Dragon Green
Эльдорадо

– Здорово, брателло! С утра тебя не видел, – одной рукой, внезапно возникший в дверном проеме Павлик прижимал к обширному животу нелепую черную барсетку, которую, судя по тому, что почти никогда с ней не расставался, искренне считал чем-то, вроде неизменного атрибута полноценной и состоявшейся жизни, другой же, словно герой-панфиловец противотанковой гранатой, потрясал внушительного вида, квадратной бутылкой – Видал, что сейчас у Ионыча скоммуниздил?! Заныкал от народа, ждал, небось, пока все свалят, чтоб одному вечером вылакать… так запирать надо сейф-то!

Сергей неохотно оторвал взгляд от монитора с которого читал очередную, подводящую итоги года, апокалиптическую статью о том, насколько глубоко задыхающееся под тяжестью безумств техногенной цивилизации человечество, забралось в своими же руками вырытую могилу, болезненно потянулся и тут же скривился от прокола в спине – хоть, последние несколько дней напряжение декабрьского дедлайна уже несколько отпустило, а сегодня, в последний перед новогодними каникулами день, никто, включая его самого, так и вовсе практически ничего не делал, закостеневшие от многочасового пребывания в одной и той скрюченной позе мышцы никак не желали приходить в норму. В который раз только за последний месяц, Сергей подумал, что в свои неполные сорок лет ощущает себя глубоким стариком – причем, уже не только морально, что впервые с ним с ним началось чуть ли не со школьной скамьи, но и вполне физически. Что же касается душевного здоровья, то… об этом, наверное, лучше было даже не задумываться.

Павлик, тем временем, сунул свою барсетку под мышку, свернул с бутылки пробку и, запрокинув донышко к потолку, жадно глотнул плескавшуюся внутри золотистую жидкость. Судя по тому, что ее там оставалось немногим больше половины, а главное, по Павликовым неестественно красным щекам и носу, лихорадочному блеску в глазах, болтающейся на одном ухе, порванной маске и наброшенной на плечи, поверх мятого пиджака новогодней мишуре, проделывал он это уже далеко не в первый раз.

Павлика Сергей ненавидел, больше того – ненавидел люто, а если совсем начистоту – просто откровенно боялся. Совершенно бандитского вида детина за сто килограмм весом, с рожей перекормленного кабана в период гона, регулярно выпивающий на рабочем месте, не скрываясь раскладывающий на компьютере пасьянсы даже тогда, когда у всех остальных полнейшая запарка, и с завидной регулярностью демонстративно нарушающий все мыслимые корпоративные правила – логически обосновать, чем такой экземпляр мог заниматься в отделе продаж и аналитики, да еще и на должности зам. руководителя проекта, у Сергея, как, впрочем, и у большинства его коллег, никогда не получалось. По офису ходили слухи, ничем серьезным, правда, не подтвержденные, но, точно так же, и не опровергнутые, что у Павлика имелся железный и непререкаемый блат в таких высотах, какие обычному смертному и представить страшно.

– Ионыч, может, хотел выпить, как человек, а ты ему весь кайф обломал, – устало сказал Сергей, выключая компьютер, – Не в курсе, как там Носорог, отпускает уже? Можно расходиться?

– А не надо от народа отрываться и честно украденное добро по сейфам прятать, – Павлик удовлетворенно крякнул и протянул через стол бутылку, – На, лакни, освежает. Создает, скажем так, праздничное настроение.

Пить Сергей не любил и не хотел, а «Джека Дэниелса», равно как и вообще любое другое виски, уже забыл, когда последний раз пробовал на вкус. К выпивке у него всегда было отношение было традиционно-правильное, то есть – чуть чуть и исключительно по праздникам, не говоря уже о том, что одна только мысль пить из горла после Павлика немедленно вызывала отторжение на грани тошноты. Но, во-первых, с самого утра сегодня на душе было настолько погано, что, вопреки своему принципу еще со студенческих лет, наперекор всему, стараться воздерживаться от алкоголя, в первую очередь, именно тогда, когда плохо, чтобы, не дай Бог, не привыкнуть и не спиться, Сергей как раз думал о том, что, возможно, именно сейчас, в честь уходящей вместе со старым годом очередной частицы жизни, можно было бы, пожалуй, немного отступиться, отвлечься и расслабится. А во-вторых, да, пожалуй, и в главных, хоть он сам себе в этом, обычно, открыто и не признавался – совсем не хотелось ссориться с Павликом, особенно, с пьяным. Без малого два года назад, когда во время посвященного дню нефтяника корпоратива, Сергей отказался, как положено «настоящему мужику», залпом выпить двести грамм без закуски, жирный урод едва не выбил ему зуб. Протрезвев, конечно, даже сделал вид, что извинился, а затем вел себя, вроде как, будто ничего не произошло, разве что, и без того обычного для него презрительно-снисходительного панибратства в общении с Сергеем с тех пор значительно прибавилось. Поэтому, насколько бы противно это ни было, но связываться с ним лишний раз, мягко говоря, совершенно не хотелось. Хотя, разумеется, от очередного осознания собственной трусости и никчемности, на душе немедленно сделалось еще гаже, а ведь буквально пять минут назад, казалось, что хуже, нежели сейчас, быть уже совершенно не может.

Дабы заглушить всю эту клокотавшую внутри мерзость, Сергей сделал сразу три щедрых глотка – виски скатилось по пищеводу, словно лава по склонам извергающегося вулкана и разорвалось в желудке серией термобарических вспышек, немедленно выбросивших в кровь живительное тепло. Тускло зеленые стены офиса, по случаю праздника безвкусно украшенные вырезанными из фольги снежинками, разноцветным дождиком и облезлыми китайскими пластиковыми шариками, душно и тесно сдавливавшие каждое рабочее утро на протяжении последних лет, будто узкий бетонный гроб, сразу подернулись пленкой зыбкого, расплывчатого марева и несколько раздвинулись в стороны, давая вздохнуть немного свободней. Сергею даже пришло в голову, что, действительно, зря он уж так радикально пренебрегал алкоголем, а принципу трезвости, определенно нужно временно изменить – по крайней мере, сегодня.

– Носорог собрался речь толкать, типа, как Путин только в миниатюре, – Павлик коротко, но от этого не менее противно, хохотнул, – Общий сбор через пятнадцать минут в подиуме, и будет объяснять, сука, типа, как мы дошли до жизни такой. Потом, кто захочет, можно на фуршет остаться, начать реализовывать, скажем так, сегодняшнее законное право нажраться до усрачки, а кто не хочет – сразу идти нажираться дома, типа, ускорить и модернизировать процесс! – Павлик снова заржал, но через секунду вдруг сделался неожиданно серьезен и чуть ли не торжественен, – Слушай, я, собственно, чего забежал-то. Уже сваливал отсюда, на петушню эту смотреть не собирался, а вдруг узнаю тут, сейчас, что премию зажали, уроды, до пятнадцатого ни хрена не придет. Брателло, выручишь?

Вызванные виски, катившиеся по телу теплые волны немедленно остыли на несколько сотен градусов и превратились в ледяные, остро царапающие изнутри, осколки айсбергов. Премию, вместе с декабрьской зарплатой, Сергею тоже задержали, точно так же, впрочем, как и всему их отделу, о чем Павлик, разумеется, прекрасно знал. От ноябрьской получки оставалось чуть больше пяти тысяч наличными и еще двести рублей на карте – на них еще предстояло каким-то образом сегодня успеть купить подарки и умудриться хоть что-то оставить для новогоднего стола. На какие средства существовать семье, да и ему самому тоже, после боя Курантов, Сергей сегодня старался не думать.

– Вообще ничего нет, совсем, ни копейки, – сказал Сергей, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал максимально твердо и мужественно, – В обрез на метро до дома и все. Я даже…

– Да ладно, брателло, мне ж косарик всего, только до пятнадцатого! – клокастые брови над неестественно выпуклыми и круглыми, словно грязные шарики для пинг-понга, налитыми глазами Павлика, поползли вверх, – Вообще, позарез надо! Выручи!

«Сказал же, твою мать, нет денег! Не понял, ты, вообще, совсем тупой?! Где я тебе возьму?! И когда пятерку, которую еще в октябре занимал, отдавать собираешься?!» – эта гневная тирада настолько явственно и четко прозвучала в голове Сергея, что он даже почти поверил, будто смог произнести ее вслух, гневно бросить Павлику прямо в его круглую, наглую, жирную рожу. Но, вместо этого, руки уже сами потянулись во внутренний карман пиджака и принялись расстегивать бумажник.

– Во, это я понимаю, братан, по нашему, по пацански! – обдав Сергея смесью утреннего перегара, свежевыпитого виски и еще чего-то кислого, Павлик с поразительной скоростью ловко выудил прямо из бумажника две тысячные купюры, – Брателло, я тогда два косаря возьму пока, ок? Прям дико надо, правда, сам же знаешь, верну как штык, у меня никогда не заржавеет!

От презрения к собственному малодушию на глазах выступили слезы, одновременно дико хотелось разрыдаться, убить Павлика, а больше всего прикончить себя. Но вместо этого Сергей мертвой хваткой вцепился в бутылку и залпом проглотил сразу грамм сто пятьдесят благословенной огненной воды.

– Вискарь себе оставь, я у Ионыча еще потом стырю, знаю, где он, сука, большую заначку устроил, – Павлик похабно подмигнул, запихивая Сергеевы деньги в карман пиджака, – Представить не можешь, как помог! Короче, давай, Носорог, наверно там уже копытами стучит, он же любит, чтоб он опаздывал, а все остальные его ждали – тоже как Пукин прям! – он снова заржал, – Ладно, брателло, бывай! С наступающим тебя! Привет семье и все такое!

Сергей с ненавистью смотрел на исчезающий за дверью жирный выбритый затылок, а напиток американских ковбоев и первооткрывателей жарко толкался в венах, гудел в ушах, обволакивая голову радужным дурманом и тихонько нашептывал, что, определенно, ненавидеть нужно не только Павлика, этот проклятый офис, отвратительную работу и самого себя, но и весь этот говенный мир. Все эту мерзкую, порочную, чудовищную, убийственную систему, сделавшую его именно таким, какой он есть сейчас, жалким слюнтяем, систему, изначально ориентированную лишь на моральных уродов, систему, в которой нормальные люди не более чем пена, огрызки, отсевающийся мусор. И есть лишь два варианта, всего два пути – деградировать до полуживотного состояния, подобно Павлику, ну а если смириться и продолжать цепляться за какие-то нравственные принципы, то, так же деградировать, только в другую сторону… превратится в апатичную, безропотно плывущую по воле волн амебу, без желаний и возможностей, не способную дать отпор даже в малости, тряпку, с которой любое охамевшее чмо может без проблем сотворить практически все, что угодно.

Дополнительный щедрый глоток виски мыслей этих не только не разогнал, но еще и основательно усилил – вот почему сегодня, тридцать первого декабря, в самый последний чертов день этого чертового уходящего года, он сидит здесь единственный из восьми человек всего их отдела? Почему протирать штаны ради проформы оставили именно его, а все прочие, включая даже самых убогих блатных бездарей, только и умеющих, что получать зарплату, не ими заработанную, давно уже сидят дома, пьют водку и смотрят по ящику какой-нибудь идиотский концерт? А он вот сейчас тут, на боевом посту, дожидается неизвестно чего, как самый последний дурак, и даже когда до боя курантов остаются считанные часы, готовится идти вовсе не домой, а в конференц-зал, на их внутреннем офисном жаргоне почему-то именуемый «подиумом», и битый час выслушивать там этого лысого коротышку с огромным носом. Внимать с открытым ртом тому, как Носорог будет распинаться про тяготы и достижения, желать успехов и нести прочую, банальную, никому не нужную, но приличествующую моменту чушь. И собираются там, сейчас только те кто, либо вознамерился, как говорил Павлик, бесплатно накачиваться водкой и закусками на халявном фуршете, либо те…

Либо те, кто просто боится наплевать на все и уйти. Трясется при мысли, что может столкнуться с Носорогом в коридоре и тот спросит, куда это он собрался, что задержит охрана на выходе, вообще, произойдет что-нибудь такое, выбивающееся из правил и привычного, безопасного ритма. Тупые, бесхребетные тюфяки, такие как он, Сергей.

В ярости он отхлебнул еще «Джека Дэниелса», а потом, поддавшись какому-то странному, внезапно поднявшемуся из глубин подсознания порыву, где воспламененная щедрой дозой алкоголя на пустой желудок, все сильнее и сильнее закипала какая-то дикая, неизведанная, до ледяного ужаса жуткая, но одновременно с этим и странно притягательная бунтарская тьма, сорвал с лица гигиеническую маску (трехслойную, с максимальной степенью защиты и специальным фильтром-клапаном) и с размаху отшвырнул в сторону. С неожиданно громким шлепком маска ударилась о стену и упала на пол прямо под распечатанным на офисном принтере плакатом – «Безопасность коллектива – личное дело каждого! Пожалуйста, думайте о себе и своих коллегах. Спасибо, что вы в маске».

Не успела маска коснуться пола, как Сергей уже вновь успел испугаться – а как же он теперь пойдет, ведь увидят же, что не соблюдает правила… а самое страшное, как же в метро ехать, непременно поймают и оштрафуют, как быть?! И с пола не подберешь, там ведь столько заразы… значит, придется идти и покупать новую, там внизу, на проходной, есть автомат…

Весь этот каскад страхов и опасений пролетел в голове веером молний и, прежде чем, взбаламученный алкоголем мозг успел его осмыслить, утонул в новой, еще более мощной, чем прежде, волне ярости – да о чем он, вообще, думает?! Как можно быть таким червяком? К черту это все!!! К черту маску, к черту ковид, к черту правила и штрафы! К черту Носорога с его идиотской речью! Вот прямо сейчас он в корне поменяет свою жизнь и пойдет домой!

Как можно скорее, пока запал не прошел и решимость, как это всегда прежде с ней случалось, не растворилась подобно дыму над дотлевающим пепелищем, Сергей пошвырял в портфель свои нехитрые пожитки, глотнул еще виски, и, на ходу натягивая куртку, устремился к двери. На секунду задержался перед большим, в человеческий рост, зеркалом, висевшим рядом со шкафом для верхней одежды сотрудников – лучше бы этого не делал, настолько страшная рожа взглянула на него с той стороны. Конечно, эту рожу он имел сомнительное счастье наблюдать ежедневно, но сейчас виски словно сдернуло с глаз многолетнюю паутину и Сергей как бы со стороны увидел обрюзгшего, неухоженного, до предела изможденного мужика, которому запросто можно было бы дать как минимум лет пятьдесят, если даже не больше… Бесформенно-расплывшаяся фигура, редеющие волосы, сеть глубоких морщин, которыми даже не каждый мопс смог бы похвалиться, и, главное, какая-то печать смертной безысходности во всем облике. Так, наверное, может выглядеть страдающий неизлечимой болезнью… либо тот, кто давно и бесповоротно махнул на все рукой и продолжает жить – нет, не жить, скорее, существовать, – уже только по инерции. Потому что дико страшно не только пробовать что-то радикально поменять, но даже и просто подумать об этом.

Впрочем, и это тоже к черту! Сегодня, вот прямо сейчас у него есть лекарство, позволяющее хоть и совсем ненадолго, но ощутить себя кем-то иным, по крайней мере, создать для самого себя такую иллюзию. А остальное уже не важно, остальное когда-нибудь потом!

Уже в коридоре запоздало сообразил, что по-прежнему сжимает бутылку в руках, принялся упихивать ее поверх бумаг, когда кто-то, выскочив из ведущего в бухгалтерский отдел ответвления коридора, с размаху налетел на него. От неожиданности Сергей выронил портфель и едва не завопил, но, увидев толстые очки в нелепой круглой совиной оправе и точно такие же, как и у него самого, расширенные от ужаса глаза за этими очками, сразу же успокоился.

– Вадик, ты куда летишь-то? В Кремль на елку боишься опоздать? – если Сергей кого-то и рад был сейчас встретить, так этого Вадика из бухгалтерского отдела, наверное, единственного человека во всей их поганой конторе, с которым он без труда всегда мог найти общий язык и даже относился с известной симпатией. Они регулярно вместе обедали, ждали маршрутку на остановке и, вообще, достаточно тесно общались, причем, весьма непринужденно и, как правило, к полному взаимному удовольствию. Почему из нескольких десятков человек коллектива подобные чувства у него вызывал именно этот низкорослый, узкоплечий, очкастый бухгалтер, большого труда определить не составляло и никакой особо глубокий психоанализ здесь не требовался – тщедушный и зачморенный Вадик, прославился тем, что практически один пахал за два отдела, получая, при этом, чуть больше охранника в супермаркете, и не решался ни то, что попросить прибавки, но даже и элементарно выразить какое-либо неудовольствие по этому поводу. Классический, просто-таки хрестоматийный неудачник по жизни, из тех, что полжизни копят на «Ладу Калину», к тридцати годам лысеют, а в пятьдесят помирают девственниками от обширного инфаркта, постоянных стрессов и регулярного переутомления. Лузеры по жизни, униженно извиняющиеся когда их намеренно толкают – на фоне таких даже Сергей чувствовал себя кем-то типа супермена, и, скорее всего, именно поэтому его к Вадику и тянуло, хотя, как и в случае с Павликом, думать об этом, а уж тем более, честно признаваться самому себе, он крайне не любил.

– Не, Носорог сейчас всех в подиуме собирает, я подумал, хрен с ним, надо послушать пойти, а потом уж домой… О! – Бледно-голубые, почти бесцветные глаза Вадика, и без того всегда немного навыкате, изумленно округлились еще больше, – Ты без маски! Это у тебя виски? У Ионыча, что ли, взял? – Вадик приспустил маску и потянул носом, – Ты что, уже выпил что ли?!

– Да, у Ионыча сейчас спер – а не хрена от народа прятать, мне, может, тоже хочется, – с поразившей его самого легкостью, на одном дыхании, соврал Сергей и воинственно взмахнул бутылкой, – Ты в курсе, что тридцать первое число, в этом году по все стране официальный выходной, а мы, как мудаки последние, здесь сидим, бурную деятельность имитируем?!

Вадик опустил маску на подбородок, что, по всей вероятности, означало у него крайнюю степень потрясения, а может быть, тоже понемногу начал заражаться духом бунтарства и анархии, который так и выплескивался из Сергея через край, словно пена из кипящей кастрюли – по крайней мере, ему казалось, что выплескивался. Потом открыл рот, но сказать ему Сергей ничего не дал, возбужденно хлопнув по тощему, костлявому плечу:

– Слушай, я сваливаю – видишь, оделся уже, – валим со мной?! На хрен Носорога с его речью, на хрен их всех – потом, там после речи бухалово намечается, фуршет, никто, вообще, и внимания не обратит, что нас не будет! Блин, меньше двенадцати часов до Нового года, ну что тут сидеть, зачем?! По любому, ни премий, ни прибавок не светит, уверен, как раз об этом Носорог вещать и будет, – Сергей хрипло заскрипел, имитируя ржавый акцент исполнительного директора, – Все вы знаете, каким тяжелым испытаниям подвергся наш общий дом, наш спаянный коллектив в этот невероятно сложный год, подобного которому еще не знала история фирмы… Так давайте сплотимся и затянем пояса, главное, что мы вместе и мы выживем, все остальное временные трудности… – Сергей скроил трагически-пафосную рожу и Вадик, хоть и покраснел, немедленно захихикал, – Ты чего, давно всего этого бреда не слышал, хочешь еще полновогоднего вечера на этот кал убить?! Уходим прямо сейчас!

И, решительно схватив вконец ошалевшего, но и не думавшего сопротивляться бухгалтера за рукав пиджака, Сергей потащил его дальше по коридору к лифтам, – Сваливаем отсюда!

Вадик попытался ныть, что так нехорошо, лучше остаться, но явно сделал этот исключительно для вида – через минуту он уже побежал забрать свое пальто, а еще через пять, они уже миновали раскрытую дверь конференц-зала, откуда доносилась какая-то попсовая мелодия и жидкие аплодисменты – видимо, Носорог как раз взбирался на трибуну.

На проходной не было не души, единственный охранник сидел у себя в отгороженной стеклянной будке и не поднял глаз от телефона даже, когда Вадик попытался испуганно пожелать ему всего лучшего в наступающем году.

– Хватит уже перед всяким говном пресмыкаться, – рявкнул Сергей, когда они вывалились под лениво засыпающие город редкие снежные хлопья и, поскальзываясь на плохо очищенном тротуаре, двинулись мимо ряда переливающихся всеми цветами радужного спектра, задрапированных различной новогодней атрибутикой, витрин, по направлению к остановке, – Вообще, надо точку уже ставить, заканчивать с этим раз и навсегда!

– А с чего это ты решил вдруг таким крутым стать, – задыхаясь, спросил Вадик, делая не слишком успешные попытки на ходу протереть постоянно запотевающие очки, – Новая жизнь с Нового года, как психологи учат?

Сергей хмыкнул, приостановился и вытащил бутылку – содержимого в ней оставалось уже не больше четверти. Отвинтил крышку, швырнул в ухмыляющуюся из-за витрины какого-то бутика, розовую, лоснящуюся харю Деда Мороза с не по-русски гламурной бороденкой – крышка со звоном отскочила от стекла, несколько прохожих обернулись, на не закрытом маской лице одного из них, появилась улыбка. Сергей ухмыльнулся в ответ, приложился к горлышку. Виски приятно обожгло гортань и пошло сейчас несравнимо легче, чем в офисе – будто он не пил его, а вдыхал. Неужели он действительно столько лет сознательно пренебрегал таким отличным антидепрессантом и убеждал себя в отвращении к выпивке?!