Мария Суббота
Подснежник. Все впервые с тобой

Глава 1

Вернул бы Еву в ребро, из которого когда-то вылезла

Передо мной лежит розовый обклеенный какими-то гусиными перьями дневник. Личная собственность той, которую ненавижу. Ненавижу – слабо сказано. Слишком слабо. Я убить ее готов, разорвать на мелкие кусочки, сложить как бумажную куклу и спрятать внутрь.

Всосал бы в легкие как кислород. Согласился и углекислым газом травануться, если б помогло. Вернул бы Еву в ребро, из которого когда-то вылезла.

Воздушное безе, розовая зефирка, одуванчик обыкновенный, а по-факту оказалась коброй. Пробралась под кожу, отравила все нутро сладким до одури ядом. Вирус, к дьяволу. Сбила все внутренние настройки, разрушила все системы. Птичка-синичка. Трепеща маленькими крылышками, вытащила из пекла, в котором варился. А потом скинула с вершин Олимпа на самое дно преисподней.

Ломает всего, горю у дьявола в аду, но как мазохист беру это розовое дерьмо в руки и открываю.

На первой странице крупными разноцветными буквами написано: «Дневник Евы. Личная собственность. Если прочитаешь, сгоришь в муках».

Уже, малиновый пирожок. Уже горю. Только и остается – вдыхать запах обгорелой плоти, танцевать на пепелище воспоминаний. Хиросима и Нагасаки внутри.

Первая встреча. Настоящая первая встреча

День сегодня чудесный. Конец мая и начало сессии. Еще немного и лето. Еще немного и каникулы.

Ева, дневник ты завела не для того, чтобы рассуждать о погоде. А чтобы не забыть ничего связанного с Ним.

Адам. Ударение на первый слог. Для друзей просто Ад. Только друзей у него нет, поэтому Адам. Ударение на первый слог.

Сегодня я бежала на консультацию как ошпаренная кипятком. Опаздывала к преподу, который опозданий не прощает. «Я пришел вовремя и вы должны».

Вдруг из угла выходит Он. По законам физики, которых в мире материи не избежать, я врезалась в его грудь. Похоже, она набита свинцом, ибо мне показалось – лоб мой впечатался в столб. Он даже не шелохнулся. Только посмотрел на меня и скривил лицо, будто я прокаженная, чумная.

Сопли, одни сопли. А чего собственно я хочу от розового дневника?

Первая встреча произошла раньше, чем о ней написала зефирка. Я не верю в судьбу, случай, рок или как там это все называется. Но наше, с позволения сказать, знакомство готовилось в небесной канцелярии заранее.

Впервые я заметил ее, когда воздушное облако в каких-то непонятных воланчиках и оборочках собиралась перейти дорогу по пешеходной полосе. Вместо того чтобы, как положено нормальному человеку, остановиться и посмотреть по сторонам, она сделала шаг на проезжую часть. Чудо, что успел просигналить как сирена скорой помощи. Она распахнула глаза и в последнюю секунду вернула ногу на тротуар, избежав столкновения с черным внедорожником.

Лучше бы тогда покалечил ее, сидел сейчас запертый в клетке. Все лучше, чем хлебать это дерьмо и каждый день пытаться дышать.

Второй раз одуванчик в накрахмаленной юбке шла навстречу по коридору набитому студентами. Делающими вид, что они точат зубы о гранит науки. Порхала вместе с подпрыгивающей юбкой и вместо того, чтобы смотреть по сторонам, уставилась в телефон и мечтательно улыбалась.

Светом ее можно космос согреть, ледники Антарктиды расплавить, Гренландию в Сахару превратить.

За пару шагов до столкновения, а двигаться с проложенного рельсами пути я не собирался – поезд идет, караван бежит, ракета по заданной траектории летит – ее окликнула группа студентов. Одуванчик подпрыгнула и в последнюю секунду свернула.

Третья встреча стала и для меня неожиданностью.

Словно вихрь впечатывается в грудь. Голову с конским хвостом поднимает и глазища распахивает. И думаете – весь мир замирает? Я замираю, в вакууме оказываюсь, а мир как карусель вертится, время со скоростью света несется, адронный коллайдер врубили. А я стою и не знаю, душу, что ли, в глазах разглядеть пытаюсь.

– Извини, – пищит как птенец только из гнезда вылупившийся. И ресницами хлопает будто крыльями. – Я, Ева.

Руку протягивает ладошкой вверх, психолога из себя строит. Кричит этим жестом – я тебе доверяю, никакой угрозы во мне нет. Отодвигаю ее демонстративно. К коже не прикасаюсь только к воздушному безе воланов, а прошибает так, что пальцы в судороге сгибаются. Ладонь несколько раз сжимаю-разжимаю и на воздух несусь, лишь бы не свалиться в припадке посреди коридора.

– Эй, подожди! Подожди! – пищит сзади, пока голос не растворяется в шуме. Звенит звонок и орда студентов заполняет пустой коридор.

Сладкая розовая вата просто так не сдается, находит меня во дворе универа. Машет рукой, улыбается, по сторонам не смотрит, только в меня глазами стреляет. Будто я мишень, а она лучница, которая не промахивается. А если промажет, то погибнет. Охотница. Артемида.

– Ты уронил телефон, видимо, когда я в тебя врезалась, – смущается, щеки окрашиваются в цвет розовых оборок на блузке. – Тебе черная пантера звонила. Я ответила. Вдруг, что важное, – плечиками пожимает, воланы в движение приводит. Колышется, дьявол, что-то вместе с ними в груди. – Просила передать, пятница отменяется. Но ты можешь связаться с ее ассистентом и назначить встречу. В забитом графике она всегда найдет для тебя время.

– Положи на лавку, – не хочу, зачем вру себе, не могу к ней прикоснуться.

Она моргает ресницами. Словно гребаная бабочка одним взмахом крыла поднимает ураган внутри. Фундамент трещит, сваи рушатся, раскалывается бетон, которым годами заливал внутренности. Чтобы только не чувствовать.

Кладет телефон на лавку, рядом садится и расправляет воздушную юбку. Фея розовый страны.

– Я опоздала из-за тебя на консультацию, – не предъявляет, констатирует.

– И че?

– Могли бы немного поболтать. Я знаю… – мнется. – Все знают, что ты Адам, а я Ева. Смешно, правда?

– Слушай внимательно, одуванчик, и запоминай. Я не Ада́м, а А́дам. Ударение на первый слог. Для близких просто Ад, но тебе в этот круг никогда не попасть.

Наклоняюсь, и по рецепторам бьет пряный аромат ванили с привкусом тягучего ликера и нотками грейпфрута. Хватаю телефон из-под розового облака ткани, сплевываю запах кондитерской и ухожу. Пока не снесла окончательно.

Глава 2

Не понимаю, дьявол, кто из нас этот ультразвук издает

Адам плюс Ева. Ни за что!

Такого позора мне еще никогда не приходилось переживать. Никогда! Больше никогда не спорь, Ева. Никогда! Больше никогда не позволяй собой манипулировать, запугивать и угрожать.

Когда мне казалось, что опозориться больше невозможно. Адам. Ударение на первый слог. Продемонстрировал – до дна я еще не добралась…

Три месяца, как глупая школьница, грезила чернотой его глаз.

Все. Отрезало.

Был уверен, за три месяца, что не видел ее, отпустило. Рассосались чары феечки розовой страны. Выпустил из объятий Морфей. Вернулся к базовым настройкам. Исправил аномалию в системе.

Ошибался. Видимо, одуванчик моя карма. Сансара.

Оскорбленная невинность, запачканная белая скатерть, святая, дьявол, непорочность. Сливочный пломбир на сцене стриптиз бара, где оказался по случайности судьбы.

Вхожу и замираю, цепенею, врастаю корнями в бетонный пол, зависаю на демонессе Лилит. Точнее на сиськах рисующихся в глубоком разрезе рубашки, завязанной тугим узлом на талии. И зачем скрывать такие за слоями воздушных воланов и рюшей? Первое, что летит в толпу – ковбойская шляпа. Приземляется на какого-то юнца, тот как умалишенный прижимает к груди и со счастливой улыбкой водружает на голову будто корону.

Двигается пирожок как искусная кобра: изгибается в такт музыки, вырисовывает восьмерку бедрами в коротких шортах, Джоконду руками пишет. Поворачивается спиной, крутит ягодицами и, медленно оголяя плечи, начинает избавляться от клетчатой рубашки. Вся кровь из головы вместе с серым веществом собирается между ног. Дьявол. А я ведь только смотрю на нее.

Хочу плюнуть на все и выйти. Не могу пошевелиться. Она дергает плечиком, и рубашка летит на пол. Руки сами собой сжимаются в кулаки, а глаза врастают в обнаженную спину, тонкую талию, сочную задницу.

Остановись, дьявол, остановись. Двигаюсь к сцене, расталкиваю истекающих слюнями зрителей. Зачем иду, не знаю. То ли хочу запомнить все детали, то ли спрятать ее от похотливых глаз. Демонесса перестает извиваться, оборачивается. Грудь пытается прикрыть одной рукой, другой посылает воздушный поцелуй. Кланяется как главная звезда кордебалета и убегает.

Стою под фонарем. Ночь, улица, фонарь… Жду ее возле черного входа. Зачем? Не могу себе растолковать. Третья сигарета без остановки. Пока дождусь, начну плевать никотином, а из ушей пойдет дым.

Выходит, наконец-то. Осматривается по сторонам и сразу ловит мой взгляд. Смотрит как загнанная лань. Только не беги. Только не беги. Стартует с места в темный переулок, я за ней.

– Поможешь встать? – ванильное мороженое сидит на асфальте с расшибленной в кровь коленкой. А я прикоснуться к ней не могу. Ладони горят, будто угли раскаленные сжимаю.

– Сама. Зачем убегала?

– Стыдно было, – святая простота, кристальный алмаз, мисс честность.

– И часто ты здесь выступаешь?

Встала, отряхнула пушистое облако юбки и глянула на меня, дьявол, блестящими как звезды глазами.

– Я не выступаю… – мнется. Медленно двигаюсь на нее, отходит, пытается сохранить дистанцию. – Просто проспорила полустриптиз. Станцевала. Больше не собираюсь.

Врезается в стену с тихим писком. Зажимаю в кольце рук. Не прикасаюсь, только взглядом держу на месте.

– Отпусти. Пожалуйста, – трясется от страха. Меня от нее лихорадит, зарядами ампер кожу прожигает, землетрясение внутри вызывает. До одури хочу к ней прикоснуться. Не могу.

– Выбирай. Или ты меня или я тебя.

– Что? – глазища невинные поднимает и сжигает меня заживо. Носовую полость заполняет резким запахом ванили. Чертов капкейк.

– Либо ты меня удовлетворишь, либо я тебя трахну прямо здесь.

– Ты извращенец!

– Если мне не изменяет память, это ты сейчас трясла сиськами на сцене.

– Мудак! – кулаками машет по груди, пытается вырваться.

Не к обнаженной коже прикоснешься, она одета. Не умрешь, в припадке не зайдешься. Будет плохо – отпустишь. Пусть летит синичка. Хоть на Луну хоть на Плутон.

Благодарности всем кто слышит – темно, не видит трясущихся рук. Пальцами медленно веду вдоль позвоночника, слегка надавливаю. Себя не чувствую, я где-то в абсолюте, в космосе вращаюсь, в гравитации парю. Только слышу участившееся дыхание, под пальцами сквозь одежду ощущаю мелкую вибрацию. Не понимаю, дьявол, кто из нас этот ультразвук издает.

Опускаюсь, в груди арфа звучит, словно я не позвоночник через ткань щупаю, а на струнах души, и нее, своей играю. Касаюсь ягодиц, спрятанных под толстым кружевом, приподнимаю и прижимаю воздушный шар к себе. Качаюсь с ней на волнах. Внутри море беспокоится, цунами смерч возбуждают, дельфины хвостами щекочут, рыбки на поверхности плещутся.

Она поднимает голову и решает глазами вконец под асфальт закатать. Не смотри, – беззвучно кричу, а зефирка словно не понимает. Стремится мою черную душу огнем спалить, светом озарить. Сливочное мороженое, куда без фонарика пытаешься пробиться?

Замираю, когда пальцами к губам прикасается. Еще крепче прижимаю, когда ведет по контуру. Резко отпускаю, когда тянется за поцелуем.

– Идем. Отвезу тебя домой.

– Не надо. Сама доберусь. Не маленькая.

Мне трогать ее нельзя – колотит всего, миксером на части разрезает, в коктейль ванильный превращаюсь. Хватаю за рукав и насильно тащу к машине.

– Будешь выеживаться, заставлю делать выбор. Или ты меня или я тебя, – сразу успокоилась воздушный маффин.

Адрес со скрежетом в зубах называет, будто великую тайну выдает. Съеживается вся, в сиденье вжимается и крепко обнимает себя. Ни слова не говорит за дорогу, все внимание приковано к окну. Как только торможу, быстро отстегивает ремень и готовится стартовать. Звук закрывающихся замков. В панике оборачивается и испуганными глазищами газели пялится.

– Больше не попадайся мне на пути.

– С превеликим удовольствием.

Глава 3

Где-то между Большой медведицей и Кентавром зависаю

– Адам, это прекрасная новость. Прогресс! – возбужденно кричит психотерапевт.

Сижу на приеме и, как обычно, четыре раза в месяц слушаю задушевные речи старого маразматика.

– Вы могли бы сблизиться с этой девушкой.

– Ни за что, – выговариваю по слогам.

– Но почему же, Адам? Впервые за девять лет нашего лечения наметился прогресс, – Иван Трындытович, так я его зову, подходит к окну, распахивает, впускает свежий сентябрьский воздух. – Вы добровольно прикоснулись к другому человеку.

Продолжает завывания – прогресс, травматический синдром, фобия, терапия, аутотренинг, обсессивно-компульсивное расстройство, психастения…

– Вы знаете, если бы не условие дяди меня бы здесь не было.

– Знаю, Адам. Но и вы должны понимать, в ваших силах преодолеть старую рану. Иначе, вы никогда не сможете прикоснуться к другому человеку.

– От этого я не умру.

– Попросите девушку о помощи. Честно расскажите о травме. Подружитесь. Она может стать вашим лекарством.

– Все! Наш сеанс подошел к концу, – поднимаюсь с жесткой кушетки и выхожу, хлопнув дверью.

Надо же такое придумать? Психотерапевт называется. За девять лет ничем не смог помочь, и видите ли, усмотрел прогресс в лечении. Почему бы вам Адам не продолжить пытку? Не продолжить себя убивать? Я видеть ее не могу, меня выворачивает наизнанку, дышать рядом с ней не получается. Какие, дьявол, друзья с ванильным безе?

После сеанса с Иваном Трындытовичем в расписании всегда стоит встреча с Черной пантерой, иначе не выдержу его лечение. Вы никогда не сможете дотронуться до другого человека. И что? Справлялся как-то и дальше справлюсь. К себе-то я прикасаться не запрещаю.

– Есть особые пожелания? – Черная пантера как всегда в шикарном костюме наготы. Убирает длинные темные волосы назад, призывно улыбается алыми губами, поглаживает пальцами темные ореолы.

– Лица твоего видеть не хочу, – сижу на кресле с заложенными за голову руками.

Она сворачивает полные губы в трубочку и приподнимает брови:

– Кто платит, тот и ставит условия.

Пока Пантера мастерски орудует ртом над членом, я не могу выбросить из головы сахарную вату в образе демонессы Лилит. Только и вижу, как она покачивает бедрами, изгибается каждой частью тела, будто из пластилина сделана, морская, дьявол, змея.

Как под краской смущения пытается прикрыть одной рукой грудь. Выходит не очень, наоборот, открывает больше чем прячет. Вызывает желание разгадать, увидеть, испытать, почувствовать руками.

В момент, когда кончаю от языка Пантеры, в мыслях прижимаюсь членом к воздушному шару кружев. И не вижу ничего, кроме прожигающих насквозь душу глаз. Звезда в каждом из них горит – Альдебаран.

– Ад, ты не со мной сейчас, – шепчет Пантера. – Ты знаешь, я не в обиде. Просто интересно, где?

– Где-то между Большой медведицей и Кентавром зависаю.

– А ты романтик, – говорит и с гортанным стоном опускается на меня.

– А ты фея, – смеемся в унисон.

Открываю дверь дома и сразу слышу крик жены дяди, тети Антонины:

– Ад, помоги! Я на кухне, – бегу не разуваясь. Тоня беременна, на девятом месяце. Обычно я не мешаю им, они не копаются во мне. Но с беременностью гормоны затмили мозг тети. Она все пытается играть со мной роль заботливой мамочки. Я должна знать где ты. Иначе не усну. Ты поел. Ночуй дома. Мне нельзя нервничать. И все в таком же духе.

– Блять, – Тоня с огромным животом стоит на табуретке и заливается слезами.

– Адам, – пытается говорить строго, несмотря на мокрые щеки и раскрасневшиеся глаза. – Я столько раз просила не выражаться при ребенке.

– Прости. Не сдержался. Ты как там оказалась?

– Залезла поправить крючок, – тычет пальцем в занавеску. – А слезть не могу. Страшно, – я же говорю, мозг съели гормоны.

– Тонь, ну ты же не обезьяна. Зачем карабкалась? – руки на груди сложила, губы надула, стоит будто хомяк, набивший щеки зерном. – Сейчас позвоню дяде. Он приедет или пришлет кого-нибудь, кто поблизости.

– А-а-а-ад, я писать хочу, не могу больше терпеть. Сними-и-и меня, пожалуйста, – скулит как щенок.

Дьявол! Нет и не проси. Я к тебе прикоснутся не могу, ни к кому не могу.

– Потом ты меня будешь от приступа откачивать? Помнишь, что было последний раз?

– Пожалуйста, Ад. Я умоляю, тебя, давай попробуем. Я не хочу обмочиться. Не хочу, чтобы Юрка меня такой увидел. Я и так ему весь мозг проела с беременностью.

– Блять, – не ты ему мозг проела, а гормоны твой сожрали.

– Не выражайся при ребенке.

– Ладно. Давай попробуем. Только скорую сначала вызову. Шучу, – если я смог дотронуться до ванильного капкейка, может пришло время и к тете прикоснуться. Не обнаженное тело будешь трогать, через одежду. Слова айболита Трындытовича.

Вдыхаю побольше воздуха в легкие, чтоб в случае чего кислорода хватило выжить. Зажмуриваю глаза, кладу ладони на талию. И все.

Трупный запах бьет по рецепторам. В сознании всплывает антиквариат, который пытаюсь забыть. Хлам, который не могу выкинуть. Боль, от которой нет сил избавиться. Чувствую, как змея подкрадывается, горло стягивает удавкой. Сейчас начнет воздух из легких высасывать. И не успокоиться, будет давить пока губы не посинеют, изо рта не начнет капать пена, а сердце не заработает на минималках.

Руки одергиваю, ладони покрываются кромкой льда, немеют. Верчу головой, хватаюсь за горло и выбегаю. Слышу, как Тоня истошно орет мое имя.

– Только не двигайся, блять. Нормально со мной все. Выживу.

На улице прямо в тетины розы выворачивает содержимое желудка. Трясет всего, будто на Уране в турбулентность влетел, вибрирую на самых высоких частотах.

– Адам, – дядя кладет руку на спину и тихонько хлопает.

– Иди в дом. Тоне нужна помощь. Я в норме, – ангел ты наш хранитель, Юра. Всегда практически в нужное время, с опозданием ровно на минуту.

Глава 4

Домик Элли горит. Смерч надвигается, разрушения несет

Еду за рулем – музыка децибелами бьет по барабанным перепонкам, акустика давит на череп. Освободиться пытаюсь. Из тюрьмы мыслей выскочить. Крылья под лопатками достать. Улететь с Земли.

Бойтесь своих желаний. Резко по тормозам. Вакуум, космос, невесомость.

Глазированный донат вижу. Вышагивает по аллее в плаще цвета фуксии. Этим оттенком красного тетя все уши прожужжала. В пылу залитого гормонами мозга заказала новую софу в гостиную, изуродовала всю обстановку. Зато десять раз повторила: «Адам, посмотри какая красота. Цвет фуксия символизирует позитив и энергичность». Фэншуй, дьявол, мракобесие.

Из-под оптимистичного плаща выглядывает очередная воздушная занавеска. Донат одним словом. Идет не в одиночестве – с очкариком. Этого юнца сразу узнаю: в стриптиз баре ковбойская шляпа прилетела ему в руки. Очевидно не случайно, знакомы.

Выхожу из машины. Иду, сверлю ее взглядом. Увидела, глазища распахнула, ресницами, дьявол, взмахнула. Ураган подняла где-то на Канзасе. И, как обычно, внутри меня, только в этот раз с примесью дыма. Домик Элли горит. Смерч надвигается, разрушения несет.

– Помощь нужна, – черт, это я говорю?

– Извини, я сейчас занята, – выразительно целится в очки круглой оправы.

– Гарри Поттер, свалил отсюда, – не смотрю в его сторону, глаз от нее не могу оторвать. Будто если уберу – исчезнет донат, в дыру провалится, фокусник в шляпу спрячет, украдут Джоконду, иллюзия к дьяволу испарится.

Зефирка хватает за руку готового стартануть юнца. Ничего не остается, как сжать кулак и сделать выпад в его сторону. Спотыкается очкарик на ровном месте. Падает, метр ничком ползет, поднимается и бежит. Только пятки сверкают.

Стрелы в меня метает, не промахивается, в самое яблочко бьет. Руку ловлю, благодарности тем кто слышит, что рукава у плаща длинные. Второй замахивается, перехватываю у самой щеки. Так и стоим. Глаза в глаза. Рука в руке. Атом к атому. Химический элемент к элементу.

Горю, дьявол, задыхаюсь. Не от удавки, легким места под ребрами не хватает. Вибрирую, но не от приступа. Сердце что ли в груди волны раздает по телу – лопаются, растекаются, пенятся, щекочут.

– Ты меня или я тебя?

– Пошел в жопу, извращенец!

Кричит аленький цветочек, надрывается. Хочу ее. Всю. Без остатка. Колено в возбужденный член врезается. Сгибаюсь пополам, руки отпускаю. Воздушное облако летит, я с глухим стоном за ней.

– Поймал, – грудью к стене прижимаю, коленом между ног фиксирую. Ерзает. Пытается вырваться. Руками машет. А я, дьявол, тело не чувствую рядом с ней. Опять вакуум, невесомость, бесконечность космоса накрывает, в ушах пробки застревают. Только стук сердца молотом в висках отбивает и пряный запах гортань заполняет, будто в кондитерской стою.

– Ты меня или я тебя, – качаюсь в ее сторону.

– Пошел в жопу, извращенец. Я тебя не боюсь!

– Замри, одуванчик.

Фиксирую лбом лицо. В глаза смотрю. Стреляет лучами света. Жар-птица там, янтарная смола. Какой фонарь? Молнией рассекает всю тьму. Сжигает крыльями. Рассвет в глазах одуванчика вижу.

Дыханием учащенным кожу согревает. Щекочет перышками. Током бьет. На нейроны раскладывает. Проводка трещит.

Расстегиваю пуговицы на плаще, пальцы чечетку предательски отбивают. Не видит этой дрожжи, глаз не отводит. Кладу ладонь на грудь и хрип какой-то гортанный издаю. Никакого трупного запаха, только пряный аромат ванили рецепторы щекочет. Как мазохист держу зрительный контакт. Не отпускает.

Через воздушное облако рюш, сказочный арлекин, добираюсь до прозрачной материи. Никакой преграды практически нет. Только прозрачная ткань и тонкий слой гипюра. Сжимаю ладонь, сдавливаю, пытаюсь освободить из плена кружев набухший сосок. Медленно, дьявол. Я все вынужден делать медленно, чтоб не сдохнуть. Между пальцев пропускаю, надавливаю. Кожа на ладонях трещит, трескается. Не от холода приступа, горит раскаленным заревом.

Рот открывает, а меня по обугленным губам частицы воздуха стоном ее бьют. Ерзает по коленке.

– Замри, пирожок, – шепчу. Ловлю дыхание, глотаю, жжет. Все в первый раз с тобой. Сусанин. Колумб.

Не знаю от чего больше штормит. Оттого, что в глазах вижу. Или оттого, что впервые к сиськам прикасаюсь, вершину мира кончиками пальцев держу.

Все. Больше не могу. Взорвусь. Отпусти.

Руку резко убираю, зрительного контакта не разрываю. Нет, дьявол, сил оторваться. Как мазохист застегиваю орущие оптимизмом пуговицы плаща. Пальцы не слушаются, трепещут, как крылья мотылька.

– Уходи, сахарная вата, – колено убираю, руки за спину завожу. Только лбом прижимаюсь и в глазах горю.

Не двигается. Едва лишь ресницами хлопает. Жар-птица, дьявол, бабочка.

– Проваливай, пирожок! – руками по стене возле лица ударяю. Дергается одуванчик. Дуну на тебя и один стебель обнаженный останется, всю пушистую шапку потеряешь.

Проваливай, пирожок!

Уходи, сахарная вата! Замри, одуванчик!

– Меня Ева зовут, – все что смогла промямлить, перед тем как разорвать зрительный контакт, и на ватных ногах медленно отойти.

Черт дернул обернуться, и не понятно зачем рассказать о турпоходе сообщества натуралистов. Присоединяйся, – говорю ему. – Будет весело.

Шла и как последняя дура прислушивалась – не раздаются ли сзади шаги. Ждала, что остановит, скажет что-то, за руку возьмет.

Не знаю, что со мной происходит.

Вместо того чтобы бежать от черноты глаз, я самолично в его преисподнюю лечу. Да так усиленно крылышками махаю, будто захлопнется черная дыра и пропасть не успею.

Столько боли там спрятано. Но на поверхности только злость и ярость плещутся. Кричит беззвучно о помощи. Обезболивающее требует. А вслух только угрожает и прогоняет.

Забудь, Ева. Не в твоих силах помочь. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Глава 5

Я тебя не держу. Лети, птичка.

Еще ближе. Еще, синичка

Всю неделю как прилежный студент появляюсь в универе. Не ради славы Эйнштейна и Ломоносова. Необходимость увидеть зефирку толкает. В глазах ее сгореть хочу, связь с реальностью потерять. В невесомости, дьявол, зависнуть, порцию дурмана глотнуть.

Но сахарная вата ни единой стрелы в меня не пускает. Ни одним лучом не пробивает. Ни одной лампочки не зажигает. Ни одним электрическим зарядом не делится.

Сижу в тачке, слежу за студентами-натуралистами, пытаюсь среди серой массы ботанического сада разглядеть ее. Толпа расступается и вижу малиновый пирожок. Никаких на ней оборочек, воланчиков и воздушных облаков. Лосины цвета «вырви глаз» обтягивают задницу как вторая кожа. Натуральный рубин, пирожное красный бархат. Гарри Поттер помогает надеть походный рюкзак. Бархан тяжелее, чем она. Перевешивает. Карамелька, чуть на спину не падает, очкарик ловит.

Дьявол.

В последний момент решаю удариться в долбанную природу. Даю по газам за автобусом, гребаный гербарий буду собирать. Себе-то что врешь? Несколько дней назад все решил, когда увидел объявление: факультет природоведения приглашает всех желающих присоединиться к двухдневному турпоходу «Тропа жизни». Сразу понял, о нем меренга толковала заикаясь. Все, что было в списке, купил, тетю предупредил, только б не понесла младенца раньше времени.

Карамелька косится с тех пор, как из тачки вышел. Гарри Поттер тоже заметил. С малиновым пирожком дистанцию держит, ближе, чем на три метра, не подходит. Пифагор.

Карл Петрович, декан факультета природоведения, инструктирует натуралистов. Важно поправляет очки указательным пальцем. Братец-кролик советского разлива.

Выдвигаемся. Петрович впереди процессии драматическим тенором завывает о матери-природе, естестве, экологии. Речь про эволюцию толкает. Натуралисты по тропинке шлепают, будто утята за гусыней.

Держу дистанцию от карамельки, близко не подхожу, но и задницу из виду не выпускаю. Вышагивает будто манекенщица на подиуме, а не походник-энтузиаст по земле-матушке.

Часа четыре идем без привала под несмолкающие динамики Петровича: чувствуйте, смотрите, слушайте, запоминайте. Ботаники флору и фауну фоткают, разглядывают цветочки, травинки, породу изучают, угадывают – какая из птиц песней заливается.

Дьявол. Скукотища.

– Привал, ребята. Ночевать будем здесь, – наконец-то, солнце уже садится.

Натуралисты приученные к походам, как по команде начинают сооружать палатки. Такой шум подняли ботаники. Красный бархат с двумя подружками желтый парашют раскладывают. Хохочет птичка-синичка, заливается.

– Молодой человек, – братец Кролик тенором свистит по ушам. – У вас есть палатка или разместить вас с кем-то из ребят?

– Есть.

– Тогда выбирайте место и приступайте к работе. Солнце уже садится, – по-твоему, я слепой?

Паркуюсь поодаль от лагеря. Первый в жизни поход, первая палатка. С тобой, карамелька, все впервые.

Дьявол, парашют не собирается. И так пробую и этак. Никак. Дурак. Зачем инструкцию, спрашивается, выкинул. Почему самораскрывающуюся палатку не взял.

– Помощь нужна? – шелестит рядом малиновый пирожок.

– Да, – из за тебя же здесь, а спать под открытым небом желания нет.

– Смотри и учись. Это не сложно, всего пять нехитрых действий.

Куртку снимает, а под ней, совсем не удивлен – разноцветный свитер с пестрыми перьями на запястьях. Радуга. Диснейленд.

– Фонарик есть? – ресницами хлопает, Жар-птица. – Ау!

– Есть, – достаю из рюкзака и свет врубаю.

– Расстилаем палатку на земле. Теперь собираем дуги и вставляем их вот в эти отверстия. Люверсы называются. Смотришь?

– Угу, – тявкаю как сова, а сам глаз от задницы оторвать не могу.

Изгибается как змея, наклоняется, садится, встает, пыхтит, река бурлящая. Когда палатку собрала, берет спальный мешок и вместе с ним внутрь ныряет:

– Посвети. Темно как в аду, – не имею в арсенале такой улыбки как у тебя, феечка розовой страны.

Сгибаюсь дугой и за ней окунаюсь. Стоит на четвереньках, рубины выпятила и шуршит спальным мешком. «Все. Рубите свет, – кричит на ухо Азазель и котел помешивает». «Аннушка уже масло разлила, – туманно шипит в другое ухо Воланд».

– Что ты делаешь! – палатку на замок застегиваю, фонарь тушу. Последнее, что вижу испуг в глазах. И все. Тьма. То ли в колодец рухнули. То ли в космос воспарили.

Птичка-синичка в клетке. Царевна в темнице. Персефона в преисподней у Аида.

– Выпусти меня. Сейчас же. Иначе буду кричать.

– Я тебя не держу, зефирка.

– Сам ты! Сам ты пирожное. Блин. Я помочь тебе хотела, а ты… – задыхается. – Ты извращенец!

Глаза к темноте привыкли. Вижу, тянется в мою сторону на четвереньках. Что делать буду, когда доползет? Сам выход загораживаю как трехглазый цербер.

Остановилась возле, спину выпрямила и шелестит:

– Дай выйду, – молчу. Руки назад убрал и вбиваю в череп «Не дотронусь до нее. Не дотронусь». – Оглох что-ли?

– Я тебя не держу. Лети, птичка.

Шумно выдыхает, как радиопомехи. Прижимается, руку мне за спину заводит, пытается до молнии на палатке дотянутся. Перьями на рукавах кулаки щекочет, волосами по лицу линии рисует. Губы прикусил, чтоб приступ избежать. Ерзает, пыхтит, будто ежик в тумане. Еще ближе. Еще, синичка.

Шумно вдыхаю ее запах. Будто аромат другой. Заглатываю еще раз, парфюмер, дьявол. Все в порядке – ваниль на месте. Пытается скрыться за горькими нотками цитруса. Не спрячешься, пряная фабрика, не убежишь.

Ладони жарятся в печке кулаков, стреляют пылающими искрами по всему телу. Разжимаю пальцы и хватаю задницу. Никакого приступа – холода, ледников, вечной мерзлоты и белых медведей. Как стейк на углях жарюсь. Как рыба на щепках копчусь.

Вырывается птичка, кулаками машет, куда-то даже попадает, но не кричит. Еще раз мну ягодицы и крепко прижимаю к возбужденному члену.

– Поймал, синичка.

Двигаю спальный мешок и осторожно, будто она хрустальный алмаз кладу на мягкую ткань.

– Отпусти, – выдыхает. – Пожалуйста.

Завожу руки над головой, фиксирую перья ладонями. Раздвигаю ноги коленями и зависаю над ней.

А что делать дальше, я, дьявол, не знаю. Ни руками, ни губами прикоснуться к обнаженной коже не могу. Ни наслаждения дать, ни удовольствия доставить, ни до оргазма довести. Могу трахнуть. Но сильно сомневаюсь, что она по доброй воле штаны снимет.

Глава 6

Все впервые с тобой, подснежник. Все в первый раз

Наклоняюсь и выдыхаю:

– Ты меня или я тебя?

Губы, дьявол, вибрируют. Дыхание ее ловят. Атомами мурашек покрываются. Дрожью по всему телу растекаются. Эпицентр внутреннего землетрясения.

– Отпусти! – кричит красный бархат. Вот только никто ее не слышит. Ботаники-натуралисты диско-шар врубили. Лесных хищников отпугивают.

– Замри, зефирка. Больно не будет, – не слушает, продолжает бесполезные попытки вырваться.

Обвожу носом по контуру лица, карамелька замирает. Прижимаюсь к волосам, проглатываю знакомый аромат – ванильный, дьявол, коктейль с терпкими нотками ликера. И закусываю все горчинкой грейпфрута. О нос ее трусь, как конченый наркоман. Проводка трещит, по всему телу зарядами электронов стреляет.

Ослабляю захват рук, не дергается пирожное, опускаю ладонь к заднице, сжимаю. Качается сахарная вата в мою сторону, притягиваю к возбужденному члену. Улетаю, дьявол, на саму Луну, ловлю губами ее выдох. Напряжение зашкаливает. Лампочки внутри лопаются. Все защитные барьеры как петарды взрываются.

Медленно тяну руку к радужному свитеру, молюсь, кто услышит, чтоб под ним была одежда. Да! Издаю гортанный вздох облегчения и медленно скольжу по спортивной гладкой ткани к вершине мира. Добираюсь до груди, сжимаю и в унисон выдыхаем. Ловлю губами каждую выпущенную частичку, будто недостаточно трясет.

Рисую по телу Джоконду, узоры кончиками пальцев вывожу, скульптуру из глины леплю. Экстаз ловлю, где-то между небом и землей горю, плавлюсь от ее жара. Звоните пожарным!

Веду ладонью вниз живота, вздрагивает карамелька, а у меня внутри фейерверки лопаются, шипит, стреляет десерт. Медленно. Я, дьявол, все вынужден делать медленно. Провожу по спрятанной за лосиными промежности, спускаюсь к внутренней поверхности бедер, и снова вверх. Глажу, надавливаю, шлепаю. Выгибается красный бархат как кобра. Хватаю двумя руками за ягодицы и прижимаю к возбужденному члену. Качаюсь на ее волнах, рябью покрываюсь, Нептун играет, русалка внутри поет.

Жадно хватаю ее стон, шепчу на ухо, а сам в двух шагах от Олимпа – волосы губы щекочут, второй раз ловлю ими контакт за десять лет:

– Замри, зефирка. Не двигайся.

Перехожу все пределы дозволенного. Все впервые с тобой, подснежник. Все в первый раз. Расстегиваю ширинку и беру за руку.

Я ошибся. Проводка взрывается только сейчас. Электрическим зарядом прошибает. Оголенный провод по сердцу бьет. Медленно вдыхаю запах кондитерской, на месте шоколадная фабрика.

Кладу ее ладонь на член, ахает, вырваться пытается. Крепко держу. Сгорю, если отпущу. Взорвусь.

– Нет, – выдыхает жалобно. – Пожалуйста, – не отпускаю.

Носом щекочу ухо, дую на шею, утыкаюсь лбом в переносицу и шепчу губам:

– Не смогу, зефирка. Горю от тебя.

Сжимаю запястье и вожу по всей поверхности члена, направляю, ритм задаю. Сам дыхание ее ловлю, каждый химический элемент чувствую. Внутри сердце литаврами грохочет, отправляя звенящие вибрации по всему телу. Кровь бурлит раскаленной лавой, концентрируя электрические потоки у единственной цели.

Прошибает током, сотрясаюсь всем телом и с хриплым стоном кончаю ей в руку. Карамелька приподнимает подбородок и задевает легким, практически неуловим, но не для моих обугленных губ, прикосновением.

Резко отстраняюсь, хватаю ртом воздух. После пекла, в котором расплавила, обрушила в ледяной прорубь. Чувствую, как змея подкрадывается, запах кондитерской пропадает.

– Свободна, птичка. Лети отсюда! – дыши, дыши, только дыши.

Извращенец!

Чтобы я еще раз оказалась с ним наедине. Никогда. Ни за что. Я не знаю, как ему в глаза теперь смотреть. Не знаю, как я на себя в зеркало взгляну.

Как вулкан изверг мне на ладонь горячую сперму и говорит: – Свободна, птичка. Проваливай. Мудак! Извращенец!

А ты, Ева? Сама не лучше. Прекрасно осознавала, чем все закончится. Но что делала? Все, что приказывал или просил (фиг его разберешь). Как спичка горела в его руках, дрожала как в лихорадке, весь разум потеряла. Расплавилась. Тряпка!

Дышать в этом мешке не могу, будто бетонная плита на грудь давит. Буравлю взглядом пустоту, думать способен только о ней. Запачкал белую скатерть, нарушил непорочную святыню. Невинность. Мадонна.

Больше и близко не подойду. Погружаюсь рядом с ней в раскаленную лаву, разрывает на атомы, задыхаюсь от ванили. Со дна царства Аида все чувства поднимает, от которых бегу.

Все. Выбираюсь из мешка и ползу на свободу. Свежего воздуха глотнуть. Мир почувствовать. Убедится, что небо все еще на месте, а Земля по орбите вращается.

Дьявол.

Первое, что вижу – она.

Только рассвет забрезжил, а одуванчик уже на ногах. Летит в сторону леса. Натурально летит. Не шагает – подпрыгивает, так как только дети умеют. Крылья еще не потеряли, в грешную землю корнями не вросли.

Делаю шаг за ней. Торможу себя. Не пойду. Пусть летит синичка. Внутри сердце что ли трепещет. Давай, говорит, еще раз вдохнем аромат капкейка, закусим горчинкой грейпфрута. Губы вторят – напоследок к волосам прикоснемся. Ладони тлеющими углями соглашаются. Только разум сопротивляется какое-то время, пока и он под натиском трескающих искрами нервных окончаний не сдается.

Последний раз подойду. Попрощаюсь. Нуждаюсь в прощание. И все. Больше ни шагу в ее сторону. Отключу весь ток, высеку все рубильники, свежим бетоном все трещины затоплю. Все в первые с тобой, красный бархат. И прощание в первый раз.

Держу дистанцию. Вдруг синичке уединение необходимо, нужду вышла справить. А тут я. Далеко в чащу не заходит, останавливается у кромки леса возле сломанного дерева. Рубины сажает, ноги под себя подбирает в позу йога. Будда. Ладошки на колени кладет внутренней стороной вверх, глаза закрывает.

И сидит – дзен ловит. Вся спокойная как удав, умиротворенная, в нирване парит, Шамбалу нашла. А я после внутреннего землетрясения восстановиться не могу, до сих пор магнитудами долбит.

Даже мысль извиниться проскользнула. Не за то, что разложила на химические элементы и вознесла к богам на Олимп. Не за космический кайф Урана от одного только прикосновения к обнаженной коже рук. Не за крылья, которыми щекотала душу. Не за минуту умиротворения, которое так отчаянно ищу. За грубость хотел извиниться. Передумал.

Глава 7

– Ты для меня особенная, одуванчик, – сам не верю, что говорю это. – Единственная

– Утро доброе, птичка, – глаза распахивает. Ресницами машет бабочка: колышет волны внутри, пыльцой саднящие трещины посыпает.

– Чего хочешь, извращенец? – шаг к ней делаю. – Ближе не подходи, – руку вперед выставляет.

Смотрю в глаза: стрелы ищу, искры. Нет там их. Бочки с водой выкатила, и вот-вот польются соленые реки. Океан там вижу, а в нем звезды отражаются.

– Улетишь? – сам останавливаюсь.

– Говори, чего хотел и проваливай. Зачем ходишь за мной? Чего тебе от меня нужно? Тебе все мало!

– Тихо, пирожок, не заводись, – а то затопишь все. – Я только хотел… – мнусь, дьявол, как девка. – Если ты пропадешь, быть уверенным волки тебя сожрали или медведи.

– Здесь безопасно. Я каждый год по этой тропе жизни хожу. Нет в этом лесу ни волков ни медведей. Иди уже! Проваливай! – кричит птичка-синичка, сама с занимаемой жердочки не двигается.

И как мне уйти? Когда ты так близко.

– Ты проваливай, пирожок. Мне здесь нравится. Чувствуешь воздух какой в этом месте? Силушкой русской пахнет.

– А знаешь, я пойду. Ты все равно своим появлением весь воздух испортил, – улыбаюсь, нет, скорее скалюсь. Хищник на охоте.

– Ты куда? – виляет рубиновой задницей в чащу леса. – Выход в другой стороне.

– Вот именно, Адам, – принципиально, красный бархат, ударение на второй слог ставит. – Тебе как раз в ту сторону.

Догоняю в два шага, хватаю за рукав дутой куртки одного из ярких оттенков розового и дергаю на себя. Глазами сталкиваемся. В черную дыру засасывает, накрывает, дьявол, бесконечностью.

Гореть заставила, землетрясение устроила, на вершину мира вознесла и скинула. А сейчас затопить решила, Золотая Рыбка. Тону в глазах.

– Отпусти, – плечом дергает.

Пальцы сами разжимаются, когда щеки тыльной стороной ладони вытирает. Рука безжизненно падает, когда отворачивается. Колени немеют, когда уходит. Идет в обратную сторону от лагеря. Не летит больше птичка, едва ноги переставляет.

– Я буду вынужден за тобой тащится, карамелька, – только плечами надутыми пожимает.

Далеко в чащу не заходит, петляет между деревьями по кромке леса. В сторону лагеря поглядывает, листья ногами раскидывает. На меня не оборачивается, но уверен – чувствует, что поблизости маячу.

Минут тридцать бродит не меньше. Резко останавливается, на часы смотрит и быстрым шагом в сторону лагеря стартует. Я за ней на почтительной дистанции. Не выдержу этот океан. Лучше пусть стреляет.

Под ноги не смотрю, как умалишенный на рубины пялюсь. Кроссовок в камень врезается, ничего сделать не успеваю, лечу с поклоном к земле-матушке. Острая боль в правой лодыжке прошибает, до самого горла пробивает. Со сдавленным стоном сажусь и пытаюсь пошевелить ногой, боль только усиливается. Пробую подняться, кое-как выходит. На ступню наступить не могу. Опракидываюсь обратно и смотрю на удаляющуюся красный бархат.

– Малиновый пирожок! – ноль эмоций с ее стороны. – Мне помощь нужна! – самого паника накрывает. – Птичка, я встать не могу! – продолжает идти, даже ухом не ведет. – Безе-е-е! Блять. – все дальше и дальше уходит. – Ева! – замирает, карамелька. Паника отпускает. – Ева. Помоги!

Оборачивается, стоит несколько секунд, смотря сквозь меня. Моргает крылышками Жар-птица и двигается в мою сторону. Не знаю, то ли мир замер, планета с орбиты сошла, то ли малиновый пирожок так медленно идет, будто на казнь.

– Что с тобой? – дистанцию держит, близко не подходит.

– Упал, – не очевидно разве. – Не могу на ногу наступить.

– Сейчас вернусь в лагерь и пришлю помощь.

– Нет! – резче чем следовало говорю.

– Что тогда ты от меня хочешь? – злится, щеки розовыми пятнами покрываются, ноздри раздувает. Драконица.

– Найди палку, чтоб я мог опереться.

– Нет, – категорически заявляет и для достоверности мотает головой. – Пришлю помощь из лагеря. Вдруг тебе носилки нужны.

– Просто найди мне палку!

Не слушает, разворачивается и уходит. Ко мне уже змея подкрадывается, чувствую, как сверкают глаза, готовой напасть кобры. Только от мысли, что сюда придет толпа студентов, и будут пытаться меня транспортировать, приступ подкатывает.

– Ева! Остановись, – шаг замедляет. – Пожалуйста.

– Говори, что хочешь сказать, – не оборачивается.

– Если позовешь на помощь, я умереть могу, – выдавливаю из себя со скрипом.

– Что за чушь ты несешь! – оборачивается и стрелами, наконец, целится. Артемида.

– Подойди ближе. Я все расскажу. Это не чушь.

Слушается, приближается, но дистанцию в два шага держит.

– У меня фобия, – нехотя выдавливаю. – Я не могу прикасаться, – показываю ладони и пальцем в губы тычу. – К другим людям. Приступ начинается, от которого могу умереть.

– Чушь! Как же ты меня… – дышит тяжело, щеки румянцем наливаются, то ли от злости, то ли в этот раз от смущения. – Тогда трогал?

– Ты для меня особенная, одуванчик, – сам не верю, что говорю это. – Единственная.

Стоит – ресницами хлопает. Волны внутри поднимает, цунами собирает, крыльями все нутро щекочет.

– Что стало причиной? – неужели не видит: и так еле все это из себя выдавливаю. Добить хочет.

Как рассказать такое? Мыслями возвращаюсь в прошлое. Озноб пробивает, ребра трещат, ломает всего. Снова и снова. Старая картинка десятилетней давности, спрятанная на самом дне сундука подсознания, перед глазами встает.

В окно рвется яркий луч, рассвет озаряет комнату. Чувствую – улыбаюсь, спрыгиваю с кровати и к маме несусь. В темном коридоре, где вечный подлунный мир, поскальзываюсь на линолеуме. Падаю с глухим шлепком, скольжу немного, будто на санках. Маму зову, не от боли – от обиды и досады. Но в ответ только тишина отзывается. И в голове голос отца звенит: «Ты мальчик взрослый. Я в десять лет уже работал. А ты нюни постоянно распускаешь». И за ремень всегда хватается. А он у него кожаный, чертовски лупит, следы остаются. Не успевают ссадины зажить, он по новой хлещет. А так еще больней.

К физической боли привыкаешь, рано или поздно раны заживают. А кто сердце заштопает, кто детскую душу, рассеченную на тысячи кусочков, пазлом соберет. Да и надо ли?

Встаю и медленно на цыпочках иду в комнату родителей, прохладный пол впивается осколками в пальцы. Мама увидит, будет ругаться, что носки не надел. На стареньком диване лежит моя спящая красавица. Утренние лучи играют бликами на бледном лице. Забираюсь к ней и прижимаюсь ладошками к щекам, а они ледяные как снег на улице. Глажу лицо, тихо зову. Прикасаюсь губами к холодному лбу, в точности, как она меня будит по утрам. Но мама не просыпается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.