# Одна

Георгий Мо

Наличие денег приносит огромное счастье. Так считал отец главного героя, когда с пеной у рта доказывал состоятельность своей правды жизни. И все вокруг такого же мнения. Но после его смерти оголилась суровая действительность: огромное наследство лишь тяжелое бремя, а пустота внутри не перекрывается удовольствиями, которых в существовании главного героя как в роге изобилия. Он несчастен и от этого мается. Он чувствует, что дошел до предела. Даже множество женщин не делают его драму меньше. Скорее, наоборот. Они еще больше демонстрируют пропасть между ним и его мечтой. Он хочет любить, вспомнить вкус губ любимой девушки.Что ему может в этом помочь? Только огромное желание отодвинуть навалившиеся наследственные дела и вскрывшиеся семейные нарывы.

Пусть я кого-нибудь люблю:

Любовь не красит жизнь мою.

М.Ю.Лермонтов “***”

## I

Яркий желтый ирис находился в нежном сладком упоении. Он склонил свой полусонный цветок книзу, почувствовав одномоментно всю быстротечность жизни. Устал. Но, даже утомленный, он не испытывал стыдливость после близости. Скорее, наоборот. И потому, с ликующим дыханием распахнул все свои лепестки, как перед солнышком. Бесстыдно раскрытые, они стали источать приторный запах сладострастия.

Я закрыл глаза, вспоминая, как еще минут десять назад с трепетом проникал в самую глубину покоев лиловых сумерек, и как они податливо дрожали от моих прикосновений. Думая о совершенстве линий и изгибов лепестков, я слегка улыбался, по-особенному окрыленный. И уснул.

Снова снилась мне блаженная лепота, наполненная теплым молочным светом, и небесная голубая высота, искрящаяся чистыми кристаллами; расцветающий солнцем полдень, который раззадорился на славу в сказочную небыль; и яркие переливы желтой пыли в крахмальной чистоте, хрустящие первобытной наготой. И это, как всегда, захватывающее зрелище – чувствовать каждой клеткой своего тела густой наполненный воздух.

Рассвет рассыпает сонные лучи тепла повсюду. Можно буквально тонуть в золотом безмолвии, ощущая запах корицы, а также силу назойливого ветра, который ожесточенно пытает горячим дыханием. Звонкой песней разливается заря, прикасаясь своими лучами покоя. Гармония льется через край. В наслаждении замирает природа, расстилая ковер из тумана.

Но подобное безмолвие душило, сжимало горло. Это было похоже на тягостное ощущение, парализующее мысли о жизни перед закатом своего существования. Как последние вздохи, наполненные особым шармом с ворохом груза. Тяжкое удушье, присущее предсмертной агонии и могильному звону.

Я увидел мальчика. Он сидел под сонным дубом с цветком в руках и совсем не обращал на меня внимания. Лицо его было задумчивое, явно погруженное в свои яркие грезы. Он сидел, прислонившись к толстому стволу старого дерева, и произносил что-то странное, скорее, даже невнятное, будто говорил на незнакомом наречии. От каждого слова его пульс становился все сильнее, но его это не тревожило. Он просто шептал под раскидистыми ветками понятное только ему заклинание, всматриваясь в самую глубину розы. Мальчик будто выворачивал свою душу. От чего даже полевые цветы рядом с ним поникли и склонили свои лепестки до земли, пустив искренние одиночные слезинки.

Роза в его руках разгоняла абсолютно все сомнения. Сотканная из тумана, послушная любви, она разрушала грусть своего одиночества, отдаваясь навеки мальчику без остатка. Она пугливо, медленно открывала свои лепестки, чуть вздрагивая, но ничего не страшась. Она благоухала и трепетала, расплескивая пышный девственный бутон прямо в его душу, как последний и самый яркий аккорд искренней песни. Как зарождение одной единственной мечты, ставшей сладостной дремотой душного полусна…

– Ты что, уснул?! Ну ты даешь! Не зря говорят, что мужчины после секса выжатые, как кислые лимоны. Вас всегда рубит в сон. Ну и как? Поспал?

– Не знаю. Долго я был в отключке?

– Не засекала. Просто наблюдала за тобой. Ты даже вспотел. А я смотрела в окно. Все-таки осень – красивая пора!

После секса цветок был и печален, и по-своему задумчив, но горд. Умытый росой, он стал еще ярче, чем был: сменил желтое одеяние на огненное. Полный весенней свежести, он отдавал пьяный аромат праздника, задиристо показывая свой язычок из таинственной лепесточной арки, открытой для осторожного поцелуя. И, даже полусонный, он все равно испытывал необыкновенное сладкое блаженство, взволнованно тая в душе некую загадку. Он пьянел все больше от своего же великолепия, погружаясь в глубокий сон. Его грезы наполнялись радостной тревогой о волшебстве, которое только что кончилось. И это наваждение еще долго его преследовало – пока прозрачно-желтые шелковистые лепестки были покрыты брызгами росы.

Кира мечтательно посмотрела в окно, перебросив одну ногу на другую. Она поставила локоть правой руки на колено и вложила с особой грацией в свою ладонь подбородок. А после впилась в меня взглядом, играя улыбкой на губах.

– Кажется, ты поправился. Растерял форму. Что с тобой?

Вопрос вернул меня к реальности. Томные чары душистого цветка были не вечны.

– Даже не знаю, что ответить на подобное замечание. Возможно, ты права.

– Девушки и так бросаются на шею? – засмеялась Кира.

– Бросаются – не то слово. Скорее, проявляют интерес.

– Ой, как мило! С каких пор ты не знаешь, что отвечать?! Прям растерялся! Ты, и правда, расслабился! Неужели завел серьезные отношения? Бедная девочка…

– Кира, вместо того чтобы нести какую-то чушь, поговори со мной лучше о маме.

– З-зачем?

– Хочу знать.

– Что знать?! Смерть пришла за ней. Точка. Быстро. Точка. Она просто сгорела за непродолжительное время. И, кажется, что мы это обсуждали.

– Она была хорошим человеком. Говорят, что только хорошие люди умирают быстро.

– Да. Так и доктор сказал. Что так уходят только хорошие люди. А плохие мучаются.

Изящная рука потянулась к прикроватной тумбочке, где лежали пачка сигарет и спички. Она взяла в руку и то и другое, хотя от вида коробка слегка смутилась. Свет от зажженной спички вскоре озарил ее лицо, и тонкая струйка ароматного дыма вырвалась изо рта вслед потухшему огню.

Ласкаясь в утренних часах, Кира закурила. Окруженная мутной пеленой, замерла. Утопая в клубах табачного тумана, она переключалась с разговора о маме и ее болезни на свою личную жизнь, где сплошные неопределенности с мужчинами, которые, как ей казалось, только используют ее. Она думала об этом, задерживая дым в легких, а потом с силой выталкивала, как боль.

Он был бальзамом для ее души. В нем было легко прятать свои искренние эмоции, превращая простое курение в пошлый театр. И хоть дым горчил, и драло ее горло, она все равно курила эту сигарету яростно, делая пятно на фильтре все более темно-ржавым.

– Непривычно видеть у тебя такие сигареты, – резко произнесла Кира.

– Друг оставил.

– Друг?! Не встречала мужчин, кто курит тонкие сигареты, еще и шоколадного цвета!

– А с каких пор ты куришь?

– Бывает. Правда, не такие дорогие. Все намного проще, – меланхолично подытожила Кира.

Она закатила глаза, томно прикоснувшись чувственными пальцами с сигаретой к своим припухшим губам. Глубоко всосала в себя содержимое никотиновой палочки. С шумом выдохнула. И тогда вонючий едкий дым стал изящно обволакивать ее идеальное тело. И эта дорогая сигарета, закуренная в потемках, была горькой правдой для девушки, которая маме обещала быть счастливой, рассказывая с трепетом обо мне. Но та правда жизни, где осколки радужной мечты рушатся в одночасье, наступала именно сейчас, когда мой взгляд в ее глаза был красноречивее слов. Она прочла в нем, что это наше последнее свидание. И это признание было как оголенный провод с током мощностью в сотни тысяч киловатт.

Откинувшись в кресле, она напустила загадочный вид. Распахнула что есть силы сонно-неумытые глаза, словно занавешенные туманом. Прикоснулась свободной рукой к своей груди, обрисовав очертания розовых сосков очень пошло. Губы ее распахнулись, и показался умелый язык. Она волнующе провела им по губам. Облизнув палец, развела ноги, чтобы продемонстрировать пробуждающемуся зверю пылающее тело. Она освободила из зажатых ног пряный запах своего цветка, и с ее губ сорвался тихий стон. Вновь закурила. Опустив голову вниз, выдохнула. В предрассветный час дым буквально змеей скользнул меж ее ног, прикрыв еще недавно исследованные мною двери рая. А волосы каскадом сползли вниз, закрыв лицо, пряча от меня взгляд отверженной женщины.

Сама она в сильных чувствах ко мне никогда не признавалась, будучи уверенной, что мне это наверняка понравится. Она точно знала, что в хитрой игре женщины, с пленительным кокетством и харизмой кошки, я сам разгляжу ее искренние потуги, о которых говорить не нужно. Но запертые чувства в чарующем и даже пошлом теле догорали как угли в камине. Заигравшись в совершенство, она не стала уникальной, оставаясь для меня девушкой с сомнительной начинкой и переменчивой, как погода.

– Она была добрая. Веселая. Судя по твоим рассказам.

– Вся в меня! – сквозь слезы воскликнула Кира. – Она была мне как подружка. Мы с ней вместе боролись с отцом. Теперь стало сложнее. Теперь с отцом борюсь я одна. Ну почему-у мужчины такие?! – трагичный взгляд из-под кокетливых глаз пронзил меня. – Ну почему-у?!

– Какие?

– Пока есть мало-мальские чувства, пока все хорошо – от них одна забота. Но стоит другой женщине появиться на горизонте – они готовы все забыть разом! Неужели мой отец не помнил радости любви с мамой?! Почему он ее предал?! – сигаретный выдох с кашлем ненадолго остановил ее пыл. – Да пошел он! Я ненавижу его! Он боролся до последнего за несчастные квадратные метры! Он ведь зна-а-ал, что она умирает, и бил еще больнее! Козни строил! Я его ненавижу!!! Не-на-ви-жу!!! А брат… Помнишь его? Он принял сторону отца. Теперь я и его ненавижу. Он – предатель! Мужики всегда на стороне мужиков! Чертова мужская солидарность. Ведь так? Да и ты! Ты такой же мужик, как и все, даже если и кажешься безмерно правильным! Извини, но факт. Не думаю, что в твоей жизни что-то может кардинально измениться или изменить твою суть. Ты тоже до конца своих дней будешь лелеять свои желания и бороться только за них! И вообще! Пусть они оба подавятся! Я теперь не нуждаюсь в этих квадратах! Пусть живут в своем клоповнике со своими телками!

– А что изменилось?

Я сказал вслух то, что, в принципе, не следовало, ведь тыкать Киру в очевидную смену одного клоповника на другой мне не доставляло удовольствия.

– А зна-аешь… – ее голос стал тише. – Я желаю своему отцу умирать до-олго. Он плохой человек. Я хочу, чтобы он мучился! Чтобы он понял… Хотя… Мне все равно поймет ли он! Вряд ли! Он не поймет. Но я все равно желаю ему сдохнуть! За мою маму, которую он свел в могилу! Неужели людей так портит квартирный вопрос?!

– Похоже. Извечная тема.

– Тебе-то откуда это знать? – она закурила вновь. – Откуда знать эти проблемы?! У тебя все есть! Посмотри ско-олько! Сколько таких квартирок, в которой жила наша так называемая семья, можно разместить только на этом этаже! Ты – счастливый!

Сказав это, Кира вновь начала хитрую игру, где притворство, присущее ее натуре, и кокетство глаз вновь вышли на передний план. Похоже, что она проклинала себя за слабость, что вновь позволила мне по щелчку пальцев получить сегодня ее тело в дар. И хоть она не была похожа на декабристку, ее обижало, что именно я ставлю точку в этих встречах, даже не говоря об этом.

Глаза-хамелеоны засверкали. Харизма врожденной кошки должна была спасти ее в этой ситуации, а потому она, нежно прикоснувшись к своим губам, продолжила диалог ожесточенно, накаляя его до предела.

– Я ведь замуж выхожу! Через неделю. Поэтому-у это наша с тобой последняя встреча. Пора начинать жить! Возраст! У моей мамы в мои годы я уже в садик пошла! А у меня даже постоянного парня долго не было. Вот появился – я сразу его в оборот. Помнишь, ты меня учил?

– Ну это же было в шутку!

– Да ладно. Все су-упер! Мне нравится! У него бизнес, если не врет! У него дом за городом. Мы были там один раз. Надеюсь, что свой. И машина, надеюсь, что не в аренду. Такая, знаешь, с большой жопой. Она хоть и не очень дорогая, я смотрела в интернете, но около двух лямов стоит. Все же лучше, чем ничего.

– А цена важна?

– А как же! Рустем, это важно! Лишь бы это не было только пылью в глаза. Я даже проверяла! Пошарилась у него по карманам. Изучила содержимое кошелька, карточки там, визитки. Он производит впечатление. Сразу видно его статус.

– Радует.

– Теперь ты-ы стал еще богаче? Бедные девчонки! Ты ведь еще не скоро успокоишься. Будут ждать. А ты с ними будешь только время проводить! Трахать! А потом забывать. Забыва-ать… Как и меня-я, – она манерно захлопала ресницами. – Я все ждала. Ждала. А ты где-то пропадал. Пропада-ал. Потом снова появлялся. Ненадолго. И я снова ждала. Ждала! Как дура-а. Я больше не хочу.

– Хы, – я привычно заулыбался.

– А ты все ухмыляешься. Тебя заводит это?!

– Нет. Слушаю твои рассуждения. Они мне симпатичны.

– Ты – кобель! – она ткнула в меня указательным пальцем. – Таких, как ты, надо использовать по назначению! Но девчонки не понимают этого! Хотят тебя затащить под венец! Дур-рехи! Такие же, как и я когда-то. Но знаешь… Ведь и ты не молодеешь! – она нахмурила лоб. – Мне тебя так жаль!

– Почему же?

– Ты заложник своего образа! Классика жанра: чертовски красив, ужасно богат и даже, пожалуй, умен! И это очень бесит! Вся эта красота вокруг тебя. Все то, что любят девочки. Но они, не получив это, ненавидят тебя! Понимаешь? От обиды.

– И ты?

– И я. Разве я исключение? Такая же девушка! Красивая, стройная. Думаю, что у тебя все такие…

– Под стать тому образу, о котором ты сказала.

– А, ну да.

– Но красота девушки не только внешне…

– Ой, уволь меня от таких рассказов! – резко оборвала Кира. – Рустем, я знаю сотню толстух, которые всегда так говорят! Это все оправдания, что они не могут быть стройными, эффектными. У них нет подтянутой попки, плоского животика. А ведь мужчины именно это любят! Думаешь, эти жиртрестки от мыслей умных набирают вес? Как бы не так! Проедь мимо любого ресторана быстрого питания и обрати внимание – все эти жирные диабетные тетки сидят и трескают бургеры, картошку фри с майонезными соусами. Одеты они в балахоны или в другую бесформенную одежду. И они явно не знают ни одного стиха твоего любимого Лермонтова. О какой внутренней красоте ты говоришь?

– Я не очень хочу развивать данную тему. Но, насколько знаю, вес не всегда связан лишь с едой! Да и-и-и! Чаще всего красивой женщиной проще быть, чем полной. Разве нет?

– Что-о??? – Кира перебила меня с сильным возмущением. – Ты что, с ума сошел?! Ты ли это говоришь?! Красивым женщинам сложнее!!! Нужно следить за собой! Ты что, решил, что такой плоский животик даром достается?! Или такая подтянутая попка?! Обалдеть!!! Почему же ты тогда мне позвонил, а не какой-то толстушке, которая красива не внешне?! – с раздражением выпалила она, яростно прокручивая вокруг своего запястья мой прошлогодний подарок. – Я тебя не узнаю! Ты ведь и сам был помешан на идеальном теле, а теперь… Видно, что ты подзабросил спорт.

– Я немного не то имел в виду.

– Мда-а-а. Ты стареешь, – разочарованно подытожила она, прервав ожесточенный диалог. – Даже ты изменился.

Кира рассуждала о внешней красоте, показывая это наглядно на себе. Она проводила изящными руками по идеальному женскому телу и волнительно улыбалась, рассыпая влажным взглядом искры полудрагоценных камней. От него можно было снова пуститься с ней в бешенный секс, забыв обо всем на свете. Ее совершенные изгибы тела манили, пробуждая особые нежные чувства к ее солнечному цветку. Мое дыхание учащалось, желание наполняло низ живота животной страстью. Она будила заново вожделение, игриво демонстрируя свою безукоризненную стать.

Я не отводил взгляда от признанной эталонной красоты. Это было очевидным – я ее хотел. От безудержного секса с Кирой меня отделяло только пару метров пространства и плотные шорты, наспех надетые задом наперед, что еще больше подталкивало меня к мысли об их снятии.

Тело этой девушки было прекрасной одеждой для ее души. В него можно было влюбляться бесконечное количество раз, погружая все свое мужское естество в красивейший весенний цветок желтого ириса. Но разве ее тело соответствовало ее душе? В ласковом сладостном сумраке зашторенной спальни в смеси с экстазом моей похоти было очевидно, что волнение от этой женщины будит только роскошное тело. И сколько бы она не проводила по длинным волосам рукой, все было тщетно. Кроме как истому в районе паха я не ощущал к ней ничего.

Я бы мог сейчас вновь погрузиться в глубину своих сексуальных фантазий и воплотить их в жизнь вместе с Кирой, где было бы сплетение рук и страстные всхлипы в полуобморочном состоянии перед оргазмом, и предынфарктный стук сердца, когда губы были бы искусаны до крови, а в дыхании начался тотальный сбой, изнеможение мышц и перенапряжение пружин в матрасе, а также финальные стоны в унисон. Тем более в последний раз. Но я вновь и вновь ловил себя на мысли, что этим планам не сбыться.

Она была идеально сложена физически: ни намека на лишних вес, пышные формы и полноту. Но внутри она не соответствовала тому, что мне хотелось всегда получать от женщины. Ее начинка совершенно не вязалась с тем, какой была обертка.

– Ты видишь? Видишь мое тело?! Оно хочет хорошего мужа. И оно достойно этого! А что такое хороший муж? Это муж, у которого есть деньги.

– Только в этом дело?

– Ну, а что еще-то?! Ну что? Кому нужна душа?! Ну кому? Сидеть в бедности и разговаривать по душам?! Да не смеши! Никому это не надо! Если только той самой жирной тетке, которой только это и остается. Ведь такие мужчины, как ты, хотят таких совершенных девушек, как я! Слышишь? Совершенных!!!

Ее фраза вызвала во мне улыбку. Ту самую, в которой видно искреннее сомнение.

– Ну не стебись! Пойми, что та девушка, которая тебе скажет однажды: “О да, Рустем! Ты духовно богат! Я с тобой буду и в горести, и в бедности, и в шалашике жить!”, врет.  Беги от нее!

– Но зачем?

– Но ведь красиво! И как будто правдоподобно! Понимаешь?

– Не очень…

– Да все ты понимаешь! Ты просто живешь в другой реальности. Потому что ни в чем не нуждаешься. Но и использован не хочешь быть, – она засмеялась. – Рустем! Ты посмотри! Какая вокруг тебя роскошь! Здесь не пахнет красивой душой!

– А как пахнет красивая душа?

– Ты смешной! Ты стал таким серьезным! Расслабься! Я не со зла. Все от той же обиды. А чем пахнет красивая душа, я и не знаю. Я не встречала такие.

– А ты много говорила по душам?

– Бывало, ка-жет-ся…

– А со мной?

– Издеваешься?! Разве у мужчин вообще она бывает? Не смеши!!! У вас один секс на уме. Больше ничего. Вот и ты. Позвонил мне не для разговора явно.

– Логично.

– Вот именно! Логично! Все легко объяснить. Где есть деньги – меньше души. И только попробуй не согласиться! Хотя, удивляет твоя любовь к классической литературе. Или это для антуража твоей спальни?

Я развел руками. Только это и оставалось.

– У тебя в доме пахнет эксклюзивом! Ну или… Даже если и старьем, то антикварным! Понимаешь? И вообще, не грузи меня! Перед свадьбой не хочется думать о плохом. А тебе легко рассуждать. Все есть. И даже душу, если захочешь, купить сможешь! Ведь душа, по сути, как белье.

Кира удивляла меня все больше. За пару лет знакомства она не проронила столько мыслей, сколько сегодня за всю ночь и утро. Она словно изливала последние капли нектара, боясь остаться в памяти непонятой и даже, скорее, незапоминающейся. Такой, как многие, пусть и красивой. Хотя все ее умозаключения, рассуждения о жизни, чувствах были явно позерством. Меня не отпускали мысли, что перед каждой фразой она взрывала хлопушку с мишурой. И в этом была вся нелепость. Двуличие выученных фраз из Интернета. Ноль собственного мнения. Грим души и достаточно плохой. Чушь, которой было проще прикрыться. Понты, которые ей совсем не шли.

Меркантильный интерес прослеживался в каждой высокопарной фразе, от чего периодически в ее прекрасном теле возникала дрожь. Она выплескивала гнев, сыпала упреки, сознательно добивая какие-никакие чувства к моей персоне. Но выстроенные ею миражи были мне неинтересны, потому я смотрел на данный концерт равнодушно, лишь слегка участвуя в постановке, как зритель первого ряда.

– Запачкался. Постирался. Выбросил. И вроде как ничего не было. Не думал об этом? Часто люди не могут сменить одежду из-за бедности. А тут можно каждый день новое. Даже не стирать. Ммм? А под красивой одеждой, пожалуй, душу не видно, – она сосредоточила взгляд на картине с желтым ирисом, стоящей на полу у одной из стен. – Вот ты звонишь, когда хочешь ты. Когда у тебя есть время. А я-я… Одна из тех, которые тебя ждут. Ведь так? Потому мне проще…

– Выйти замуж?

– О! Ты понял мою мысль! Классно! Только есть одно но. Мужика научить ласкам реально? Мой будущий муж совсем никакой. Может, это и к лучшему. Пока не пойму! – она сжала со злобой губы. – А эта-а… Как ее там? Та, что на меня похожа… Все ждет?

– Ты о чем?

– Скорее, о ком, Рустем. Ты рассказывал как-то о девушке, на которую я похожа, или которая похожа на меня. Не помню ее имя.

– Лида.

– Точно! Лида. И как она поживает? – Кира сжала губы. – Так же, как и со мной, периодически проводишь с ней время? А она все ждет. Ну да! Авось фартанет! Но ты не думай. Она не сидит в уголке и не плачет. У нее, конечно же, есть любовник и не один. А вдруг еще раз фартанет, и она встретит такого же, как ты: ну пусть чуть менее красивого и менее богатого.

– Я так и не думал. Да и расстались мы уже окончательно.

– Так же, как и со мной? В который раз и в который раз окончательно? Как только надоест? Да? – она мотнула головой в сторону картины. – Или как только она свой изящный курносый носик засунет в твои похождения и задаст неудобные вопросы. Так? Вряд ли ты был другим с ней. Небось делал такое же равнодушное лицо, и ни разу ни о каких нежностях не шло речи. Все доставалось только той, о ком ты поскуливал по ночам. Ее-то имя я никогда не забуду. Надин! Верно?

– Верно. Если тебе будет легче от следующей информации, то скажу, что я в курсе, что Лида не сидит и не ждет меня. Давно живет с моим другом.

– Даже так? Оу! Какая молодец девка! Отомстила тебе!

– Я жалею, Кира, что рассказывал когда-то о том, с кем я встречаюсь и почему.

– Да брось ты, Рустем. Тогда это было мило. Если помнишь, ты именно с этого и начал знакомство. Мол, я похожа на один прекрасный ярко-рыжий цветок лилии. Только в итоге я почему-то стала желтым ирисом.

– Вы разные.

– Даже не знаю, радоваться ли. Ха-ха! Но мне приятно, что она смогла постоять за себя. Я-то тебе отомстить так и не решилась!

– За что мне мстить?!

– Рустем, Рустем! За твою нелюбовь! За редкие встречи! За вечное ожидание! За то, что влюбил в себя и заставил поверить в чудо. Да много вариантов за что! Все перечислять?

– И что? За это надо мстить?

– А как же! Нужно любить себя, а не тебя. Она смогла. Хотя, я уверена, она потом жалела о своем поступке. Плакала, ревела много ночей. А после пришлось уговорить себя, что так и должно было быть. Что твой друг, которому отдалась, – намного лучше тебя. И что совершенно не было предательства и с его стороны – это она тоже много и много раз прокручивала и себе, и ему. Думаю, что ты и с ним тоже сразу порвал отношения.

– Это очевидно.

– Все вы мужчины такие. Злые! С вечным ущемленным самолюбием, которое что-то представляет из себя. Я никому давно не верю. И всегда держу удар. Всегда первая рву отношения!

– Жестко.

– Это не жестко! Жестко было тогда, когда ты готов был меня бросить только за то, что я пила коктейли с мужчинами в баре, пусть и за деньги. Ты даже не пытался узнать, почему я это делала. Не-е-ет. Тебе было все равно. У тебя своя реальность! Ты думаешь, я от хорошей жизни разводила мужчин?! Мне просто повезло со внешностью, и я могла выбирать. И образование у меня есть, но деньги там другие платят! – она перевела взгляд. – Я не могла и подумать, что мне может так повезти – встретить тебя. Я ждала. Ждала… Ждала. Ждала! Но больше не буду! Ты снова позвонил. Снова я пришла. Снова мы классно провели время. А что дальше? Снова я уйду в свою реальность. А ты дальше будешь развлекаться, пока не вспомнишь обо мне в период своего очередного кризиса?

– Ты выходишь замуж.

– Да! Я выхожу замуж! Пусть так. И мой солнечный цветок, – она описала руками свое тело, – будет отдаваться только мужу, – она надула губы. – Только почему ирис-то?

– Я так вижу. Я так вижу тебя… В своей реальности.

– Ну да. Наверное, весело в твоей реальности?

– Наверное. Что еще тебя интересует?!

– А-а ту рыжую ты тоже рыжулей называл? Ну, типа, чтобы не путаться. Для удобства.

– Это важный вопрос для тебя?

– Простое любопытство. Не более, Рустем. За это я тебя бить и ненавидеть не буду. Просто расставляю акценты.

– Ты сама сказала, что так удобно.

– Что ж. Понимаю тебя! Столько девушек! Сложно не запутаться! Как тут всех упомнить? Лишь ей одной доставалось прекрасное слово “любимая”. Да, Рустем? Одной Надин. Все остальные – рыжули и киски. Хотя, ответ мне и не нужен. Только странно, что-о-о ты звонишь подобным мне девушкам, а не ей одной. Почему вы не вместе, если такие чувства?

– Кажется, Кира… Наш диалог не подразумевал душевных откровений.

– Ах, да! Точно! – она театрально расхохоталась. – Слу-у-ушай! А скажи мне-е, каким цветком являлась Надин?

– А почему в прошедшем времени?

– Не придирайся! Все же! Неужели красной розой? А?

– Бордовой, – я слегка улыбнулся.

– Банально до жути! – она манерно скорчила лицо. – Где же ее портрет тогда? Или он висит в особой комнате под особым освещением, да еще и под ключом? Ха-ха-ха! Не отвечай! Пожалуй, все. И н-не обижайся. Я давно хотела высказаться.

– Я не обижаюсь. Я за тебя рад.

– Рад?! Ну да-а… Избавился от очередной фанатки спокойно и без истерик. Так?! – докурив очередную сигарету, Кира стала натягивать узкие кожаные лосины. – Я до сих пор не могу смириться, что мамы нет. Не поверишь, но это так странно. Вот был человек и нету.

– Ну почему? Поверю.

– Ой! – и она ладонью прикрыла рот испуганно. – Я и забыла про твоего папу…

Я пожал плечами. А Кира горько заплакала, с шумом плюхнувшись обратно на кровать. Длинные волнистые волосы покрыли почти полностью ее еще нагие плечи, спрятав волнующие соски. Но в кокетливых глазах, которые полностью повторяли глаза ее мамы, не было печали по потере родного человека. Это было притворство глаз-хамелеонов сквозь густо нарощенные ресницы. Она давно отпустила маму на тот свет, но плакала каждый раз от одиночества, которое, даже после ее замужества, кажется, не кончится. Таков был многообещающий прогноз ее души с сомнительной начинкой.

– Она даже не могла сказать мне хоть одно ласковое слово. Не могла! Из-за этого рака! Он сковал все ее горло. И на помощь не могла позвать. Не могла! А мой отец… Он говорил, что это моей маме за ее острый язык. Что, мол, Бог ее наказал за те слова бранные, которыми она выражала свое отношение к нему. Он не имел право так говорить о ее болезни! Это не Бог ей послал болезнь. А нервы! И я очень жалею, что не могла с ней в последний год поговорить. Мы только молчали. Сидели в обнимку и молчали. Как же я могу забыть эти мгновения?! – она опустила голову. – Я исполняю ее мечту. Она хотела, чтобы я была под защитой. Чтобы рядом был кто-то… Кто-то, кто заступился бы за меня. Мужчина, которому я по-настоящему буду нужна. Это была ее мечта.

– А твоя? – я прищурил глаза.

– М-моя?! – она сильно растерялась, часто заморгав. – Что моя?! М-мечта???

– Мечта.

– Я не знаю. Никогда не думала об этом! У меня еще есть время-я, – как-то обреченно она тянула слова. – Я молода-а и здорова. Есть еще время придумать мечту. Надеюсь, что я буду жить долго-о и постараюсь ее осуществить. А ты-ы? Хотя… А что ты?! Ты, наверное, давно исполнил свою мечту.

Я промолчал. И в таинственной, совсем в беззвучной тишине открывались все секреты. Она была богата особой музыкой, где все ненужное и пустое, как пыль, оседало на пол. Так и слова, в которых не было смысла до вопроса о мечте.

Вопрос, как истина жизни, после которого просветление приходит мгновенно. Словно достигаешь высокого уровня развития резко и бесповоротно. Ведь мечта, взращенная детством, отсутствовала в моей жизни, несмотря на гнетущую роскошь вокруг меня и возможности к исполнению. Именно потому мне нечего было ей ответить.

– Я даже волосы перекрасила. Начинаю новую жизнь! Стала другая. Ты бы все равно больше не позвонил! Потому рыжие волосы мне больше не нужны… Я уверена, что у тебя бзик на рыжих!

– Не знаю. Я не уверен. Я просто всегда любил красивых женщин.

– Вот именно! И таких, как ты, много! Никому не нужна толстуха, у которой диабет, какая бы умная и интересная она не была! – она прикусила нижнюю губу. – Так что приходится все время жевать один салат! – она подмигнула мне. – Можно я дам тебе совет? Не порти свой прекрасный живот. Спорт – наше все! Белковая диета! Не успеешь оглянуться, как вырастет брюхо. Да, тебя за деньги будут и такого любить, но разве самому в кайф?

– Учту.

Сегодня я наслаждался прекрасной Кирой в последний раз. Как и раньше наши тела сплетались в страсти, превращая обычную постель в постель желаний, где умелый женский язык может сотворить такое, что опьянит без алкоголя всю похоть мужчины. Но все равно близость с этой рыжулей была похожа на марафон, где нельзя оплошать, где необходимо выложиться на все сто процентов. Нельзя иметь никакой слабости перед женщиной, которая ее не поймет. А потому я не бормотал ей на ушко нежности и не покусывал ласково; не прикасался с трепетом к ее соскам и не провоцировал себя на томные откровенные стоны удовольствия. Я пожирал Киру без эмоций, как голодный хищник, и трахал безудержно, извергая из ее замученных губ бесстыдные стоны, лишь бы только не сплоховать.

Переодев шорты, я подошел к окну, провожая Киру глазами до ворот. Было забавным осознавать тот факт, что, по сути, мне долгие годы было все равно, какую из рыжуль в своей жизни трахать: ту, о которой и напомнила Кира и которая уже давно спит с моим бывшим другом, или ту, которая сменила цвет волос сознательно, забыв сменить прилагающуюся к рыжему цвету продажную натуру…

Еще до знакомства с Кирой в ночном клубе я был наслышан о девушках, которые разводят мужчин на алкогольные коктейли. В их задачу входили флирт и заказ напитков в баре. Девушке даже не обязательно было их пить, главное, чтобы мужчина платил. И как только Кира призналась, что она была одной из таких девушек, я понял, что отношения с ней кончатся, скорее всего, быстро. Мне казалось странным и до боли непонятным, что Кира хотела портить себе репутацию добровольно, просто размазывая свою женскую честь по полу, как дерьмо. Конечно, она много слов говорила о том, что флирт с мужчинами за барной стойкой не подразумевал секс, но было глупо мне этим обманываться, ведь со мной она переспала уже спустя пару часов знакомства, именно после общения за такой стойкой.

Я и сейчас отчетливо помню тот день, в который московский ночной клуб подарил мне новые отношения. И пусть они начались с интимной близости на заднем сидении авто, я все равно захотел увидеть эту знойную рыжую девушку и во второй раз, и в третий, и во все последующие, особо не думая о ее легкомысленном поведении, ведь наедине со мной она почти всегда демонстрировала кроткую кошечку.

Отношения с Кирой были очень бурными. Они излучали такое количество света, что я периодически уставал от этих жарких дней. Именно потому мы все время разбегались. Я выуживал очередную ссору, на которую вспыльчивая Кира покупалась. А все потому, что любовью здесь не пахло. Отцу же, как ни странно, Кира очень понравилась. Он привечал ее совсем не так, как какую-то другую девушку, которая бывала в нашем доме. Иногда, спускаясь в гостиную, замечал, как они мило беседовали за кофе или даже хохотали. Я видел, что Кира, определенно, симпатична моему отцу. Этого удовлетворения хватало на то, чтобы продолжать отношения до следующей ссоры. Но я все чаще ловил себя на мысли, что нам не по пути. Мне все тяжелее давались ее вспыльчивость и крики, после которых даже страстные мурлыканья не помогали.

Моя душа в этих отношениях сумела окрылиться. Я снова чувствовал себя свободным, способным жить и работать. Смог освободиться от оков боли, порвав колючие цепи с прошлым, ведь предыдущая рыжуля этого сделать не смогла. Вереница сказочных снов о любви тоже медленно рассеивалась. Я перестал плутать по детству и снова видел во снах чаще всего всякий бред будней. Но иногда Кира видела, что я переполнен какой-то тоской. Тогда она брала мои руки в свои и сжимала до боли. Я спрашивал ее о том, зачем она это делает. А она, улыбаясь, говорила, что отвлекает меня от плохих мыслей, переключает сознание с душевной боли на физическую. Я же в ответ лишь привычно ухмылялся, вспоминая, что так делала и Лида. Жаль, что каждая из них далека от образа розы…

## II

– Я, конечно, понимаю, Рустем, что у тебя папа умер, но все же… Ты же можешь хотя бы на сообщения отвечать!

– Тебе важно знать, Лия, мерил ли я давление и пил ли я чертовы таблетки?! Вместо того, чтобы спросить, как я себя чувствую. Что у меня внутри!

– Ты мне соизволил позвонить, чтобы сразу накричать? Я забочусь о тебе, а в ответ никакой благодарности! Одни упреки! И еще, я была уверена… Я думала, что ты понимаешь всю важность здоровья! Мы не раз об этом говорили. Думала, что и тебе это важно. А тебе словно все равно. Ты ничего не хочешь делать! Ты меня снова расстраиваешь.

– Ты во всем права. Это тебе важно! Тебе! Не мне! Тебе важно все это! А мне важно…

– Знаешь, а ты какой-то другой. Скажи, чем ты занимался эти дни?

– Почему ты требуешь у меня отчет?! Я в чем-то успел провиниться? Надо же! Вовремя не позвонил! Так?

– Не в этом дело, Рустем. Просто скажи, ты не пошел во все тяжкие?

– Во все тяж-ки-е… У меня отец умер! Ты слышишь?!

– Слышу. Но мне кажется, что дело не в нем. Ты ведь был готов к его смерти. Просто ты отвечаешь мне так, как уже когда-то отвечал… Но-о-о. Хорошо-хорошо. Я больше не спрошу-у про это. Тогда скажи-и… Было ли заседание наследников?

– Что конкретно тебя интересует, Лия? – я привычно хыкнул. – Как говорится, и-то-го?

– Ну, честно скажу, мне это очень интересно. Ты же знаешь, какие у меня планы!

– Боишься, что не хватит? Мечты рухнут, как карточный домик?

– Ну почему ты меня снова пугаешь?! Тебе доставляет удовольствие это? Просто скажи, все ли хорошо… Но все равно ты другой, – голос Лии задрожал. – Я не могу отделаться от этого ощущения. И, пока мы не увидимся, это будет меня мучать, Рустем.

– Надо же! Тебя будет мучать! А что меня мучает – тебе все равно!

– Мне не все равно! Я точно так же не сплю последние дни, как и ты. А ты! Вместо того, чтобы меня набрать, сидишь в мессенджере.

– Ты следишь за мной?!

– Это не слежка. Это отношения! Нельзя так поступать с теми, кому ты дорог!

– Дорог? С точки зрения денег? Ну конечно! С тобой по-другому не бывает! И вопросы все…

– А какие вопросы мне можно задавать? Что не вопрос – он тебе не нравится! А я всего лишь хочу быть в курсе. Я думала, что я уже часть твоей семьи…

– А я? А я? Часть твоей семьи? Той, где сплошные умные люди с кучей дипломов и острых фундаментальных разговоров. Скажи? Меня ведь даже познакомить с отцом твоим нельзя, пока я свой статус не возымею официально, да?

– Прекрати! Ты что, снова пьян? Что ты говоришь?! – Лия захлюпала носом. – Почему ты так? Я знала, что значит для тебя отец, но… Зачем ты обижаешь меня?

– А ты не знала, что правда может быть колючей? – я со звоном поставил пустой бокал на стол.

– Я помню, как мы с тобой вечерами пили слабоалкогольное вино. Помнишь? Я помню, как ты доказывал мне свою теорию относительно размера фужера и напитка. Я помню, как была восхищена твоими речами… Помню, как ты смаковал вкус и какие эпитеты придумывал сортовому вину. А теперь ты тупо бухаешь! И, похоже, даже не вино! И делаешь меня крайней! Тебе просто все равно. В твоих алко вечерах и, кажется, даже не только в алко я стала лишняя, – она с шумом сглотнула слюну и перевела тему. – Извини. Расскажи мне лучше, что было в эти дни.

– Море сообщений, звонков. Всем что-то нужно.

– А-а-а Алена тебе не звонила?

– Почему она должна мне звонить?! Мы недавно общались.

– Ну-ну! Знаю я этих отрожавшихся…

– Знаешь?

– Знаю!!! Им палец в рот не клади! По локоть откусят, тем более зная, что есть что кусать! Небось уже сидит просчитывает выгоду.

– Что?

– А то ты не знаешь про желание девушек найти себе того, кого можно доить!

– Интересно. Продолжай.

– Я каждый день смотрю ее социальные сети. Думаю, что сдаст она себя каким-нибудь глупеньким статусом про мешок денег, который падает с неба на голову.

– О чем ты? – почти шепотом спросил я.

– Я об Алене и ее набивании цены. Прям бесит! Что ты! “Звезда полей – кукуруза!” Ты просишь с дочкой увидеться, а она выпендривается! Если не конченная дура, то согласится. Жди! Со дня на день.

– Откуда столько злости, Лия?

– Это не злость. Правда жизни, Рустем!

– Правда жизни? Откуда ты этого набралась? Или по себе судишь?

– Я тут боюсь и слово пикнуть в телефонную трубку, когда ты злишься. Боюсь впасть в твою немилость! А кто-то даже разговаривать с тобой не хочет, и ты все равно стучишь в эту дверь, а она еще делает вид, что думает! Просто кому-то все дается вот так легко, просто по рождению, по самому факту наличия богатых родителей. А кому-то приходится для этого учиться много и работать не покладая рук. И то! Вариантов взлететь почти нет! Ну это так, мысли вслух. И знаешь?! Зачем вообще тебе этот ребенок? У нас с тобой будут свои дети! Хватит нам своих проблем!

– Интересно ты заговорила. Что значит, зачем мне этот ребенок? Это не просто ребенок, а мой. И если ты хочешь быть со мной и дальше, то тебе придется принять этот факт.

– Да-да, принять факт. Я понима-аю. Придется принять факт, что вся твоя большая семья будет виться вокруг тебя, как змеи. Надеюсь, твой отец правильно все расписал в завещании, иначе этот клубок затянется на шее, мама не горюй!

– Что ты говоришь?! Я тебя не узнаю, Лия.

– А надоело сопли жевать! Ты ничего не видишь и не замечаешь! Твоей бывшей сестричке вообще ничего нельзя оставлять! И рубля! Она же прокутит это в раз, и пыли денежной не останется. Только одни воспоминания! Эх! Жаль, что твой папа только одного не учел.

– И чего же? Позволь узнать.

– А того, что ты не такой, как он! Ты ко всем добренький, милый, хороший. Все садятся тебе на шею. А эта звезда и подавно! Есть, как говорится, чем и кем тянуть из тебя. Будет пожизненный балласт, – Лия недовольно выдохнула. – Нужно вообще заняться твоим окружением и общением с бывшей, от которой у тебя дочка. Она всегда будет шантажировать общением с ребенком. Если говорить своим языком, то будет буквально продавать дочь. К тому же, после стольких публикаций, где ты буквально селебрити, начнут спихивать на тебя свои приплоды все, кого ты… А то гулял-то ты на славу!

– Гулял на славу?

– Насколько ты помнишь, мы раньше с тобой дружили, и ты многое мне рассказывал…

– Вот именно! Дружили, Лия. А друзья – это те люди, которые не используют информацию, полученную от сердца и души, против тебя. Я думал, ты сделаешь выводы другого характера!

– Знаешь, Рустем, я и сделала выводы! А потому-у пытаюсь обезопасить свое. То, что создано мною.

– Тяжело тебе, видимо.

– Непросто. С тобой все непросто!

– Да. Похоже-е… – с тяжелым вздохом произнес я.

– Что? Ну что еще?! – растерянно воскликнула Лия. – Что?!

– Я устал.

– Устал?!

– Устал. Устал быть не тем, кем являюсь на самом деле. Устал быть не с теми, с кем хочу быть на самом деле. И еще! Ты права. Дело не в смерти отца.

Я вновь оправдывал свою натуру. Бесценные жизненные основы, о которых мы много дискутировали с Лией, на деле оказались голимой показухой, а высокие речи, когда с пеной у рта я просил дать мне второй шанс, изменив ей впервые прошлой осенью, – всего лишь пустомельством.

Еще когда я набирал номер своей девушки, во мне уже билась тревога. В голове крутилась встреча с Кирой, когда она, вся заплаканная, впорхнула в мои объятия, а я от этого только возбудился. Помню, как прижимал к своему телу с силой хрупкий желтый ирис, да так сильно, что ее стебелек немного хрустнул, и думал лишь о том, как затащить ее в постель. Помню, как смотрел на ее ямочки на щеках, которые, как оказалось, появлялись на ее лице не только от улыбок, но и от печали, и думал только о пороке. И ни мысли о разговоре по душам или моей девушке Лие, которой я обещал мне довериться…

После напряженного диалога почти на повышенных тонах я оглушил Лию своим молчанием. В определенной тональности мое дыхание было красноречивее многих несказанных мною же фраз. Она все поняла. Я снова ей изменил. Доверие ушло мгновенно по-английски. А разговор про деньги и бывшую явил мне суть Лии, которой еще недавно не было. Теперь между нами все было кончено.

Я помню раньше, что любой звонок от Лии был наполнен множеством улыбок. Помню, как радовался, что эта девушка всегда излучает солнечное настроение, оптимизм и влюбленность в жизнь. И признаки ее милой улыбки без труда читались сквозь расстояние и даже через легкое недовольство в трубке телефона. Я наслаждался этим. Правда, Лия и тогда не прекращала свои попытки тотального контроля над моим здоровьем, но мне это поначалу даже нравилось. Ей доставляло огромное удовольствие следить, что я ем и когда, а также за приемом всех витаминов или лекарств строго по часам. Я должен был чуть ли не при ней выпить их, иначе она не верила мне на слово.

А потом я начал ловить себя на мысли, что от этого сильно устаю. Стоило мне стать кем-то ближе, чем человеком, с которым она отводила душу как доктор, она всепоглощающе пустилась в непомерную заботу. Мне иногда казалось, что она не только врач-эндокринолог, но и психиатр. Она умела подводить меня к нужному ей трепетной, игривой интонацией, выжимая необходимые и правильные для нее предложения.

В глазах Лии в непростую пору я увидел новое начало. Они излучали тепло и нежность. Словно шепотом просили не обижать ее. И это не было притворством. Цвет глаз Лии не был темным омутом с тиной, грязью и не был похож на крепко заваренный чай. Это был томный цвет благородного коньяка из новой дубовой бочки. Искры в глазах играли переливами полудрагоценного коричневого камня с названием топаз. Взгляд был с необычным глубоким оттенком подвяленного на солнце изюма. И хоть ее глаза были достаточно глубоко посажены, я все равно сумел разглядеть их цвет, так похожий на бронзовые глаза волка. В них задумчиво застыло таинственное пламя огня, превратив смолу в янтарь.

Она сделала все, что было в ее силах, только чтобы я больше не просыпался с дрожью в коленях от мыслей о бывшей. И я смог похоронить на время прошлые чувства к бордовому цветку заживо. Но чем больше я думал об этом, тем сердце яростнее ревело, потому что сложно забыть соль режущих глаз, опущенные руки от бессилия и потрескавшиеся искусанные собою же губы. Все потому, что память не стереть.

Мне уже давно не снится блаженная прошлая любовь, и я не встречаю с болью рассвет. В зеркале меня больше не ослепляют грустные синие глаза с тревогой полуночного зверя. У порога больше не бьется от истерик мое отчаяние, и давно затянулись все раны, в которые сыпался острый перец. Я очень давно не скитаюсь ночами в снах и не ищу ответы на свои вопросы у одинокой луны. Я больше не шепчу имя бывшей возлюбленной, и ее силуэт не стоит перед моими глазами туманом, но я все равно думаю о ней иногда…

С Лией у меня другие отношения. Она не похожа ни на одну из тех, кто был со мной раньше, даже на часовые утехи. Увидев ее впервые, я не мог и подумать, что когда-то у нас может с ней случиться даже секс. Начиналось все банально, как в классическом слезливом романе, – Лия была моей подругой, на груди у которой я забывал о больной любви. Я много ей рассказывал. Мне казалось, что так будет проще: выплеснуть свою боль и наполниться чем-то новым.

С Лией я не играл никакие спектакли. С ней моя душа разучилась страдать. Она не делала каждый раз сочувствующие глаза, но в то же время чувствовал ее тревогу. Рядом с ней мне становилось легче. Она ощущала, что я тянусь к ней. Видела в этом свое особое предназначение. И я, устав от бурной молодости, безропотно плыл к берегам дружбы с этой девушкой.

Мне было удобно с ней. Потому что притяжение, которое обволакивало нас, не было от желания трахаться. А ей нравилось, что я больше не трачу на всякую ерунду и глупости свое свободное время. Но притяжение друзей разного пола все равно привело в постель.

Полгода назад мы встречали с ней закат, находясь в разных странах…

– При-ивет! Я так рада тебя слышать! Так ра-ада! Чем ты занимаешься?

– Да ничем. Сижу на балконе, смотрю на город.

– Покажешь мне вид с балкона?

– Могу, если хочешь. А ты чем занимаешься?

– Я наконец-то дома. Погуляла с собакой. Не стала тебе звонить заранее, хотелось побыстрее закончить все дела, чтобы ты был весь вечер мой-мой-мой.

– Хы. А я уже был готов потерять тебя. Долго не было. Думал, что сложный зачет.

– Да нет. Все как обычно. Студенты стараются, делают вид, что много читали, и оттого все забыли и напутали. Хотя знания не спрятать и ни с чем не спутать! Мне остается им подыграть. Сделать вид, что верю им. А потом ставлю ту оценку, на которую они мне наврали. Почти у всех семь-восемь, девять редко. Кое-кому придется пересдать. Все такие умные, хотят быть ударниками за просто так. Но я, даже в лучшем случае, не могу им натянуть на пятерку. Медицина – не та область, где можно закрыть глаза на незнание.

– Ну да. Но у нас в стране пятерка – это отличная оценка!

– Ну извините, у вас пятибалльная система оценивания студентов, а у нас десяти. Есть где разгуляться! Да ну этот зачет! Давай лучше о тебе?! Ты больше вредности не ел?

– Лия! Ну, может, хватит?!

– Просто скажи: ел или нет? Ну, Русте-ем, – голос ее с трепетом дрожал. – Ладно! Отстану! Так ты когда к папе летишь?

– Ты решила сменить тему. Так лучше! Завтра. Я уже купил билет на самолет. Вылет в обед.

– Ты мне обещаешь согласовать свое меню с кухней?

– Уф!

– Ну, пожалуйста-а… – снова сладко тянула она.

– Ну, хорошо. Я попробую.

– Ура! Ура! Теперь расскажи, чем ты сегодня занимался.

– Да не знаю. Гулял по городу.

– Ммм. Где гулял?

– Тебе ничего не дадут названия улиц. Ностальгия, воспоминания.

– Воспоминания… Ностальгия… О чем-то? Или…

– Ты снова о ней? Еще скажи, что ты не ревнуешь! Что в очередной раз ты мне выносишь мозг подводками к тому… видел ли я ее?! Нет! Не видел!!!

– Почему ты тогда нервничаешь?

– Я уже устал отчитываться! Я уже не помню, когда я видел ее в последний раз. Все! Нас давно ничего не связывает!

Она ненадолго замолчала.

– Расскажи мне тогда о поездке к папе. Ты надолго? – фраза прозвучала почти шепотом, словно нас могли подслушивать.

– Скорее всего-о-о…

– Ты всегда с грустью говоришь, когда темы разговоров касаются отца. Кажется, у вас очень тяжелые отношения. Честно! Я не особо понимаю.

– Не надо! Я говорил тебе много раз. Не лезь в это!

– Я и не лезу, Рустем. Я просто сильно любопытная! И меня это гложет. Я хочу все-все-все знать. Вот такая я!

– Не всегда это полезно.

– Ты еще скажи, что много знать это небезопасно!

– Бывает и так.

– Ой! Не надо мне киношных страстей! Что ты меня пугаешь! Насмотрелся бандитских фильмов? Ох, мужчины! Любите вы смотреть всякие стрелялки!

Лия рассказывала о своем отце с небывалой теплотой. О том, какой он необыкновенный и мудрый человек; как он умеет поучать без крика и как поощрять за любые маленькие победы любимой дочери; как он по-особенному хмурит брови и как справедлив; и как всегда спешит на помощь, где бы он не оказался и чем бы не был занят, ведь для него дети – это его главное достояние в жизни. Подобное отношение отца было совершенно не тем, к чему привык я. И ей было тяжело понять эту разницу.

А о маме Лия почти ничего не говорила. Ничего особенного. Я смею предположить, что она была такой же удобной для жизни женщиной, как и Лия. Но главным из рассказов о маме было то, как отец к ней тепло относится, называя ласково “любимочка”, когда она в который раз не слышит его, уткнувшись в очередную электронную книгу.

– Ты ведь знаешь, какая я любопытная! Хочу все знать.

– Любопытная, любопытная! Прекрати говорить это как мантру! Тебе важно быть со мной? Или что…

– С тобой. Но…

– Но что?! И прекрати меня убаюкивать! Меня раздражают психологические приемы и это давление!!!

– Я-я-я и не думала!

– Ну-ну! Ты это рассказывай кому-то другому, – я не знал почему злюсь, но накал все усиливался. – Я устаю от этого! Устаю от хитрых уловок!

– Я просто спросила. Прости-и.

– И хватит постоянно извиняться!

– Прости. Не буду. Красивый закат! – с восторгом озвучила Лия, увидев еще одно присланное фото с балкона номера отеля. – У нас редко бывают розовые закаты.

– Неправда! Ты просто не замечала! Сидишь вечерами дома за учебниками и никогда не смотрела на небо.

– Не такая я уж и заучка… – голос ее был с нотами обиды, но это было в ее манере: делать его немного детским, игривым, что-то выпрашивающим, например, похвалы.

Блаженные облака заполняли собой все пространство. Солнце, пробираясь сквозь них, разливало по небу розовые краски. Казалось, они пронизаны насквозь жаром огня, похожие на уже потухшие угли, которые слегка извергают языки пламени. Цвета красной охры, пурпура, драгоценного рубина смешивались с нежными волнами перламутрового счастья вечера. Безмолвное бледно-синее небо отдавалось до конца розовому великолепию.

Но перед погружением во тьму солнце стало лить лишь сапфирового цвета лучи. Как последнее пламя догоревшей свечи, испустив свой дух тонкой лентой в облака, издав терпкий запах прелого покоя. И день медленно чах. Яркие краски томной палитры постепенно бледнели. Недолговечный закат терял краски. Облака превращались в туман. Дома города накрывала тень. Нежный бархат небесного полотна становился фиолетового оттенка. Румяные щеки догоревшего солнца из персика превращались в сливу, и туманная прохлада, победившая летний зной, приобретала колючее настроение надвигающейся ночи. Вечернее море над головой успокаивалось, больше не лило свои хмельные розовые откровения. Глубокий свод небес поглотил закат без остатка.

Но всего этого Лия тогда не увидела. Ей досталась фотография одного из мгновений, когда облака сладко дремали. Еще когда горизонт не менял свой цвет на ностальгический, и пока откровенная тьма не зазвучала в небе криками ночных птиц.

– Хы. Это правда! – сказал я странным тоном, словно с намеком на что-то очень интимное. – Не такая уж ты и заучка!

– Вот знаешь ты, что сказать!

– Ты что, смутилась? С каких пор?

– Немно-ожко.

– Ну ладно-ладно! Не буду тебя смущать. Я пошутил.

– Еще не лучше! Тебе что, не понра-авилось фото?!

– Ты хочешь поговорить об этом по телефону? О твоих трусиках? А как же твои подозрения, что папа меня прослушивает?

– Нет! Нет! Не надо лучше-е, – Лия звонко засмеялась.

– Хорошо. Не буду.

– Мне кажется, или ты грустный? Что случилось?! Не пугай меня!!! Точно ничего не произошло?! – в голосе звучали панические ноты.

– Точно. Просто я давно здесь не был.

– Лучше бы ты и не ездил туда! Что ты там вообще забыл?! И вообще, этот город небезопасный!

– Хватит! – злился я в очередной раз. – Хватит!!! У меня были дела.

– Только и читаю в новостных сводках… То убили, то ранили, то еще что! Питер что, самый криминальный город России?!

– Прекрати! Хватит, я сказал!!!

– Хор-рошо, – испуганная, шепотом проронила Лия. – Прос-сти.

– Я сам решаю! Когда! Куда! С кем! Зачем! Ты забыла?!

– Да. Я по-омню… Ты все решаешь сам, – очень грустно и трагически проронила Лия, убедившись, что я непреклонен. – Хотя-я, я была уверена, что после того, как мы сблизились, что-то изменится…

– Я уже много раз говорил тебе, что у меня были дела в городе! Почему ты вынуждаешь меня повторять это? Ищешь повод поругаться?!

– Там Надин…

– И что?! Здесь много и других девушек, с которыми я проводил время.

– Да! Помню! Проводил время ты бурно. Пока ее не встретил!

– И что? Теперь этот город под запретом?

– Не делай вид, что ты не понимаешь! Не сам город! Не в нем дело! Я знаю, что она-а-а – не просто одна из…

– Одна? Одна из? Из кого?

– Одна из тех, кого ты… Нет! Не так! Она – твоя бывшая возлюбленная!

– Кто-то говорил, что не ревнивый! Не помнишь кто? Или что-то изменилось? – выпалил я со злостью.

– Что-то изменилось, Рустем! Что-то изменилось. И ты прекрасно знаешь что!

– Никогда не думал, что близость меняет отношения людей в худшую сторону! Я всегда был уверен, что начало сексуальных отношений – это плюс, а не минус. Такое ощущение, что для тебя Надин – больная тема!

– Моя? Моя?! Моя больная тема?! Не моя… А твоя! – она повысила голос, но очень неуверенно, замявшись.

– Не смей!

– Да! Да! Извини меня, пожалуйста!

– Не смей искать причины для ссоры! Ты все испортишь!

– Это не отменяет твоих чувств… – сказала она еле слышно, с грустью впиваясь своим взглядом в мои глаза с присланного селфи.

Я знал, чего так сильно боится Лия. Я понимал это отчетливо. Осознавал каждой клеткой своего тела и каждой мозговой извилиной. Она переживала, что я вспомню, как когда-то сходил с ума от похоти в этом городе и как любил умолять очередную шлюхоподобную девушку, чтобы я побыстрее кончил. Она испытывала настоящую панику, когда голос мой становился напряженным, а манера речи менялась на болезненное ворчание, словно я пытаюсь от нее отделаться, чтобы начать новый поток соков гениталий. Она знала об этом не из передач про секс и не от подруг. Она слышала много раз мои бредовые откровения, где у нее замирало дыхание от шокирующих подробностей, или ком в горле не давал ей возможности выпустить изо рта реплику относительно моего пикантного прошлого. Я мог и тогда попрощаться с Лией, пообещав ей лечь пораньше спать, а сам пойти во все тяжкие спермовыделительных реакций организма.

Сидя уже в ночи все на том же балконе и загадочно улыбаясь, я посасывал какую-то кислую карамельку. Я точно знал, что Лие волноваться не придется. Сила воли, чтобы вовремя остановиться, все еще во мне присутствовала. Я изжил свои животные страсти еще тогда, когда запах порока остался в Питере без меня.

Лие не пришлось в ту ночью просыпаться с чувством тревоги за мое тело и за мою искалеченную душу. Я спал почти как младенец. Никто не стонал мне в ухо и не просил секса до умопомрачения, стягивая большие шелковые эластичные ленты на теле до хруста костей. Никакой сочный рот не проглотил мой половой член, и ничьи выдающиеся соски не покрылись моей еле выжимаемой к концу оргии спермой. Но, главное, что я не раздвигал лепестки бывшей возлюбленной, прощупывая языком нектар самого дна ее величественной бордовой розы. А это означало лишь одно, что моя девушка могла спать спокойно и не переживать, что я остался ночью один в городе грязных пороков.

Холодные, как лед поздней ночью в Антарктиде, мои глаза с присланного фото не могли ей врать. Глаза цвета кристальной синевы могучих айсбергов. Темные, как предосенняя буря с грозой, но без тумана после него. В них не сиял предательский отсвет падающей звезды, когда дрожание глазного яблока выдает неправду. В них не было омута темноты, где встревоженный ветер свищет как попало. В них отражалась вся Вселенная, томно чаруя.

Глаза до откровения чистые, хоть и опьяняюще дерзкие, неподвластные порой прочтению. Они до краев были наполнены неописуемой глубиной океана, где об его рифы могут разбиваться все сомнения смотрящего. В них откровения набегают волнами, скользя по телам страдающих, влюбленных в них легким прохладным бризом равнодушия. В таких глазах даже луна всегда только испытывающая, подозрительная, но знающая, что цвет раннего утра все же непостоянен…

В тот вечер я поймал себя на мысли, что мне не хватало особенной теплоты Лии. Такой, которая появлялась от сильных крепких объятий, когда она с пленительным кокетством улыбалась, прижимаясь все сильнее. Щеки ее моментально наливались красным румянцем, а застенчивые глаза уникального цвета дарили уют, которым можно было наслаждаться до бесконечности. А ночью мне не хватало с ней близости, в которой ее скромность всегда снималась вместе с юбкой. И тогда она становилась совсем не похожа на ту робкую девушку, которой была днем.

В ту ночь я долго лежал и думал о том, что качественная интимная близость – был ее ход на пути завоевания меня, потому что с первого дня я почувствовал, как интеллект имеет основу для страсти в постели, и что, пожалуй, ее нравственные достоинства действуют на нее как испуг быть развратной днем, но ночью она могла себе позволить все что угодно. И это был ее особый вид гордости. Любить мужчину так, чтобы он хотел быть только с ней.

В начале наших отношений она не задавала мне много вопросов и, кажется, даже не обращала внимания на постоянные сообщения в телефоне и звонки, вследствие которых я порой улыбался, зажигая особые искры в глазах. Лия говорила мне, что совсем меня не ревнует, потому что видит, как я пользуюсь популярностью, и что я в этом не виноват, но, если я изменю ей, то она сразу это поймет. По взгляду, по каким-то мелочам в разговоре, которые выдадут меня.

Невзирая на то, что я не любил, я не хотел обижать эту девушку. Но я не любил. И это больше всего меня мучило. День ото дня, неделя за неделей. Пока не случилась первая физическая измена, вследствие которой она переменилась. Как сейчас помню дрожание голоса Лии в телефоне, когда она поняла, что я провел время с другой. Я помню, как почувствовал натяжение пружины между нами, и как потрясение от этой новости отразилось на ее лице. Я не видел ее глаз за сотни километров, но я ощутил тяжесть повисших в них слез, еле-еле сдерживаемых их обладательницей. В тот момент я испытал нечто похожее, словно это мои ожидания обманули. Острая боль пронеслась по всему телу и закончилась в районе сердца. Сотни иголок разом пронзили его. И наступил полный ступор, в котором каждая секунда была как роковое ожидание.

Я не обещал Лие быть верным после того, как у нас была первая физическая близость. Я не клялся ей в чувствах и не говорил, что теперь мы в отношениях. Я отнесся к этому сексу как к обычному притяжению людей противоположного пола, которые сильно симпатичны друг другу. Но меня не отпускала мысль, что я воткнул нож в ее сердце. Поэтому первым же делом, осознав это, рванул к Лие.

На меня не лились сотни обвинений, и эмоции ее от злости не зашкаливали. Она была внешне очень спокойна, словно потрясение прошло как гроза. И хоть еще были слышны в воздухе раскаты грома где-то очень далеко, но уже парил покой. Лишь ее усталый взгляд от неспокойных ночей выдавал тревогу и боль. Но уже не острую, как в первый день, а затяжную, с которой можно смириться и жить дальше.

Она разговаривала со мной в тот день так, как будто ничего и не произошло. И только когда я сам подвел к этому, она наконец расплакалась. И тогда состоялся долгий доверительный разговор о произошедшем. Я ощутил, как мое сердце бешено стучало от хладнокровной реакции Лии на произошедшее. Это било меня сильнее, чем если бы она использовала весь арсенал средств ссоры. Но она ни в чем меня не обвиняла, как будто это была ее ошибка довериться мне. Человеку, который этого не достоин. И именно в этой реакции я увидел шанс. Маленькую вероятность вернуть веру к человеку, который, возможно, этого и не заслужил.

Она не говорила мне, что после случившегося я помельчал в ее глазах, и не говорила о разочаровании. Но по тому, как она отворачивалась от меня, когда я хотел ее поцеловать, я понимал, что предавшие ее надежду губы не в милости. А холод глаз, с которым она слушала какие-то нелепые оправдания, был сильно уставшим.

Воздух вокруг меня был полон вины, хоть я изначально понимал свою правоту. Я не давал этой девушке права думать, что я буду ей предан после близости, но почему-то ком в горле даже после примирения не растворялся. Словно все мои слова были для нее бесполезные, потому что, по сути, я сам себе искал оправдания. Оправдания – ненужные ей. Для Лии было огромным шагом, что я приехал повиниться перед ней, даже не считая себя виноватым. Лия дала мне прочувствовать свою боль молча, вручив мне возможность самому решить, что я хочу от этого покаяния и прощения.

С той измены прошел уже год. Проработка случившегося, как новый договор на доверие, закончилась крепкими объятиями. А подорванное доверие с моей стороны послужило прививкой для наших отношений, как укрепление иммунитета, правда, лишь на некоторое время… Ровно через год я изменил Лие вновь.

## III

Наконец моя любимая этническая музыка заиграла в доме, не боясь осуждения отца, ведь он частенько делал мне замечания относительно странных звуков, исходящих с другой стороны особняка. Наконец психоделика потекла по мозаике, заволновала обнаженные стены бассейна и тихонько зазвенела каплями. Под водой музыка была глуше, звуки придавлены, но все равно она инопланетно огибала тело, превращая меня в какое-то морское животное: с плавными линиями, четкими очертаниями, которое, закрыв глаза, двигается только по ощущениям. Туда, где берег неподвижен, где глубина призрачна, а пена и соль на губах лишь в воображении.

Бассейн делает далекое море явью. Здесь можно пережить полную отрешенность. Словно над ним парят обреченно чайки, и пенная седина омывает небеса. В синей далекой мгле утопает горизонт, и под плеск смятенных чувств звучат последние аккорды протяжной пронзительной музыки.

Все громче и громче этника заполняет собой высоченные потолки и стены из идеальной мозаики мраморной плитки цвета тепла, и панорамное остекление с видом на роскошные сосны. Такое ощущение, что им впервые в жизни нравится быть со мной в гармонии. И меня самого, также впервые, не раздражают шик и роскошь.

– Знакомая музыка, – воскликнул гость с особым ударением. – Так громко, что слышно даже у поста охраны. Ты не оглох?

– Как ты зашел? – пульсация скул выдавала мое напряжение.

– Через парадный вход.

– Ну да, – я качнул головой. – Охрана у меня, к сожалению, ни к черту! Просил никого не пускать!

– Даже самого близкого друга видеть не хочешь? Я думал поддержать тебя в сложную минуту. И не надоело слушать одно и то же? Или тебе в прикол впадать каждый раз в полутранс? И еще! Ты выглядишь хреново, Рустем! Ты что, часами не выплываешь? Синий, как покойник.

– Плохое сравнение. Зачем приехал? – бегло глаза пробежались по фигуре непрошенного гостя.

– Я соску-учился, – довольная улыбка заиграла на тонких губах.

– Мы же договаривались с тобой, что ты не будешь использовать подобные фразы.

– Да ладно! По-дружески тоже нельзя?!

Пегов самодовольно выхаживал по краю бассейна в лакированных туфлях, с которых капли воды скатывались очень быстро, не оставляя даже следа.

– Что ты хочешь?

– Я же сказал уже, что это дружеский визит. Хочу проконсультировать тебя насчет скорого заседания наследников.

– Ясно, но-о-о я уже консультировался с интернетом.

– О! И что там написали? – он скрипуче засмеялся, обнажив идеальные виниры.

– Общие фразы, что больно быть не должно, – и я вылез из бассейна.

Он оглядел мое тело, но почти сразу увел взгляд в пол. Я даже не успел поиздеваться над его сущностью, умело поиграв мускулами, с которых с особым вожделением потекли медленно капли воды. Они были обязаны разбудить дремлющее в его подсознании желание, но он показно отвернулся. Увы, ласковый сумрак в смеси с экстазом не накрыл страстью его гейскую натуру. Я был разочарован и потому злобно оскалился, пройдя мимо него полностью обнаженным.

– Да толку мне от просмотра твоего тела? Издеваешься! Смотреть на твою фигуру, плывущую от одного края бассейна к другому, больше завораживает, чем твой голый зад. Поверь мне на слово!

– Аха-ха! – разразился я странным смехом. – Верю. Верю. Я тебе всегда верю!

– Только что тут смешного?

– Меня забавляет влюбленный в меня близкий друг.

– Я забавляю?!

– Сама ситуация. Да и ты тоже! Это так ми-ило.

– Может, хватит заба… издеваться?!

– Ну почему-у? У меня только поднялось настроение, а ты просишь прекратить.

– Пффф! Что ты хочешь услышать?! Что у тебя красивое тело?! Или что?! Да и не говорил я, что влюблен в тебя! А если и было такое, то точно по пьяни!

– Ты что стесняешься того, что ты гей?

– Да нет!

– Так да? Или нет?

– Ну, хватит! Это не смешно!

– Только если совсем капельку, – пальцы мускулистой руки показали сколько это.

– Ну-ну, – выдавил из себя Вася, издав тяжелый выдох и переключив взгляд в глубь бассейна к панорамным окнам. – Это что за красотка стоит во дворе?

– Ты о ком?

– Спортка-ар.

– Вряд ли эта машина женского рода! Совсем меня не слушается.

– А что, бабы обычно все у твоих ног?

– Примерно так. Но, как мне теперь известно, не только девушки, – я подмигнул.

Вася злобно сжал губы. Пройдя пару метров по мокрой плитке аккуратной поступью, он швырнул в меня полотенце.

– Прикройся!

– Как ска-ажешь.

– Я здесь уже час гуляю. Осматривался. Все-таки шикарный дом, давно тут не был. Тебе идет! А машина твоя или она в наследуемом имуществе?

– Моя. Отец преподнес на Новый год.

– Хороший отец. Почему не рассказывал?

– Если бы ты чаще бывал у меня в гостях, то знал бы об этом. Видимо, забыл похвастаться.

– Ну, perdón[1]! Надо же… Все к тебе питают слабость. Что же в тебе особенного, а? А, Рустем? – Вася перевел на меня пытливый взгляд. – Я от своего отца и сообщения не получил на Новый год. Куда уж там до автомобиля и других ценных призов!

– Ты каждый раз вспоминаешь его.

– Хочешь намекнуть на то, что это больная тема? Тогда-а… Yo estoy enfermo[2].

– Тебе виднее, испанец. А ты сам? Сам-то отцу хоть сообщение отослал?

– Разве я его обижал? Почему я должен?! Por qué[3] .

– Хы. Ты ничего ему не должен. Собственно, как и он тебе. Все, что должен был, – дал. Воспитал. Выкормил. Научил. Что тебе еще надо?!

– Это только тебе деньги как бы не нужны, романтик! Нужна была любовь отца, признание, уважение. Чтобы папа поинтересовался, как ты поживаешь и посрал, perdón, ли ты с утра? Ну и что по итогу? Ты получил все. Притом, что это тебе… как бы… – Вася развел руки в стороны. – И не нужно. Так?!

– Я еще не знаю. Ты ведь в курсе, что заседания наследников не было. Что ты тут устроил показной цирк?

– Ладно, это не со зла. Просто мир несправедлив! Кому-то все, кому-то ничего. Никакого признания, никакого уважения и ноль dinero[4], – он скорчил лицо. – Может, дашь прокатиться на тачке? Я на такую машинку, конечно, и сам давно заработал, но, знаешь, тратить деньги на груду металла я не хочу, – он снова развел руки в стороны. – No quiero[5].

– Las llaves están en el coche. Vendré pronto, mi amigo espanol[6].

– Estoy feliz[7]! Ты учишь язык! – он поднял вверх большой палец.

Я подошел к машине через десять минут. Василий так и не осмелился сесть в этот удивительный, по его мнению, суперкар. Он осматривал капот, любовался раскосыми фарами, поражался рельефом машины, решеткой радиатора и прочими дизайнерскими элементами экстерьера. Он был как маленький ребенок, перед которым произошло какое-то чудо.

– Да-а-а! Позволить себе такое не все желающие могут. А, Рустем? Это твое новое хобби?

– Не новое, но… Что-то вроде этого, – я рухнул на пассажирское кресло, высунув в окно авто свое недовольное лицо. – Ты меня начинаешь напрягать своим занудством! Я тебе сказал, что ключи в машине. Или ты только понтуешься, что знаешь испанский? Так и будешь стоять?

– Прокатимся до алкомаркета? Я намерен разбавить твою элитную жизнь небольшой пьянкой. Что скажешь?

– Мне все равно. Одному пить или в компании, – я прищурил глаза и странно заулыбался. – Только без рук и новых признаний!

– Bien[8]!

Мы засмеялись синхронно. Это разряжало атмосферу в осеннюю непогоду. В компании друг друга мы почувствовали себя умиротвореннее. И это ощущение росло вплоть до этой самой вечерней попойки, где мы продолжили дискутировать.

– Деньги – это лакмусовая бумажка. Ты ведь знаешь, Вася, что наличие денег раскрывает человека.

– Ты что, боишься раскрыться?! У тебя всегда получалось тратить много денег на баб, кататься на шикарных машинах и так далее. Я молчу про дорогущие вредные привычки. Ты забыл, сколько ты тратил денег в Питере на…? Не важно! Или ты предпочитаешь рассуждать об этом сидя не на Рублевке, а где-то в жопе мира?

– Я не рассуждаю о деньгах, как о какой-то дряни. Я просто говорю тебе о том, что я шел к этому много лет, но я не кайфую.

– А от чего ты кайфуешь?! Чего же тебе не хватает? Хорошей бабы?

– Вчера еще у меня такая была, хотя сейчас я и в этом уже не уверен…

– Слово “вроде” раньше не звучало из твоих уст! К Надин ты бы не смог применить такое слово. А всех остальных, о которых я слышал, и не вспомню. Ирэн, Кира, Лида, Лия кажется из последних.

– Много ты об этом знаешь!

– Кое-что знаю. Я всего лишь констатирую факты. Разве это тебя оскорбляет? Хотя, да! Надин мне симпатична. Наверное тем, что смогла приручить тебя!

– Я давно уже грею в руках бокал. Я знаю, что коньяк любит тепло. Его ноты вкуса раскрываются ярче и сильнее, выпуская абсолютно все оттенки изысканного букета. Но! – с ожесточенной улыбкой требовал я. – Но, может, ты скажешь наконец, за что мы пьем?!

– Красиво сказал. Но из меня хреновый оратор. Лучше ты!

– Мне кажется, не только оратор. Говорят, что и юрист ты очень хреновый. А теперь еще и в мои решил метить. Ты что, думаешь, я доверю тебе свои дела?!

– Почему хреновый? Откуда такая информация?!

– Смотри-ка, как ты заволновался!

– Так что за информация? Думаешь, я бы хорошо зарабатывал, если бы был плохим специалистом?

– Причем тут твой бизнес и твое юридическое образование? Просто у тебя мало практики.

– Ты не прав, Рустем. Ты даже не представляешь, сколько приходится анализировать, с точки зрения юриста, работу по бизнесу. Только и решаю. Ни на кого нельзя положиться. Если бы не мой юрфак, давно бы по миру побирался.

– Снова придется тебе верить!

Мы снова рассмеялись синхронно. И выпили за это.

Я встал с кресла и подошел к камину. Я не пытался прятать свои эмоции или отвлечься на огонь, который вот-вот озарит темный холл, но тепла явно не хватало. По коже прокатился мороз. Я почувствовал, что охвачен жгучим ознобом. Это щекотало мою душу. Центр вселенной сосредотачивался на одной только мысли, в которой была Надин и мои неостывшие чувства. А потом я ощутил, что объят пламенем. Оно сжигало все больные мосты между нами. В этом запахе гари был только пряный аромат с нотами позабытого мною какао с корицей и ностальгического любовного дурмана.

Я раздувал огонь в камине, рассыпая фейерверк из искр по поленьям. Цветок пламени все сильнее распускал свои лепестки, время от времени выбрасывая длинные красные ленты. Каждый молчал о своем. Я, погруженный в прошлое с бывшей девушкой, и Вася, смотрящий мне в спину, а также огонь, который ловил наши взгляды и смеялся в ответ завораживающей игрой света. Он обжигал это молчание, заплетая пламя в тугие красочные жгуты. Поленья трещали и периодически выли какую-то свою трагическую песню.

– Красивые картины, – оглядывая стены произнес Вася. – Я обратил внимание почти сразу. Твоих рук?

– Моих. Как ты догадался?

– В моей жизни было много вещей, которые я не мог уложить в своей голове и понять. В том числе и это, – и он развел руками. – Ка-ак?! Откуда у тебя это?!

– Что ты имеешь в виду?

– Красиво рисуешь. От природы какой-то талант. Любишь цветы…

– Хы. Я не ходил в художественную школу, но в нашем доме часто бывал художник. Что-то нам преподавал. Как видишь, это переросло в некий особый экспромт. Но я наверняка не выдержу профессиональную критику написания картин… Много тонкостей. Но это от души идет.

– От души?!

– Sí, sí[9]. Именно!

Вася засмеялся. Да так, что алкоголь в бокале задрожал, пустив по поверхности низкочастотные волны. Он манерно сорвал с себя еще недавно просто развязанный на шее галстук и небрежно бросил его на столик. Но шелковая удавка не задержалась на нем, скатившись медленно бирюзовой лентой вниз.

– Ну что ж! Sí, sí. От души, так от души! Давай за твою новую жизнь!

– Жизнь у меня все та же. Но мне все равно уже, кажется, за что пить. Я достаточно пьян.

– Ты мне так и не ответил про наследство!

– Да что вы пристали ко мне с этим наследством?! – еще больше злился я.

– Вы?! Кто это вы, perdón?

– Да все! Все вы!

– Успокойся! – он тронул меня за плечо излишне жеманно.

– Ты, правда, достал меня со своим наследством! И со своим гомосексуализмом!

– Ты что, гомофобом стал, как и твой папаша?! Это что, тоже передается воздушно-капельным путем от отца к сыну? Это так бесит?!

– Меня не бесит, что ты любишь мужиков! Меня бесит, что ты всю свою жизнь прячешься от этого, а потом, как ни в чем не бывало, начинаешь по теме или без всовывать свои гейские замашки или обижаться на мои подколы, словно неуместные!!! А деньги… Ты прав, это первичный половой признак мужчины! Но когда ты – не мужчина, тебе и деньги не помогут!!! Ты что решил?! Решил, что, заработав много денег, ты станешь лучше?! Что ты состоишься как мужчина, если ты станешь одеваться в дорогом магазине и ездить на этой хреновой тачке за более чем тридцать лямов?! Ты считаешь, что и ростом вытянешься и омолодишься?! Ты считаешь, что станешь привлекательнее для кого-то в целом или кого-то конкретного?! Быть геем, но остаться в итоге конченным пидором по жизни – видимо, будущая твоя участь!!!

Но тот, на кого была направлена моя пламенная речь, не сразу отреагировал. Он даже не изменил позу, в которой релаксировал с бокалом алкоголя, как будто благословлял меня наносить ему оскорбления столько, сколько я считаю нужным. Изменение коснулось только его лица – на нем нарисовалась ожесточенная улыбка, но без укора. Хотя меня это пугало. Ведь раньше он точно бы сорвался с места и закричал, что не намерен терпеть оскорбления.

Только после того, как я закончил минутный язвительный монолог, он аккуратно поставил бокал на журнальный столик и изменил позу, опустив взгляд в пол. Но не из-за слабости характера и не потому, что ощущал себя сильно провинившимся, как мальчишка, еще недавно руганный строгой матерью, а потому, что обидные слова попали в самую точку.

– Ты прав, Рустем. Во многом прав, – наконец он вступил со мной в диалог. – Я, скорее всего, сильно испорчен деньгами. Для меня – это способ самоутвердиться. Пусть так! Пусть роль денег в моей жизни огромна, я был ранее готов и готов сейчас почти на все ради этого удовольствия! Но вот в одном ты точно не прав! Ты ничего не знаешь о моей личной жизни! И не имеешь права говорить об этом! И ты можешь ухмыляться сколько тебе будет угодно! Ты можешь считать меня тем, кем посчитаешь правильным! У тебя было много возможностей сформировать обо мне устойчивое определение! С самого раннего детства! Ведь так?! И отец твой помогал в этом.

– Ты все время тыкаешь мне отцом. Ты можешь поговорить со мной без того, чтобы приплетать его? Его больше нет! И не стоит говорить о нем!!!

– Мне все равно, – потеряв горячность в голосе, заявил Вася с не присущей ему откровенностью. – Для меня его не существовало и при его жизни. С некоторых пор. И ты ничего и про это не знаешь. И знать не можешь!

– О чем ты?!

– Ты не можешь знать, как он за твоей спиной проводил многоминутные лекции… Например, со мной! С твоим близким другом, который, по его сильному желанию, был обязан резко затянуть все пояса дружбы с тобой. Или, например, с твоими девушками… Но ты же ничего не видишь! Конечно, удобно из себя делать вид удрученного смертью отца наследника и скорбить о своей тяжелой доле! Обвинять всех вокруг, что тебе лезут в душу с расспросами. Но открой глаза! Тебе деньги достаются по самому факту наследования сына, а не потому, что ты вкалываешь. И поверь мне, я не желаю тебя этим колоть и упрекать! Я рад, что ты всегда имел возможность развлекаться и пополнять списки vip-клиентов во всех борделях крупных городов… Извини, но даже другу! Даже тебе! Я не могу позволить рассуждать о моей гейской доле! Мне тупо некогда себе сочувствовать. А все, что я заработал, – это… Личная! Моя! Заслуга! Моя! И то, что я имею, – это следствие подтверждения моих заслуг! Моей работы! Я не выиграл в лотерею! Я работал!!! – в голосе прозвучали угрожающие ноты. – Я просто определил в своей жизни деньгам четкую роль и понимаю, что они значат для меня! У меня нет терзаний, как у тебя, что мне с ними делать и как? Я-я-я, если и про-одал ду-ушу за деньги дьяволу-у, то хоть признаю это! А не строю из себя грешника, который однажды заблудился!

– Это ты обо мне?!

– Ты сам знаешь лучше меня! О тебе это или об абстрактных людях, которые сами не знают что хотят! Тем более на тебя деньги всегда падали сверху! Ты не ценишь того, что имеешь! Не потому, что тебе это не нужно! Просто ты не считаешь, что заслужил это! Ты не считаешь, что достоин быть богатым… Потому… Потому… Потому что всю жизнь слышишь в спину, что ты никто, что ты не родной сын, а какой-то приемыш! Ну да! Ведь богатые становятся бедными с точки зрения социальной паранойи. Ведь так? Бедность души прямо пропорциональна количеству денег. И ухмыляешься ты не потому… что я говорю бред! Ты согласен со мной на все сто процентов! Только признать, что не ты один видишь эту правду жизни, ты не в состоянии. Тебе себя жаль?! И мне жаль, что тебе себя жаль! А вот рассуждать, оскорбляя меня, что я – не мужчина, думаю, тебе не стоит.

– Ты повторяешь это как мантру? Каждый день перед зеркалом? Чтобы поверить?!

– Знаешь… – он резко успокоился, сбавил тон. – Ведь не сами деньги – зло. Демоны, которые сидят в каждом человеке, так и ждут этих соблазнов. Когда ты ошибешься, когда споткнешься. В твоем случае – обретешь наследство. Разбудить своих демонов и не знать, как их усмирить – вот в чем сложность! Они лезут наружу. Ты не можешь их контролировать, – он сделал глубокий вздох. – Мы в чем-то похожи! Только мои демоны просыпаются, не когда я думаю о деньгах или трачу их. Мои демоны душат меня, когда я думаю о тебе или подобных тебе мужчинах, которых любят и женщины, и такие как я, мужчины. И ты можешь снова ухмыльнуться или поржать, сказать то, что я – стареющий гей! И даже пусть пидр! Но мне все равно! Выразить тебе симпатию была лишь попытка присмирить моих демонов. Только и всего. А вот ты! Ты своих демонов чем собираешься приструнить? Ты думал об этом?! Или так и будешь купаться в деньгах, а потом ненавидеть себя за это?!

– Ты думаешь, что я ненавижу себя за это?

– Правильнее будет задать другой вопрос, Рустем. Только ли за это?

– Только ли за это?!

– А зачем ты спрашиваешь меня? Спроси себя сам! Посмотри себе в глаза в зеркале на досуге и задай вопрос. Сам-то ты мужчина?! Или так… Тело с яйцами. Думаешь, перетрахав большое количество женщин, ты станешь более мужественным с точки зрения своей паранойи? А потерять одну-единственную и не сделать ни-че-го для того, чтобы хотя бы понять, почему так произошло – по твоему ерунда? Ушла, и помахал ей рукой вслед? Удобнее делать вид обиженного и брошенного мужчины, ведь так? – он с пыткой уставился на меня. – Что молчишь?! Все еще думаешь об определении слова “мужчина”? Не надо! Ты по факту рождения мужчина, как и я. Но судьбы у нас разные, романтик. Я полюбил всей душой денежки, и всем своим телом я тоже только с ними. Тем более, когда привык к их наличию с детства. Знаю, что ты не мечтаешь о том, о чем мечтаю я, имея все это, – он развел руками. – Ты рисуешь. Потому что тебе так проще касаться своей мечты. Через прекрасные цветы. Ты их любишь. У тебя их много! Но нет одной. Той самой! – Вася оглядел с презрением бокал с алкоголем. – Коньяк – говно редкое. Пора переходить на вино. Ты прав, что начал пить вино. Им хотя бы можно насладиться без изжоги и без последствий подобных пьяных ссор.

Между нами не произошло никакой драки, даже несмотря на то, что мы говорили ожесточенно. Правда, каждый получил за это адекватную критику от другого. Просто выплеснулась какая-то больная, но очень живая энергия. Полноводная ярость если и вылилась, то только словесно.

Противник был достойный мне: такой же сильный и способный сокрушить словом. Он оборонялся. Не показывал мне эмоций на лице, когда отчеканивал каждое ответное слово. Но боевой задор Васи кончился достаточно быстро, и он успокоился. Ему не хотелось добивать меня, вспарывать брюхо полуживому от паха до шеи, превращая в кровавое месиво по обычаю наших прошлых разговоров на грани. Ему было достаточно, что он успел поставить мне фингал под глазом и рассечь губу. Примерно такие физические неудобства я мог бы получить от того накала кулачного боя, который кончился только на словах.

Вася, и правда, был неплохим соперником, сумев ответить на мои доводы и обвинения не менее достойно и не более оскорбительно, гармонично перейдя от возможной травматизации до простой ссоры старых приятелей. Это была нужная полемика на десять минут, как вялая драка из злых слов.

Наконец Василий смог расслабить лицо. Мелкие черные глаза перестали бегать из стороны в сторону. Он смог выдохнуть напряжение.

– Ну, а все-таки. Когда оглашение завещания? Будут обязательные доли и, конечно, личные распоряжения. Ведь он не женился на этой…

– Осталось два дня. Дождись, – с унынием ответил я, отстраняясь от всякого участия в разговоре про наследство.

– И прекрати относиться к такого рода вещам так несерьезно!

– Ну, а что мне надо сделать?! Паспорт я уже погладил и положил в карман пиджака! Насколько я знаю, этого достаточно для того, чтобы войти в состав тех, кто будет при оглашении.

– Ну да. Все претенденты будут?

– Creo que sí[10].

– А кто? Не знаешь?

– Жена, дочь. Его любовница и я.

– Брюхатая шлюха? – он переспросил с улыбкой на губах. – Это ты о ней?

– О ней. Что имеем, то и есть.

– Твоя мать-то еще дееспособная? Кажется, были проблемы с этим.

– Вполне. Она много пьет. Впрочем, как мы все. Но голова у нее работает. Мы виделись на днях. Долго гуляли по окрестностям и разговаривали. Я и не думал, что диалог с Нинель может быть столь интересным и, что немаловажно, информативным.

– Нинель?! Что это еще?

– Я знаю, что ее зовут Нина. Забавно, наверное, тебе слышать об имени Нинель. Это ее желание. Что-то вроде имени внутри семьи.

– Раньше ты не называл ее так. А почему, собственно, не мама?

– Ну, как-то так, – я развел руки в стороны. – Ее желание. Помню как сейчас ее слова. “Не рожала тебя – не твоя мать”.

– А говоришь, что она дееспособная. И видок у нее еще тот!

– Ты еще не видел ее покои. В них даже прислуга не бывает. Не удивлюсь в скором времени, что у нас заведутся тараканы.

– Не говори мне о таком!

– Ты спросил об ее дееспособности. Я ответил. Надеюсь, ты эту информацию не станешь продавать газетчикам? А то в последнее время дрязги нашей семьи – это хит продаж.

– Обойдусь без подобного заработка, – он улыбнулся. – Значит, можно и даже нужно приложить руку и лишить ее части наследства. Да и дочь ее будет только рада. Я так понимаю, она спит и видит, чтобы отхватить большой кусок.

– Не стоит! Пусть все идет своим чередом.

– Да ну тебя! Вечно ты ничего не хочешь решать. Надеюсь, папа тебя сильно любил и не обидит с наследством, – Вася вновь улыбнулся. – Ну так что? Я могу представляться твоим юр…

– Только не парнем! – я залился заразительно смехом. – Договорились?!

– До-ого-оворились, – растеряв всю свою суровость и даже несколько смутившись, ответил Вася.

– И сними свои беспонтовые линзы!

Вася унаследовал от отца светло-голубые глаза. Пронзительно ясные и чистые. Но он их долго скрывал под линзами темного цвета, надевая на себя образ омута угрюмого взгляда. Черные, как самая жгучая безотрадная страшная ночь, где взгляд прожигает своей надменностью, колит как острый заточенный нож. Глаза с ярким пламенем до небес, который горит без кислорода. Как мрачная грязная подворотня, где сгущаются самые горькие дни, и где гаснут последние звезды, фонари и окна, а время падает в пучину черной тоски и отчужденности.

# Примечания

1

прости (с испанского)

2

я болен (с испанского)

3

почему (с испанского)

4

денег (с испанского)

5

не хочу (с испанского)

6

ключи в машине. я скоро приду, мой испанский друг (с испанского)

7

я счастлив (с испанского)

8

хорошо (с испанского)

9

да, да (с испанского)

10

наверное (с испанского)