Сергей Ледовских
Разочарования Клары Бабосюк

Разочарование Первое

Плюшевый медведик с несуразно огромными задними лапами задумчиво прислонился мохнатой щекой к зеркалу, словно принюхиваясь к собственному отражению. Лапы у медведика, прямо лыжи какие-то, были придуманы и скроены очень давно для того, чтобы на ступнях смогла уместиться аккуратным крестиком вышитая в два абзаца надпись: «Маша. 1.4.1979. На пенёк не садись. С дураками не водись. Кашу кушай. Маму слушай». Вокруг медведика были разбросаны скрепки, заколки, рублёвая мелочь, обёртки от конфет «Мишка косолапый», лежали стереонаушники, щётка для волос и тюбик губной помады. Там же расположилась папка с полуразвязанными тесёмками, судя по объёму – то ли диссертация, то ли недоукомплектованный набор бракоразводных документов. К папке была прилеплена записка: «Подколодная! Глянь на 25-й и 26-й страницах – там мура полная!» Лежала ещё утомлённого вида книга с бесцветной обложкой, из которой, словно термометр из подмышки, торчала потрёпанная закладка. Книга называлась: «В. Бессонов. Сны. Что мы о них знаем, и что они знают о нас».

Распростёртая на двуспальной кровати Клара мягко и безмятежно сопела, лёжа на животе, левым ухом прильнув к подушке. Из-за такой её позы казалось, что нос спящей застенчиво целуется с левой щекой. Недвижная Клара в этот момент уже видела сон, один из тех снов, широкоформатных и цветных, которые, логично заканчиваясь или обрываясь где попало, чаще в самом интересном месте, обычно возвращали её к реальности.

Вот, наконец, всё ещё отсутствующая Клара нахмурилась, обиделась, затем озадачилась, потом расстроилась, разозлилась, наконец без всякого перехода вдруг улыбнулась и, прыснув от внезапного приступа весёлости, проснулась. Ей было очень смешно. Чудеса! Что такого смешного можно увидеть во сне? Согласно исследованиям и выводам В. Бессонова – абсолютно ничего. Сны дело серьёзное. Они еженощно утаскивают нас к себе и с бестолковой настойчивостью крутят нам многосерийное кино, напуская туману и запутывая сюжет. Мы же в большинстве случаев бесцеремонно просыпаемся, отмахиваемся от них, вскакиваем и бежим чистить зубы вместо того, чтобы очароваться, задуматься. С другой стороны, хочется возразить – задуматься, помилуйте, да о чём же? Если сон есть такая большая премудрость, то для чего же тогда эта учёность лезет со своей, скажем, селёдкой и тычет ею в нос вместо того, чтобы прямо и по-человечески объяснить: «дорогой(ая), вас ждут глубокие финансовые разочарования». И чем крупней, зубастей и зловонней эта вещая селёдка, тем серьёзнее ожидающие вас заботы. Если селёдка свежая и живая, значит, вам не заплатят за уже сделанную работу, кинут, проще говоря; если она жареная или пряного посола – вам не возвратят долг или же ваши сбережения сгорят в огне очередного кризиса. Мура полная. Однако, несмотря на очевидную бессмысленность, нелепость проведённых параллелей, в течение первых волшебных мгновений после пробуждения любое сновидение всё же кажется чистым, как собственная слеза, и понятным, как чужая жизнь. Тяжёлые разочарования, пряные слёзы разлук, «вечерней зари последние прощанья» так ясны, так естественны, так выпуклы и многозначительны, что хочется, натянув на голову одеяло, немедленно покинуть этот грустный мир. Кошмары так бесцеремонно наглы и леденяще безобразны, что хочется одеяло с головы сбросить, вскочить и в ужасе бежать, мчаться неизвестно куда. Отчего, вы думаете, некоторые, ни свет ни заря проснувшиеся, вздрагивая от холода и ритмично вздыхая, c обречённым видом бегают по сырым аллеям, ожесточённо вертят шеями, трясут голеностопами и машут руками? Физкультура? Как же! Убегают они от собственных сновидений, отмахиваются от неудобно поставленных вопросов!

Тают волшебные грёзы, – бледная серость утра, туманящий рукав недоглаженной рубашки, обугленная кайма яичницы, требовательный крик утренней птицы за окном, сварливое ворчание туалетного бачка, вокзальный свист чайника, – навязчивая мизансцена пробуждения, назойливая фонограмма объективной реальности сообща убедительно доказывают, что приснившийся сюжет есть полная ерунда – полная-полная, броуновское движение ерундовых мыслей и больше ничего.

У Клары таянью грёз этим утром предшествовала бледная, без неба и облаков, скупая на прохожих улица, из серого угла которой ярким пятном, выступом, как слегка выдвинутый ящик комода, торчал портик ювелирного магазина. На витрине портика выставленные аккуратными рядами блестели драгоценные кристаллики, казавшиеся мелкими осколками чего-то большого, значительного, волшебного и прекрасного, вдребезги расколошмаченного неведомой разбойной силой… Дребезги… Ни зги… (здесь далее неразборчиво, вероятно, Клара чихнула во сне)… Бриллиантовое колье! Колье! Ах! Ах!.. Спящая, вероятно, уже находится в магазине и, заворожённая, глухим взволнованным и одновременно полным фальшивого безразличия голосом просит ассистента: «Позвольте, мм-м, взглянуть на это колье. Я хочу убедиться, что оно мне, мм-м, к лицу». Тот небрежно так взглядывает на неё и отвечает: «Оно вам, мм-м (передразнивает), не по карману будет. Идите и не путайтесь тут под ногами».

– А-ах! Это что же за порядочки у вас за такие?! – негодуя, возмущается Клара. – Позвольте примерить, и всё тут!

– Ой, бросьте вы, – говорит продавец, поморщившись, но уже миролюбивей. – Далось вам это колье! Чего вам выпендриваться? Ходите так, без него – натуральней будет, и в метро спокойней ездить.

– Да это просто замечательное колье! Я его хочу! Хочу! Хочу, и всё! – продолжает кипятиться и настаивать Клара, забыв уже, что товар ей действительно не по карману. То есть, колье – это, допустим, Солнце, а её условный карман – это вроде как чёрная дыра в созвездии Лебедя. Дистанция астрономическая.

– Да что в нём замечательного? – продавец наклоняется над витриной, внимательно рассматривает изнывающий от собственной значительности экземпляр и негромко, но демонстративно фыркает.

– Просто превосходное, я вам говорю! Превосходное! И это вот… И это!.. Мне вообще здесь на витрине все вещи очень глянутся. Ассортимент необычайный! Что, съели?!

– Ой, умираю. Скажите ещё, что вам вообще весь этот магазин импонирует.

– Чудовищно импонирует!

– Ну, даёте! Может, вы благодарность хотите выразить?!

– Обязательно! Ещё как выражу!

– Выражайте… Минуточку, только обождите. Я сейчас менеджера позову, и вы ему всё и выскажете. Не забудьте указать, кто конкретно помог вам ощутить всю прелесть нашего сервиса…

Сон бледнеет, чахнет, пытается ускользнуть. Вместе с ним, вильнув фалдой пиджака, норовит исчезнуть продавец. Клара усилием воли хватает его за пиджачный карман и тянет, тянет к себе… Неожиданно появляется менеджер. Клара, возгораясь последней вспышкой азарта, отпускает тетиву натянутого кармана, ассистент взмахивает руками и валится за горизонт прилавка. Сновидица ожесточённо и гневно говорит благодарную речь, жестом разъярённого адвоката указывая, то на колье, то на упавшего за борт сюжета продавца. Менеджер польщён, случайные покупатели аплодируют… Клара просыпается и рыдает от смеха.

Вот к чему такой сон? К грибам на ужин? Или опять к той же всеобщей финансовой селёдке?

Третьего дня (точнее, третьей ночи) Клара во сне встретила своего школьного приятеля, Олегыча. Они дружили когда-то очень крепко и беспросветно. Олегыч всегда слыл человеком суетливым, бестолковым и несуразным. Да. Теперь, представьте – идёт Клара по бульвару летящей походкой, то есть, пройдёт немного и взлетит, ощущая на себя взгляды изумлённых прохожих, пролетит не очень высоко над землёй, низко даже, словно крокодил из анекдота, затем прибульварится и опять прошагает немного – взлетит и сядет, взлетит и сядет. Тут, откуда ни случись, тащится ей навстречу бесполезный человек – Олегыч, плетётся, плотно прижатый к тротуару третьим законом Ньютона. Замечает порхающую Клару, всплёскивает руками:

– Кларусель, ты?! Какая встреча! Сколько вёсен, сколько осеней!

– Каких ещё ахиней? – не сразу понимает Клара. – Ты откуда?

– От кутежа и блуда, – усмехается Олегыч. – Пойдём ко мне, чаю выпьем. За встречу, так сказать. У меня ведь всё по-старому – я живу там же, с мамой, маму по-прежнему зовут Еленой Вадимовной. Помнишь?

– Спрашиваешь…

(Елена Вадимовна! Это такой образец! Такой экземпляр будущей чьей-то свекрови!.. Но об этом позже.)

Клара нехотя принимает приглашение и в приземлённом унынии следует за Олегычем. Не запылившиеся, они являются к нему домой. Елена Вадимовна встречает их, сверкая лишней прядью седых волос и парой дополнительных морщинок, спрятанных в уголках глаз. Как всегда, спрашивает:

– Максик, ты привёл новую девушку?

– Ну что ты, мама! – как всегда удивляется Олегыч. – Это опять Кларуся. Неужели ты её не помнишь?

– Ах, эта. Очень приятно, – негромко замечает мама и удаляется.

Бесполезный человек ведёт Клару через коридор на кухню. Ещё в школе у Клары была такая примета – если Олегыч, проходя через собственную прихожую, споткнётся больше двух раз, значит, он чем-то крайне взволнован. На этот раз потусторонний вещий Олегыч цепляет носком ботинка шнур коридорной лампы и та, роняя абажур, ослепительно вспыхивает. Хозяин прихожей от удара светового импульса валится на висящие на пристенной вешалке пальто и куртки. Вся эта бытовая конструкция, напичканная головными уборами и одеждой, горестно рушится, как фондовый рынок в августе, и ласково обхватывает Олегыча своими мягкими и ворсистыми конечностями. Незадетая Клара в ужасе проскакивает в кухню и нервно садится там на табуреточку в ожидании дальнейших происшествий. Наконец появляется раскрасневшийся Олегыч, наполняет электрочайник водой по самую отметину и включает его в сеть. Затем беспросветный друг пытается завязать разговор с томящейся в беспокойном ожидании Кларой, но их беседе мешает потрескивание искрящего шнура электроприбора. Олегыч раздражённо хватает шнур, пытаясь что-то там приладить. Его шарахает током, он, конвульсивно вздрагивая, опрокидывает чайник. Прибор падает и, раскрываясь от удара, обильно обдаёт ступни Олегыча кипятком. Бесполезный человек начинает энергично подпрыгивать, поднимая острые, как у японского журавля, колени. Пытается схватить со стола полотенце, но лишь смахивает на пол поднос с чашками и блюдцами. Поскальзываясь на разлитом кипятке и, теряя равновесие, хватается за буфетную дверцу. Баночки с вареньем в белоснежных чепчиках начинают выпрыгивать с верхней полочки буфета как обезумевшие матросы с заваливающегося набок корабля… Но это всё ещё грустная часть истории. На шум входит Елена Вадимовна и вопрошает:

– Боже, да чем же вы тут занимаетесь?

– Чай пьём, – отвечает ей вещий Олегыч…

Вот в этом месте третьего утра Клара проснулась и долго содрогалась от хохота. Ей никак не удавалось почистить зубы, не забрызгав зубной пастой пижамы и зеркала в ванной. Она, вооружась косметичкой, пыталась привести в порядок глаза, но тут же на эти глаза у неё наворачивались слёзы беззвучного хохота. Приходилось снимать со щёк размазанную тушь и начинать всё с начала.

Попозже уже, успокоившись и в меру погрустнев, Клара откопала где-то бестселлер В. Бессонова, но за два последующих дня прочла всего шесть страниц.

Окончательно проснувшись, Клара вздохнула, присела на кровати, дотянулась до таинственной толстой папки, доразвязала тесёмки. Привычно окинула взглядом титульный лист:

Дж. Гришман – Оборотень

(J. Grishman – The Shapeshifter).

(перевод с английского Клары Бабосюк)

Помассировала немного веки подушечками пальцев, пробормотала что-то неразборчивое и затем наконец углубилась в содержимое папки, откапывая злополучные двадцать пятую и двадцать шестую страницы.

Разочарование Второе

Главным разочарованием в Клариной жизни было её собственное имя. Звали Клару на самом деле Машей, точнее, если заглянуть в паспорт – Марией Ивановной Смирновой. Мария Ивановна Смирнова ещё в бытность свою ученицей пятого класса средней школы часто задумывалась о своём предназначении. Предназначение вырисовывалось буколическое, лубочное, вялое, примерно такое – Мария Ивановна, звеньевая льноводческого звена совхоза «Красная Настурция», любит закаты над речкой, мягкие груши и парное молоко; в палисаднике у неё растут гладиолусы цвета Московского пожара 1812 года; дом у Марьиванны – гулкие прибранные хоромы, в гардеробе висят вышитые аккуратным стежком рубахи, книжная полка уставлена томиками сентиментальных романов; в доме есть громоздкая, с лежанкой печь, высокая двуспальная кровать, часы с пунктуальной кукушкой, накрытый кружевной салфеткой телевизор, кот Вася, муж Иван Степанович. Кота Васю Мария Ивановна любит, мужа Ивана Степаныча бессовестно идеализирует, обращается к нему исключительно по имени-отчеству. Примерно так в пятом классе рисовала Маша свою будущность, и её почему-то больше всего удручали гладиолусы в палисаднике и идеализированный муж Иван Степаныч. Существовал ещё другой, альтернативный вариант Машиной жизни – она вполне могла бы родиться Марией Петровной Тимофеевой, если бы её мама в молодости не валяла дурочку… Впрочем, этот нереализованный мамин проект к делу пока не относится.

Так вот, однажды, давным-давно, в осенний переменнооблачный день, ученица пятого класса Маша Смирнова сидела с Колей Мирончиковым в Читинской области… Третья парта с конца, что ж тут непонятного? Камчатка – самая дальняя, самая последняя парта, потом идёт Магадан, затем – Читинская область. Мирончиков шептался о чём-то с Колтуновой из Новосибирска и передавал через неё записки Нижнему Новгороду. Стоял урок зоологии… нет, урок, конечно же, шёл, протекал, – проходили насекомых, то ли чешуекрылых, то ли ещё каких-то там «глистоногих», – но Маше казалось, что урок стоял, стоял, как ненастная погода, как осень, как сентябрь, стоял застывший, оцепеневший, и конца ему не предвиделось. Мелким преподавали зоологию в классе русского языка и литературы, ибо кабинет естественных наук был, естественно, занят старшеклассниками. Стены класса были покрыты узорами цитат, увешаны портретами всех великих без разбору – тут тебе и элегичный Пушкин с усталым от света Лермонтовым, и скучающий Гоголь с грустным Некрасовым, и объятые музыкой революции Горький с Блоком в шляпах, и вполне уравновешенный, без пары Энгельс с художественной укладкой бороды и усов. Этот хмурый иконостас, этот литературный консилиум нависал над Машей, давил на неё своим коллективным авторитетом, своей скрытой укоризной, и лишь обрамлённый бакенбардами Пушкинский лик выражал дружелюбие и приязнь. «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…» – припомнила Маша слова поэта и тут же мысленно пририсовала гению пышную бороду и усы. После таких эволюционных (нет, скорее, революционных) изменений обородатевший поэт стал выглядеть точь-в-точь как молодой Карл Маркс, кучерявый только и задумчивый. Иконостас ахнул. Лермонтов посерел, Гоголь в ужасе прикрыл глаза ладонями, Некрасов по-мужицки плюнул, Блок пожал плечами и усмехнулся, Горький наклонился вперёд всем телом, потянулся к Маше своими узловатыми пальцами, намереваясь, вероятно, ухватить её за шиворот, поднять и отнести на свалку истории. Фридрих Энгельс, обнаружив невесть откуда появившегося, неприлично помолодевшего лицом соратника, несколько оживился, но разглядев получше, озадачился, сморщился даже, словно только что сжевал без обмакивания в сахар лимонную дольку, расстроился и сердито забубнил в том духе, что, мол, какой же это Карл, тем более Маркс – расслабился, размечтался, слюни распустил, – а нам нужны твёрдые Марксы (Фридрих здесь показал Карлу кулак), закалённые, а не такие вот охламоны, иначе какой же это будет марксизм. У новоиспечённого чернявого Карла от этих упрёков лицо сразу же приобрело виноватое выражение, словно он украл что-то, например, стащил банан из Машиного портфеля. Маша вспомнила, что Карл, кажется, уже что-то крал раньше, тырил. Была ведь такая история…

Восстановив детали и выстроив в голове сюжет, либретто, она представила себя той самой бедной Кларой (меццо-сопрано) в очень выразительном бальном берете, модном пиджаке, длинной с воланами юбке и туфлях на высоком каблуке. На ней также прекрасно сидит замечательная блузка с вырезом, и поверх блузки – коралловые бусы. Ах, бусы! Да-да, именно так – божественно, разноцветно играет музыка, восторженно шумит бал, сияет тяжёлый хрусталь громоздких люстр, к ней походкой князя Болконского, правда, временами озираясь, подходит кучерявый, бородатый и задумчивый Карл Маркс (альт). «А-а-а, – выпевает протяжно и звонко, – ка-ак же! Я помню чудное мгновенье, ведь спрос всегда рождает предложенье» … «О-о-о, – восхищённо сверкая глазами, обозревает вырез на Клариной груди, – Das ist Kapital!» – делает комплимент её коралловым бусам. Церемонно кланяется и предлагает тур мазурки. Польщённая комплиментом, Клара в знак согласия наклоняет голову и позволяет кавалеру вывести себя в самый центр залы. Энергичный взмах дирижёра, истошный вскрик трубы, первое напряжённое глиссе, и пары пускаются в тур-сюр-пляс. «Па-пум-пам, па-пум-пам!» – кричит оркестр. У Клары от ритмичности, остроты, стремительности танца в глазах раскручивается чудесный калейдоскоп, мелькание лиц и нарядов. Звуки мелодии, завораживая, незаметно прихватывают её с собой и увлекают ввысь – она взлетает, бабочкой порхает над залом, лапками едва касаясь своего вдруг ставшего жукоподобным кавалера. Чернявый жучина Карл, тем временем, стараясь казаться невозмутимым, украдкой, незаметно, в ритме танца расстёгивает замочек Клариных бус, грациозным движением сдёргивает их с шеи своей партнёрши и, когда музыка замолкает, быстро откланявшись, удаляется, на ходу упрятывая краденые кораллы в рукав сюртука. Счастливая, опьяневшая от музыки Клара не сразу замечает пропажу и спохватывается лишь тогда, когда уж слишком поздно, и Карла след простыл. Она, ничего не соображая от горя, выскакивает под дождь на раскисшую улицу, растерянно и бессмысленно мечется у подъезда, вертит головой, без конца всплёскивает руками, заглядывает в лица случайных прохожих. В конце концов, смирившись с потерей, останавливается, безвольно склонив голову, рыдает о безвозвратно ушедших кораллах, и слёзы её, смешиваясь с каплями дождя, трагически орошают осиротевшую грудь. Постояв и поплакав ещё некоторое время, она вытирает платочком слёзы, выдувает нос и направляется обратно к никчемному уже теперь веселью. В вестибюле взволнованный Гардеробщик (баритон) почтительно окликает её и что-то долго, напевно и назойливо пытается ей объяснить. Она сперва отстраняется от него, не желая ничего слушать и понимать, но вот, наконец, до неё начинает доходить смысл его слов – Гардеробщик объясняет, что месье (или герр) Маркс, только что спешно покинувший бал, позабыл свой кларнет, вот этот вот, в роскошном футляре. «Ах, боже мой! Какая удача! Подайте же его сюда! – приказывает озарённая счастливой мыслью Клара. – Я ему обязательно передам! Непременно! Герр Карл – мой близкий знакомый». Клара принимает футляр, мстительно прижимает его к тому месту, где ещё недавно красовались коралловые бусы, и громко со злорадством восклицает: «Ну вот, ворюга! Ходи теперь без кларнета!..» Па-па-па-пам! Занавес.

– Смирнова, о чём я сейчас говорила? – слышит вдруг Маша строгий голос, доносящийся из Киева.

– О бабочках, – отвечает она, вставая.

– О каких бабочках? – удивляется ответу учительница.

– Как это – о каких? – удивляется вопросу Маша. – Ну, об этих же, которые порхают!

Класс дружно смеётся – Центрально-Чернозёмный район сдержанно хихикает, Новосибирск буйно хохочет, весь Магадан ржёт стройным хором, у Камчатки слёзы в глазах и колики…

– Мне кажется, Маша, что и ты сегодня порхаешь где-то весь урок вместе с твоими бабочками. Садись, стыдно не слушать, – смягчается учительница, сдерживая улыбку.

Пристыженная Маша садится на место, всё ещё воображая себя бедной Кларой… Клара – интересное имя, таинственное. Что, если я стану Кларой, Кларой, э-э-э, Бабочкиной? Нет, не звучит. Если имя менять, то нужно и национальность тоже, так интереснее. Зачем далеко за примером ездить? Буду Клара Бабосюк! Да. Правильно. Очень хорошо. По-моему, звучит. Проверим сейчас на звучность, используем имя в предложении, – подлежащее, там, сказуемое, – например, так: «Старший кладовщик Бабосюк, срочно зайдите на седьмой участок»! Прекрасно! Старший кладовщик, вялый, сонный, безучастный, неожиданно бодро вскакивает на зов и резво бежит на седьмой участок. Или этак, учитывая смену национальности: «Моцарт. Концерт для кларнета з оркестром. Партію кларнета виконує заслужений музпрацівник України Клара Бабосюк». Вырезка из киевской утренней газеты: «Вчора на концерті в філармонії кларнетістка Бабосюк заслужено зірвала бурхливі, тривалі оплески, що переходили в овацію». Бесподобно!

То есть, сорок пять минут назад в класс вошла робкая и задумчивая ученица Маша Смирнова, а на перемену уже выскочила уверенная и прыткая, но всё такая же задумчивая Клара Ивановна Бабосюк. Отчество Клара решила оставить как есть, папу ей обижать не хотелось.

Разочарование Третье

Папа ушёл от Клары с мамой пятнадцать лет назад. Ушёл вероломно, ушёл внезапно, ушёл по англо-французски, то есть, французы утверждают, что смыться, не сказав прощай – это чисто английская черта; возмущённые англичане такую мысль гневно опровергают и утверждают как раз обратное.

Отчего мужчины непредвиденно уходят от семьи? По разным, думается, поводам – незаслуженный упрёк, мимолётная обида, язвительная насмешка, отсутствие должного внимания и участия, нахально переключенный канал телевизора в самый разгар футбольного матча, позавчерашний салат с пережаренной глазуньей, небрежно, второпях поданные на завтрак, или, – о, ужас! страшно сказать – другая женщина… Но давайте лучше обратимся к первоисточнику, выслушаем потерпевших – что они пятнадцать лет назад себе думали и как собирались дальше жить. Если углубиться в не очень далёкое прошлое и перелистать назад страницы скупых метеосводок, то можно выяснить, что в тот памятный день было безобразно солнечно, отвратительно сухо, бессмысленно тепло и удручающе безветренно. Гораздо удобней и естественней было бы, если в тот памятный день шёл бы дождь, дул пронизывающий, например, ветер – буря мглою крыла небо, и прохожие словом крыли бурю. Но нет, как назло, стоял прекрасный, ясный, тихий вечер, грустить, голосить и убиваться было очень трудно, любой всплеск скорби, любой жест отчаяния вышел бы ненатуральным, искусственным; поэтому мама, несмотря на потерю, привычно суетилась по дому, а Клара пила какао с печеньем и вертела в руках невнятную папину записку: «Я ушёл. Совсем. Живите, как хотите!!».

– Кларик, вот как он мог? Объясни мне, – рассеянно допытывалась мама, доглаживая папину рубашку. – Чего ему не хватало? Всегда накормлен, вымыт, выглажен… – держа пульверизатор, словно парабеллум, она меткой струёй дважды выстрелила в мужнин воротник. – Как ты думаешь, далеко ли он мог уйти с двумястами восемью рублями в кармане?

– Оставил семью с двумястами восемью… – Клара всхлипнула горячим какао, потянув губами из кружки. – Мама, ну зачем ты гладишь его рубашку?

– Привычка. Нужно расслабиться, заодно и сосредоточиться… Так куда, ты думаешь, он мог пойти? А? И интересно, к кому? У него ведь совсем нет близких друзей.

– Ушёл к любовнице – все мужчины так делают.

– К любовнице?! Ой, не могу я! Чепуха! Нонсенс! Чужими духами от него никогда не пахло. – Мама отложила утюг и начала уверенно загибать пальцы. – Вечерами ему никто не звонил и молча в трубку не дышал. На юг он без сопровождения не ездил…

– Мама, это могло произойти случайно, непроизвольно. Сегодня познакомились, а завтра – туту! – с вещами на выход.

– С вещами… – мама опять увлечённо занялась глаженьем. – Он даже собраться никогда по-человечески не мог! Лопух! Постоянно эти суета, стресс. Отпуск с ним – вечная нервотрёпка… Слушай, я глянула – он же не взял с собой ни одной запасной пары носков! Он что, нервничал, блефовал?

– Все мужчины, когда уходят от семьи, немного нервничают – обычное дело. Я бы тоже нервничала.

– Боже, откуда ты всё знаешь? У вас это что, по литературе проходят?

– Нет, по природоведению. У мужчин своя природа, у женщин своя. Женщины – это луг, ромашки, запах скошенной травы, речка – один берег крутой, другой пологий, – роса, сверчки, тополя, звёздное небо, Млечный Путь. Мужчины – это пруд, круглый и мелкий; на поверхность пруда изредка кверху пузом всплывает аллигатор, нервно дёргает задней лапой, всхлипывает и нюхает кувшинку; на берегу в беспорядке, там и сям, растут кокосовые и банановые пальмы, лопухи и папоротники; облачно, сухо, порывами дует ветер, вздымает пыль и портит причёску…

– Твои фантазии меня пугают. Дай мне честное слово, что не будешь с ним секретничать, когда он наконец позвонит. И передай ему, чтоб не забывал пить свой Солутан с тёплым молоком.

– Передам. Устала я с вами… Я, может быть, тоже уйду.

– Куда?! Ну куда ты уйдёшь?! К Олегычу твоему непутёвому с его Еленой Нелюдимовной? Школу сначала закончи, пальма кокосовая! И в кого ты такая вымахала?

– Акселерация, что в переводе с английского означает – ускорение, перестройка, новое мышление. Вы с ним точно не ругались накануне?

– Ну, нет же! Говорю тебе…

– По-моему, ты паришь мне мозги, мамуся, я чувствую.

– Это утюг парит.

– Нет, это невесомость уже образовалась от твоего вранья – вот, утюг взмыл и парит.

– Прекрати разговаривать с матерью в таком тоне!

– Мамуся, можно тысячу раз сказать человеку, что он лопух, без всякого видимого результата. В тысяча первый раз человек вдруг обижается, собирает вещи и уходит.

– Может, он к маме своей уехал? Позвони, а? Мне всё же неудобно сейчас беспокоить. Вот, скажет, довела, зараза, Ивасика моего.

– Послушай, в свете последних событий, скажи откровенно, если бы я по паспорту оказалась «Марией Петровной Тимофеевой», легче бы тебе было жить сейчас?

– Тьфу ты! Что ж ты несёшь?! Ты хоть знаешь, каким забулдыгой оказался этот Тимофеев?

– Я-то знаю. Это он таким оказался без тебя на жизненном пути. А с тобой-то он уж зацвёл бы, зарумянился.

– Я не пойму, ты серьёзно или издеваешься?! Пойди лучше позвони бабушке своей, очень тебя прошу!

– Там у них ночь уже. Зачем пугать? Я позвоню завтра, если твой Смирнов к тому времени не проголодается и не вернётся.

– Н-да-а, Тимофеев. Он, между прочим, далеко бы пошёл, если б не развал в партии и государстве.

– Плохому политику всегда партбилет мешает. Знаешь такую пословицу?

– Как сказать… Вот, Марик был Розенталь, брюнет, красавец! Тому никогда ничего не мешало. Он сейчас, говорят, в Америке заместителем исполнительного директора…

Клара вдруг взвизгнула каким-то неестественным скрежещущим металлическим голосом.

– Ой, что с тобой?! С ума сошла! Оглушила совсем! – вздрогнула мама.

– Это я слишком резко надавила на тормоз – от неожиданности. Сорри, мамуля! Экскьюз ми, плиз! Какой ещё, позволь тебя допросить, такой-сякой, мать честная, в бога, в душу, Марк Розенталь?! Не знала! Не слышала! Обожди! Минуточку!..

Клара вскочила со своего места, выбежала из кухни и быстро вернулась, зачем-то держа в руках настольную лампу. Мама тем временем отложила утюг и пригорюнилась.

– Ах ты, чёрт, не надо было его вспоминать!.. Никогда и не вспоминала. Отец, вот, твой довёл, как видишь.

– Разберёмся, выясним, – деловито говорила Клара, устанавливая и включая лампу. Закончив с электричеством, она слегка брызнула настольным светом в расцвеченные воспоминанием мамины глаза и неожиданно громко приказала: – Что у вас было с Марком Розенталем, девушка?! Не запирайтесь!

– Да убери ты это! Цирк свой начала опять! Я серьёзно с тобой разговариваю…

– И я серьёзно, – энергично заметила Клара, отодвинула лампу и картинно всплеснула руками. – Бож-же мой! Клара Розенталь! Брюнетка! Красавица! Спортсменка! Комсомолка! Какого человека мы лишились! Какое имя потеряли!

– Не паясничай.

– И что же, вы с ним гуляли?

– Конечно, гуляли. Он стихи читал.

– Стихи, м-угу, так-так. Свои, конечно же, известное дело… Целовались?

– Да-а, и целовались тоже, а ты думала – твоя мама всю юность только тем и занималась, что Смирнову твоему приданое шила? Как же! Марик мне и предложение делал, предварительное, правда, неофициальное. Знаешь, когда официально предлагают – будто бумагу просят подписать и с печатью над душой стоят, и выбор один – либо: «погоди, милый, сейчас разбегусь и прыгну с тобой вместе», либо: «знаешь, дорогой, ты сам-то прыгай, а я пока тут на краешке постою, воздухом подышу…».

– Ну так и что же? Что же ты?!

– Много ты понимаешь. Время было другое. Если употреблять тогдашний лексикон – человек Марик был неблагонадёжный. Ну и национальный вопрос стоял и крепчал, как мороз в Магадане…

– …или в Читинской области. Испугалась?

– Я не того испугалась. Когда рядом такой красавец и умница, всегда сомневаешься, любовь это на самом деле или колдовство, заворожённость. Понимаешь?

–Понимаю.

Клара поднялась, подошла к матери, наклонилась и обняла её, прижавшись щекой к разгорячённому от хлопот лбу.

–Ладно, мамуся, будем жить, как хочется, раз уж так завещал нам великий Смирнов…

Четырнадцать лет и десять месяцев назад папа вернулся – без денег, с бородой и похудевший. Клара, конечно, была счастлива, но всё же несколько разочарованно тогда заметила: «М-да, современным мужчинам явно не хватает решительности, настойчивости и целеустремлённости».

Отчего мужчины неожиданно возвращаются в семью? Какая, в принципе, разница! Приземлился человек, сошёл с орбиты ошибок и заблуждений – несомненный плюс. И если вы, стоя у спускаемого аппарата, мысленно или вслух начнёте разбираться с космическим туристом, светить ему в глаза фонариком, сосредоточенно ощупывать, мять и разглядывать на свет предъявленный им билет в два конца, говоря проще – пытаться выяснять истинные причины его возвращения, то можете запросто спровоцировать у туриста новый взбрык задней ноги, новое вскипание возмущённого разума и, как следствие, новый англо-французский реверанс. Так что лучше не поднимать этот никчемный вопрос – вернулся, и слава богу.

Волчье, Совье, Оленье

Писать от руки несправедливо. Несправедливо по отношению к левой – пока правая пишет, творит, потеет, зарабатывает артрит, левая суетится, елозит, шуршит, постукивает невпопад по столу, треплет края рукописи, неловко и судорожно разворачивает конфету, помешивает ложечкой чай в стакане, теребит локон или щипает ус; одним словом – мешает, затрудняет процесс правильного течения мысли. Поэтому отложите перо, уберите чернильницу, сядьте за клавиатуру и печатайте. Именно печатайте, шлёпайте в два указательных на машинке – дружно, равнозначимо, правдиво. Правая (Ильф) занята звенящими, жужжащими и шипящими, сентиментальничает – норовит без необходимости вставить «люблю», – следит за препинаниями, двигает каретку, смахивает слезу и выдувает нос, дошлёпав особенно трогательный абзац; левая (Петров) употребляет восклицания, где только возможно, возится с заглавными, грубит и фамильярничает, безумно обожая слова «чувак» и «цыпа», теребит всё тот же локон или пощипывает всё тот же ус – гармония, солидарность и, что важнее всего, коллективная ответственность. Любите клавиатуру, она ведь всегда под рукой, вернее, под руками.

Клара сидела у компьютера и с дерзким ожесточением стучала по клавишам – так порывисто, так энергично, что страница двадцать пятая словно синяками покрывалась словами «глубокой жизненной правды коня сивой масти», как она любила выражаться.

– Ты у меня сейчас полетаешь, – бормотала она.

Иероним, сложив крылья, пребывал в неподвижности. Его добыча, пригвождённая когтем к случайному насесту, слабо трепетала. Мышь была ещё жива, но обильно истекала кровью и вскоре должна была неминуемо скончаться. Иероним на минуту прервал свой инстинктивный ритуал принятия пищи и лишь наблюдал за бившейся в агонии жертвой. Он хорошо знал и помнил, что это такое – быть мышью, жить в постоянном беспокойстве и страхе, быть осторожным до состояния непрерывной паранойи. Осторожность и страх, как инстинкт, единственный способ существования. Наконец, мышь содрогнулась в последней бессмысленной конвульсии и умерла. Не в силах больше сдерживать порыв, Иероним стремительно метнул голову к жертве, раздирая её тело, щедро разбрасывая вокруг кровавые капли. Когда он закончил терзать мышиные внутренности, его клюв и перья были густо испятнаны красными крапинами свежевыжатого сока смерти.

Иероним вдруг почувствовал нарастающую усталость. Ночь ещё окутывала землю, но свет будущего дня уже приближался. Полная луна словно застыла в ожидании надвигающегося утреннего сияния. Издалека по-прежнему был слышен неутихающий разноголосый стон волчьей стаи, обращённый к боготворимому ею ночному светилу. Охотничьи перепевы такого рода были понятны Иерониму. Исполнителей на этот раз было трое – патриарх и два его выкормыша. Отмечая медленное угасание своей ночной зоркости, Иероним размышлял об особенностях волчьей охоты, вещи, которая была ему вполне известна – не молниеносный наскок на беззащитного грызуна, но тщательно рассчитанная, тактически выверенная схватка; искусство скрытности, ума, точности и силы.

Вой тем временем близился и нарастал. Одновременно с воем звучнее и ярче волчье исторгалось совьей памятью, вожделея разум. Волки, увлечённые охотой, приближались. Одновременно где-то совсем рядом разрастались шорох, шелест, шевеление. Добыча, что бы это ни было, находилась и тревожно топталась уже прямо под ним. С трудом преодолевая порыв немедленно покинуть насест и раствориться в предутренней густоте, Иероним оставался недвижим, сковываемый желанием увидеть развязку охоты – страсть побеждала инстинкт. Добыча тоже застыла, прикованная к месту, понимая, что окружена. Иероним знал и это. Вой теперь надвигался с трёх сторон в неистовом резонансе. Иероним чувствовал вскипание собственной крови и сердцебиение, учащавшееся с каждой секундой до частоты внутреннего взрыва.

Он наконец ощутил близкое движение и повернул голову, чтобы различить силуэт волка, неторопливо выступавшего из-за зарослей кустарника. Волчьи глаза были сфокусированы на том самом месте прямо под веткой, где сидел Иероним. Объект же волчьей пристальности был различим неясно. Иероним помнил и знал эту особенность охоты – взор охотника никогда не покидает глаз жертвы, что бы ни происходило, сумасшедшая энергия взгляда не ослабевает ни на секунду.

В этот момент Иероним внезапно почувствовал дурноту, от которой чуть не повалился вниз. «Только не это, – подумал он. – Только не сейчас!» Ему очень хотелось увидеть заклание, услышать его, вспомнить каждый момент этого ритуала. Но превращение, перетекание сути овладевало им. Он часто подвергался ему и подчинялся всегда безвольно; и так же часто он рыдал, кричал, проклиная этот процесс – неконтролируемый и неумолимый.

Мир померк. На самом деле это сам Иероним померк на лоне действительности. Мироздание теряло краски и уплывало от него, пока он карабкался из одной субстанции в другую. Ненаучность и неосязаемость процесса всегда раздражали Иеронима. Это было что-то вроде стремительного полёта, убегания от Вселенной – сначала парение, потом зыбкость, плаванье в пустоте, сидение в неведомом коридоре, словно в ожидании вызова. Третья стадия – толчок, опускание век. Последующее их поднятие предназначалось для того, чтобы обнаружить себя уже в новой сути.

Превращение было испытанием, которое проще забыть, чем пытаться познать его, овладеть им. К чему? Как можно осмыслить непостижимое? Словом, хотел он этого или нет – оно происходило неминуемо, безо всяких заранее известных правил, вызывая дурноту и тошноту. Вот и сейчас Иероним ощутил полёт. Полёт начался именно тогда, когда охота была в самом разгаре. Событие полёта привело его в ярость и удерживало в таком состоянии до тех пор, пока безмолвность и пустота не поглотили все его чувства. Наступила зыбкость, на этот раз недолгая. Превращение происходило необычно стремительным, беспорядочным и бесцеремонным образом. Иероним открыл наконец глаза и обнаружил странность момента. Он всё ещё продолжал бороться со своей беспомощностью, однако в то же время чувствовал необъяснимый комфорт – всё на этот раз было знакомо и привычно: место, ощущения, желания, инстинкты. Словно он надел свои собственные, где-то надолго забытые, но хорошо разношенные ботинки.

Иероним ощутил морду, стекающую с неё струйку слюны, пульсирующие схватки голода, присутствие близкой, загнанной в угол жертвы в оленьем обличье. Он даже не побеспокоился взглянуть вниз, чтобы убедиться, что у него есть лапы, не повернулся назад, чтобы разглядеть свой хвост. Вся немощь, неустойчивость, вызванная метаморфозом, исчезла. На Иеронима нахлынул прилив буйного ликования, какого он никогда ещё испытывал, впрочем, ненадолго – радость быстро сменилась напряжённостью и озабоченностью занятого делом охотника.

Олень замороженно застыл, сконфуженный невольной паузой в волчьих поползновениях. Сейчас уже сам Иероним приближался к жертве, выступая немного боком, слегка виляя телом; он ощущал собратьев своих, замыкающих кольцо западни с других направлений; он угадывал их движения по запаху, направляя свои собственные как истинный боец; знал и контролировал каждую мелочь, не отрывая взгляда от глаз жертвы, видел всё вокруг, обходил кочки и впадины без какой бы то ни было необходимости наблюдать их; он, к тому же ещё, – и это казалось ему странным, – чуял совиный запах, исходивший от ветки дерева в двадцати футах над ним, уверенно распознав в ночной птице заинтересованного зрителя. Он слышал аромат оленьего страха, чувствовал привкус голода своих собратьев.

Затем, без предупреждения, без подготовки, в самый совершенный, казалось, момент Иероним, сделав два молниеносных прыжка, бросился на оленя. Глаза охотника в последний момент затуманились, веки сомкнулись в предвкушении удовольствия первого вгрызания в упругую плоть жертвы. Только недавно ещё филин-Иероним был уже успокоенно и благополучно сыт, однако волк-Иероним вновь невообразимо жаждал первого сладчайшего вкуса крови. Он сомкнул пасть, внутренне торжествуя, одновременно раскрыв при этом глаза, но как оказалось – лишь для того, чтобы обнаружить себя, совершившим бросок вхолостую, тщетно и болезненно клацнув зубами.

Поняв свой провал, он отчаянно выставил вперёд лапы, чтобы не упасть и не покатиться беспомощным клубком. В это же время олень, который каким-то немыслимым образом увернулся от его прыжка, выставил задние ноги и нанёс волку два коротких и точных удара. Олень заранее предвидел его бросок, выставил шею вперёд, ожидая того момента, когда глаза волка окажутся закрытыми. Как только это произошло, жертва молниеносно отпрыгнула в сторону, оставив волка ни с чем, вгрызающегося лишь в постыдную пресную пустоту. Ещё большей удалью стали оленьи нокаутирующие удары, принесшие окончательный позор Иерониму, заставившие его дать кубаря и покатиться вниз по тому самому склону, который он рассчитывал обратить против жертвы. Казалось, та знала его планы с самого начала, поэтому не двигалась, понимая, что загнана в угол, но и не паникуя при этом.

Поднявшись наконец, Иероним ощутил, что едва способен устоять на ногах, его лапа была ушиблена падением. Затем произошла совсем уж невероятная вещь. Олень на короткий миг, всё ещё оставаясь на своём месте, высоко держа голову, вдруг заглянул Иерониму в самые глаза – глядел на Него, не на волка, не на избитого пса, едва способного стоять, но на Него Самого. В глазах победившей жертвы он прочёл, что та не только предвидела как поступит волк в предыдущие секунды, но знала что-то ещё, гораздо большее, чем он способен был себе представить.

Олень вскоре исчез, и Иероним видел лишь приближавшихся братьев, озабоченных постигшей их неудачей. На него снова накатило чувство тошноты, он потерял остаток сил, но не роптал, лишь оставался заворожен видением и тем, что оно в себе содержало. Ибо не помнил, когда в последний раз что-то замечало его, что-то узнавало его, что-то видело в нём его самого. Не помнил и поэтому находился в необъяснимом возбуждении, ведь во всех своих прежних образах он всегда глубоко и безысходно ощущал одиночество. И вот теперь, как оказалось, где-то совсем рядом определённо существовало что-то ещё, жившее в одном с ним мире вне понятий волчьих, совьих и оленьих.

Разочарование Четвёртое

– … Алё! Кларусель!

– Ой, боже! Мать честная! Ты?! Во-от к чему сон! Про колье. Олегыч, опалыч, брильянтыч мой, сразу предупреждаю – никаких зверей, земноводных и прочую дрянь я на содержание не беру! Категорически! Не принимаю также на хранение чемоданы, баулы, коробки, папки, картины, корзины, картонки, женские туалетные принадлежности. Отвечать на звонки заготовками типа: «коммерческий банк», «академия наук», «приёмная господина Разумовского» я тоже отказываюсь. Переночевать можно, но только одну-две ночи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.