Илья Богатырев
Есть только миг. История человека, мечтавшего о бессмертии

Сложно сказать, Томми, когда именно началась эта история. Когда я напрягаю свои синапсы и пытаюсь вспомнить происходившие со мной события, передо мной встают лишь отрывочные картины. Например, я уже почти не могу вспомнить лица или голоса людей, с которыми меня сводила жизнь, – помню лишь мои собственные переживания, связанные с ними, да и они становятся всё более и более тусклыми.

Воспоминания о прошлом, Томми, можно сравнить с цепочкой: извлекаешь одно такое воспоминание, а за него цепляются другие, за ними – ещё и ещё, и если начнёшь вспоминать, то будешь блуждать по этой цепи воспоминаний, пока не опомнишься. Однако у меня уже совсем не так: мои воспоминания распадаются на отдельные звенья, между которыми – пустота. Они постоянно истончаются и пропадают, а пустота между ними – растет. Мои воспоминания – это уже не цепочка, а этакие отдельные колечки: я могу двигаться по ним только строго по кругу, в рамках одного события. И чем дальше в свое прошлое я смотрю, тем их становится всё меньше.

Тебе этого не понять, Томми, ты ещё совсем молодой. Например, есть ли у тебя дети? Нет? А у меня была дочка, – и я очень надеюсь, что она ещё жива, – но лица её я совсем не помню. Помню лишь свои самые сильные чувства, связанные с ней. Страх, когда я впервые взял её – несколько дней от роду – на руки: как бы не навредить ей, не уронить, не сжать слишком сильно такой крохотный комочек; и нежность, когда я смотрел на неё, посапывающую в своей кроватке в совершенно невозможной позе. Позу её во время сна я сейчас, вообще, не помню – помню лишь, как она меня умилила, добавила дополнительный сладостный оттенок в чувство нежности. К сожалению, других воспоминаний о ней у меня больше нет. Я помню лишь, что они были, а потом стёрлись, – осталась лишь память, что они были.

Что ты спрашиваешь, Томми? Помню ли я своё собственное детство? Ты знаешь, для меня моё детство и рождение моей дочки – это события, которые происходили примерно в одно и то же время: в незапамятные времена. Ты ещё молод и не поймёшь меня. Для тебя, наверное, годы проносятся совсем незаметно: ты, наверное, настолько ярко помнишь то, что происходило лет, например, тридцать назад, как будто это было ещё вчера. Я помню, что с моей памятью раньше было точно так же, точнее знаю, что с моей памятью это было так. Но теперь всё по-другому.

Сейчас я постоянно каждый день перебираю свои воспоминания: только это позволяет им окончательно не кануть в лету, благо свободного времени, как ты понимаешь, у меня выше крыши. И в этом я счастливее тех, у кого этого свободного времени нет. Моя сегодняшняя жизнь – это постоянный круговорот воспоминаний в отличие от других бессмертных, у которых жизнь – это по-прежнему круговорот событий: работа, семья, развлечения, новые впечатления, работа, семья, развлечения, новые впечатления. Со временем они совсем теряют свои воспоминания, и для них прошлое сливается в сплошную тьму.

У меня новых впечатлений, как ты прекрасно понимаешь, почти нет, поэтому я и сохранил свою личность: она соткана из старых воспоминаний, я цепляюсь за них и не даю им угаснуть. У них же – тех, кто вертится в круговороте событий, – ничего этого нет. Это уже совсем другие люди. Другие личности. Бессмертие тела привело к многократной смерти их личностей. Что общего, например, у пятисотлетнего дауншифтера, трёхсотлетнего миллионера, столетнего менеджера, пятидесятилетнего инженера и десятилетнего школьника? Только имя. И когда такой пятисотлетний парень беззаботно гоняет на мотоцикле по индийским деревням, он, я уверен, при всём желании не сможет вспомнить восторг творчества, с которым в пятьдесят лет в маленькой запущенной лаборатории ночами проектировал робота, в который можно было бы перенести оцифрованный мозг кошки. В лучшем случае этот бездельник вспомнит свои последние лет сто, когда он с утра до вечера планировал, как бы половчее поглотить компании-конкуренты, и вёл в дорогих ресторанах деловые переговоры с такими же акулами бизнеса, наслаждаясь ощущениями схватки, опасности, охоты, азарта и стейком с кровью на своей тарелке. Да и это он не вспомнит, потому что именно от таких воспоминаний и убежал в свои солнечные и глухие индийские деревеньки.

А я, Томми, сумел сохранить свои самые сильные переживания из самого далекого прошлого. И в этом я вижу преимущество моего положения перед остальными бессмертными, хотя никто из них, конечно, со мной не согласится и не захочет поменяться со мной местами.

Какое самое старое переживание я помню? Первое переживание, которое я сохранил в своей памяти – это панический страх смерти. Мне было, наверное, лет шесть или семь, и я вдруг ясно представил себе, что когда-то через много-много лет меня просто не будет. Я исчезну. Исчезнет моё тело. И что гораздо страшнее – исчезнет тот, кто смотрит из этого тела на окружающий мир. Когда-то настанет такой момент, когда этот наблюдатель из моего тела – я – исчезнет.

Я тогда плакал и кричал, повторяя и повторяя одно и то же: «Мама! Мама! Я не хочу умереть! Пожалуйста, мама! Сделай так, чтобы я не умер!» – и перепуганная мама прижимала моё мокрое лицо к себе и что-то говорила мне, пытаясь успокоить, и сама при этом содрогалась от ужаса: не было слез, лицо её было спокойно и голос будто бы тоже, но я – ребёнок – чувствовал её страх. И от её страха мне было еще страшнее – я чувствовал, что она не сможет сделать так, чтобы я не умер, несмотря на все её утешительные слова.

Именно тогда я впервые услышал про крионику, составление коннектомов, активацию теломеразы и другие попытки достичь бессмертия. Об этом мне стал рассказывать мой папа, чтобы унять мой ужас смерти. Я был ребёнком и ничего не понял, даже слов таких раньше не слышал, но для меня – я сейчас это понимаю, а тогда, конечно, не понимал – важным было не то, что он говорит, а то, как он говорит. Он оставался спокойным и уверенным в себе, и я почувствовал это, животным инстинктом почувствовал, и тоже успокоился.

Конечно, все эти попытки достичь бессмертия, про которые папа мне тогда рассказал, оказались фикцией. Ты, Томми, наверное, даже не слышал про них – они все закончились фиаско задолго до твоего рождения.

Взять, например, крионику. Знаешь ли ты, что это? Нет? Ну, так я тебе расскажу, это совсем просто. Брал ли ты когда-нибудь с собой в дорогу термос с горячим чаем или кофе? Ну, вот. Представь себе термос размером со шкаф, внутри которого не чай, а жидкий азот, охлажденный до очень низких температур. Термос хранит не только тепло, но и холод, поэтому температура жидкого азота в таком термосе сколь угодно долго остаётся очень низкой. Засовывают в этот термос – по-научному такие термосы назывались дьюарами – человека, накачав предварительно его тело глицерином или ещё какой-нибудь химической гадостью, чтобы оно совсем в ледышку не превратилось, – и он может пролежать там хоть тысячу лет.

Что, Томми? Зачем люди соглашались жить в термосе? Ну, их же не живыми туда клали, а только после смерти. Попробовал бы кто-нибудь заморозить так живого человека – его бы сразу упекли за убийство. Поэтому многие рассуждали так: раз я все равно умру, то почему бы после смерти моё тело не поместить в такой дьюар вместо того, чтобы сжечь его или закопать? Авось, когда-то в будущем ученые меня оживят. Лучше мизерные шансы, чем нулевые.

И на этой простой идее развернулся мощный бизнес. Сотни тысяч людей платили бешеные деньги за то, чтобы их после смерти заморозили и поместили в дьюар. Строились огромные здания, в которых хранились тысячи дьюаров. Целые кварталы из таких зданий вырастали как грибы во всех крупных городах.

Я застал пик расцвета крионики: когда мне исполнилось двенадцать лет, в одном американском научном институте впервые успешно разморозили Джона Смита – одного из основателей крионики, замороженного в незапамятные времена, то ли в двадцатом, то ли в двадцать первом веке. Это был настоящий научный прорыв. Как только новости об этом просочились в СМИ – что после этого началось, ты бы видел, Томми! Всех как будто охватила лихорадка.

Но эйфория очень быстро сошла на нет. Причем со скандалами. Вскрылось, что у многих фирм, занимавшихся хранением таких замороженных людей на платной основе, вошло в обычай через сто лет после заморозки, когда все родные и близкие замороженного умирали, выкидывать замороженного из дьюара, а на его место класть свеженького покойничка. Ничего нового в этом, конечно, нет – это старая практика, которую издревле практиковали на всех кладбищах. Фирмы справедливо полагали, что ничего им за это не будет. В худшем случае – если вдруг какой-то праправнук почему-то вспомнит о своем предке, которого ни разу не видел, и проявит достаточную дотошность и компетентность, чтобы проверить, чьё именно тело сейчас лежит в прапрадедушкином дьюаре, – то придется всего лишь вернуть заплаченные сто лет назад деньги.

Однако главная причина упадка крионики была в другом. Выяснилось, что размораживание тела и возвращение электрической активности мозга умершего человека стоит безумных денег: требуется кропотливая слаженная работа сотен врачей и инженеров с использованием сверхдорогого оборудования. Размораживание Джона Смита, например, обошлось в несколько миллиардов долларов, выделенных в рамках специального правительственного гранта.

А теперь – внимание, Томми – самый важный вопрос: кто заплатит за оживление тех бедняг, которые были заморожены сотни лет назад частными фирмами? Они в свое время заплатили только за аренду дьюаров, а не за размораживание. Какой дурак будет сейчас тратить безумные деньги, чтобы воскресить за свой счёт давно умерших людей? Даже благотворительные организации предпочитают помогать живым, а не мертвым.

Правда, несколько стариков-миллиардеров из потомственных транснациональных финансовых династий были всё же разморожены своими потомками, их мозгу вернули электрическую активность, но результат оказался печальным: они все вторично умерли в течение суток по тем же причинам, что и до заморозки – кто от болезни, кто от старости. Та же участь постигла и Джона Смита – повторно умер через несколько часов от старости.

И всё. Как отрезало. Никто больше не захотел платить безумные деньги за воскрешение людей, которые проживут менее суток. И никто не захотел тратить деньги на аренду дьюара, потому что все поняли, что за их воскрешение через сто или двести лет никто не заплатит. Постепенно фирмы, специализирующиеся на крионике, обанкротились, здания с дьюарами были распроданы, и новые владельцы их все повыбрасывали: земля всё время дорожает, зачем им холодильники с трупами, когда можно на их месте построить транспортную развязку или торговый центр?

Эх, Томми, криогенные камеры были придуманы в двадцатом веке – это было романтическое время, когда люди мечтали о светлом будущем и совсем не думали о деньгах. Новейшее средневековье, как называют этот период историки.

Ты не смотри, Томми, что я сейчас говорю о крионике с некоторой иронией и цинизмом, в детстве я воспринимал это всё совсем по-другому.

Когда мне было 12 лет, история Джона Смита стала крушением моих надежд на бессмертие. Я был дома один и смотрел передачу, в которой популярный телеведущий рассказывал всё то, что я сейчас рассказал тебе. Я был в шоке. Я был в истерике. Я снова лицом к лицу столкнулся с неизбежностью смерти и, слушая передачу, опять отчетливо представил, что меня больше не будет в этом мире. Я кусал и кусал свои пальцы, чтобы унять ужас, и разевал рот, и задыхался, и весь внутри сжимался, и из глаз сами текли слёзы.

Это мое второе сохранившееся воспоминание из прошлого, и оно опять связано с ужасом смерти. Что было между этими двумя воспоминаниями – я не помню. Наверное, счастливое детство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.