отец, который частично был свидетелем нашего продвижения, и чья радость от того, что он нашел ее живой и невредимой, когда он мог бы найти ее, возможно, лишенной самого подобия человечности, была слишком велика, чтобы выразить словами. Бедняга рыдал, как настоящая женщина, обнимая ее снова и снова и прерывисто бормоча слова благодарности мне и восхваляя мое мужество. Внезапно он воскликнул, обращаясь к гиду:

Вы сказали, что его зовут, кажется, Аркли?

– Да, сэр, – ответил Ллойд.

– Джон Беверли Аркли, племянник викария у подножия вон той горы? – добавил он, поворачиваясь ко мне.

– Боже милостивый! Я твой дядя Беверли! – сказал он, густо покраснев и снова взяв мою руку в свою. – Девушка, которую ты спас, – твоя собственная кузина, моя дорогая Ева. Я должен тебе кое-что возместить за прошлое пренебрежение, так что немедленно пойдем со мной в дом священника.

Здесь произошло открытие, от которого у меня просто перехватило дыхание. Итак, эта ослепительная маленькая Геба была моей двоюродной сестрой! С какой нежностью я лелеял и размышлял об этих таинственных кровных узах – почти как сестра, и все же не сестра. Было очень приятно размышлять и лелеять мысли о любви и обо всем, что еще могло бы быть.

Какая счастливая, беззаботная была та ночь в старинном доме священника! Старый добрый священник простил дяде Беверли все промахи за прошедшие годы и, казалось, никогда не уставал гладить чудесные волосы и крошечные ручки Эвелин Беверли, ибо таково было ее имя, хотя в народе ее называли Евой.

– Это настоящий роман, – сказал добрый дядя Аркли своему шурину. – Молодые люди наверняка влюбятся друг в друга!

Ева сильно побледнела и опустила глаза, а я густо покраснел.

– Ерунда! – несколько резко сказал дядя Беверли. – Она едва успела перестать играть в куклы, а у Джека еще впереди Сандхерст.

Он подарил мне свой золотой портсигар и уехал первым поездом, забрав с собой моего новоявленного родственника. Я получил теплое приглашение погостить у них несколько недель перед поступлением в Сандхерст. И в довершение моей радости и нетерпения, я обнаружил, что Беверли Лодж находится в Беркшире, в миле от колледжа. И так, если бы не золотой подарок на добрую память и благодарный поцелуй прекрасных губ – поцелуй, от которого трепетал каждый нерв, – я мог бы вообразить, что все приключение на склонах Карнейдд Давидд было всего лишь сном.

Скупой от природы, холодный и черствый сердцем, мистер Беверли на какое-то время проникся ко мне симпатией, но только на время; и все же я почитал его и почти любил. Он был единственным братом моей покойной матери, которую я никогда не знал. Она, эта золотоволосая девушка, была ее крови и носила ее имя, так что вся моя душа прильнула к ней с юношеским пылом, который я не могу вам передать, ибо я всегда был большим фантазером, и я снова остался один, чтобы предаваться старому укладу моих путей среди безмолвных горных пустынь.

Снова и снова в моих одиноких странствиях мой разум был полон смутных желаний и мальчишеских устремлений к славе, удовольствиям и любви: и теперь воспоминание о крохотном и совершенном лице Евы – таком чистом и английском в своей красоте – своей реальностью заполнило все, что раньше было пустым местом. И я всегда был в воображаемом общении с ней, когда лежал на склонах холмов и смотрел на море, сверкавшее на далеком горизонте, на черные ущелья, через которые горные ручьи, пенясь, устремлялись к скалистому берегу, или где наши глубокие уэльские долины сверкали на солнце золотом и бирюзой среди однообразия безмолвного леса; и так шло время, и настал день, когда я должен был отправиться в Беверли Лодж, а оттуда в Сандхерст; в то время как любовь и честолюбие заставили меня эгоистично забыть о бедном старом дяде Моргане и о тех пылких пожеланиях и благословениях, с которыми он провожал меня по пятам.

Месячный визит в Беверли Лодж, среди плодородия Беркшира, множество поездок верхом и прогулок по долине Белой лошади, много часов, проведенных нами вместе в тенистом лесу, роскошном саду, в прекрасной оранжерее и по густым зеленым аллеям, где мы бродили по своему желанию, подтвердил любовь, которую мы с моей кузиной питали друг к другу. Мальчик и девочка, все произошло легко, хотя мы о многом сожалели и немало удивлялись тому, что не знали друг друга раньше.

Возможно, двое мужчин не признаются в любви совершенно одинаково, хотя, в конце концов, все сводится к одному и тому же, но было бы интересно узнать, в каких именно выражениях, имея так мало выбора, отец Адам признался в своей страсти к Матери Еве и как она ответила.

Сейчас я не знаю, как выражалась моя любовь к моей маленькой Еве, но она была высказана, и я отправился в колледж самым счастливым студентом. Каждый час, который я мог уделить учебе и муштре, я проводил в Беверли Лодж или около него.

С доходом в сорок фунтов в год я почти считал себя богатым; и у меня было три года впереди, они казались мне вечностью радости, которую я ожидал с нетерпением. В Сандхерст я был, как ты знаешь, зачислен королевским кадетом и кандидатом в пехоту. Таким образом, мне пришлось овладеть алгеброй, тремя первыми книгами Евклида, французским, немецким языками и «Высшей фортификацией», но на страницах Стрейта, среди равелинов Вобана и казематов Кохорна, я, казалось, видел только имя и нежные глаза Евы. Ежедневные упражнения, в которых я поначалу был энтузиастом, стали скучными и прозаичными, и ежечасно я совершал ужасные ошибки, потому что голос Евы постоянно звучал у меня в ушах, а ее нежная красота преследовала меня. Удивительно нежной она стала, когда переболела чахоткой, которую она фатально унаследовала от своей матери.

Я повсюду встречал девушек всех мастей. Для меня одевались, играли, пели, но никогда я не испытывал такого наслаждения, как в те незабываемые дни, которые были проведены с Евой Беверли в нашем сне о любви; однако грубое пробуждение было уже близко!

Когда ей было восемнадцать, а я на год старше, она однажды рассказала мне, что ее отец настаивал на том, чтобы она вышла замуж за его старого друга, судью в отставке, который сделал ей формальное предложение, но она посмеялась над этой идеей.

– Абсурд! Это так забавно со стороны папы – иметь для меня готового мужа, не правда ли, Джек? – сказала она.

– Я так не думал, но мое сердце болезненно забилось, когда я ласково склонился над ней и поиграл с ее прекрасными волосами.

– Я не благодарю его за то, что он выбрал мне мужа, Джек, дорогой, – продолжала она, надув губки. – А ты?

– Конечно, нет, Ева.

– Но я должна подготовить свой разум к ужасному событию, – сказала она, глядя на меня снизу вверх с яркой, игривой улыбкой.

Однако быстро приближалось время, когда ни один из нас не мог видеть ничего «смешного» в этой перспективе, так как «ужасное событие» стало тревожно ощутимым, когда однажды она встретила меня со слезами на глазах и бросилась мне на грудь, говоря:

– Спаси меня, дорогой Джек, спаси меня!

– От кого?

– Папы и его отвратительного старого судьи, Джек, любимый. Ты знаешь, что я должна выйти только за тебя, и только за тебя!

– Черт возьми, что происходит! – резко произнес чей-то голос; и там, мрачный, как Аякс, стоял дядя Беверли, стиснув руки и нахмурив брови. – Моя сестра вышла замуж за его отца, нищего, имеющего только жалованье; и теперь, негодница, ты смеешь любить их сына, клянусь небесами, вообще без жалованья! Покиньте этот дом, сэр, немедленно убирайтесь! – яростно добавил он, обращаясь ко мне. – Я бы предпочел, чтобы она сломала себе шею в горах, чем устроила мне подобную сцену.

Ворота Беверли Лодж закрылись за мной, и нашей мечте пришел конец.

Казалось, половина моей жизни покинула меня. После трех лет такого восхитительного общения я так и не смог смериться, что никогда больше ее не увижу; и в весьма незавидном состоянии духа я поступил в колледж, где, возможно, ты помнишь, как мы встретились под дорическим портиком, и ты сказал:

– В чем дело, Джек? Позволь мне поздравить тебя.

– С чем? – угрюмо спросил я.

– С твоим назначением в «Баффс». Они только что приехали из города. Они размещены в Джаббулпуре.

И так получилось, что в тот самый день, когда я потерял ее, я был отправлен на службу в Индию, и нам предстояла далекая и окончательная разлука. Необходимость вынудила нас подготовиться к почти немедленному отъезду; генерал-адъютант дал мне короткий отпуск; и я должен был в определенный день присоединиться к кандагарскому транспорту, отправлявшемуся с грузами из Чатема на Восток.

До меня дошли слухи о том, что Ева серьезно больна. Она была изолирована от меня, и были все шансы, что я ее больше не увижу. От нее пришло письмо, в котором она умоляла меня встретиться с ней в последний раз в известном нам обоим месте – на зеленой аллее, которая вела к церковному забору – месту многих нежных свиданий и блаженных часов, так как это было место, где нависали деревья с золотыми яблоками, и слива образовывала настоящую беседку, куда мало кто приходил, если вообще кто-либо приходил, кроме воскресенья; и там мы встретились в последний раз!

И снова ее голова лежала у меня на плече, моя рука обнимала ее, а ее горячая, дрожащая ладонь была сжата в моей. Я был потрясен переменой, которую заметил в ней. На ее бледность было больно смотреть; под печальными, меланхоличными глазами залегли круги, темные, как ресницы; ноздри и губы были неестественно розовыми; у нее был короткий сухой кашель; на ее носовом платке не раз появлялась кровь.

– Наследственность, с одной стороны, и родительская тирания – с другой, быстро делали свое роковое дело.

Ее отец был безжалостен и неумолим – удивительно, но позорно, поскольку он был так богат, что простые деньги не имели значения, а она была его единственным ребенком, таким нежным и хрупким. Его тщательно продуманная система преднамеренного «беспокойства» вырвала у нее согласие; она должна была выйти замуж за старого судью; и во многих отношениях я чувствовал, что слишком уверенно теряю ее навсегда. Она не могла пойти со мной на свидание. Я почувствовал отчаяние и, молча снова и снова прижимал ее к своей груди. Наконец звон старинных церковных часов возвестил о часе, когда мы должны расстаться, чтобы никогда больше не встретиться, и роковой звук поразил нас, как электрический разряд.

– Джек, мой дорогой… мой дорогой, – исступленно шептала она. – Я не думаю, что проживу теперь долго. Я могу, нет, я должна очень скоро умереть, но дух мой нетленен, и я всегда буду с тобой, где бы ты ни был, куда бы ты ни пошел, я надеюсь, парить рядом с тобой, как ангел-хранитель!

Ее слова показались мне странными и дикими; тогда я не придал им большого значения, но с тех пор они приобрели странное и ужасное значение.

– Ты бы принял меня? – спросила она со скорбной улыбкой.

– Живой или мертвый, я приму тебя! – ответил я со скорбным пылом.

– Тогда поцелуй меня еще раз, дорогой Джек, а теперь мы расстанемся, по крайней мере, в этом мире!

Еще одно дикое, страстное объятие, и все было кончено. Через минуту я уже скакал галопом далеко от виллы, чтобы добраться до железной дороги. Я больше не видел ее любимого лица, но голос и лицо, взгляд и поцелуй – все это по-прежнему было со мной. Наступит ли когда-нибудь время, когда я, возможно, забуду их?

Неблагоприятные ветры надолго задержали нас в проливе, но, в конце концов, мы его преодолели; и последние известия, появившиеся на борту, возвестили о замужестве этой несчастной девушки.

Шесть месяцев спустя я находился в лагерях в Нимуче с нашим небольшим отрядом и в ежечасном ожидании мятежа, который вспыхнул в Мируте и Дели.

Это была ночь на 3 июня – одна из самых прекрасных, которые я когда-либо видел в Индии – лунный свет сиял, как в полдень, и на голубом просторе небес не было видно ни облачка. Я лежал в своем бунгало, рядом со мной были шпага и револьвер, поскольку мы не могли рассчитывать на события ближайшего часа, поскольку весь Индостан, казалось, погружался в хаос крови и бесчинств.

Колокола военного городка пробили полночь; мои глаза тяжело закрывались; и когда я уже собирался заснуть, мне показалось, что кто-то рядом со мной произнес мое имя, очень тихо, очень нежно и с акцентом, который тронул мое сердце до глубины души. Вздрогнув, я поднял глаза, и там, о, Боже мой! – там, в косом свете луны, словно прославленный дух, сияющая фигура Евы Беверли, склонившейся надо мной, с распущенными золотистыми волосами и в одеянии, похожем на саван или что-то в этом роде.

Зачарованный, скованный любовью не меньше, чем смертельным ужасом, я не мог ни пошевелиться, ни заговорить, в то время как она наклонилась ближе, чтобы поцеловать меня в лоб, но я не почувствовал прикосновения ее губ, хотя и прочел в ее сияющих фиалковых глазах божественную интенсивность выражения – скорбную, невыразимую нежность, когда указав в сторону форта, она исчезла.

– Это ужасный… кошмарный сон! – сказал я, вскакивая на ноги, сверхъестественно проснувшись, чтобы услышать звуки артиллерии, грохот мушкетной стрельбы, крики «Дин! дин!» и крики тех, кто погибал; ибо мятежники восстали, и 1-я кавалерийская, 72-я пехотная дивизия и артиллерия Уокера начали резню. Я бросился вперед, и в тот момент, когда я покинул свое бунгало, с одной стороны оно было охвачено пламенем, а с другой простреливалось насквозь. Я бежал в форт, которого, благодаря моей возлюбленной, а я предполагал, что это так, я достиг невредимым, в то время как многие погибли, потому что весь лагерь теперь был охвачен пламенем.

Мне снова приснился тот сон, такой дикий и странный, когда мне угрожала смертельная опасность. Я прятался в джунглях, одинокий и в великой нищете, недалеко от Джехаз-гура, беглец. Был полдень, и я заснул в глубокой, прохладной тени чащи, когда передо мной возникло странное видение Евы, мягкой и печальной, нежной и напряженной, с ее любящими глазами и распущенными волосами, когда, протянув руки, она манила меня следовать за ней. У меня вырвался крик, и я проснулся.

Действительно ли моя Ева была мертва? Я спросил себя: «а был ли это ее интеллектуальный дух, ее чистая сущность, то нетленное нечто, зародившееся во всех нас из высшего источника, что сопровождало меня как ангел-хранитель?» Я вспомнил ее прощальные слова. Предложенная идея была печально сладкой и ужасной; и так как ощущение ее постоянного присутствия в качестве ангела-хранителя постоянно витало вокруг меня, контролируя все мои действия, это делало меня непригодным для службы, пока в Калькутте всему этому не был положен конец.

С некоторыми из 72-го полка и другими европейцами, которые сбежали из Нимуча или «отличились», как выразились «Хуркару», я однажды пошел фотографироваться в знаменитую студию на углу Стрэнда. Я сидел неподвижно, один, после того как меня сняли в обычной позе с железным обручем на затылке. При рассмотрении первого негатива на лице художника появилось выражение недоумения и изумления.

– Странно, сэр, – сказал он, – совершенно необъяснимо!

– Что странно, что необъяснимо? – спросили несколько человек.

– За спиной капитана Аркли появляется еще одна фигура, которой нет в комнате, – женщина, ей богу! – ответил он, ставя трубу на кусок черного бархата; и там о, в этом не могло быть сомнений – слабо обозначились очертания той, чья лицо и фигура слишком живо запечатлелись в моем сердце и мозгу, когда она печально склонилась надо мной, с ее мягкими, ясными глазами и копной длинных светлых волос.

Стакан выпал из моей руки на пол и разлетелся на атомы. Похожая фигура, парящая рядом со мной, была видна среди изображенной группы офицеров, но исчезла. Я отказался снова фотографироваться и вышел из студии в полном смятении и с ужасно расшатанными нервами, хотя мои товарищи утверждали, что со мной сыграли злую шутку. Если да, то так выглядела фигура из моего сна – моя потерянная любовь, – у которой, как я вскоре узнал из письма, лопнул кровеносный сосуд, и она скончалась ночью 3 июня с моим именем на устах?

Такова была история Джека Аркли. Было ли это ложью или правдой в наш век спиритизма и многих контактов медиумов с невидимым миром, в котором Энемосер развеял свою теорию полярности, я претендую на то, чтобы не говорить, и предоставляю другим определять. Мой друг стал угрюмым одиночкой. Я вернулся в свой полк и с тех пор больше никогда не видел своего старого приятеля. Последнее, что я слышал о нем, было то, что он оставил службу и умер отцом-мессионером в одном из многих новых монашеских учреждений, существующих в великой метрополии.

Призрачная рука

Возвращаются ли мертвые когда-нибудь на эту землю?

По этому поводу даже уважаемый и несентиментальный доктор Джонсон придерживался мнения, что утверждать, что они этого не делают, значило бы противоречить одновременным и неизменным свидетельствам всех эпох и народов, поскольку не было народа столь варварского и столь цивилизованного, среди которого не было бы людей, о которых рассказывали бы и которые не верили бы в явления мертвых.

– То, в чем сомневаются отдельные придирчивые люди, – добавляет он, – может очень мало ослабить общие доказательства, и некоторые, кто отрицает это своими языками, признаются в этом из-за своих страхов.

В августе прошлого года, во время турне по северу, я оказался с тремя друзьями в отеле «Скандинавия» в длинном и красивом Карле Йохане Гейде в Христиании. Одного дня или чуть больше нам хватило, чтобы «объехать» всех львов маленькой норвежской столицы – королевский дворец, величественное белое здание, охраняемое сутулыми норвежскими стрелками в длинных плащах, с широкими полями и зелеными плюмажами; огромное кирпичное здание, где был штурм, и где красный лев изображен на всем, от королевского трона до ведерка для угля у привратника; замок Аггерхейс и его небольшая оружейная, с единственной кольчугой и длинными мушкетами шотландцев, павших при Ромсдале. Кроме этого больше нечего смотреть; и когда маленькие сады Тиволи закрываются в десять, вся Христиания засыпает до рассвета следующего утра.

Поскольку английские экипажи в Норвегии были совершенно бесполезны, мы заказали для отъезда четыре местных кареты, так как намеревались отправиться в дикую горную местность под названием Доврефельд, когда задержка с прибытием некоторых писем вынудила меня задержаться на два дня дольше моих спутников, которые обещали ждать меня в Роднес, недалеко от начала великолепного Рансфьорда; и эта частичная разлука с последующим обстоятельством необходимости путешествовать в одиночку по совершенно незнакомым мне районам, имея лишь очень слабое знание языка, стали поводом для истории, которую я собираюсь рассказать.

В фешенебельных отелях Христиании фуршет заканчивается к двум часам дня, поэтому около четырех пополудни я покинул город, улицы и архитектура которого напоминают участки Тоттенхэм-Корт-роуд с редкими фрагментами старого Честера. В моей карриоле, комфортабельной двуколке, находились мой чемодан и футляр для оружия; все это вместе со всей моей персоной, да и сам кузов экипажа, было накрыто одним из тех огромных брезентовых плащей, которые компания carriole поставила на прилавок магазина.

Хотя дождь начал лить с необычной для скандинавов силой и густотой, когда я оставил позади город, покрытый красной черепицей, со всеми его шпилями из зеленой меди, я не мог не быть поражен смелой красотой пейзажа, когда сильная маленькая лошадка быстрым шагом несла легкую повозку по дороге. Неровная горная дорога, окаймленная естественными лесами из темных и торжественных на вид сосен, перемежающихся изящными серебристыми березами, зелень листвы которых сильно контрастировала с синевой узких фиордов, открывавшихся со всех сторон, и с цветами, в которые были выкрашены похожие на игрушки деревенские домики: их деревянные стены всегда были снежно-белыми, а черепичные крыши – огненно-красными. Даже некоторые деревенские шпили носили тот же кровавый оттенок, представляя, таким образом, особую особенность пейзажа.

Дождь усилился до неприятной степени; день, казалось, сменился вечером, а вечер – ночью раньше, чем обычно, в то время как густые массы тумана скатывались с крутых склонов лесистых холмов, над которыми повсюду и во всех открывающихся перспективах, подобно морю шишек, раскинулись мрачные ели. И по мере того, как домов становилось все меньше и они удалялись друг от друга, и ни одного странника не было видно на горизонте, а ориентироваться мне помогала только карманная карта моего «Джона Мюррея», я вскоре убедился, что вместо того, чтобы следовать маршрутом в Роднес, я нахожусь где-то на берегах Тири-фиорда, по меньшей мере три норвежские мили (то есть двадцать одна английская) в противоположном направлении, моя маленькая лошадка измучена, дождь все еще льет непрерывным потоком, ночь уже близка, а вокруг меня повсюду потрясающие горные пейзажи. Я находился в почти круглой долине (окруженной цепью холмов), которая открылась передо мной после выхода из глубокой пропасти, в которую входит дорога, недалеко от места, которое, как я впоследствии узнал, носит название Крогклевен.

Из-за крутизны дороги и некоторого износа упряжи моей наемной повозки колеса разболтались, и я оказался с бесполезной теперь лошадью и повозкой вдали от любого дома, усадьбы или деревни, где я мог бы починить повреждения или найти укрытие. Дождь все еще продолжался, льющий, как водный поток. Густой, косматый и непроходимый лес из норвежской сосны возвышался вокруг меня, тени деревьев казались еще темнее из-за необычного мрака ночи.

Оставаться тихо в повозке было неподходящим решением для такого нетерпеливого темперамента, как мой; я отвел двуколку в сторону от дороги, накрыл брезентом свой небольшой багаж и оружейный ящик, привязал к пони и отправился пешком, окоченевший, измученный и усталый, на поиски помощи. И, хотя я был вооружен только норвежским складным ножом, я не боялся воров или нападения.

Идя пешком по дороге под проливным дождем, в шотландском пледе и клеенке, которые теперь были моей единственной защитой, я вскоре заметил боковую калитку и маленькую аллею, указывавшие на близость жилища. Пройдя около трехсот ярдов, лес стал более открытым, передо мной появился свет, и я обнаружил, что он исходит из окна на первом этаже небольшого двухэтажного особняка, полностью построенного из дерева. Створка, разделенная посередине, была не заперта на засов и стояла частично и самым заманчивым образом открытой; зная, насколько гостеприимны норвежцы, я, не утруждая себя поисками входной двери, перешагнул через низкий подоконник в комнату (в которой не было жильцов) и огляделся в поисках звонка, забыв, что в этой стране, где нет каминных полок, его обычно можно найти за дверью.

Пол, разумеется, был голый и выкрашен коричневой краской; высокая немецкая печь, похожая на черный железный столб, стояла в углу на каменном блоке; дверь, которая, очевидно, вела в какую-то другую комнату, открывалась посередине с помощью одной из причудливых ручек, характерных для деревни. Вся мебель была из простой норвежской сосны, покрытой густым лаком; оленья шкура, расстеленная на полу, и еще одна на мягком кресле были единственной роскошью; а на столе лежали «Иллюстрет Тиденде», «Афтонблат» и другие утренние газеты, а также пенковая трубка и кисет с табаком – все это свидетельствовало о том, что кто-то недавно выходил из комнаты.

Я только успел окинуть все эти детали беглым взглядом, когда вошел высокий худощавый мужчина джентльменской наружности, одетый в грубый твидовый костюм и алую рубашку с расстегнутым воротом – простой, но элегантный костюм, который он, казалось, носил с естественной грацией, потому что не каждый мужчина может так одеваться и при этом сохранять видимость отличия. Сделав паузу, он посмотрел на меня с некоторым удивлением и вопросительностью, когда я начал свои извинения и объяснения по-немецки.

– Талер Данско-норвежский, – коротко ответил он.

– Я не могу бегло говорить, но…

– Тем не менее, добро пожаловать, и я помогу вам в продолжении вашего путешествия. А пока вот коньяк. Я старый солдат и знаю, что такое полноценная столовая, а также индийский табак на мокром бивуаке. К вашим услугам трубка.

Я поблагодарил его и (пока он отдавал распоряжения своим слугам отправиться за повозкой и лошадью) стал наблюдать за ним повнимательнее, потому что что-то в его голосе и взгляде глубоко заинтересовало меня.

В его чертах, которые были красивыми и с очень легкой орлиной горбинкой, было много меланхолии от разбитого сердца – чего-то, что указывало на скрытую печаль. Лицо у него было бледное и изможденное; волосы и усы, хотя и пышные, были совершенно белыми, но на вид ему было не больше сорока лет. Глаза у него были голубые, но без мягкости, со странно проницательным и печальным выражением, и временами в них внезапно появлялся испуганный взгляд, отдающий испугом, или болью, или безумием, или всем вместе взятым. Это неприятное выражение в значительной степени нивелировало симметрию лица, которое в остальном, очевидно, было прекрасным. Внезапно, когда я сбросил несколько своих промокших шарфов, по нему, казалось, разлился свет, и он воскликнул:

– Вы говорите по-датски и по-английски тоже, я знаю! Вы совсем забыли меня, герр капитан? – добавил он, с доброжелательной энергией сжимая мою руку. – Разве вы не помните Карла Хольберга из датской гвардии?

Голос был тот же, что и у некогда счастливого, жизнерадостного молодого датского офицера, чей веселый нрав и буйство духа делали его похожим на сумасброда, который имел обыкновение угощать шампанским придворных дам и балерин Хоф-Гарден, которому отдали свое сердце многие красивые датские девушки и который, как говорили, однажды имел наглость начать флирт с одной из королевских принцесс, когда нес караул во дворце Амалиенборг. Но как мне было примириться с этой переменой, с появлением многих лет преждевременного старения, которые произошли с ним?

– Я прекрасно помню вас, Карл, – сказал я, когда мы пожимали друг другу руки, но мы так давно не виделись; более того, извините меня, но я не знал, находитесь ли вы в стране живых.

Странное выражение, которому я не могу дать определения, появилось на его лице, когда он сказал тихим, печальным тоном:

– Бывают времена, когда я не знаю, принадлежу ли я к живым или к мертвым. Прошло двадцать лет с тех пор, как мы были счастливы, двадцать лет с тех пор, как я был ранен в битве при Идштедте, а кажется, что прошло двадцать веков.

– Старый друг, я действительно рад снова встретиться с вами.

– Да, стариком вы можете называть меня по правде, – сказал он с грустной усталой улыбкой, дрожащей рукой проводя по своим побелевшим локонам, которые, как я помнил, были насыщенного каштанового цвета.

Теперь всякой сдержанности пришел конец, и мы быстро вспомнили десятки и больше прошлых сцен веселья и удовольствий, которыми наслаждались вместе до Голштинской кампании, в Копенгагене, этом самом восхитительном и веселом из всех северных городов; и, под влиянием воспоминаний, его теперь увядшее лицо казалось просветлело, и часть его прежнего выражения вернулась обратно.

– Это ваше место для рыбалки или охоты, Карл? – спросил я.

– Ни то, ни другое. Это мое постоянное пристанище.

– В этом месте, таком сельском, таком уединенном? Ах! Вы стали Бенедиктинцем, влюбились в деревне и так далее, но я не вижу никаких признаков…

– Тише! Ради бога! Вы не знаете, кто нас слышит, – воскликнул он, и ужас отразился на его лице; и он убрал руку со стола, на котором она лежала, с необъяснимой нервной внезапностью, как будто к ней прикоснулись горячим железом.

– Что такое? Мы не можем говорить о таких вещах? – спросил я.

– Вряд ли здесь или где-либо еще для меня, – бессвязно сказал он. – Затем, подкрепив себя бокалом крепкого коньяка и пенящейся сельтерской, он добавил, – вы знаете, что моя помолвка с моей кузиной Марией Луизой Виборг была расторгнута – какой бы красивой она ни была, возможно, она остается и сейчас, ибо даже двадцать лет не смогли уничтожить прелесть ее черт лица и яркость выражения, но вы не знаете почему.

– Я думал, вы плохо обошлись с ней, а на самом деле вы сошли с ума.

По его лицу пробежала судорога. Он снова отдернул руку, как будто его ужалила оса или что-то невидимое коснулось ее. Он сказал:

– Она была очень гордой, властной и ревнивой.

– Ее, конечно, возмутило, что вы открыто носите кольцо с опалом, которое принцесса бросила вам из окна дворца…

– Кольцо… кольцо! О, не говорите об этом! – сказал он глухим голосом. – Сумасшедший? Да, я был сумасшедшим – и все же я не сумасшедший, хотя я пережил и даже сейчас переживаю то, что разбило бы сердце Хольгера Данске! Но вы услышите, если я смогу рассказать это связно и без прерываний, причину, по которой я бежал от общества и мира, и на все эти двадцать несчастных лет похоронил себя в этом горном уединении, где лес нависает над фиордом, и где ни одно женское лицо никогда не улыбнется мне!

Короче говоря, после некоторого размышления и множества невольных вздохов – и по настоянию, когда решимость раскрыть себя поколебалась, – Карл Хольберг рассказал мне небольшую историю, настолько необычную и дикую, что, если бы не печальная серьезность или напряженная торжественность его манер и атмосфера совершенной убежденности, которую несли его манеры, я должен был бы посчитать его совершенно… сумасшедшим!

– Мария Луиза и я должны были пожениться, как вы помните, чтобы излечить меня от всех моих шалостей и дорогих привычек – сам день был назначен; вы должны были быть шафером и выбрать набор драгоценностей для невесты в Конгенс-Найторре, но война, разразившаяся в Шлезвиг-Гольштейн вывела мой гвардейский батальон на поле боя, куда я отправился без особого сожаления, поскольку это касалось моей невесты; ибо, по правде говоря, мы оба были несколько утомлены нашей помолвкой и не подходили друг другу: так что не обошлось без обид, холодности и даже ссор, пока соблюдение приличий не наскучило нам.

Я был с генералом Крогом, когда произошла решающая битва при Идштедте между нашими войсками и германизирующимися голштинцами под командованием генерала Виллизена. Мой гвардейский батальон был отделен от правого фланга с приказом наступать из Зальбро в тыл голштинцам, в то время как центр должен был быть атакован, пронзен, а батареи за ним взяты на острие штыка, и все это было блестяще выполнено. Но перед этим меня послали с приказом развернуть мою роту в боевом порядке в заросли, которые покрывали холм, увенчанный разрушенным зданием, частью старого монастыря с уединенным могильником.

Незадолго до того, как мы открыли огонь, мимо нас, по-видимому, проходили похороны знатной дамы, и я отвел своих людей в сторону, чтобы освободить место для открытого катафалка, на котором лежал гроб, покрытый белыми цветами и серебряными коронами, а за ним стояли ее служанки, одетые в черные плащи как обычно, они несли венки из белых цветов и бессмертников, чтобы возложить их на могилу. Желая, чтобы эти скорбящие двигались как можно быстрее, чтобы они не попали под пушечный и мушкетный огонь, моя рота открыла огонь с расстояния шестисот ярдов по голштинцам, которые наступали с большим воодушевлением. Мы вели с ними перестрелку больше часа, в долгих ясных сумерках июльского вечера, и постепенно, но со значительными потерями, гнали их через чащу и через холм, на котором стоят развалины, когда пуля просвистела через отверстие в полуразрушенной стене и попала в цель, мне в затылок, чуть ниже моей шапки из медвежьей шкуры. Казалось, вокруг меня вспыхнули тысячи звезд, затем наступила темнота. Я пошатнулся и упал, полагая, что смертельно ранен; благочестивый призыв задрожал на моих губах, рев красной и далекой битвы стих, и я стал совершенно бесчувственным.

Как долго я лежал так, я не знаю, но когда я представил, что возвращаюсь к жизни и к миру, я оказался в красивой, но довольно старомодной квартире, одна часть которой была завешена гобеленами, а другая – богатыми драпировками. Приглушенный свет, который исходил, я не мог определить откуда, заполнил его. На буфете лежали мой меч и шапка датской гвардии из бурой медвежьей шкуры. Очевидно, меня унесли с поля боя, но когда и куда? Я растянулся на мягком кресле или кушетке, и мое форменное пальто было распахнуто. Кто-то любезно поддерживал мою голову – женщина, одетая в белое, как невеста; молодая и такая прелестная, что пытаться как-либо описать ее кажется тщетным!

Она была похожа на причудливые портреты красивых девушек, которые иногда можно увидеть, потому что она была божественна, совершенна, как мечта какого-нибудь энтузиаста или самое счастливое представление художника. Долгий вздох, вызванный восхищением, восторгом и болью от моей раны, вырвался у меня. Она была такой изысканно белокурой, нежной и бледной, среднего роста и хрупкой, но очаровательно округлой, с совершенными руками и чудесными золотистыми волосами, которые волнистой массой ниспадали на лоб и плечи и из-под которых выглядывало ее пикантное личико, как из шелкового гнездышка. Я никогда не забуду это лицо, и мне не позволят этого сделать, по крайней мере, пока длится жизнь, – добавил он со странным искажением черт, выражавшим скорее ужас, чем пыл. – Оно всегда перед моими глазами, во сне или наяву, запечатлено в моем сердце и в моем мозгу! Я попытался встать, но она успокоила или остановила меня ласковым жестом, как мать своего ребенка, в то время как ее яркие сияющие глаза мягко улыбались мне, возможно, больше с нежностью, чем любовью; в то время как во всем ее облике было много достоинства и уверенности в себе.

– Где я? – был мой первый вопрос.

– Со мной, – наивно ответила она, – разве этого недостаточно?

Я поцеловал ей руку и сказал:

– Пуля, я помню, сразила меня в месте захоронения на дороге в Салбро – странно!

– Почему странно?

– Я люблю бродить среди могил, когда бываю в задумчивом настроении.

– Среди могил, почему? – спросила она.

– Они выглядят такими мирными и тихими.

– Смеялась ли она над моей непривычной серьезностью, но такой странный огонек, казалось, заиграл в ее глазах, на зубах и на всем ее прекрасном лице? Я снова поцеловал ее руки, и она оставила их в моих. Обожание начало наполнять мое сердце и глаза и едва слышно слетать с моих губ; ибо необычайная красота девушки сбивала меня с толку и опьяняла; и, возможно, меня ободрил прошлый успех не в одном любовном романе. Она попыталась отдернуть руку, сказав:

– Не смотрите так; я знаю, как легкомысленно вы относитесь к любви другого человека.

– Вы о моей кузине Марии Луизе? О! Что из этого? Я никогда, никогда не любил до сих пор! – и, сняв с ее пальца кольцо, я надел на него свой прекрасный опал.

– И ты любишь меня? – прошептала она.

– Да, тысячу раз, да!

– Но ты солдат, к тому же раненый. Ах, если бы ты умер до того, как мы встретимся снова!

– Или, если ты умрешь раньше? – сказал я, смеясь.

– Умру? Я уже мертва для мира, но, живые или мертвые, наши души едины, и…

– Ни небеса, ни подземные силы теперь не разлучат нас! – воскликнул я, когда к искренности внезапной страсти, которую она внушила мне, начало примешиваться что-то мелодраматическое. Она была такой импульсивной, такой яркой и пылкой по сравнению с холодной, гордой и спокойной Марией Луизой. Я смело заключил ее в объятия; тогда ее великолепные глаза, казалось, наполнились тонким светом любви, в то время как в ее прикосновении и, более всего, в ее поцелуе был странный магнетический трепет.

– Карл, Карл! – вздохнула она.

– Что?! Ты знаешь мое имя? А твое?

– Тира. Но больше не спрашивай.

– Есть всего три слова, чтобы выразить охватившие меня эмоции: замешательство, опьянение, безумие. Я осыпал поцелуями ее прекрасные глаза, ее мягкие локоны, ее губы, которые наполовину встретились с моими, но избыток радости вместе с болью от моей раны начали одолевать меня; сон, растущее и дремотное оцепенение, с которым я тщетно боролся, овладело мной.. Я помню, как сжал ее маленькую крепкую ручку в своей, словно желая спасти себя от погружения в забытье, а потом – больше ничего, больше ничего!

Когда я снова пришел в сознание, я был один. Солнце вставало, но еще не взошло. Пейзаж, заросли, через которые мы продирались, казались темными, как глубочайший цвет индиго, на фоне янтарного неба на востоке; и последний свет убывающей луны все еще серебрил лужи и болота по краям озера Лангсе, где были восемь тысяч человек, павших во вчерашнем сражении, они лежали неподвижные. Мокрый от росы и крови, я приподнялся на локте и огляделся вокруг с таким изумлением, что у меня защемило сердце. Я снова был на кладбище, где меня сразила пуля; маленькая серая сова ухала и моргала в углублении осыпающейся стены. Была ли драпировка в комнате всего лишь плющом, который шелестел по ней? Там, где стоял освещенный буфет, была старая квадратная могила, где лежали мой меч и шапка из медвежьей шкуры!

Последние лучи убывающей луны пробирались сквозь руины на свежевырытую могилу – воображаемый диван, на котором я лежал, – усыпанную вчерашними цветами, а в изголовье ее стоял временный крест, увешанный белыми гирляндами и венками из бессмертников. Каким образом на моем пальце оказалось еще одно кольцо, но где же она, дарительница? О, что за опиумный сон или что за безумие это было?

Какое-то время я оставался совершенно сбитым с толку яркостью моего недавнего сна, ибо таковым я его считал. Но если это сон, то откуда у меня на пальце это странное кольцо с квадратным изумрудным камнем? А где было мое? Озадаченный этими мыслями, преисполненный удивления и сожаления о том, что красота, которую я видел, не имела реальности, я пробирался по призрачным обломкам поля битвы, ослабевший, охваченный лихорадкой и жаждой, пока в конце длинной липовой аллеи не нашел приют в величественном кирпичном особняке, который, как я узнал, принадлежал графу Идштедтскому, дворянину, в гостеприимство которого, поскольку он благоволил к голштинцам, я намеревался вторгаться как можно реже.

Однако он принял меня вежливо и доброжелательно. Я застал его в глубоком трауре, и, случайно узнав, что я был тем офицером, который остановил шеренгу стрелков, когда накануне проезжал похоронный кортеж, он искренне поблагодарил меня, добавив с глубоким вздохом, что это были похороны его единственной дочери.

– Кажется, половина моей жизни ушла с ней – моей потерянной дорогой! Она была такой милой, герр капитан, такой нежной и такой необыкновенно красивой, моя бедная Тира!

– Как вы сказали? – воскликнул я голосом, который звучал странно и неестественно, приподнимаясь с дивана, на который я бросился, чувствуя боль в сердце и слабость от потери крови.

– Тира, моя дочь, герр капитан, – ответил граф, слишком печальный, чтобы заметить мое волнение, потому что это было причудливое древнедатское имя, произнесенное в моем сне. – Смотрите, какого ребенка я потерял! – добавил он, отдергивая занавеску, закрывавшую портрет в полный рост, и, к моему растущему ужасу и изумлению, я увидел одетую в белое, точно такую, какой я видел ее в своем видении, белокурую девушку с массой волос. Золотистые волосы, прекрасные глаза и пикантная улыбка освещали ее черты даже на холсте, и я прирос к месту.

– Это кольцо, господин граф? – ахнул я.

– Он выпустил занавеску из рук, и теперь им овладело ужасное волнение, когда он чуть не сорвал драгоценный камень с моего пальца.

– Кольцо моей дочери! – воскликнул он. – Оно было похоронено вместе с ней вчера, ее могила была осквернена, осквернена вашими печально известными войсками.

Пока он говорил, мое зрение, казалось, затуманилось; головокружение заставило мои чувства пошатнуться, затем рука, нежная маленькая ручка прошлой ночью, с моим кольцом с опалом на безымянном пальце незаметно коснулась моей руки! Более того, поцелуй с дрожащих губ, которых я не мог видеть, был прижат к моим, когда я откинулся назад и потерял сознание! Остальная часть моей истории должна быть рассказана вкратце.

Моя служба в армии закончилась; моя нервная система была слишком сильно расшатана для дальнейшей военной службы. Возвращаясь домой, чтобы соединиться с Марией Луизой и обвенчаться с ней – союз с которой теперь был мне крайне противен, – я глубоко задумался о странном нарушении законов природы, вызванном моим приключением; или, возможно, о безумии, которое на меня нашло.

В тот день, когда я представился своей нареченной невесте и подошел, чтобы поприветствовать ее, я почувствовал, как чья-то рука, та же самая рука, мягко легла на мою. Вздрогнув и дрожа, я огляделся вокруг, но ничего не увидел. Пожатие было крепким. Я провел по нему другой рукой и почувствовал тонкие пальцы и изящное запястье, но я по-прежнему ничего не видел, а Мария Луиза наблюдала за моими движениями, моей бледностью, сомнениями и ужасом со спокойным, но холодным негодованием.

Я собирался заговорить, объяснить, сказать, сам не знаю что, когда поцелуй с губ, которых я не мог видеть, запечатал мои, и с криком, похожим на вопль, я вырвался от своих друзей и убежал.

Все считали меня сумасшедшим и с сочувствием говорили о моей раненой голове; и когда я выходил на улицу, люди смотрели на меня с любопытством, как на человека, над которым нависла какая-то злая судьба, как на человека, с которым случилось что-то ужасное, и мрачные мысли отбрасывали меня в тень. Мой рассказ может показаться невероятным, но этот сопровождающий, невидимый, но ощутимый, всегда рядом со мной, и если под влиянием какого-либо порыва, такого даже, как внезапное удовольствие от встречи с вами, я на мгновение забываю об этом, мягкое и нежное прикосновение женской руки напоминает мне о прошлом и преследует меня, как демон-хранитель – если можно так выразиться – правит моей судьбой.

Сейчас в жизни для меня нет удовольствий, а только ужасы. Печаль, сомнение, и вечный ужас подорвали корни существования; ибо дикий и неистовый страх перед тем, что может произойти в следующий момент, всегда живет в моем сердце, и когда приходит это прикосновение, моя душа, кажется, умирает внутри меня.

Вы знаете, что преследует меня сейчас – Боже, помоги мне! Боже, помоги мне! Вы бы сказали, что всего этого не понимаете. Еще меньше понимаю я, но во всех праздных или экстравагантных историях о привидениях, которые я читал, историях, которые когда-то были моей забавой и предметом насмешек из-за вульгарных суеверий или невежества, – так называемый сверхъестественный посетитель был виден глазу или слышен ухом, но призрак, дьявол, невидимая вещь, которая всегда находится рядом с Карлом Хольбергом, ощутима только на ощупь – это невидимая, но осязаемая субстанция призрака!

Он зашел так далеко, когда у него перехватило дыхание, он побагровел и, проведя дрожащими пальцами правой рукой по левой, примерно на дюйм выше нее, сказал:

– Это здесь, сейчас здесь, даже в вашем присутствии я чувствую ее руку на своей; пожатие крепкое и нежное, и она никогда не покинет меня, только вместе с жизнью!

И тогда этот когда-то веселый, сильный и отважный парень, ныне сломленный телом и духом, упал вперед, уткнув голову в колени, рыдая и теряя сознание.

Четыре месяца спустя, когда мы с друзьями охотились на медведей на Хаммерфесте, я прочитал в норвежской газете Афтенпостен, что Карл Хольберг застрелился в постели в канун Рождества.

История бомбардира

Очень немногим людям в этом мире повезло увидеть привидение или быть свидетелем того, что они видели его; но почти все мы встречались с кем-то еще, кто видел что-то странное или неземное. А теперь моя собственная небольшая история, из которой вы узнаете, что в свое время я не раз сталкивался с призраком или с тем, что, возможно, было хуже, чем может быть любой призрак.

В Рождество, предшествовавшее битве при Альме, я, Боб Твайфорд, был молодым бомбардиром Королевской артиллерии, кавалером ордена «За хорошее поведение», очень гордился этим и своей формой с желтыми кружевами и рядами медных пуговиц с девизом «Я люблю тебя и славу» и так далее, когда я поехал домой в месячный отпуск, чтобы навестить старую мать и всех моих друзей в нашей маленькой деревушке в Уэлд-оф-Кент.

Я так же был горд показать им, что благодаря единственному шеврону моя нога твердо стоит на первой ступеньке длинной лестницы продвижения по службе. Я был также счастлив, что было кому это показать – моей двоюродной сестре, малышке Бесси Лейборн, хотя она была теперь большой Бесси – моя возлюбленная и моя будущая жена, если меня повысят по службе или если я получу увольнение и займусь бизнесом с некоторыми деньгами, которых мы ожидали, деньгами, которые должны были прийти очень, очень скоро.

Не раз, в прекрасную пору осени, Бесси Лейборн была королевой сборщиков хмеля, и тогда я думал, что она выглядит яркой и прекрасной, как фея, когда на ее солнечно-каштановые волосы надевали венок из цветов, а ее темно-синие глаза сияли удовольствием и нежностью, выражая удовлетворенное тщеславие.

Накануне ночью мне приснился сон о Бесси. Сон, от которого мне стало не по себе и который дал мне много поводов для размышлений; и поэтому смутное предчувствие грядущего зла омрачило радость моего возвращения домой.

Я видел Бесси во всей ее красоте и храбрости в роли королевы хмеля, но она взывала ко мне, чтобы я защитил ее, потому что она изо всех сил пыталась освободиться от объятий и уговоров красивого и пресыщенного мужчины, чей костюм и осанка были одинаково модными и утонченными. Рядом с ними, явно забавляясь, стоял его друг, крючконосый, угрюмый и мрачноватого вида парень с черными усами и злобными глазами, который удерживал меня, как железной хваткой, издавая странный, хихикающий смех, звук которого разбудил меня. Лица этих людей произвели на меня яркое и болезненное впечатление, так как все видение казалось таким отчетливым и реальным, что я верил, что узнал бы их где угодно.

Я поговорил об этом с Томом Инчесом, нашим шотландским наемным сержантом, и он, так как сильно верил в сны, заверил меня, что это предвещает какое-то зло, которое непременно случится с Бесси, или со мной, или с нами обоими.

– Ты должен знать, Боб, – продолжал он, – что во сне душа, кажется, выходит из тела и обретает способность заглядывать в будущее. Время или место, расстояние или пространство тогда не создают препятствий, так что свободный дух спящего может видеть будущее так же хорошо, как и прошлое, и знай то, что должно произойти, так же хорошо, как и то, что уже произошло.

В словах шотландца была такая торжественность, что мне стало еще более не по себе, но я постарался стряхнуть с себя тревогу и уже предвкушал увидеть коттедж моей матери среди лесов Уилда.

Каждый шаг приближал меня к дому, и я весело зашагал дальше с рюкзаком за спиной и всего лишь монетой в крону в кармане. Моя сумка была легкой, но, если не считать этого уродливого сна, на сердце у меня стало еще легче, когда я подумала о Бесси Лейборн.

Железнодорожная станция осталась в нескольких милях позади. Был канун Рождества. Передо мной расстилался Кентский Вельд; не такой, каким я видел его в последний раз, в его летней зелени, а покрытый глубоким снегом, на который заходящее солнце бросало пурпурный румянец, который в тени становился все более синим, и заставлял сосульки на каждой живой изгороди и дереве блестеть ярким светом, тысячей призматических цветов.

Красные огоньки начали мерцать в безлистных перелесках из окон коттеджей, и густой серовато-коричневый зимний дым клубился в чистом воздухе над многими домами и приусадебными участками, а также из труб причудливого и величественного старого дома священника.

Чувство горечи охватило меня, когда я проходил мимо этого здания со всеми его фронтонами и освещенными эркерами.

Я не испытывал большой любви к пастору. Когда я был мальчиком, я нашел в нашем саду фазана, которого он, преподобный Райкс, ранил выстрелом. Пораженный красотой птицы, я сделал ее домашним любимцем, пока ее хозяин, узнав об этом обстоятельстве, не арестовал меня и не заклеймил как мелкого браконьера, а священник, как мировой судья, был представителем закона в этом деле. Итак, я покинул приход и его мелкого тирана, чтобы стать наводчиком и механиком-водителем в артиллерии, где мое хорошее образование вскоре сослужило мне службу.

Ради жалкой птички пастор осудил единственного сына вдовы. Но как у него обстояли дела в его собственном доме?

Валентайн Райкс, его единственный сын, разбивал его гордое и изнеженное сердце безумным разгулом, азартными играми и всеми видами разврата; скачками и долгами чести, которые были выплачены трижды, чтобы спасти его от службы в гусарах.

Наконец я стоял у двери маминого коттеджа.

Маленькое жилище утопало в зарослях хмеля и плюща, а летом к ним примешивались розы и жимолость. Теперь сосульки рядами висели под соломенными карнизами, но сквозь ромбовидные стекла глубоко посаженных маленьких окон на снежную пустошь снаружи пробивался красный и веселый отсвет.

На мгновение я задержался у калитки и на садовом участке, потому что мое сердце было переполнено, и оно едва не подвело меня; но внутри был слушатель, который слышал мои шаги и знал их. И в следующее мгновение я оказался в объятиях моей матери, и я снова почувствовал себя мальчиком, когда мои счастливые слезы смешались с ее слезами, и казалось, что этот сочельник должен был стать сочельником прошлых и более веселых времен.

– Счастливого Рождества, Боб, и счастливого нового года!

Лицо милой старушки сияло от радости, но теперь я мог разглядеть множество морщинок там, где когда-то были ямочки, и увидел, что ее волосы стали тоньше и, возможно, белее, когда она ласково провела дрожащей рукой по моему загорелому лицу, словно желая удостовериться, кто я такой, и что я на самом деле был ее «собственный мальчик Боб». Потом она помогла мне снять рюкзак, усадила в старое кожаное кресло отца рядом с пылающим очагом и принялась хлопотать, доставая мне горячую лепешку и кружку пряного эля, бормоча, смеясь и суетясь вокруг меня все это время.

– Но, мама, дорогая, – сказала я, оглядываясь по сторонам, – где же Бесси? Она, конечно, получила мое письмо?

– Бесси на другом конце луга, в церкви, Боб.

– В эту холодную ночь, мама!

– Да, помогает мисс Райкс украсить ее к завтрашней службе.

– Мисс Райкс! – сказал я, и на меня набежало облако.

Я покинул штаб-квартиру всего с четырьмя кронами в кармане. Мы, солдаты, редко бываем перегружены деньгами, потому что, хотя Англия ожидает, что каждый мужчина выполнит свой долг, Англия любит, чтобы это делалось дешево, и я чуть не уморил себя голодом по дороге домой, чтобы захватить что-нибудь с собой для тех, кого я любил, – несколько ярких лент для Бесси и кружевную шапочку для моей мамы, которая так гордилась своим «Бобом бомбардиром», потому что так она всегда называла меня, благослови ее бог!

– Я надеюсь, что она недолго, мама, потому что у меня был такой сон…

– Господи помилуй, Боб, – сказала она, делая паузу, пока хлопотала над приготовлением ужина, – тебе снился сон… о чем или о ком?

– Бесси, – сказал я со вздохом, доставая ленты из своего рюкзака.

– Добрый или злой, Боб?

– Не могу сказать, мама, – сказал я с болезненной улыбкой, когда мне вспомнились торжественные слова шотландского наемного сержанта, – потому что дурной сон, как мы говорим, предвещает добро, а приятный – зло; кажется, они противоположны. И все же, судя по впечатлению, которое произвел на меня этот сон, он кажется почти пророческим.

– Не говори так, Боб, потому что, хотя в Ветхом Завете мы находим много примеров пророческих сновидений, в наши дни я не верю в такие вещи.

Уже совсем стемнело, и я увидел, что, хотя мама делала вид, что не обращает внимания на затянувшееся отсутствие Бесси, время от времени она с беспокойством поглядывала в окно и на старинные голландские часы, которые тикали в углу, точно так же, как они тикали, когда я был маленьким мальчиком и скакал на коленях у отца, потому что здесь, казалось, ничего не изменилось, разве что мать стала старше и немного больше сутулилась.

– Мама, дорогая, – сказала я, наконец, вставая, – я не могу выносить этой задержки, а Бесси не должна ходить по переулкам одна; поэтому я просто спущусь в церковь и провожу ее домой.

В следующее мгновение я оказался на снегу. Несколько толстых хлопьев падали сквозь мрак. Я знал, что украшение приходской церкви для завтрашних торжественных служб всегда считалось важным делом в нашей деревне, и все же я не мог отделаться от мысли, что, поскольку я написал, чтобы сообщить о времени своего возвращения, Бесси могла быть дома и приветствовать меня. Вместо этого мне пришлось отправиться на ее поиски; и это была встреча Рождества, возвращение домой, о котором я нарисовал так много счастливых картин, когда был один, и в тишине ночи, когда был часовым на одиноком посту, или когда ворочался без сна на жесткой деревянной койке.

Мама была доброй, любящей, нежной, как всегда, но Бесси, моя невеста, почему она отсутствовала в такое время?

Печальное предчувствие грядущего зла окрепло во мне, и я с горечью подумал о том, как далеко я шел пешком в течение нескольких дней и морил себя голодом, чтобы купить ей безделушки, ибо я знал, что красотка Бесси не лишена тщеславия.

– Тьфу! – сказал я. – Будь мужчиной, Боб Твайфорд, будь мужчиной! – и, перепрыгнув через церковную ограду, я медленно пересек кладбище.

В церкви горел свет, и я слышал звуки веселых голосов и даже смеха, звеневшие в ее пустом, каменистом пространстве.

Снег покрыл все могилы и надгробия, стоявшие тесными рядами; тяжелый снежный покров покрыл крышу церкви и, опрокинув резьбу на ее контрфорсах, выделил их из общей массы здания ярким белым рельефом. С горгулий его башни и зубчатых стен свисали огромные сосульки, а ветер уныло свистел мимо, шелестя густым плющом, который рос над старой саксонской апсидой. При свете, горевшем внутри, можно было различить узор окон, крепкие старинные стойки и несколько геральдических гербов с причудливыми и жутковатыми духовными сюжетами на витражах.

Проходя мимо одной могилы, я в немом почтении приподнял фуражку, ибо знал, что мой отец лежит там под снежным покровом, и еще пара шагов привела меня к причудливому маленькому крыльцу церкви, где я некоторое время постоял, заглядывая внутрь и не решаясь, идти ли мне дальше вперед или уходить.

Когда мои глаза привыкли к полумраку внутри, я смог разглядеть, что зигзагообразная саксонская лепнина и орнаменты маленькой арки алтаря, капители колонн, ступени кафедры и дубовый навес над ней были украшены веточками плюща и листьями остролиста в сочетании с искусственными цветами, все было сделано со смыслом и вкусом, чтобы подчеркнуть архитектурные особенности причудливого старого здания.

Переносная лестница стояла в центре прохода, прямо под аркой алтаря, которая была низкой, широкой, массивной, небольшой высоты и служила своего рода рамой для картины, которая привела меня в сильное замешательство.

На вершине этого пролета стояла прелестная, смеющаяся молодая леди, чьи нежные белые руки, слегка покрасневшие от зимнего мороза, сплетали алые священные ягоды среди зеленых листьев.

Чуть пониже сидела Бесси, моя Бесси, ее голубые глаза сияли от удовольствия, ее густые волосы, наполовину льняные, наполовину каштановые, сияли, как золотые нити, в свете алтарных ламп, падающего на ее сияющее английское лицо, такое свежее, такое белокурое, такое очаровательное. На коленях у нее было полно веточек плюща и остролиста, которые джентльмен, стоявший рядом с сигарой во рту, срезал и бросал в это вместилище, сопровождая все шутовством и подколками, сильно отдающими фамильярностью, если не флиртом.

Рядом с ними на заднем плане слонялся еще один, который просто прислонился к колонне алтарной арки, наблюдая за происходящим со странной улыбкой и посасывая ручку своей трости из слоновой кости.

Он рассмеялся, глядя на них.

Этот смех, где я слышал его раньше?

В моем сне. И теперь прообразы – мужчины из моего сна – стояли передо мной!

Пока еще незамеченный, я стоял в стороне и наблюдал за ними, но не остался незамеченным, потому что глаза темноволосого человека мгновенно устремились на меня, и странность их выражения заставила меня встревожиться.

Тот, кто вертелся вокруг Бесси, был светлолицым, пресыщенного вида молодым человеком с сонными голубыми глазами, крупной челюстью, выступающим подбородком и толстыми, красными, чувственными губами. У него были длинные, тонкие, развевающиеся бакенбарды и небольшие усики, придававшие ему безошибочно приятный вид.

У его спутника были те своеобразные черты лица, которые мы иногда видим у польского еврея, – острые и ястребиные, с острыми, блестящими черными глазами, волосами цвета воронова крыла и общей бледностью лица, которая казалась желчной, болезненной и нездоровой.

Я инстинктивно чувствовал, что ненавижу одного и искренне боюсь другого. Почему это произошло?

Было ли это результатом моего сна, того инстинкта, который, как и воображение, является словом, которое все используют, но никто не понимает?

Возможно, мы еще посмотрим.

Внезапно взгляд светловолосого незнакомца упал на меня. Он поправил свою сигару, неторопливо оглядела меня и, сделав паузу, когда игриво держал веточку омелы над головой Бесси, сказал, шепеляво растягивая слова, свойственные мужчинам его стиля:

– Солдат, ей-богу! Итак, мой добрый человек – а-а-а! – что тебе здесь нужно в такое время ночи?

– Я пришел проводить мою кузину домой, сэр.

– Твою кузину, а-хоу?

– Бесси Лейборн, сэр, но, – добавил я, покраснев от досады, – я вижу, она все еще занята.

– Кузен, да? Что ты на это скажешь, Бесси?

Бесси, которая вскочила со ступенек, на которых она сидела, подошла ко мне, тоже покраснев, смутившись и уронив все содержимое со своих колен, когда она протянула ко мне руки и сказала:

– Добро пожаловать домой, дорогой Боб. Счастливого Рождества и счастливого нового года! Капитан Райкс, это мой двоюродный брат Боб, который такой же солдат, как и вы, артиллерист, добавила она с возрастающим замешательством, как будто ей было стыдно за мою синюю куртку среди этих замечательных людей; в то время как капитан, снова холодно взглянув на меня, просто сказал:

– О-а-ого, в самом деле! – и продолжил помогать своей сестре спускаться по ступенькам, когда их труды были закончены, а украшение церкви завершено; но теперь надо мной нависла более тяжелая туча.

Капитан Райкс был сыном священника и приходским сквайром по праву своей матери, которая была богатой наследницей; и он, возможно, самый необузданный и систематический распутник во всей Англии, познакомился с Бесси Лейборн!

Они немного помедлили, прежде чем Бесси сделала реверанс и пожелала молодой леди спокойной ночи. Капитан Райкс прошептал что-то, от чего Бесси покраснела и нервно взглянула на меня, в то время как его друг с крючковатым носом насмешливо кашлянул, а затем мы расстались. Они направились по тропинке к ярко освещенному дому священника, а мы с Бесси молча побрели обратно по снегу к маленькому домику моей матери.

Время от времени я пожимал Бесси руку, и хотя пожатие было взаимным, я так и не осмелился прикоснуться к ее щеке или даже заговорить с ней, потому что каким-то образом интуитивно чувствовал, что между нами все кончено; и мы молча шли по тем переулкам, где раньше обычно болтали без умолку, когда были детьми.

Тогда казалось, что на зеленых дорожках всегда лето, но сейчас была суровая зима. Я не просил никаких объяснений, и мне их не предложили; но я чувствовал, что Бесси, когда-то такая любящая и игривая, теперь стала холодной, сдержанной и застенчивой.

На следующий день было Рождество. Наш камин был украшен зелеными ветками, листьями остролиста и огромными веточками омелы. Я услышал веселый перезвон курантов на старой башне приходской церкви.

Это было ясное, холодное, снежное и морозное, но сердечное старое английское Рождество; и лица сияли, руки пожимались, а друзья и соседи высказывали теплые пожелания, когда мы шли по аллеям из остролиста по хрустящей, покрытой инеем траве: мама, Бесси и я. И снова, как в детстве, я услышал, как наш румяный настоятель проповедовал против мирской гордыни и роскоши, которыми он наслаждался в полной мере на протяжении всей своей долгой жизни.

Смуглого незнакомца, постоянного спутника, приятеля и наставника сквайра, чьи странные манеры и порочные замашки принесли ему в деревне прозвища Плутон и Крючконосый, в этот день не было с семьей священника; и я узнал, что он остановился в деревенской гостинице. Было очевидно, хотя мы читали одну и ту же книгу, что мысли Бесси были не о небесах и не обо мне, потому что я часто ловил взгляды, которыми обменивались капитан Райкс и она, и в них сквозил тайный умысел.

Я просидел проповедь пастора в молчаливом унынии и в унынии вернулся домой – угрюмый и недовольный парень, мечтающий вернуться в штаб-квартиру или куда угодно, только не в Уэлд-оф-Кент.

Бесси, похоже, не очень-то заботилась о моих лентах. Почему она должна это делать? Я был всего лишь жалким бомбардиром и не мог преподнести ей таких богатых подарков, как те жемчужные капли, которые я сейчас обнаружил в ее ушах.

– Подарок от капитана Райкса, Боб, – сказала мама, добрая, простодушная душа. – Но я не думаю, что ей следовало показывать их до дня своей свадьбы.

В тот момент у меня в горле застрял кусок маминых рождественских клецок, и я чуть не поперхнулся.

Омела висела над нашими головами, но я никогда не претендовал на игривую привилегию, которую она предоставляла. Разве не произошла какая-то ужасная перемена, когда я не осмелился или презрел поцеловать Бесси, даже в шутку? Чужие поцелуи были на ее губах, и поэтому они больше не имели для меня очарования!

Днем и ночью страх и сомнение преследовали меня, в то время как надежда, с ее сотнями форм и множеством оттенков, больше не возвращалась. Задумчивые, молчаливые и меланхоличные мысли, казалось, поглощали меня; и все же время тянулось медленно и тягостно, ибо лживость и непостоянство Бесси были первым воспоминанием утром, последним ночью и источником многих мучительных снов в промежутках. Все приливы и отливы чувств или эмоций, которые мучают влюбленного, я пережил. Мои страдания были очень велики; и из такого веселого, выносливого и опытного стрелка, каким когда-либо был «Ланкастер» или «Армстронг», я превращался в сущую тряпку, помешанное на луне создание, «чистокровного осла», как назвал бы меня Том Инчес, – и все из любви к Бесси Лейборн.

Каким бы коротким ни было мое пребывание дома, Бесси могла уделять мне очень мало своего общества. Моя ревность больше не скрывалась, и я больше не мог сомневаться в том, что у нее были тайные встречи с нашим оруженосцем. Затем последовали слезы, упреки и горечь, сопровождаемые обещаниями, что она больше не встретится с ним; и самым убедительным языком, на какой я был способен, я рассказал ей об опасностях, которым она подвергалась, об отчаянном характере Валентина Райкса, о его безумных оргиях и разгуле, об азартных играх, выпивке, пении, ругани и улюлюканье, которые сопровождали ужины, которые они с Крючконосым устраивали почти каждую ночь в уединенном домике на территории дома священника.

– О, Боб, не беспокойся, – умоляюще говорила она сквозь улыбки и слезы. – Ужасно, когда тебе постоянно говорят, что ты должна выйти замуж за одного конкретного молодого человека.

– Ты хочешь сказать, Бесси, что мама напоминает тебе о нашей помолвке?

– Ну, да.

– Ты непостоянна, Бесси.

– Мой бедный Боб, ты небогат, как и я.

– Отсюда твое непостоянство, но, о, Бесси, не думай, что я хочу сделать из тебя жену солдата. Я надеюсь на лучшие дни и остепенюсь дома. О, Бесси, моя родная Бесси, послушай меня и внемли мне.

И поэтому она слушала меня, и понимала меня, а потом ускользала, чтобы назначить свидание моему сопернику.

Раз или два Бесси сердилась на меня и отваживалась защищать сквайра, возлагая вину за все его злодеяния на его друга или наставника – мрачного Мефистофеля, который всегда был на его стороне. Ее защита вывела меня из себя. От слез она перешла к насмешкам, а я ответил презрением.

Мы расстались в горячем гневе, и с совершенным хаосом в голове, вихрем, и уже раскаиваясь в своей жестокости или опрометчивости, я угрюмо шагал по заросшим остролистом аллеям, пока внезапный поворот не привел меня лицом к лицу с капитаном Райксом и его темноволосым другом, которые были увлечены близкой и серьезной беседой.

Мысль о честном и мужественном увещевании овладела мной, и, почтительно прикоснувшись к фуражке, как подобает офицеру, я сказал:

– Капитан Райкс, могу я поговорить с вами?

– Конечно… хоу! – протянул он, в то время как его друг отстранился, разглядывая меня со своей странной, злобной, но ужасной улыбкой. – Чем я могу, хо-хо, служить вам?

– Это касается дела, сэр, которое очень близко моему сердцу.

Он окинул меня спокойным, но озадаченным взглядом через свой монокль и ответил:

– Хо… я видел тебя раньше. Как поживает твоя хорошенькая кузина Бесси Лейборн сегодня утром, надеюсь, хорошо?

– Я хотел бы поговорить о Бесси, сэр, – сказал я с серьезностью, которая заставила его вздрогнуть и слегка покраснеть, но лишь слегка, поскольку он был одним из тех серьезных, самодовольных, впечатлительных «снобов», которые презирают проявлять малейшие эмоции. Однако, в конце концов, ему стало не по себе, и он подергал себя за длинные усы, когда я сказал:

– Капитан Райкс, моя кузина Бесси – моя нареченная жена; и, хотя я всего лишь бедный рядовой (или немногим больше), я должен настоятельно просить, сэр, да, просить, чтобы вы перестали преследовать ее, приставать к ней или встречаться с ней, поскольку у меня есть веские основания подозревать, что вы это делаете, потому что, хотя Бесси и искренняя девушка, ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому я спрашиваю вас, сэр, как джентльмена, как моего товарища, хотя наши звания далеки друг от друга, могут ли ваши намерения быть честными в этом вопросе?

– Ей-богу! Я скажу тебе, в чем дело, мой добрый приятель, – сказал он, поигрывая хлыстом для верховой езды. – Я прислушивался к твоим дерзким советам, твоему бесцеремонному вмешательству в мои передвижения до сих пор, не перекладывая это на твои плечи, но остерегайся, как бы ты снова не заговорил со мной на эту тему.

Страсть и ревность ослепили меня, и, потрясая рукой перед его лицом, я сказал:

– Капитан Райкс, клянусь вашей жизнью, не шутите ни с ней, ни со мной!

Он никогда не терял самообладания, но сказал с улыбкой:

– Очень хорошо, но довольно дерзко для рядового, браконьера, бродяги!

При этих словах я услышал странный смех Крючконосого, и, пока он звенел у меня в ушах, я повалил сквайра на землю, и он лежал так неподвижно, словно его прикончила двенадцатифунтовая пуля. Затем я намеренно зашагал прочь.

Теперь у меня были смутные опасения. Он мог бы арестовать меня по обвинению в нападении или сообщить в штаб за нанесенный удар, хотя на нем не было формы, но он не сделал ни того, ни другого, поскольку в ту ночь уехал из «Уилд» в Лондон; и мы с мамой сидели, глядя друг на друга в тревоге и горе – наша Бесси исчезла!

Некоторые из наших соседей видели ее возле железнодорожной станции Юго-Восточной линии с Валентином Райксом и его таинственным другом Крючконосым: и с того часа все ее следы были потеряны!

Она бросила меня холодно и бессердечно, как и старую мать, которая всегда была для нее больше, чем просто матерью.

Так прошло последнее Рождество, которое мне предстояло провести в старой Англии.

Я вовремя справился с этим. Я не терял надежды, что смогу вернуть Бесси и подружиться с ней еще раз. Но я мало что мог сделать, будучи всего лишь бедняком с двумя шиллингами в день и лишним пенни на пиво. Но даже эта надежда рухнула, когда в августе следующего года мне было приказано отправиться с осадным обозом в Севастополь, и я отплыл из Саутгемптона на транспортном судне «Балморал» из Халла, имевшем на борту целую артиллерийскую батарею и сто десять прекрасных лошадей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.