Александр Марков
Кот на плече

 Кот на плече 

Настя бережно положила на кресло свою холщовую сумку, в которой в железном чехле, будто в цинковом гробу, хранился её прокачанный макбук, сама уселась рядом, тяжело вздохнув, и, не сказав мне ни слова, уставилась на своё отражение в стекле витрины.

В такие мгновения она словно переносилась частью своего сознания в другой мир, а отражение этого мира я видел в отблесках, игравших на её зеркальных очках. Пусть на самом-то деле там появлялось всего лишь отражение рекламных надписей, сверкающих неоном на фасадах домов, что стояли на противоположной стороне улицы.

Я не знал, что Настя именно видит, но уж точно не фасады и не рекламу на них, вот и боялся вывести её из этого состояния. Вдруг её частица навсегда останется в виртуальной реальности? Поэтому не стал спрашивать, что она будет пить, а позвал жестом официанта, и когда тот подошел и готов уж был спросить у меня, что я хочу заказать, успел его опередить, прикоснувшись указательным пальцем к своим губам. Он всё понял и кивнул мне в ответ, молча протягивая меню. Официант был одет в серебряный полимерный костюм, а голову, за исключением губ и подбородка, закрывал шлем с зеркальными очками. Я не видел его лица, и когда ему будут через много лет вручать Нобелевскую премию, так и не узнаю, что он когда-то приносил мне напитки.

 В «Бетельгейзе» собиралась всякая продвинутая в области IT-технологий молодёжь, официантами здесь подрабатывали студенты из технологических колледжей, а они без всяких слов понимали причуды своих клиентов. Но кое-кто уже не любит это кафе и собирается в каких-то подвалах, стены которых исписаны граффити с Че Геварой и мифическим Дарой Климовым, который взломал сайты Пентагона и едва не устроил Третью мировую войну. Они сидят там на лавках за столами, сделанными из деревянных ящиков, в которых перевозят фрукты и овощи, пьют энергетики и мечтают о том, что когда-нибудь устроят новую компьютерную революцию.

«Бетельгейзе» из-за своей известности давно уже перестало быть спокойным местом для встреч. Иногда здесь отирались мутные типы и, просиживая от начала работы заведения до его закрытия, прислушивались к разговорам посетителей. Не поймешь, то ли они из службы охраны какого-то банка, накануне вскрытого хакером, то ли это волонтёры из компьютерной фирмы, которая решила завербовать несколько новых перспективных сотрудников. Напоят тебя до полусмерти какими-нибудь стимуляторами, а наутро окажется, что ты продался Сколково или Силиконовой долине со всеми потрохами, и теперь до скончания века должен батрачить на чужого дядю. У тебя будет дом, машина, банковский счёт и никакой свободы. Впрочем, многие мечтали о такой судьбе. Для них за благо было после окончания университета устроиться системным администратором в какую-нибудь контору, бороться там с вирусами, которые затаскивали в свои компьютеры сотрудники, посещая в рабочее время всякие подозрительные сайты, и ограничивать им туда доступ.

Настя пока что не хотела в рабство. В перспективе она намеревалась открыть собственную контору, работать в области биопротезирования, но именно работать и зарабатывать, а не получать бюджетные деньги и даже не пытаться окупить эти расходы своими разработками. В таких случаях, возле тебя всегда оказывается куча ненужных людей, вроде детишек высокопоставленных дяденек и тетенек, распределяющих эти бюджетные средства. Они думают не о деле, а о том, как бы урвать себе кусок счастья в виде дорогой недвижимости, машин, и привлекательных спутников противоположного пола с такой внешностью, будто их вырастил в инкубаторе.

– Мои мозги нужны мне самой, – говорила она. – Может потом, когда из меня ничего не выйдет, я тоже буду мечтать продаться Сколково, но не сейчас.

– Потом ты никому будешь не нужна.

– Тебе тоже? – неожиданно серьезно, спросила Настя.

– Мне ты будешь нужна всегда, – так же серьезно сказал я.

– Я пошутила, – засмеялась Настя, но прежде она несколько секунд не моргая смотрелась в мои глаза.

– А я – нет, – сказал я, но тоже рассмеялся.

Она носила черную вязаную шапочку, которую натягивала почти до бровей. Еще в школе она перекрасила свои русые волосы в черный, но недавно сказала, что подумывает вернуть им первоначальный цвет. Пусть её опять считают глупой блондинкой. Гораздо удобнее, когда тебя недооценивают, чем когда тебя переоценивают. На вязаных перчатках с пальцев откидывались чехольчики, обнажая по две верхних фаланги, чтобы было удобнее нажимать компьютерную клавиатуру. Её ведь надо чувствовать кожей, будто прикасаешься к чему-то живому, а вязаные перчатки не дают таких ощущений, пусть даже они и снабжены сенсорами.

– У меня был трудный день, – наконец сказала Настя, сняла зеркальные очки и положила их на стол возле себя.

– Я заметил, – сказал я, намекая на её покрасневшие красные глаза.

– Что это? – спросила она, уставившись на стакан с вязкой голубой жидкостью, над которой клубился туман.

– «Кровь смурфов», – сказал я. Сам я заказал чашку кофе.

– Ужас. У меня было несколько смурфов в детстве, и ты хочешь, чтобы я пила их кровь?

– Она же ненастоящая, – предположил я.

– А вдруг они и вправду у себя на кухне держат в клетках нескольких смурфов, а потом, берут и досуха выжимают, когда кто-то закажет их кровь?

– Пойдем – проверим, и если они там томятся – освободим их. Нам это зачтется.

– Лень. Я сегодня не способна уже на героические поступки.

– Давай тогда что-нибудь другое тебе закажу.

– Не надо, – сказала Настя, пригубив напиток.

 Я не стал её спрашивать – понравилось ей или нет. Как-то Настя призналась мне, что почти не чувствует вкуса, потому что вкусовые рецепторы на её языке атрофированы, но я всё равно не расставался с надеждой пробудить их.

Свой первый хакерский взлом Настя совершила ещё в шестилетнем возрасте, «присосавшись» к Wi-Fi кого-то из своих соседей. Родители специально не проплатили интернет, думая, что дочка в его отсутствии не будет часами просиживать за компьютером, займется чем-нибудь более полезным и начнет читать детские книжки про русалок и принцесс. Но надеждам их не суждено было сбыться. Напротив, они подтолкнули дочку к более активному осваиванию компьютерного ремесла, и если раньше она только лазила по всемирной паутине в поисках разнообразной информации да играла онлайн со своими друзьями в симуляторы и шутеры, то теперь её занимали совершенно другие задачи. Человек, запароливший доступ в интернет цифрами 123456789, обитал в радиусе всего одной квартиры, но Настя так и не выяснила, кто ж этот наивный благодетель, чтобы поблагодарить его и намекнуть, что надо выбирать более сложные цифровые и буквенные сочетания.

Оказываясь в лифте с кем-то из соседей, она украдкой рассматривала его, пытаясь понять – её ли это благодетель или нет. Соседи улыбались ей, говорили какую-то чушь о том, что она очень симпатичная, и давали конфеты, совершенно не догадываясь, какие мысли рождают в голове этой девочки.

Настя гордилась своей первой победой больше всех остальных. Пользовалась она чужим интернетом всего несколько дней, родители, увидев, что их хитрость провалилась, смирились с судьбой и в дальнейшем за интернет платили вовремя.

– За IT-технологиями будущее! – поясняли они своё решение. Это была не их мысль. Они просто подвели теоретическую базу под своё решение, чтобы выглядеть не проигравшими, а победившими.  – Только обещай, что ты не будешь вставлять себе в голову чипы, изменяющие сознание.

– Таких ещё нет, – засмеялась Настя, – но так и быть, если они появятся, то не буду. Может, их я сделаю, но я останусь сама собой.

В школе уже после первых занятий она получила доступ к электронному классному журналу с оценками. Но свои никогда не исправляла, хотя могла с легкостью замести все следы, и никто бы не догадался об этих исправлениях. И даже не поставила плохую оценку той задаваке, чей папа работал в нефтяной компании, а её саму привозили в школу и увозили на бронированном лимузине в сопровождении двух охранников. Всё время, пока эта девочка получала знания, а давались они ей с большим трудом, охранники ждали её возле класса, будь их воля – они присутствовали б на уроках, заняв последнюю парту.

– Твои родители пролы, – как-то бросила Насте эта одноклассница, не сумев решить задачку, которую Настя осилила в уме, не прибегая к расчетам на бумажке или компьютере. Девочку бесило, что кто-то оказался впереди неё. – Ты в грязи живешь и будешь в грязи всегда жить. А у меня будет всё, что я захочу.

– Хм, – сказал Настя, нисколько не обидевшись на эту девочку.  – Что-что, а я не хочу, чтобы у меня в ванной вместо воды шла нефть, как у тебя. Вот от этого точно будешь грязной. Но ты красивая. У тебя и вправду будет всё, что ты захочешь, а вот мозгов у тебя не будет никогда. Но они тебе и не нужны, – закончила она, простодушно улыбнувшись.

 Одноклассница не поняла – оскорбила её Настя или нет, а от этого не знала, как реагировать на её слова. Друзьями они не стали, но эта девочка больше не видела в Насте конкурентку, потому что они шли по разным дорогам, которые вряд ли когда-то могли пересечься. Вскоре родители отправили её учиться в Лондон. Там она и осталась, поступив в Кембридж, где изучала сейчас историю культуры, ездила на беспилотном Ягуаре, украшенном стразами, и тратила кучу денег в дорогих магазинах на Бонд-стрит. Столь вульгарное демонстрирование своих финансовых возможностей веселило аборигенов. Эту девушку изредка приглашали поучаствовать в каком-нибудь ток-шоу в качестве фрика. Британия – это вообще райское место для фриков.

– У меня есть идея!  – сказала Настя.

Она отхлебнула синее пойло. Изо рта у неё пошел пар. Мне почудилось, что сейчас её кожа начнет синеть, губы и рот замерзнут, превращаясь в ледышку, потому что напиток уж слишком напоминал жидкий азот, а я ведь ещё по древнему фильму хорошо помнил, во что превращается органика, когда она соприкасается с жидким азотом. Мне очень хотелось прикоснуться рукой к её щеке и согреть.

– Они у тебя всегда появляются, – нашёлся я, что ответить. Правда. Я не знал, как реагировать на её слова, но Настя, какие бы сложные времена не настали, уж точно никогда не будет взламывать систему банка, чтобы раздобыть данные его вкладчиков.  Пусть ты и заметишь все следы, но не ровен час отправишься отдыхать куда-нибудь на Пхукет, а очутишься в Синг-Синг или Гуантанамо.

– Она может принести немного денег, – Настя сдвинула брови. – И я не про карманные расходы.

– Тогда про что? Ты написала программу, которая уничтожает любые вирусы?

– Нет. Лучше. Поехали, покажу, – сказала Настя.

– Да, – кивнул я, взглядом стал искать официанта, чтобы попросить у него побыстрее счет, но Настя меня остановила:

– Не торопись ты так. Успеем. Допивай свой кофе.

Час пик давно миновал, в вагоне метро были свободные места. Сев на лавку, Настя достала электронную книжку и начала её читать. Пока что она не собиралась ничего мне рассказывать. Я б на её месте весь извертелся.  Я очень импульсивен, и во мне иногда просыпается мистер Хайд или Джекил – я не помню, кто там в рассказе Стивенсона маньяк, а кто доктор. В таких случаях мне говорят, что у меня сносит башню. Но такое случается не часто. Не буду приводить примеры. А общаясь с Настей, я учусь держать себя в узде.

 Мне не оставалось ничего другого, как тоже достать гаджет и попробовать пройти очередной уровень в шутере.

 Да и вправду, ну о чём мы могли сейчас говорить? Когда вагон мчится в туннеле между станциями, собеседника услышишь, лишь если он склонится к самому твоему уху.  Из-за этого всегда трудно знакомиться в метро с девушками. Разговор затихает сам собой, когда собеседница не расслышит нескольких фраз и не захочет их переспрашивать, а в общении вы ещё не добрались до той стадии, когда можно кричать собеседнику на ухо, и это не будет считаться оскорблением, или молчать, но всё равно ехать вместе. Вы сидите рядышком, уже не обращаете друг на дружку почти никакого внимания, и ждете – кто выйдет первым, чтобы попрощаться.

 Игра не шла. Я не мог сосредоточиться. Меня убивали раз за разом, не давая пройти и нескольких шагов, поэтому, когда мы доехали до нужной станции, я остался на том же уровне, что и в начале поездки. Эти тридцать минут совершенно бестолково для меня канули в вечность. Больше пользы было бы рассматривать людей, ехавших в одном со мной вагоне. Настя хоть успела прочитать пару десятков страниц.

 По части хакерства Настя приобрела уже приличный опыт. К ней обращались с предложением заняться промышленным шпионажем, но и от этого она отказывалась. Всё-таки спокойнее спишь, когда ты никому ничего не должен и не боишься, что к тебе на улице подъедет черная огромная машина с тонированными стеклами. Из неё выскочат крепкие дядьки в темных костюмах, сграбастают и увезут неведомо куда – выяснять, как же тебе удалось обойти защиту банка, какую информацию ты похитил и кому слил.

Поступив в университет и переехав в съемную квартиру, Настя уговорилась с родителями, что больше с них денег брать не будет, хотя они настойчиво предлагали оплачивать и съем квартиры, и обучение, и ещё подкидывать дочке на мелкие расходы. Она начала приводить пример с тем, как учат плавать, – бросают неумеху в воду, и он должен сам выгрести.

– Вот если не выгребу, тогда будете меня кормить и содержать, – сказала им Настя, – до тех пор, пока я не найду богатого старичка, выйду за него замуж и тогда уже он меня будет кормить и содержать. Я куплю себе маленькую собачку, которая повсюду будет гадить. Шума от неё будет куда как больше, чем от огромной псины. Я буду нервировать своего старого мужа постоянными придирками, чтобы он поскорее умер и оставил мне богатое наследство, а я… я пущу его на то, на что не смогла заработать своими мозгами.

– Ой-ой, – родители плескали руками. Они, конечно, не верили, что дочь может так поступить.

Она подрабатывала мелкими заказами, оформляла сайты, занималась графическим дизайном, участвовала в интернет-аукционах, покупая антиквариат вместо коллекционеров, которые хотели оставаться инкогнито. И хотя Настя не гонялась за дорогими шмотками и была равнодушна к еде из-за своих атрофированных рецепторов на языке, доходов от такой деятельности иногда не хватало, чтобы свести концы с концами.  В таких случаях, когда подходило время платить хозяйке за аренду, Насте каким-то образом удавалось буквально за считанные минуты раздобыть недостающую сумму. Как уж она добывала эти деньги – я не знал. Она уверяла, что закон не переступает, а я ей верил на слово. Она не могла меня обмануть.

Настя снимала квартиру в спальном районе. По утрам после праздников здесь полно добродушных подвыпивших зомби. Вечерами в будни они тоже совсем не агрессивны. Но всё-таки я всегда переживаю за Настю, когда она одна поздно возвращается домой.

– Со мной ничего не случится, – успокаивает она меня.  – Я знаю, как отбиться от любых зомби.

– Как же?

Она сняла чехольчики с вязаных перчаток, обнажая пальчики с выкрашенными в черное ногтями, поиграла ими, разминая, как пианист перед тем, как опустить на клавиши.

– У меня под ногтями выдвижные лезвия. Каждое острее опасной бритвы. Тот, кто на меня посмеет напасть, сам будет этому не рад.

– Ой, ну что ты мне такое говоришь? – на моём лице проступило разочарование. Я думал, что Настя и вправду расскажет что-то стоящее, а она описывает героя из какого-то комикса, поэтому я даже не прошу продемонстрировать выдвижные лезвия. Знаю ведь, что у неё их нет. Ещё нет.

– Ну, – Настя надувает недовольно губки. – Ты мне не веришь?

– Верю, – киваю я. – Как я могу тебе не верить? Хорошо тебе. Тебе и нож на кухне не нужен, потому что ты и хлеб, и колбасу, и овощи с фруктами сможешь порезать своими выдвижными лезвиями.

– У меня нет дома ни овощей, ни фруктов, ни хлеба с колбасой, – вспомнила Настя.

– Пойдем что-нибудь купим по дороге, магазин-то под боком.

– Я вспомнила. Пицца есть. Замороженная. И ещё чего-то, рис кажется с курицей.

– Хорошо, – говорю я, чувствуя, что Насте не хочется идти в продуктовый магазин. – Но чем ты и вправду будешь защищаться, если вдруг встретишь на темной улице зомби?

– И они попросят у меня закурить или дать им наличности на бодрящие напитки?

– Ага.

– Вот ты какой приставучий. У меня есть ультразвуковой свисток. Он вмиг взрывает у человека барабанные перепонки.

– Так они у тебя тоже взорвутся, – недоумеваю я.

– Нет, я всегда в наушниках слушаю музыку. Через мои наушники ультразвук не пройдет.

– Где ты его взяла? – спросил я, снова не веря Насте.

– Сама сделала.

– На ком-нибудь уже проверяла?

– Нет. Здесь же живут мирные зомби. Они на меня никогда не нападали. Они, наоборот, меня всегда защитят, если кто на меня вздумает напасть.

Этот разговор состоялся очень давно, когда мы с Настей только познакомились. С той поры в её жизни почти ничего не изменилось, и если не приезжали в гости родители, привозя с собой целую тележку всевозможной еды, от которой Настя не могла отказаться – не просить же родителей всё увезти обратно, то в холодильнике у неё было лишь несколько коробок с замороженной пиццей. По состоянию холодильника я мог довольно точно определить, когда её навещали родители.

 Я помог Насте снять пальто, повесил его в прихожей на крючок, снял свою куртку, повесил рядышком, потом избавился от ботинок, надел тапки и по-хозяйски пошел на кухню – проверить содержимое холодильника.

 На полке стояла пластиковая коробка. В ней обещанные Настей рис и куриное филе. Я открыл её и принюхался: тухлятиной не пахло. Выходит, родители были всего пару дней назад, а то ведь Настя могла забыть поставить коробку в морозилку, куриное филе тогда испортилось бы. Но почему холодильник пустой? Я как-то не подумал, что коробка как раз и провела в морозилке приличное время, пока подходили к концу запасы, и вот наконец пришёл и её черед. Настя вытащила её только этим утром, чтоб филе и рис разморозились.

– Ты есть хочешь? – спрашиваю я Настю.

– Да! – кричит Настя из комнаты, – посмотри в холодильнике. Нашёл коробку?

– Да! – кричу я.

Странно было бы, если я эту коробку не нашёл. Ведь кроме неё в холодильнике ничего нет.

– Поставь в микроволновку! На двоих ведь хватит?

– Да!

«Я знатный кулинар, что б Настя без меня делала?» – думаю я, вываливаю содержимое коробки на фарфоровую тарелку, ставлю её в микроволновку и включаю режим подогрева. Потом зажигаю газовую плиту и ставлю чайник с водой.

Что мы будем делать, если начнем жить вместе? Мне придётся изучить кулинарию и научиться готовить что-то помимо вареной картошки, или Настя продолжит есть разогретые полуфабрикаты? Или её родители будут привозить домашнюю еду ещё и с расчетом на меня? Да всё равно она вкуса не чувствует, а я могу есть всё что угодно. Проживём.

Я не спешу приставать к Насте с вопросами о том, что ж она такое придумала, что поможет ей заработать денег и открыть собственное дело, о котором она мечтает. Настя сама мне расскажет обо всём, когда захочет, и торопить её не надо, а то всё испортишь.

Из микроволновки потянуло вкусными запахами.

– Что ты там делаешь? – кричу я. – Есть иди. Готово уже.

Я разложил дымящуюся еду по тарелкам, но вода еще не закипела, и когда Настя появилась, переодевшись в спортивный костюм, кофе я так и не заварил. В пакете у неё какой-то дешевый сорт растворимого кофе из ближайшего супермаркета эконом-класса.

Однажды в какой-то кофейне мы участвовали в конкурсе, в котором надо было определить марку кофе. Давалось по восемь стаканчиков, на половине из них написали, что это за напиток, и надо было среди неподписанных, пробуя их содержимое, отыскать точно такие же. У Насти был стопроцентный результат: она не указала правильно ни один из стаканчиков. Даже по теории случайных совпадений она всё равно должна была угадать хоть одну пару. Но ей не повезло.

– Приятного аппетита, – сказал я.

– Тебе тоже.

Если честно, мне кусок в горло не лез. Но я старательно пережевывал рис и курицу, делая вид, что мне всё очень нравится, а то, не ровен час, Настя заметит недовольную гримасу на моём лице, обидится и скажет, что если уж я такой гурман, могу готовить сам, а она потом проверит – можно ли это есть.

 Насте в эту минуту, по правде, было глубоко безразлично, что я думаю о стряпне её родителей. К слову, она давно обещала меня с ними познакомить, но до реализации этих планов дело не доходило. Ела она как обычно как-то механически. Так должен поглощать энергию робот: подключиться вилкой к розетке и пить электричество. Он ведь не различает вкус электричества. Хотя, наверное, полученное от атомной станции, должно отличаться от того, что дает ветер или солнечный свет. Такая энергия должна быть более вкусной.

 Настя свела бы с ума любого повара, пригласи её кто-нибудь в качестве дегустатора на кулинарное шоу.

 Она зашарила ладонью по столу. Я догадался, что она ищет кофе, и тогда подсунул ей чашку прямо под руку. Чтобы она не обожглась, я разбавил кофе холодной водой. Настя чуть ли не залпом выпила его, посмотрела на меня, мазнула взглядом по моей опустевшей тарелке, с которой я подмел всё, вплоть до последней рисинки.

– У тебя хороший аппетит.

– Твои родители отлично готовят.

– Я им это обязательно передам, а то они вечно злятся на меня, когда спрашивают, понравилось мне то, что они привезли, или нет. Я ж толком и сказать им ничего не могу. Говорю, что понравилось. Это правда, но не полная. А теперь смогу экспериментировать на тебе. И как я об этом раньше не подумала?

– Я согласен.

– Ладно, пошли в комнату.

Съёмная квартира Насти похожа на убежище старьёвщика, который лазает по помойкам и ищет там исключительно компьютеры или, узнав о том, что какой-то офис обзавелся новой аппаратурой, ждет у дверей – когда же сотрудники начнут избавляться от своей старой техники и выносить её на улицу.

У неё есть «Apple» в деревянном корпусе, моноблочный Макинтош, «Электроника» с выгнутым черным экраном, на котором можно было уже играть в двухмерные игры, и множество другого железа, сложенного в углу комнаты друг на дружку. Настя всё грозится устроить праздник луддитов, вытащить на улицу это железо, сложить его горкой и размолотить кувалдой, а потом выложить съемки погрома в Инстаграм, но я говорю ей, что таким роликом особо никого не привлечешь, и только этим спасаю от разгрома её коллекцию.

В коллекции есть даже электронная печатная машинка, якобы принадлежавшая когда-то одному из писателей, книжки которого Настя очень любила читать в детстве. Он никак не мог привыкнуть к компьютерам и до конца дней своих отстукивал романы и рассказы исключительно на этой машинке. Настя порой проводит пальчиками по её клавишам, замирает и закрывает глаза, будто подпитывается от неё энергией, хотя она не включает её в розетку, и машинка, по сути, мертва. Настя ценит её выше всего в своей коллекции. Я не знаю, где она её раздобыла. Ну право, не взломала же она квартиру писателя, узнав о том, что тот умер и машинка ему больше не понадобится. Может, она думала, что дело-то как раз в этой машинке, что она волшебная, и любой, кто ею владеет, сможет хорошо писать.

Иногда Настя предлагает мне потрогать клавиши, ведь они помнят пальцы писателя, которого и я в детстве любил. Она думает, что от этих прикосновений и у меня в голове появится какая-нибудь гениальная идея, но я чувствую только легкое покалывание в подушечках пальцев, будто по ним бьет слабый ток, а вдохновение ко мне никак не приходит.

– Ты подключи её к розетке-то, – как-то посоветовал я Насте.

– Зачем? – спросила она.

– Как зачем? Посмотрим, может она сама начнёт тогда печатать.

– Ого, классная идея, – заулыбалась Настя.

 Она тоже придерживалась теории, что в вещах, которые долго кому-то принадлежали, остаётся частица души хозяина.

 Прежде чем воткнуть вилку в розетку, Настя заправила в машинку чистый лист бумаги. Но он был для принтера и машинке, скорее всего, придётся не по вкусу. И всё ж, после того, как Настя подключила её к сети, я с замиранием сердца ждал, что сейчас клавиши оживут. Сперва они чуть-чуть поддадутся, отпечатают первую букву, остановятся, потом вторую, третью, после чего процесс пойдет быстрее, и машинка затарахтит, как пулемет. Я даже затаил дыхание и вдруг понял, что и Настя не дышит.

Мы смотрели на машинку. Что-то урчало в ней, будто это просыпалось её сердце, но печатать она так и не начала.

– Мы хотя бы попробовали, – сказала Настя.

Эти слова напомнили мне фразу из фильма Милоша Формана «Полет над гнездом кукушки», когда герой Николсона поспорил, что свернет с места намертво вмонтированный в кафельный пол унитаз, а когда у него это не вышло, сколько он не тужился, он как раз и произнес ту же фразу, что и Настя.

– Да, мы попробовали, – повторил я.

Вот тогда-то я и понял, что всегда надо пробовать раз за разом, пусть и шансов на успех абсолютно никаких нет, но вдруг произойдет чудо, и всё получится.

– Садись, – Настя кивнула на кресло, – а то ещё в обморок упадёшь.

– А что так, страшно будет?

– Постараюсь, чтобы не очень.

 Настя взяла металлическую коробочку, лежавшую на компьютерном столе, надавила кнопку на её боку. Коробочка раскрылась, как распустившийся цветок. Настя положила её на пол почти у моих ног, потом села за стол, включила компьютер, подождала чуть-чуть, пока тот нагреется и оживет.

– Смотри.

Хорошо, что я уставился на то, как её пальчики бегают по клавиатуре, на то, как свет монитора отражается на коже её лица, и на коробочку никакого внимания не обращал до той поры, пока не почувствовал, что в комнате есть ещё кто-то помимо меня и Насти.

– Ой, ё-ё-ё, – невольно промычал я, когда чуть скосил взгляд и увидел прямо перед собой застывшего драфта из игры «Зазеркальный мир».

 Он смотрел на меня остекленевшим взглядом, и если честно, то у меня от этого побежали по спине мурашки. Я весь покрылся холодным потом, волосы начали вставать дыбом, а мозг отказывался воспринимать происходящее.

 Я застыл, боясь пошевелиться. Вдруг драфт, заметив мои движения, оживет, набросится на меня и разорвет своими громадными клыками. Как ему объяснить, что я всегда бьюсь по одну с ним сторону?

Настя ведь предупреждала меня, что будет страшно. Но я думал, она покажет какую-нибудь страшную картинку на мониторе, а тут драфт, почти как живой. Почти – это только потому что я знал: драфтов в реальности не существует. Но выяснилось, что Настя каким-то образом пробила ход в виртуальность, и вот сейчас через этот пролом повалят легионы всяких монстров, а мне придется встать у них на пути и попробовать не пустить в реальный мир.

Смотри я постоянно на коробочку, наверное, бросился бы обратно запихивать эту образину. Накрыл бы коробочку собственным телом, будто это граната, которая может взорваться, и надо непременно остановить осколки, пусть и ценой собственной жизни, а то они тогда разорвут Настю на куски. Она-то, конечно, будет смеяться, наблюдая за всеми моими метаниями, пока и я не пойму, что выгляжу, по меньшей мере, комично и тоже засмеюсь, уставлюсь на ту страшную образину и за этим смехом спрячу свой страх.

– Настя, что это?  – прошептал я.

– Разве ты не видишь? – спросила Настя, оторвавшись от экрана и посмотрев на меня.

– Вижу. Драфт.

– Ага. Голограмма. Вот, собственно, моя идея.

– Не понимаю. Ты будешь продавать фанатам игры «Зазеркальный мир» эти коробочки, чтобы они могли собирать не фигурки героев, а иметь копию в человеческий рост, да ещё, чтобы их коллекция почти не занимала места?

– Нет, – Настя вздохнула, насупив чуть брови, вздохнула, набираясь воздуха и сил, и сказала, – сейчас попробую объяснить.

Меня раздражало присутствие драфта. Нет, я знал, что он ненастоящий, но всё равно в глубине моего сознания то и дело мелькала мысль, что мы в комнате не одни, что за нами кто-то наблюдает. Ничего я с этим не мог поделать, но не мог и сосредоточиться на рассказе Насти. Я косился на голограмму и постарался сесть так, чтобы она вовсе выпала из поля моего зрения, но драфт всё равно остался где-то на его периферии.

 Я пропустил мимо ушей Настин упрек, что совершенно не даю волю своему воображению и, если я не научусь его отпускать, мне придется очень трудно. Трудно, если я продолжу заниматься тем, чем занимаюсь сейчас, а не превращусь в какого-нибудь нудного клерка, который день-деньской просиживает в конторе штаны модного костюма. К счастью, мне не надо было ничего мычать в своё оправдание, потому что Насте оно было совершенно не нужно.

Настя рассказывала мне, что копии героев игры, конечно, могут принести приличную прибыль, но ведь на использование этих образов надо покупать лицензию у владельцев «Зазеркального мира», а на это уйдет много времени и денег, которых у нас нет. К тому же, они вряд ли будут говорить с двумя никому не известными студентами: пусть они и организуют фирму с громким названием и зарегистрируют её, но веры им никакой не будет. Поэтому надо выстрелить так, чтобы о голограммах заговорили, чтобы интернет наполнился кучей ссылок и обсуждений – этой бесплатной рекламой, которая при правильной постановке дела поможет раскрутиться. Вот тогда можно идти к правообладателям и предлагать им свои услуги.

 Когда Настя наконец начала излагать свою идею, я уже примерно представлял, что ей пришло в голову. Известности не бывает без скандалов, этот закон был многократно испробован в шоу-бизнесе, а она ведь собиралась заниматься чем-то похожим.

Я подумал, что лучше всего использовать голограммы в рекламе. Они куда как эффектнее обычных двухмерных щитов. Мне вспомнились кадры из какой-то части «Назад в будущее», где главный герой переносится на тридцать лет вперед, то есть уже даже не в наше время, а в то, которое для нас стало прошлым, и там его пугает голограмма акулы, рекламирующая на фасаде кинотеатра очередную серию фильма «Челюсти».

Рекламщики схватятся за эту идею двумя руками, только бы её не выпустить, а то и не заметишь, как тебя обойдут конкуренты, и ты окажешься на обочине рынка.

 Настя была слишком увлечена своим рассказом, и мне не хотелось её перебивать.

– Самым эффектным было бы воспроизвести Дом Советов вместо Храма Христа Спасителя. Ты представляешь, что будет твориться, если вместо него хоть на несколько секунд, появится Дом Советов? С этим огромным Лениным на его вершине? Да люди подумают, что они попали в альтернативную вселенную, где эта затея удалась, – я только кивал в ответ. – Но нас явно обвинят в богохульстве. На нас ополчится Православная Церковь.

– Зато мы сделаем кое-кому такую рекламу, что нас просто обязаны будут выставить кандидатами в Госдуму, – замечаю я.

– Ну может, – сказала Настя, на миг задумавшись, перспектива занять теплое кресло ее явно привлекла. –Это потом. Но сейчас не об этом. Мы прослывем безбожниками. С нами из солидных заказчиков никто не захочет иметь дело из-за такой скандальной славы. Меня ещё останавливает, что я просто не смогу запрограммировать Дом Советов. Слишком большой объем информации. Мы не сделаем такой компьютер, даже если забьем железом микроавтобус. И мы не сможем пробраться на крышу Храма, чтобы установить там ретрансляторы. Да и, если честно признаться, страшно мне туда пробираться. Высоко. Думаю, если мы немного подправим вот это, то добьемся нужного результата.

 Она развернула ко мне экран компьютера, на котором был изображен фасад огромного здания с колоннами и длинной лестницей. Спустя несколько секунд я понял, что это Театр Российской Армии. Я в нём никогда не бывал, потому что вообще мало хожу по театрам, но, конечно, видел его много раз в каких-то сюжетах. Я вспомнил, что актёр Зельдин выходил на сцену этого театра в столетнем возрасте, поставив тем самым рекорд актёрского долголетия, и ещё, что здание сделано в форме пятиконечной звезды.

– И что ты с ним собираешься сделать?

– Изначально, он должен был быть не таким.

– Каким же? – удивился я. – Звезда в основании должна была быть не пятиконечной?

 Настя, оставив мою совсем не смешную шутку без ответа, нажала несколько клавиш.

– Вот таким.

Картинка изменилась. На крыше театра были боевые колесницы с пулеметами, вернее, они назывались тачанками, а по центру высилась огромная статуя Вождя мирового пролетариата.

– Только нам надо будет туда сходить на спектакль. Всё разведать на месте. Ты же компанию мне составишь?

– Да без проблем.

Я залез в интернет, чтобы ознакомиться с репертуаром театра, заодно узнав множество интересных подробностей о том, что, к примеру, у этого театра огромная сцена, на которую мог выходить чуть ли не полк солдат в сопровождении боевых колесниц и картонных танков, сделанных в натуральную величину. Но такие патриотические спектакли ставили до войны, а сейчас на сцене шли классические постановки, вроде «Гамлета» или «Похождения бравого солдата Швейка».

 Я не театральный гурман и готов смотреть с Настей всё что угодно, пусть это будет даже «В лесу родилась елочка» с лисоньками и зайками в главных героях. Но такие спектакли идут утром, а утром я обычно крепко сплю, долго не могу встать с постели и опаздываю на первую лекцию.

– Тебе зачитать, что там идёт?

– А не всё ли равно? – спросила Настя. – Мы ж не спектакль идём смотреть, а театр.

– Так сказать, место будущего преступления, – тихо прокомментировал я.

– Что? – встрепенулась Настя.

– Ничего, – поспешил я её успокоить. – Как тебе «Учитель танцев»?

– Отлично. Что-то очень знакомое.

– Когда? – спросил я, так и не разъяснив, что это за спектакль.

– Когда у тебя будет время?

– Для тебя оно у меня есть всегда. Хоть сейчас.

– Нет, сейчас мы уже не успеем. Завтра.

– Договорились.

– Билеты я достану, – сказала Настя.

Я кивнул.

«Ну, ещё бы. С её-то способностями влезать в любые компьютеры заказать электронный билет совершенно бесплатно детская забава, а мне это сэкономит немножко денег, которые мы сможем потратить в тамошнем буфете на кофе и пирожные».

Неприятности поджидали нас с самого начала. От некоторых, таких как дождь, я смог обезопаситься. Идти с Настей под раскрытым зонтиком было приятно. Я старался смещать краешек зонтика в сторону Насти так, чтобы и капельки не упало на её куртку. Не беда, что тогда мне не хватало под ним места. Настя ритмично вздрагивала. Она и идти-то пыталась в такт с музыкой, звучавшей в её наушниках, но я её не слышал и всё время сбивался с ритма.

– Дай мне тоже наушник, – сказал я, потрогав Настю по плечу свободной рукой.

– На.

 Теперь мы были соединены проводами, как кибернетические сиамские близнецы. В одном ухе у нас играла музыка, другое слушало шум дождя. Мы шли чуть приплясывая.  Мой левый бок то и дело подвергался бесконечным атакам дождя. Ткань куртки была пропитана каким-то водоотталкивающим раствором, поэтому влага не оставляла на ней и следа, а когда мы наконец-то смогли спрятаться от дождя под массивным козырьком театра, опирающимся на громадные колонны, куртка оставалась сухой, будто и не бушевала вокруг нас стихия.  Мы чуть отошли в сторону от входа, чтобы не мешать тем, кто шёл на спектакль.

– Я люблю дождь, – сказала Настя. – Может, чёрт с ним, с этим театром? Здесь постоим и на людей посмотрим?

– Я люблю смотреть на людей, – сказал я.

Отчего-то мне захотелось спросить у Насти: мучили её в детстве ночные кошмары, и смогла ли она избавиться от них сейчас? Я не скрывал, что в детстве не любил спать ночами, а услышав, как за окном шумит ветер, всё воображал, что это летит какое-то чудище, которое вот-вот заглянет ко мне в окно, но, если я спрячусь под одеялом и закрою глаза, оно меня не найдет и пролетит мимо. На всякий случай на ночь я выставлял на полу в боевом порядке почти всех своих солдатиков. Я знал, что если придется сразиться с ночным чудищем, они помогут мне одержать победу, а пока я сплю – будут охранять меня от кошмаров.

Если честно, от этих страхов я до сих пор так и не избавился, но Настя объясняет это тем, что у меня богатое воображение и оно мне не дает покоя. Если Настя тоже мучается от ночных кошмаров, теперь она может выставлять на время сна рядом с собой голограмму драфта или ещё какого-нибудь дружеского существа. С такой-то охраной ни один кошмар не проберется в её сон.

Я был не против, чтобы ночью меня охраняла какая-нибудь голограмма, только всё никак не могу решить – какая. Наверное, меня устроил бы гренадер из дивизии Неверовского с ритуальными рисунками на лице, но боюсь, сам его испугаюсь, если спросонья побреду в туалет.

Накануне я лазил по интернету, изучая театр, виртуально бродил по его коридорам, заходил в гримерные и искал дорогу к тем ржавым лестницам, которые ведут на крышу. Когда я наконец нашел их, то так и не выяснил на что закрываются люки – на электронные замки, которые мы могли бы легко вскрыть, или на амбарные. Вот чтобы с ними справиться, надо приносить ножовку, напильник или отмычку. Не уверен, что охране, которая на входе будет проверять наши сумки, удастся объяснить, зачем мы взяли с собой на спектакль напильник. Он ведь существенно массивнее пилки для ногтей.  Эх, если бы у Насти и вправду были стальные когти, о которых она мне рассказывала, тогда и напильник в сумочке легко объяснить.

 Становилось холодно. Окружающий мир терялся в темноте. Мы пошли внутрь здания.

 Настя, прежде чем пройти через рамку, вытащила из своей сумки цинковый «гроб» с макбуком, открыла его и показала охранникам. Те кивали, уже привыкнув к людям, которым не хватает телефона или смартфона, чтобы контактировать с миром, и они таскают повсюду с собой кусок железа. Без него они не могут обойтись, а вот без косметички, духов, лака для волос и прочей ерунды чувствуют себя вполне комфортно. Помимо цинкового гроба в Настиной сумке больше ничего не помещалось, правда, рамка всё равно недовольно загудела, когда Настя проскользнула сквозь неё.

Ни слова не говоря, Настя высунула язык, показывая охранникам пирсинг. Те вновь кивнули и даже не провели по ней металлоискателями.

– Фиг пронесёшь через охрану твои ретрансляторы, – сказал я Насте, когда мы шли к гардеробу.

– Да-а-а, – разочарованно протянула Настя. – Я ж не буду их вокруг пояса обматывать, а то ещё за террористку примут и пришибут от греха подальше. Смешно будет.

– Куда уж смешнее. Но сейчас-то они тебя не обыскали.

– Когда на мне будет несколько килограммов железа – обыщут. Главный вход – не вариант.

 Билеты нам достались куда-то на галерку. Отсюда было легче во время спектакля улизнуть из зала и отправиться на поиски хода на крышу. С этих мест можно было любоваться лепниной потолка, но не тем, что происходит на сцене. Я принципиально не взял в гардеробе бинокль, считая, что смотреть на спектакль в окуляр ещё хуже, чем по телевизору.

Меня так и подмывало сказать Насте, что места плохие, проверяя, ответит ли она мне так же, как Глеб Жиглов в фильме «Место встречи изменить нельзя».

 Признаться, я лучше смотрел бы на полк солдат под красными знаменами, на картонные танки и боевые колесницы, чем на спектакль, поставленный в классическом стиле по какой-то доисторической пьесе. Хорошо ещё, что Насте было абсолютно безразлично, что творится на сцене.

Она сидела как на иголках, будто продолжала слушать свою музыку, а не ту, что звучала со сцены, смотрела по сторонам и ждала – когда зрители настолько увлекутся действом, что ни на что, кроме постановки, не будут обращать внимания.

Нам ещё повезло, что на галерке вокруг нас было всего пять человек. Все они перебрались на первый ряд, ну а мы остались на своём, хотя по логике вещей должны были переместиться на последний и целоваться там, никому не мешая и никого не смущая.

Настя легонько коснулась меня пальчиками и поманила за собой.

 Мы медленно поднялись с мест и отправились к выходу. Я брёл следом за Настей, а когда за нами опустились пыльные бархатные портьеры и закрылась входная дверь, заглушив почти все звуки, которые неслись со сцены, взял на себя роль проводника. Уверен, что Настя и сама изучила в интернете план театра, но она безропотно пошла за мной.

Театр, наверное, был напичкан камерами слежения и охраняли его, как военный объект, всё ж он принадлежал Министерству обороны. Мы и до лестницы, ведущей на крышу, не добрались, поплутали лишь немного по коридорам, поднялись куда-то, как откуда не возьмись появилось сразу двое охранников.

– Что вы тут делаете, молодые люди?

– Мы заблудились, – сказал я.

Ничего предосудительного мы всё ж ещё не совершили. Бежать смысла никакого не было. Куда тут убежишь? Наверняка за следующим поворотом нас поджидает ещё один охранник, отрезая все пути к отступлению. Да и что они нам сделают, даже сумей мы вскрыть замок люка и забраться на крышу? Мы ведь туда полезть, чтобы полюбоваться на звёзды и подышать свежим воздухом. Поймай нас охранники на крыше, я совру: мы хотели проверить – правда ли, что каждый луч пятиконечной звезды, каким выглядит на плане театр, направлен в сторону одного из московских вокзалов.  Где-то я читал, что во время войны немецкие бомбардировщики сперва летели до театра, а потом разлетались в разные стороны бомбить вокзалы.  Этот театр был для них, как мёд для мух. Они слетались сюда стаями. По большому счету, надо было его замаскировать, а его фанерную копию выстроить в другой части города, поставив рядышком несколько зенитных батарей и прожекторов, чтобы ловить на эту приманку бомбардировщики. По-моему, так тогда и поступили.

 Но мы же не вылезли на крышу, и сейчас максимум, что с нами сделают, – это выпроводят вон. Небольшая потеря. Всё равно спектакль мне не нравился.

– У вас тут прям лабиринт Минотавра, – несло меня.

– А куда вы хотели попасть? – спросил охранник.

– В буфет, кофе попить, – нашелся я. – Но сейчас-то неплохо хоть на свои места вернуться.

– Покажите ваши билеты, – попросил охранник. Никакой угрозы он в нас не видел, даже не доставал резиновую дубинку, висевшую у него на поясе.

Настя пряталась за мою спину. Я порылся в карманах джинсов, нашел скомканные билеты, протянул охраннику, думая, что вот сейчас он их отберет и поведёт нас к выходу, но он подмигнул мне, вернул билеты и повёл нас к нашим местам. На прощание он пожелал нам приятного просмотра. Какой там приятный просмотр? Не за этим мы сюда пришли.

– Не получится у нас легальным путем пробраться на крышу театра, – начал я делиться с Настей мыслями, когда мы шли к метро. Она грустно кивала мне и не возражала. – Чтобы туда попасть, надо сторожем устроиться или охранником, а театр-то – Российской армии. Здесь и сторожа, и охранники, наверняка, военные. Кто по контракту служит, а кто, может, по призыву, так сказать альтернативную службу проходят.

– Альтернативную службу обычно проходят в больницах, – сказала Настя.

– Да, – сказал я. – Но может здесь тоже. Меня сюда возьмут, только если я в армию попрошусь.

– Не надо таких жертв, – сказала Настя.

– Слушай, а вот что мы самодеятельностью занимаемся? В конце-то концов, если затея наша удастся, про этот театр тоже повсюду будут говорить. Возрастёт его популярность. Зрители потянутся, хоть бы поглазеть на его крышу, а может, кто из них и билет купит, чтобы полюбопытствовать – нет ли голограмм внутри, – я посмотрел на Настю, ожидая от неё хоть каких-то слов.

– Наверное, да, – сказала Настя.

– Так давай напрямую поговорим с директором театра. Эх, надо было сразу во время спектакля пойти к нему в кабинет и всё ему показать. У тебя в компьютере картинка ведь есть. Ему должно это понравиться. Мы ж денег с него требовать за это не будем. Хотя можно было б, конечно, немного и попросить. Пусть хоть себестоимость оборудования вернёт.

– Нас к нему не пустят, – настроение Насти поднялось. Она поняла, что не всё так безнадежно и какие-то перспективы у нас есть.

– Тогда узнай его почту и пришли картинку, а после он сам захочет с нами поговорить.

– Я попробую.

Пока Настя часами просиживала за компьютером, я попытался выяснить, почему у неё свет клином сошелся на Театре Российской армии. Не проще было бы выбрать какое-нибудь менее охраняемое здание, пробраться в него, протиснувшись следом за кем-то из жильцов. Консьержа мы как-нибудь обманем. Нас ведь не примут за наркоманов. Максимум будут подозревать в том, что мы замерзли целоваться на улице и теперь хотим этим заняться в тепле. Мы едем на последний этаж, а если в доме нет лифта, поднимаемся пешком. Выясняем, как можно пробраться на крышу, оставляем там на краешке коробочку, уходим, а потом на какое-то время выпускаем из коробочки голографического призрака, который будет виден с улицы. Рано или поздно люди его заметят, заснимут на свои гаджеты, по городу потянется слух, что на крыше дома стал появляться призрак.

Такой план был легче выполним, но мы могли потерять коробочку с голограммой. Не хотелось ведь, чтобы она попала в чужие руки. Настя свое изобретение запатентовала. Но так много случаев, когда ушлые люди, лишь усовершенствовав чужое изобретения, выдавали его за свое, а после сколачивали на нём громадные капиталы, в то время, как настоящие изобретатели оставались без гроша.

 Поставь мы на коробочке самоликвидатор, нас бы приняли за террористов. Начнут искать правоохранители по всему свету, решив, что на самом-то деле мы заложили на крыше бомбу и хотели обвалить фасад здания прямо на прохожих, а затея не удалась только из-за того, что мы неправильно рассчитали заряд.

 Найти нас будет нетрудно, повсюду понатыканы камеры, которые следят за каждым шагом любого из прохожих, прямо как в какой-то антиутопии, всё-таки ставшей реальностью.

Я понимал, что отвлекаю Настю, но мне было совсем скучно сидеть без дела. Помочь ей я ничем не мог, поэтому только мешал. Она слушала меня вполуха. Я и сам уже понял – это не самая лучшая идея, и, когда Настя сказала мне, что всё равно хочет поработать с театром Российской армии, я не возражал. Она упертая и, если что-то вбила в голову, лоб расшибет, но попробует своего добиться.

– Но почему он-то? – всё ж спросил я.

– Тебе не нравится?

– Нравится.

– Я программу смотрела по телеку, – не стала меня больше мучить Настя. – Там про этот театр рассказывали. Говорили, каким он должен был быть. Про статую Ленина и про колесницы. Они как-то иначе назывались. Я не помню.

– Тачанки, – подсказал я.

– Точно, – заулыбалась Настя. – Ты умный.

– Начитанный, – поправил я, почему-то вспоминая детский анекдот про Василия Ивановича Чапаева.

– Ок. Так вот, статуя Ленина выходила слишком тяжелой. Потолок бы от неё проломился. Представляешь, что бы было если статуя Ленина проломила потолок как раз во время спектакля, когда зал полон, а он вроде две тысячи человек вмещает?

– Представляю. Проектировщиков тогда расстреляли бы. Но их всё равно наверняка расстреляли из-за того, что они с расчетами ошиблись.

– Думаешь?

– Время было такое. Что-что, а с Лениным тогда шутить было нельзя. Это сейчас мы можем писать всякие посты о том, что саркофаг, в котором лежит Ленин, экранирован, потому что он радиоактивный. И нам за это ничего не будет. А тогда за любой анекдот про вождя – расстреливали.

– Суровое было время.

– Ага, но может их и не расстреляли. А наоборот – наградили Сталинской премией. Говорю, время было такое. Пан или пропал. Хочешь, выясню?

– Не надо. Продолжим. Ну, так вот от наших голограмм потолок не проломится, а результат будет таким же, каким его задумывали проектировщики.

– Я все-таки думаю, что статую Ленина не поставили по какой-то другой причине. Проектировщики – рискнули бы. Им терять было нечего. Либо Сталинская премия, либо расстрел. Выбор очевиден. Ну, построили бы её не из камня, а из чего-то полегче. Из гипса. Или из металла, как статую Рабочего и Колхозницы. Она ведь массивной только кажется, а внутри полая. И когда-то она украшала крышу нашего павильона на всемирной выставке в Париже. Он стоял прямо напротив немецкого павильона. У того на крыше был Орел. Наш павильон за счет статуи Рабочего и Колхозницы казался выше. И почему тогда тачанки делать не стали? Они даже из камня вышли бы не очень тяжелыми.

– Ты меня иногда поражаешь, – сказала Настя. – Вот зачем всё это в голове держать, если есть интернет? Ты не боишься, что когда-нибудь в твоей памяти не останется свободного места?

– Я что-нибудь тогда сотру, – сказал я.

– Что же?

– Там будет видно, – я-то понял, на что намекала Настя. Её я никогда не сотру.

Директор пошёл на контакт на удивление легко, а я-то уже придумал целую легенду о том, что хочу написать статью для одного из сайтов о том, какие новые технологии применяются сейчас в театральных постановках, и для этого мне нужно взять у него короткое интервью. Ответь он, что никакие новые технологии у него в театре не применяются, я бы стал выяснять – отчего, ведь надо идти в ногу со временем. Он бы ответил, что театр следует духу традиций. Традиции – это прекрасно, написал бы я. Я мог расписать ответы на свои вопросы и без всякого интервью. На всякий случай я изучил его биографию. Но сведения мне эти не понадобились. Услышав меня, директор только сказал «приезжайте» и назвал время, когда он сможет с нами поговорить.

– Он согласился, – сказал я Насте, хотя она итак слышала наш разговор, потому что я поставил телефон на громкую связь.

– Ещё бы не согласился, – сказала Настя.

 Мне кажется, что она всё ж выяснила мыло директора и прислала ему фотографию модифицированного театра со своими голограммами.

– Ленин – это, конечно, хорошо, – задумчиво сказал директор, потом встрепенулся, понимая, что он выразился не совсем правильно и тут же поправился, – я имел в виду, что масштабно, но это сейчас не актуально. А нельзя ли вместо Ленина другую фигуру поставить? Ну там… Пу…, – он замолчал, вновь поймав себя на мысли, что говорит не то. Я точно слышал, как в его голове гудели соединения между нейронами, – Су.. Суворова, например. Хотя нет. Один памятник Суворову уже стоит на площади перед нашим театром. Площадь ведь носит его имя. Два Суворова на одной площади – это много. Не сносить же нам памятник? Это вандализм. И вообще-то, – как-то уж очень резко прервал свои измышления директор, – наш театр называется Театр Российской армии. Следовательно, над ним должен развиваться Российский флаг, как сейчас.

 Мы сидели у него в кабинете и пили чай, который принесла секретарша. Иногда я поглядывал по сторонам. Здесь всё дышало временем.

– Ну, может, мы какую альтернативу придумаем? – начал я.

– Эй, вы поосторожнее с атрибутами государственной власти, – строго сказал директор, видимо подумав, что я предложу ему установить над куполом голограмму красного флага.

– Конечно-конечно, – затараторил я, ощутив, что мы начинаем ходить по краю пропасти, и директор может от нашей затеи в любую минуту отказаться. Зачем ему лишние проблемы, ведь на своём месте он сидит тихо и спокойно, а вот разреши он нам расставить голограммы на крыше театра, так, чего доброго, его руководству в министерстве культуры это не понравится, и его могут уволить. Я припомнил старый случай, когда начальник столичного департамента культуры разрешил какой-то фирме, шьющей рабочую одежду, одеть Рабочего и Колхозницу в комбинезон и платье. Освещение в прессе этого события было большим, но этот случай стоил ему теплого места. С другой стороны, если затея получит одобрение руководства, директора мог ждать дальнейший карьерный рост. Интересно, какой? Метил ли он в кресло министра? Похоже, он был склонен рискнуть.  – Давайте мы вам изображение со статуей Суворова покажем, а там уж вы решайте. Суворов – хорошая идея. – Настя под столом меня больно ущипнула. Я состроил гримасу и продолжил. – Всё ж считается, что Суворов наш самый гениальный полководец, и, если мы поставим на крыше театра голограмму какому-нибудь другому полководцу, это будет неправильно. Мало того, что она будет выше всего, так сказать станет доминантой, так ещё, как вы справедливо заметили, площадь носит имя Суворова. Неправильно, если над театром будет Невский, Ушаков, Кутузов или Рокоссовский.

– Зря время потеряете. Ничего, кроме Российского флага над театром Российской армии быть не должно! Это, надеюсь ясно? А вот что касается тачанок – это интересно. Но вы вместо них можете изобразить что-нибудь другое? Тачанки – это тоже совсем не актуально.

– Что? – пытаясь сдержать гнев, спросила Настя.

– А что вы можете?

– Можно всё.

– Можно, скажем танк? Т-34 и солдат, которые идут в атаку?

– Танк – да, – кивнула Настя. – Его нарисовать не очень сложно, но с солдатами – сложнее. Я знала, как должна была выглядеть статуя Ленина на крыше, я бы просто эту картинку оцифровала, перевела в трехмерное изображение нужного размера и всё. А вот солдаты – это ведь получается скульптурная композиция. А я не скульптор.

 Я догадался – отчего Настя меня ущипнула. Согласен, меня иногда заносит.

– Вот незадача, – развел руками директор. – И как быть? Давайте тогда трёхмерное изображение какой-нибудь фотографии сделаем, – директор явно входил во вкус. – И у нас пять лучей, следовательно – надо пять скульптур. А если отразить все ключевые этапы нашей военной истории? Великая Отечественная Война, Бородинская битва, Ледовое побоище, Куликовская битва и Полтавская? Солдаты разных эпох. Их можно взять с картин. Очень будет красиво.

– Голограммы из Ледового побоища и Куликовской битвы слишком будут похожи друг на друга, – вставил я реплику. – Давайте вместо одной из них – Первую мировую представим.

 Я знал, что эта война по-прежнему не очень популярна, несмотря на Брусиловский прорыв и победы Юденича над турками. Россия ведь из неё вышла, так и не получив заслуженного. Более того, она окунулась в хаос Гражданской.

– Был такой казак Крюков, герой, полный георгиевский кавалер, – уговаривал я директора.  – На свою пику австрийцев, как сосиски насаживал.

– Молодой человек, я историю получше вас знаю. Про Крюкова, естественно, наслышан, и не надо мне объяснять, кто это. Но вот насаженные на пику австрийцы – это жестоко и не политкорректно, – возразил мне директор, но хорошо было, что он вообще заговорил со мной на эту тему. – Я бы на пику кое-кого другого насадил, но в ту войну они среди наших союзников числились, и Крюков их, следовательно, насаживать на пику не мог.

– Тогда с пикой, но без австрийцев.

– Можно подумать. Но богатыри с червлеными щитами – лучше.

– А скульптуры цветными делать? – спросила наконец Настя, которая во время нашего диалога с директором поглядывала то на него, то на меня и взгляд этот буквально метал молнии.

– Ой, я об этом не думал. А что, можно? Неплохо бы.

– Это займет катастрофический объем памяти, – сказала Настя. – Мой компьютер не потянет. Надо будет делать более мощный. Он дорогой.

– Насколько дорогой? – спросил директор.

– Пока не могу сказать. Мне нужно всё просчитать.

 Разговор с директором забрал больше сил отчего-то у Насти, чем у меня, хотя это я её прикрывал и отражал первые удары. Выйдя из кабинета, она всё ещё держалась на ногах, но на ступеньках длинной парадной лестницы покачнулась, и, чтобы не упала, я не просто взял её под локоть, а схватил за пояс. Ноги её подкосились. Она обвисла в моих руках, и, выйдя на улицу, я потащил её к ближайшей лавке, усадил там и испуганно спрашивал, что стряслось и надо ли вызывать скорую.

– Со мной всё в порядке, – сказала Настя, но я понимал, что она врёт, потому что у людей с таким бледным лицом всё в порядке быть не может. – Устала. Посижу здесь, отдохну, потом пойдем.

– Хорошо, – сказал я, присел рядышком и обнял её.

Настя смотрела куда-то перед собой стеклянным взглядом. На её глазах постепенно навернулись слезы, а когда влаги там стало так много, что поверхностное натяжение больше не могло её удержать, слезы побежали по щекам. Только тогда она их заметила и уткнулась мне в плечо, чтобы я не увидел, как она плачет.

– Ну, ты что? – спросил я. – Всё ж вроде неплохо вышло.

– Неплохо, но меня там будто и не было. Я ж совершенно другое представляла – восстановить задуманный облик театра, а не городить на его крыше что-то новое.

– Ну вот на Кремлевских башнях когда-то не звезды были, а орлы, – зачем-то сказал я. – Директор правильно сказал: Ленин сейчас не актуален. Он ведь рискует. В смысле директор. Позволь он нам Ленина на крыше воспроизвести, скандал, конечно, выйдет мировой, но ему такой не нужен. И с Суворовым я тоже загнул. Флаг надо оставить. Главное ведь, что голограммы ты всё равно сделаешь.

Три следующих месяца практически выпали из нашей жизни. Директор на реализацию затеи выделил приличную сумму из своих фондов. Я ещё мог позволить себе жить, а вот Настя всё свободное время просиживала за расчетами, собирала блок памяти. Я ездил за запчастями. Какие-то мы заказывали в интернете, и их привозили на дом. Не мог я её бросить в такой момент и, хоть от меня толку почти не было, за исключением того, что я мог разогреть еду и принести её Насте прямо в комнату, я всё равно сидел у неё на кухне и читал книжку. Она мне говорила, что ей приятно, когда в квартире кто-то есть помимо неё. Тогда я догадался, что у неё всё-таки случались ночные кошмары в детстве, и, возможно, они мучают её до сих пор.

 Директор торопил нас. Он хотел подгадать, чтобы мы установили аппаратуру на крыше театра накануне премьеры очередной постановки. Никакого ажиотажа она не вызывала. Билеты из касс поклонники не сметали. Но директор от такого невнимания только посмеивался и говорил, что все, кто не придёт на эту премьеру, ещё пожалеют и будут локти кусать, если дотянутся. Он созвал на неё телевизионщиков, не раскрыв таки нашу тайну. На его призыв откликнулся лишь канал «Культура», пообещав прислать телегруппу.

– Они никогда не бросят нас в беде. Они и получат эксклюзив!

В процессе проект вновь подвергся кардинальной переработке. Инициатором выступила уже Настя. Фигуры, которые планировалось поставить на лучах звезды, будут плохо видны снизу и не произведут на людей большого эффекта, если их не сделать громадными, метров по пять, а лучше по десять. Они ведь всё равно ничего не весят и стены театра не обвалятся – пусть даже фигуры эти будут до самых небес. Но тогда надо делать не композицию, а ставить единичные голограммы, причем Настя предложила отказаться от героических поз. Кто-то будет обнимать своё ружье, скрестив руки на груди, кто-то опираться на него, положив руку на дуло, богатырь склонит голову к щиту, а солдат из времен Отечественной войны и вовсе будет сидеть на крыше, свесив с неё ноги.

– Их взгляды будут направлены вниз, на людей, которые будут идти по улице, – рассказывала Настя. – Они точно всех рассматривать будут. Но это будут не агрессивные взгляды, а добрые и любопытные. Они ведь из другого времени и им интересно знать – достойны ли их памяти потомки, за которых они проливали кровь и защищали от врагов Родину. Зачем их в воинственных позах стоять? И они, и мы ведь мирные люди, но все знают, что если что…

Частично я написал Насте эту речь, заставил её выучить ключевые фразы, а потом ещё попросил несколько раз произнеси её перед зеркалом, преподав урок актерского мастерства. Меня ведь учили на практических занятиях, как держаться перед людьми на тот случай, если это когда-нибудь пригодится.

– Да, «наш бронепоезд стоит на запасном пути», – подхватил директор эту мысль. – Когда Европе надоедало хорошо жить, она начинала с нами ссориться. Ооо,–  протянул он, подумав вероятно о взглядах голограмм.  – Прямо мурашки по коже. Мне нравится. Хорошо. Вы видели японские картинки наших солдат? Они в стиле аниме, – он посмотрел на нас, выясняя – знаем ли мы эти картинки, а когда мы отрицательно закачали головами, продолжил, – там у одного из солдат на плечах сидит девочка, а у другого – кот. Пусть и у нашего солдата из Великой Отечественной на плече тоже сидит кот: серый, лохматый, громадный, сибирский.

– Хорошо, – кивнула Настя. – Только на фоне больших фигур флаг потеряется. Его надо побольше сделать?

– Реальный больше сделать? – спросил директор и пожал плечами. – Это трудно.

– Я попробую сделать виртуальный, – сказала Настя.

– Надо, чтобы он развевался, а не был статичным, будто он на Луне.

– У американцев и на Луне флаг развевался, – вставил я.

– Это доказывает лишь то, что съемки их высадки постановочные и снимали их вовсе не на Луне, – парировал директор.

– Полностью разделяю вашу точку зрения, – подлизался к нему я, хотя считал, что американцы на Луне были.

– Будет развеваться, – грустно сказала Настя.

– Вы успеете к сроку? – спросил директор.

– У нас ведь нет другого выхода, – сказала Настя.

Мы были внутри здания, под самой его крышей, где поставили компьютер с гигабайтами памяти, а так хотелось подняться чуть выше, пусть там ещё и холодно, гуляет ветер и без теплой куртки, штанов на лямках, которые закрывают спину и грудь, перчаток и вязаной шапки, – скоро околеешь.

На крыше мы с Настей провели достаточно времени, чтобы понять насколько это романтическое место. Вот только проверить – вправду ли лучи указывали на вокзалы, я не сумел. Новостройки закрыли их, а у меня ни духу не хватило, ни сил взобраться ещё и на шпиль, на котором развевался Российский флаг. Туда отправили промышленного альпиниста – из тех, что обычно зарабатывают на хлеб мытьем окон в небоскребах на невообразимой высоте. Он подвесил на шпиле одну из Настиных коробочек – ту, из которой появится голографический флаг. Есть какой-то обман в названии их профессии. Разве альпинист согласится мыть окна? Но может он так вынужден наскребать деньги на организацию экспедиции к какой-нибудь заснеженной вершине.

Директор отправился на улицу. Он хотел запечатлеть тот момент, когда над театром возникнут голограммы, а потом снять реакцию людей. Я ему немного завидовал, но он обещал показать весь материал, прежде чем поделится им с каналом «Культура» и выложит в интернет.

 Мы договорились, что он сам выберет момент, подождет пока возле театра соберется побольше прохожих и зрителей, которые идут на спектакль от метро пешком или приезжают на машинах, позвонит мне на мобильный и даст команду. Эту миссию он никому не хотел доверить, а ещё он послал на улицу и нескольких администраторов, приказав им тоже снимать театр на свои мобильники. Повсюду вокруг театра было понатыкано множество камер слежения, но все они снимали улицу, и чтобы в объективы попала крыша театра, пришлось бы их перенаправлять.

– А на что вы снимать будете, – спросил я его, – если по мобильнику собираетесь нам звонить?

– У меня два мобильника, – сказал директор. – Разрешение обоих камер отличное. Я пробовал. Очень профессиональная запись получается. Увеличение тоже большое.

– Дрожать картинка всё равно будет, – сказал я.

– Не хочу никого приглашать со штатива снимать. Пусть съёмка будет любительской, так эффект неожиданности больше.

Я не выпускал мобильник из рук уже больше часа, хотя примерно предполагал, что директор позвонит нам минут за тридцать до начала спектакля. Именно с этого времени люди постепенно подтягиваются к театру.

 «Вот он, настал час истины», – подумал я, когда мобильник в моих пальцах ожил, я включил кнопку приема, услышал в ухе голос директора: «готовы?»

– Да, – сказал я, получилось немножко тихо, потому что горло мое пересохло, но директор меня услышал.

– Тогда врубайте! – закричал он так громко, что у меня едва не лопнула барабанная перепонка, и его должна была услышать даже Настя.

– Врубай, – сказал я ей.

Директор не отключил свой телефон, и я различал голоса прохожих, едва различимый шум ветра, а потом восторженный вздох, и по этому вздоху я догадался, что на крыше театра появились наши голограммы. А потом связь прервалась.

– Что там? – спросила Настя.

– Не знаю.

Мы были единственными людьми, которые не имели возможности посмотреть на то, что происходит на крыше, ведь даже зрители могли выскочить на улицу, а нам приходилось оставаться на месте и ждать.

 Опять зазвонил мобильник.

 «Это грандиозно!», – прокричал директор и отключился.

Он звонил нам с периодичностью минуты в три, чтобы мы не чувствовали себя всеми покинутыми, и информировал о том, что происходит снаружи. Я был ему за это признателен. Слух о том, что в театре Российской армии дают светопреставление, быстро распространился по интернету.

Постепенно толпа забила и Суворовскую площадь, и все прилегающие улицы, точно люди собрались на концерт какой-то группы, решившей выступать на крыше театра. Когда-то так многие делали, чтобы раскрутиться. Вроде U2 стали популярны после такого концерта. Машины замедляли скорость. Образовались пробки. Приехали съемочные группы с новостных каналов.

Продюсеры замучили звонками телефон директора, вызывая его на интервью для объяснения происходящего. Он обещал выйти, но совсем не торопился. Он ведь знал, что телевизионщики у него на крючке. Премьеру спектакля пришлось задержать почти на час. Оставшиеся в кассах билеты скупили зеваки, подумав, что и внутри их ждет сюрприз.

 Находясь в самом эпицентре событий, мы какое-то время были лишены информации. Хорошо ещё, что директор распорядился оснастить наше место пребывания телевизором. Вот по нему-то мы и узнавали новости. Сообщение про наши голограммы попадалось ближе к концу выпусков, но многие телеканалы пригнали к театру тарелки и устроили прямые включения.

Картинка не может передать реальности, но и у меня замерло сердце, а потом забилось быстрее нормы, когда я видел съемки, как на театре появились голограммы. Они были похожи на призраков, на души людей, когда-то оберегавших этот мир. Люди тыкали в них пальцами, снимали на свои мобильные. Я читал на их лицах удивление и восторг.

– Мы сделали это, – тихо сказал я Насте.

– Да, – кивнула она. Настя так устала, что теперь эмоции совсем не проявились на её лице.

На экране показывали директора. Он воодушевленно о чём-то рассказывал. Но мы только видели, как бесшумно чмокают его губы. В телевизоре был отключен звук или поставлен на самый минимум. Пульт нам не принесли, а сенсоры на панели телевизора на все мои тычки никак не реагировали, и тот оставался безмолвным.

– Только вся слава досталась не тебе, – сказал я.

– Ничего страшного, – печально сказала Настя.

 Она отключила свой мобильник и не знала ещё, что слава на неё уже обрушилась. Директор ведь честно рассказал кто придумал и сделал голограммы. После премьеры он устроил в своём кабинете небольшой банкет для актеров, на которой пригласил и нас. Настю поздравляли, хлопали по плечу и благодарили. Домой мы попали только глубокой ночью, уставшие до смерти, поэтому сразу же легли спать.

 А на следующий день Настя ужаснулась количеству пропущенных звонков, и стоило ей только включить телефон, как он уже не умолкал. Её просили о комментариях, приглашали в ток-шоу, называли нашим Стивеном Джобсом и Биллом Гейтсом. Она стала очень популярной. Её узнавали на улице и в метро, а на её страничку в социальной сети сотнями ломились желающие записаться в друзья. Всем ведь надоели разговоры, в которых так называемые звезды шоу-бизнеса перемывают друг дружке кости или несчастные плачутся о своей нелегкой судьбе. Настя на их фоне заметно выигрывала. Она несла позитив и вселяла надежду. Она смогла что-то сделать буквально на коленке, без административного ресурса и бюджетных денег.

Настя вернула своим волосам прежний русый цвет и избавилась от пирсинга на языке.  Она вообще стала походить на ангела. Только крыльев у неё нет, но, когда она научится делать биопротезы, а я в этом нисколько не сомневаюсь, она и функциональные крылья сумеет создать. Хорошо ещё, что от всей этой известности у неё не съехала крыша. Мало кто выдерживает такие испытания. У неё появилась куча поклонников, среди которых я, конечно, затерялся бы, как серая полевая мышь среди цирковых мышей, но хорошо, что Насте никто, кроме меня, не нужен. К ней тоже когда-нибудь пропадет интерес, если она перестанет о себе напоминать и уйдет в тень, как многие из тех, кто устал от славы. Но у неё много идей.

Голограммы появлялись над театром каждый вечер, когда смеркалось и оставались сторожить его до утра всю ночь, цветом похожую на выключенный монитор компьютера.

Несколько раз я и сам приходил к театру, смотрел на эти фигуры. В особенности почему-то на солдата Отечественной войны и кота на его плече. Мне казалось, что черты его лица меняются, он улыбается и подмигивает мне, но движения эти были настолько неуловимы, что я мог обманываться, и увидеть их лишь из-за того, что растаявшая снежинка залепила мне глаз.

Никакой исторической ценности Настины голограммы не представляли. Их уже видели все, кто хотел увидеть. Но даже когда возле театра перестали собираться толпы зевак, директор всё равно не хотел отказываться от этих голограмм.

– Они стали нашей частью, как часы на театре Образцова, – говорил он. – Туда ведь вот уже много лет приходят, чтобы посмотреть на механических зверей. И я ходил, когда был маленьким. И к нам будут приходить.

На Настю отовсюду посыпались заказы. Она нашла золотую жилу, потому что этот рынок был совершенно не освоен, и какое-то время она могла грести деньги буквально лопатой. Нам срочно пришлось брать кредит, чтобы расширить производство, набрать штат сотрудников и арендовать вначале гараж, а потом ангар в промышленной зоне города и ещё пару кабинетов в одном из офисных зданий возле метро Технопарк. Мы стали перспективным предприятием, в которое многие инвесторы готовы были вложить деньги, но мы как-то с опаской относились ко всем предложениям и боялись, что у нас могут всё отобрать.

За всеми этими заботами мы немножко забыли об учёбе. Я так совсем не появлялся на лекциях, затянул со сдачей курсовых статей, и преподаватели грозили, что наставят мне двоек. Нет, они меня не отчислят, но я будут пересдавать экзамены до скончания века. Я знал, что они меня просто пугают. Я ведь тоже, как верный паж, ходил на ток-шоу вместе с Настей, сидел рядышком с ней, отвечал на какие-то вопросы, а преподаватели гордились тем, что я учусь в их университете.

– Если ты хочешь отдохнуть летом в Греции, то должен в срок сдать все свои долги и закрыть сессию, – говорит мне Настя. – Меня приглашают сделать голограмму Колоса Родосского и ещё потом Афинского акрополя – таким, каким он был первоначально, то есть раскрашенным и с крышей. Она будет появляться на время. Постоит минут тридцать, а потом – опять Акрополь в теперешнем состоянии, тоже минут на тридцать. Эффектно должно получиться. Греки надеются, что всё это привлечет туристов и в Афины, и на Родос, так что, несмотря на их трудное финансовое положение, они готовы профинансировать затею. Как тебе лето на Родосе и в Афинах за счет принимающей стороны?

– Крутяк, – говорю я.

– Так уж и быть, обещаю, что у тебя будут эксклюзивы о ходе работ. Наверняка, это заинтересует сетевые издания и не только их. Ты сможешь заработать денег, чтобы покормить меня в какой-нибудь афинской забегаловке.

– Конечно, моя благодетельница. Всё, что прикажешь, – киваю я, пытаюсь чуть склониться, и воображаю, что за эти статьи преподаватели простят мне все грехи, но Настя меня останавливает, обнимая за плечи, и целует в губы.

Теперь-то я не боюсь, что мой язык у неё во рту зацепится за какую-нибудь железяку и тогда, чтобы разъединить наши уста придется, обращаться к хирургу.

Кубок Марса

Ледяное поле нашел Ральф Лоуренс, вернее даже не он, а его робот, когда Ральф выгуливал его по близлежащим пустошам. Этот робот – отдельная история, и, если ее подробности станут известны на Земле, боюсь, когда Ральф вернется домой, им займутся врачи и психологи. Впрочем, после пары лет на Марсе они, наверное, нужны будут всем.

Итак, началось все с того, что на… уж не помню на какой сол нашего пребывания на Марсе Ральф заявил, что он привык каждое утро выгуливать свою собаку. Эти утренние прогулки, видите ли, приучали его к порядку. Продолжались они много лет, чуть ли не с той самой поры, как Ральф научился стоять на ногах и сделал первый шаг.

 Поскольку ему сейчас уже сильно перевалило за тридцать, подозреваю, что за время своих прогулок он сменил как минимум двух собак, потому что ни у одной из выведенных пород не хватает жизненного ресурса на тридцать лет, даже если им менять внутренние органы и устраивать профилактические обследования.

Ральф сидел за столом в отсеке, который мы использовали вместо кухни, ножом намазывал джем на кусок хлеба, когда его и «прорвало». Он сказал, что без собаки чувствует себя не в своей тарелке. На лице его проступила грусть. Он так и застыл на какое-то время с ножом в одной руке и недоделанным тостом с джемом – в другой, погрузившись в свои воспоминания.

Интересно, а кто-нибудь чувствует себя «в своей тарелке», оказавшись в нескольких миллионах миль от дома – на планете, где нет ничего живого, повсюду красная пыль и гуляют ураганы, которые гораздо сильнее того, что поднял домик Дороти и утащил в Волшебную страну Оз? Думаю, что как раз не в себе надо считать того, кто даст на этот вопрос положительный ответ. Так что с этой точки зрения Ральф был вполне нормальным человеком, но что-то в выражении его лица мне не понравилось, и я поспешил забрать у него нож.

– А? – он вопросительно уставился на меня.

– Ну, я подумал, что ты его уронишь, а это плохая примета, – сказал я в оправдание своих действий.

– Если нож упадет – это вовсе не плохая примета, – вступил в разговор наш биолог, которого мы называли не иначе как биопрогрессор, – Джереми Колхаун, – это означает, что придет гость мужского пола.

– Да кто ж к нам заявится? – всплеснул я руками. – До русских не близко. Уж не намекаешь ли ты на марсиан? На этих зеленых тварей с длиннющими щупальцами, как у осьминогов?

– Тссс, – Джереми приложил указательный палец к губам, – не говори так, а то они нас услышат, точно придут и высосут всю нашу кровь.

– Вот будь у меня собака, она о непрошеных гостях нас предупредила бы, – нудно гнул свое Ральф.

Он очень кстати вернул беседу к прежней теме, и я совсем забыл спросить – сколько же у него сменилось собак. Ральф был канадцем, а эти парни часто оказываются с причудами.

– Одна у меня все это время и была. Мне ее еще папа подарил, – вопрос я вслух не задал, но Ральф по выражению на моем лице догадался, что нужны пояснения, вот он и продолжил, – она была искусственной.

– А, – сказал я, – ну это всё объясняет.

– Да, – сказал Ральф, – я просил, чтобы мне разрешили ее с собой взять. Но мне сказали, что это невозможно, потому что у нас на борту каждый грамм на учете. А вот теперь я точно уверен, что для нее место на борту нашлось бы. В конце концов, она весила всего ничего. В крайнем случае, могли не брать часть продуктов, полагавшихся на мою долю. Я бы поголодал, но зато у меня была бы собака, и я теперь гулял с ней каждое утро.

– Долго же ты держался, – сказал я, намекая на то, что наша миссия уже продолжалось некоторое количество месяцев, однако впереди нас ждало еще более длительное пребывание на Красной планете, и меня как психолога очень заботило моральное и психическое состояние коллег. Я не мог допустить, чтобы у Ральфа настроение сол от сола ухудшалось, пока не перешло критическую точку, после которой он в каждом будет видеть врага. Начнет еще за каждым встречным в коридорах гоняться с тесаком наперевес, и нам останется либо его нейтрализовать при помощи какого-нибудь действенного аргумента в виде кувалды, либо спасаться бегством на одном из вездеходов и искать убежища на базе русских. Вездеходы, кстати, находились в ведении Ральфа, и он следил за их исправностью.  – Что ж ты сам себе собаку здесь не сделал? – вдруг меня осенило. – Любой из наших роботов подойдет для этого.

– А? – непонимающе уставился на меня Ральф.

– Ну, пораскинь мозгами и включи воображение, – сказал я ему. – У тебя будет единственная в своем роде собака – без лап, но зато на восьми колесах. Хвост ты роботу, то есть собаке, кстати, можешь приделать и перепрограммировать ее так, чтобы она махала им, выражая тем самым свою симпатию.

– Ух, – сказал Ральф, и лицо его буквально просветлело, точно раньше оно находилось в тени, а теперь его осветило солнышко, – как же я до этого раньше не додумался? Голова ты, Майк.

Глаза его сияли и лучились радостью, а я подумал о том, как мало нужно человеку для счастья. Он совсем забыл о недоделанном тосте в своей руке. Тот упал, как это водится, джемом вниз, испачкав поверхность стола, а Ральф принялся слизывать джем языком, нисколько не смущаясь присутствующих. Все сделали вид, что не обращают на него внимания.

 Но мне теперь оставалось решить главный вопрос. Идею-то я высказал, но все ж роботы были не моей собственностью, а общественной. Чтобы одного из них Ральф переделал в собаку, требовалось согласие всей команды или хотя бы большинства членов нашей скромной миссии покорителей Марса. Пожертвовать явно стоило одним из тех роботов, похожих на детские игрушки с дистанционным управлением, которые колесили по окрестностям в свободном режиме, делали анализ почвы и воздуха и безуспешно искали признаки жизни.

 Можно было устроить тайное голосование, чтобы Ральф не узнал, кто выскажется против. А то не ровен час припомнит, сделает так, чтобы вездеход, на котором обидчик отправился в длительное путешествие, сломается, а когда мы подоспеем на выручку, обнаружим лишь хладный труп, первую мумию Марса.

По крайней мере, именно такие мысли рождались у меня в голове, когда я видел, каким взглядом Ральф обводит всех присутствующих. От этого взгляда у меня бежали по спине мурашки, но все, кто был на кухне, одобрительно кивали, включая нашего врача Лайлу, которая все время молчала.

На кухне наша марсианская миссия присутствовала почти в полном составе. Не хватало только командира Наоми Вотнак. Сейчас была ее очередь крутиться на орбите Марса в корабле, который мы не могли бросить совсем уж без присмотра. Синтезируя достаточное количество топлива для взлетно-посадочного модуля – мы меняли бедолагу, вынужденного выступать сторожем корабля. Эту повинность никто не любил. Случалось даже, очередник симулировал какую-нибудь болезнь, предпочитая поваляться в карантине, чем лететь на орбиту, но Лайла всех выводила на чистую воду. Наоми осталось болтаться на орбите еще пару месяцев. В беседах и голосовании она принимала дистанционное участие.

– Спасибо, спасибо вам, дорогие вы мои, – запричитал Ральф после голосования. Из глаз его едва не покатились слезы. Он всем пожал руки и долго их не отпускал, все тряс и тряс, а я чувствовал, что он готов еще и всех, кто не успеет от него увернуться и убежать, расцеловать.

Выполнив все свои дневные обязанности, Ральф взялся переделывать робота в собаку этим же вечером. Наутро, когда он появился на кухне с воспаленными глазами, похожий на вампира, который так и не сумел найти жертву, я догадался, что он совсем не спал. Он просто не заснул бы, предвкушая то мгновение, когда выведет своего питомца из дома. Вернее, из нашей кротовой норы, где большая часть помещений находилась под поверхностью. Ральфа не пугали легкая пыльная буря и жуткий мороз на улице, такой жуткий, что без защитного скафандра любое живое существо там вмиг превращалось в ледышку. В глазах его лучилось такое счастье, какое бывает лишь у детей, получивших долгожданный подарок на День рождения.

Причина этой радости жалась к его ногам, застенчиво помахивая хвостом, сделанным из пучка разноцветных проводов. В корпус робота была встроена куча датчиков, с помощью которых он идентифицировал обстановку, но для наглядности и большей схожести с собакой, Ральф приделал к нему на телескопическом гибком шланге уменьшенную копию наших шлемов с ушами. Они то и дело вставали торчком, будто собака и вправду прислушивалась к тому, что происходит на кухне. На ушах помещались панели солнечных батарей.

– Это Снупи, – с гордостью сказал Ральф, кивнув на робота. Тот приветливо замахал своей метелкой и издал звук, похожий на собачье «гав».

Даже первые искусственные собаки походили на настоящих гораздо больше, чем то, что получилось у Ральфа. У них хотя бы имелись механические лапы, а этот робот передвигался на колесах. Я молил бога, чтобы никто не подметил этого вслух. Но мы так далеко улетели от Земли, что Всевышний моих молитв не услышал или они дошли до него слишком поздно.

– Отличная собака, – сказал Джереми, – жаль только, лапу подать не сможет, а то бы я ее пожал.

– Зато ты ее можешь погладить, – сказал Ральф. К счастью, ничто его не могло расстроить этим утром.

Он нагнулся и подтолкнул рукой Снупи. Тот осторожно, опустив голову к самому полу, подошел к Джереми, ткнулся в его ногу и дождался, когда тот проведет пятерней по его корпусу, принимая правила игры, которую мы затеяли. После этого все заголосили кто во что горазд, совершено позабыв про завтрак, про остывающий кофе, оладьи, омлеты и вареную фасоль, вскочили со своих мест, обступили собаку и принялись тереть ее металлический корпус с таким наслаждением, будто это была гладкая собачья шерстка. Больше всего радовалась Лайла.

 Если так будет продолжаться и впредь, скоро Снупи засверкает отполированными боками, как статуя в каком-нибудь храме, к которой прикасается каждый турист, потому что существует поверье, будто это принесет ему счастье.

 От такого внимания Снупи чуть повизгивал. Что-что, а он точно на какое-то время разрядит напряжение в нашем коллективе и возможно за те пару марсианских лет, которые нам предстоит провести здесь, прежде чем на замену прилетит новая группа покорителей Красной планеты, мы не свихнемся.

Ральф, подсев к собаке, потрепал ей голову и принялся возбужденно рассказывать о том, как он нынешним утром совершил с ней первую прогулку по окрестностям. Создавалось впечатление, что он заново открывал для себя всё, что видел уже не одну сотню раз, а этим утром – впервые ступил на поверхность Марса.

Радуясь отлично выполненной работе, я не очень внимательно слушал Ральфа и пропустил мимо ушей рассказ о том, что Снупи был запрограммирован так, что его надо каждый сол кормить. А из-за этого как-то упустил момент, когда начал зарождаться конфликт. Поводом для него послужил вопль Джереми:

– Что-что ты сказал? Снупи пометил камень? А чем, простите?

– Ой, ну если бы среди нас не было дам, – сказал Ральф, намекая на Лайлу, – я попросил бы Снупи показать тебе, чем он пометил камень. Но, думаю, ты и сам догадаешься. Мозги-то есть.

 Выходило, что помимо головы и хвоста, Ральф приделал к роботу и еще одну штучку, которая у мужчин располагается между ног. Снупи он приварил полую трубку явно между парой задних колес, да еще соединил с резервуаром, в котором содержалась какая-то жидкость. Ей-то новоиспеченная собака и метила территорию.

Я полностью поддерживал Ральфа в его начинаниях. Если каждый член нашего коллектива даже на отдыхе будет чем-то занят – это залог здоровой атмосферы. Но нельзя необдуманно разбазаривать ценные ресурсы. Любая жидкость на нашей базе – очень важный ресурс. И даже моча Ральфа – не его собственность, а общественная. Она проходит систему регенерации и вновь используется. Может в моем остывающем кофе есть то, что еще днем ранее было мочой Ральфа. Я как-то не думаю об этом, а то точно не смог бы ничего на станции пить и умер от жажды. Если Ральф закачал свою мочу в Снупи и добавил к ней какие-то присадки, чтобы она на марсианском морозе хотя бы не замерзала в его корпусе, мы должны ему объяснить, что он не прав, но сделать это надо в дипломатической форме, а не так, как Джереми. Тем временем, дело дошло до взаимных упреков.

– Да мой Снупи для терраформирования Марса уже сделал больше, чем ты, – злился Ральф.

– Что, от его мочи трава расти начала и рощи заколыхались?

– А вот пойди и посмотри!

Снупи, словно почувствовав, что речь идет о нем, задом отъехал в дальний угол кухни и затаился там, поглядывая на спорщиков.

– Ральф, на Марсе ведь есть вода. Вот если ты ее найдешь, думаю, тогда тебе уже не надо будет думать о том, чем Снупи метить окрестности. И мы как-нибудь решим проблему, чтоб она не замерзла в собаке и в ней ничего не сломалось, – сказал я, прерывая спор, в который вот-вот могла вступить Лайла. Думаю, что она встала бы на сторону Джереми. Или Ральфа? Не знаю. Но лучше не рисковать.

– Да где же ее найдешь? – спросил Ральф. – Ты мне предлагаешь к Полярным шапкам съездить?

– А кому сейчас легко? – развел я руками. – Но я в тебя верю – ты найдешь ее и поблизости.

Ральф хотел еще что-то сказать, но сдержался, потом посмотрел на наши лица и понял, что выхода у него нет.

Вот так он и стал повсюду искать воду, совершая близкие и дальние походы со Снупи, который помогал ему в этих поисках. В деле этом Ральф постепенно овладел таким умением, что мог без всяких приборов по очертаниям рельефа определить, есть под песком вода или нет, а если есть – как глубоко придется рыть, чтобы до нее добраться.

 Он погрузился в это дело с головой, постепенно все отдаляясь и отдаляясь от остальной команды, но я знал, что так ему лучше. Так Ральф находился на своем месте и никогда не возражал, когда он для своих прогулок брал один из наших вездеходов. Я иногда смотрел ему в след и в чем-то даже завидовал, потому что он нашел себе занятие на этой унылой планете и был от этого счастлив.

Ральф вел вездеход совсем медленно, точно улитка, и все для того, чтобы от него не отстал Снупи. Тот катился рядышком, вращая в разные стороны своими ушами и улавливая бедные солнечные лучи. Он опускал морду, куда Ральф перенес часть датчиков из его корпуса, к самой марсианской поверхности, точно что-то вынюхивал.

 Спереди Ральф приделал ему два манипулятора, и теперь всем говорил, что они могут попросить Снупи подать лапу. Я первым воспользовался этим предложением, присел на корточки, улыбнулся роботу, постучал ладонью себя по бедру, призывая Снупи. Помахивая хвостом, он подкатился ко мне, а когда я протянул правую руку, он ответил мне тем же. Признаться, я немножко опасался, когда его стальные пальцы стиснули мою кисть, но Снупи был дрессированной собакой и рассчитывал свои силы.

– Молодец, хорошая собака, – сказал я, и потрепал левой рукой Снупи по загривку.

– Научи его теперь приносить мячик, – не унимался Джереми.

– Научу, – сказал Ральф. – Но ты не боишься, что вот сделаю я ему челюсти, в которых он этот мячик будет приносить, и тогда он тебя ухватит за штаны.

– Зачем ему челюсти? Он может приносить мячик в лапах, – сказал Джереми.

Поначалу им попадались лишь залежи какого-то месива, в которых кристаллики воды так перемешалась с породой, что никакие фильтры не смогли бы их разделить. Попробуй Ральф добыть из него воду, боюсь, наша система отчистки вскоре вышла бы из строя, но он и сам это прекрасно понимал и никогда не предлагал рискнуть.

– Ну что, нашел? – спрашивал я Ральфа, когда он возвращался из очередной экспедиции, но он только махал рукой.

Вода ему нужна была больше, чем золотоносный песок для старателей. Мало кому из них улыбалась удача, и на одного счастливчика, натыкавшегося на золотоносную жилу, приходилась тысяча тех, кто потратил впустую и все свои сбереженья, и свое здоровье. В конце концов, хорошо, если они оставались живы, а не замерзали в ледяной пустыне. Но если что с Ральфом случится, мы его, конечно, в беде не бросим, хотя я с волнением следил за тем, как его экспедиции становятся все длительнее и уж подумывал в ненавязчивой форме попросить его не забираться слишком далеко.  Я каждый раз ждал, что случится плохое, но неприятный для себя разговор все откладывал и откладывал, а потом он оказался и вовсе не нужен.

Был очередной сол, который тянулся в делах и заботах, обещая стать ничем не примечательным и кануть в безвестности, как и сотни других одинаковых солов до него, когда Ральф вернулся из очередной экспедиции, подкатив покрытый красной пылью вездеход к ангарам. По тому, как он бодро выпрыгнул из кабины, как шел, выпрямившись, будто находился на параде и сейчас за ним наблюдали тысячи людей и телекамер, я догадался, что он нашел воду.

 Мы собрались послушать его рассказ в кают-компании, функции которой выполняла все та же кухня. Мы вообще слишком много времени проводили здесь: будь у нас побольше запасов провизии, наверняка мы бы уже давно превратились в толстяков, которым впору сниматься в рекламе сети фаст-фуда. Но скудный рацион, постоянные нагрузки и стресс позволяли всем нам сохранить подтянутые спортивные фигуры.

 Ральфа так переполняли впечатления, что он не знал с чего начать. Он был хорошим ремонтником, но рассказчик из него был посредственный, поэтому все, что он смог из себя выдохнуть – лишь одно слово:

– Нашел!

Для начала и этого было достаточно. Я даже сказал бы, что начало это было гениальным по своей простоте, лаконичности и емкости. Ведь Архимед тоже ограничился этим словом, когда бежал голым по Сиракузам, и вместо того, чтобы излагать подробности только что открытого им закона, кричал лишь одно: «Нашел!»

Подробностей мы дождались, только когда Снупи начал транслировать запись, спроецировав ее на стенку кухни. Она отлично подходила для роли экрана кинотеатра. Казалось, что стена исчезла, и мы видим марсианскую равнину, которая надвигается на нас, будто мы едем в кабине вездехода.

– Её Снупи нашел, – комментировал Ральф картинку.

 В этот момент равнина остановилась. На переднем плане возникли невесть откуда взявшиеся манипуляторы робота. Он поковырялся перед собой, счистив несколько сантиметров песка и пыли, под которыми в свете тусклого солнца жемчугом засверкал лёд. Спустя несколько секунд к Снупи присоединился Ральф. Мы его увидели лишь мельком, когда робот посмотрел на него, а после вновь уставился на песок перед своими колесами и в дальнейшем мы видели только ноги Ральфа в высоких сапогах и еще его лопату.

Наверное, Ральф в эти минуты чувствовал себя археологом, который наткнулся на ценнейший артефакт. Поверхность льда была гладкой, как стекло. Они освободили от песка кусок в несколько квадратных метров, потом Ральф устал и перестал размахивать лопатой.

– Я просканировал поверхность, – возбужденно говорил Ральф. – Лед лежит под песком на сотни метров. Похоже, Снупи нашел замерзшее древнее озеро или даже море.

«Древнее море, сотни квадратных метров льда. Такого гладкого, что ему позавидуют рабочие, которые подготавливают площадки для хоккейных матчей». Мысли в моей голове рождались какими-то вспышками, выстраиваясь в логическую цепочку.

«Гладкий лед. Русские. Мы американцы, а Ральф – канадец».

 Мы должны как-то ответить на то, что русские ко Дню Независимости высекли в скале наши изображения, наподобие бюстов четырех американских президентов, что на горе Рамшор. Для нас это стало шоком. Только русские способны на такое безумие. Сделай мы нечто похожее, а НАСА разгорится скандал, конгресс созовет внеочередное заседание, на котором промоет нам все кости и вынесет вердикт: мы нерационально используем ресурсы и попусту тратим бюджетные деньги. Но русские в этом вопросе были свободнее нас.

Мы стояли завороженные перед этой скалой и смотрели на свои барельефы. Когда-нибудь они превратятся в местную достопримечательность, посмотреть на которую будут приезжать со всего Марса, а то и с других планет. Это будет нескоро, пройдут сотни и сотни лет. Возможно, ураганы Марса сотрут наши лица, но, может, они сохранятся и тогда нас никогда не забудут и не забудут наши имена. Надо, чтобы и имена тех восьми русских, которые сейчас пребывали на марсианской базе в сотне миль от нас, тоже остались в людской памяти.

С одной стороны, мы могли делать вид, что каждый из нас сам по себе осваивает Марс, но если у кого-то случится неприятность – мы придем друг другу на помощь. К счастью, ничего плохого еще не случалось, и я трижды сплюну через левое плечо, чтобы так все и оставалось, а то, что мы не удосужились еще собраться в гости, так это дело поправимое.

Близился День космонавтики, который русские отмечали всегда с трепетом. Это у нас все стараются забыть, что первым в космосе был Гагарин, и говорят, что начало космической эре положила высадка Армстронга на Луну.

Я помнил еще и о том, что нам как-то надо поддерживать интерес к колонизации Марса среди простых обывателей, но им давно наскучили репортажи о том, как мы пытаемся вырастить картошку в марсианском грунте. Если поначалу такие репортажи охотно брали в выпуски новостей, теперь мы готовили их лишь для канала НАСА, вещающего в интернете. Зрителей у него было немного. Чем меньше интерес к нашей миссии – тем меньше вероятность, что проекту увеличат финансирование. Кто знает, может, его и вовсе закроют, посчитав, что колонизация Марса слишком дорого обходится нашей казне. Деньги можно потратить на решение социальных проблем, и пусть здесь сперва освоятся китайцы, а мы придем уже на все готовенькое.

К слову, китайцы медлили и пока не обзавелись на Марсе постоянной базой. Но я догадывался, что они готовят что-то грандиозное, своеобразный Ковчег, очередной, уж не помню какой по счету, «Великий поход», который перевезет на Красную планету сразу всех жителей одного из китайских маленьких городков, а маленькими у них считались городки населением в миллион человек. Случись такое, они оставят нас далеко-далеко позади и соперничать с ними в деле колонизации Красной планеты будет тогда невозможно. Но пока на Марсе ковырялось в песке и камнях лишь несколько их роботов, в автономном режиме возводивших сооружение, которое было скромным даже для малорослых китайцев.

«Гладкий лед. Русские. Американцы и канадец».

– А почему бы нам не устроить на этой ледовой арене хоккейный матч на Кубок Марса? – спросил я в наступившей тишине.

Я не знал, отчего она наступила. Наверное, Ральф уже все, что хотел, рассказал, а слушатели еще не начали его поздравлять с находкой. Вот я и воспользовался паузой. Мое предложение растянуло ее просто до неприличных размеров.

 Я смотрел, как каменеют лица моих коллег, как постепенно смысл того, что я сказал, начинает доходить до них и ощущал, как закипают их мозги.

– Ты предлагаешь сыграть с русскими? – наконец спросил Джереми. – Нас же всего четверо. Даже если мы вызовем Наоми с орбиты на этот матч, а потом отправим ее обратно, мы соберем только одну пятерку. Этого мало. Нужна пятерка плюс вратарь. То есть шесть человек.

– Не надо никого с орбиты вызывать. И я не предлагаю играть с русскими. Такое соперничество похоже на то, что было в период Холодной войны, – мысль моя не сформировалась. Я все придумывал на ходу. – Мы все можем считаться марсианами. Русских восемь. Итого нас вместе с ними двенадцать. Две пятерки плюс два вратаря. Мы можем сколотить две команды. Две команды! «Пески Марса» и «Ураганы Марса», например. В каждой из них будет кто-то из нас и кто-то из русских. Мы не устраиваем турнир между русскими и американцами.

– Я канадец, – напомнил Ральф.

– Тем более, – сказал я, глянув на него, и продолжил. – Мы устраиваем турнир между двумя марсианскими командами. Они будут биться за Кубок Марса. Представляете, какой это вызовет резонанс на Земле? Финал Первого Кубка Марса!

– Ооо, – протянул Ральф. – Чур, я буду играть за «Ураганы Марса».

– Согласятся ли на это русские? – спросил Джереми.

– Согласятся, – сказал я, – если мы проведем игру 12 апреля по земному календарю. Вы-то все согласны?

– Ты забыл одну важную деталь, – сказал Джереми, после того, как все изъявили желание участвовать в этом турнире, – а где мы судью возьмем?

Собирая нас в дальнюю экспедицию, конструкторы предусмотрели многое, но, конечно, никому в голову не пришло, что мы вздумаем поиграть на Марсе в хоккей, так что клюшками, шайбами и тем более коньками они нас не снабдили. Помимо этого, нам надо было сделать ворота и оградить хоккейную площадку чем-то, что помешает шайбе после каждого удара улетать прочь на десятки метров. Поскольку мы предложили это состязание, в наши обязанности входило подготовить площадку, да и от нашей базы она лежала гораздо ближе, чем от русской.

Конечно, речи не шло о привычных бортиках, поверх которых крепятся еще и пластиковые щиты, защищавшие запасных игроков, тренеров и зрителей, сидевших в первых рядах. У нас нет запасных игроков, наши тренеры, массажисты и врачи – все будут на площадке, а до ближайшего зрителя в лучшем случае окажется пара сотен километров, так что, как бы сильно кто-то из нас не ударил клюшкой по шайбе, загнать ее на марсианскую орбиту он все равно не сумеет.

 Наоми выпала роль не простого зрителя, а комментатора этого матча. Она изучала правила игры и пыталась произнести вслух трудные русские имена. В НАСА нашу идею, после некоторого обсуждения, одобрили и даже обещали устроить прямую трансляцию матча в интернете.

 Положим, трансляция выйдет не совсем прямой, потому что сигналу понадобится тринадцать минут, чтобы добраться от Марса до Земли. Как жаль, что наш корабль не висит на стационарной орбите прямо над тем местом, где мы намеревались построить хоккейную коробку. Тогда он мог бы транслировать картинку с верхней точки. Это смотрелось бы очень эффектно. У меня даже дух захватило от мысли, как бы это выглядело. Лет через сто, наверняка, так и будут показывать финал Кубка Марса, а пока мы планировали расставить по бокам площади несколько разведывательных роботов, которые и будут снимать этот матч с разных ракурсов. Из-за разреженной атмосферы Марса ни один геликоптер в ней не удержится, поэтому самой верхней точкой съемки станет та, на которую робот сможет вынести свой манипулятор с камерой.

Миссия русских делилась по половому признаку ровно пополам, то есть у них было 4 девушки и 4 парня. Их девушки с нашей Лайлой образовывали женскую пятерку, а то, что на воротах у них будет мужчина – никто и не заметит, но идею устроить турнир между женской и мужской командой я даже не высказывал. Вовсе не оттого, что считал, будто мужская пятерка будет иметь явное преимущество. Вовсе нет. Меня ведь хорошо готовили к полету на Марс и к тому, что нашими соседями будут русские.

Я помнил поговорку о русских женщинах – о том, что они и коня на скаку остановят, и зачем-то войдут в горящую избу, а еще каждая из них сдавала нормы ГТО, в которые ко всему прочему входило: бросание гранаты, (ГРАНАТЫ!), сборка и разборка на время автомата Калашникова, (АВТОМАТА!). Я понятия не имел, зачем им все это может пригодиться в жизни, но, вероятно, тут играла роль сила традиций, и в таком случае нам надо обучать девочек в школе стрельбе из лука и винчестера, которые были на вооружении колонистов, двинувшихся осваивать Дикий Запад.

Игра, независимо от счета и того, кто станет победителем, должна оставить исключительно положительные впечатления, поэтому лучше всего, чтобы команды были смешанными.

Русские внесли одно предложение – переименовать команду «Пески Марса» в «Марсианских медведей». Что касается медведей и Гагарина – с ними лучше не спорить, вот мы и не стали, согласившись на новое название. И они, и мы с воодушевлением взялись за изготовления инвентаря, проводя множество времени в видеоконференциях, на которых делились опытом и обсуждали что из чего лучше сотворить. Заправилами были русские. Похоже, они обладали большим опытом изготовления недостающего из подручных материалов.

С воротами трудностей никаких не возникло. У нас было полно различных полых пластиковых трубок. Вместо сетки мы натянули куски полиэтилена, усилив его клейкой лентой.

Для шайб подошли колесики от передвижных шкафов. Края у них были скошены, а в центре зияло отверстие, как на монетах, которые носят не в кошельке, а на веревочке, но, на мой взгляд, из них получились превосходные шайбы. К тому же у нас таких колесиков было много, так что мы могли не дрожать над каждой шайбой. Не страшно, если мы парочку потеряем.

– У нас есть приз, – сказал мне Сергей Звягин, с которым я по большей части общался на видеоконференциях. Похоже, в их команде он выполнял те же функции, что и я, то есть был душой коллектива. – Показывать пока не буду. Но вы не разочаруетесь.

Русские предложили сделать бортики из металлических стеллажей, на которых в пластиковых коробках мы хранили собранные породы и запасы провизии. Ничего не случится, если на какое-то время мы сложим их друг на друга. Потом, когда вновь соберем стеллажи, разложим коробки по полочкам.

Бортики получались высотой всего сантиметров пятнадцать.

– Не беда, пятнадцать сантиметров – достаточно, – уверил меня Звягин. – В русском хоккее бортики именно такой высоты.

 О русском хоккее я услышал в первый раз и поспешил узнать у Звягина, чем он отличается от привычного мне канадского.

– В него играют загнутыми клюшками, вместо шайбы используют мяч, наподобие бейсбольного, – пояснил Звягин, – а коробка – больше размерами, потому что мы привыкли к широким просторам и на канадской коробке там тесновато.

 «Наверное, они на Марсе чувствуют себя лучше, чем мы, потому что здесь точно бескрайние просторы», – подумал я.

Он же объяснил мне простейшую технологию изготовления коньков, вернее даже не коньков, а лезвий. Я-то думал, что придется испортить комплект сапог, проделать в них дырки, вкрутить болты, на которых будут держаться лезвия, и потом загерметизировать эти дырки, чтобы через них не уходил воздух, как-то не подумав о том, что они могут быть съемными и крепиться к сапогам не болтами, а ремешками. Звягин мне буквально глаза раскрыл. Он рассказал, что лет сто назад все русские детишки катались именно на таких лезвиях, прикручивая их ремешками или даже проволокой к валенкам или ботинкам.

Золотыми руками из нас мог похвастаться только Ральф, поэтому он и взялся сделать для всех коньки. Того, кто делал ботинки, называли башмачником, а как назвать человека, который делает коньки? Ральф вырезал их из куска стали, приваривал по два основания под носок и пятку, сверлил дырочки, просовывал в них ремешки, а после примерял конструкцию к сапогам. Это отчего-то напомнило мне сказку о Золушке – тот ее момент, где принц просит всех претенденток на его руку засунуть ножку в потерянную хрустальную туфельку и ни у кого это не получается, потому что туфелька им слишком мала, но Ральф сделал туфельки, то есть коньки, всем впору.

На спины каждый из нас нанес клейкой лентой номера, под которыми мы хотели выступать. У меня был номер 77. Звягин потом смеялся, что именно с такой цифрой когда-то давали номера автомобилям, зарегистрированным в Москве, из которой он был родом.

Бортиками мы огородили расчищенную площадку. Кое-кто на Земле поспешил раскупить это рекламное пространство, но надписи вышли совсем крохотные и разглядеть их без увеличения было крайне сложно. С внешней стороны бортиков потихоньку собирался песок, но пока еще не пересыпался через них. Плохо будет, если поднимется ветер и припорошит площадку. Придется ждать, пока роботы вновь не расчистят ее. Они нанесли некое подобие разметки, но круги на точках вбрасывания отчего-то получились кривыми и разного диаметра.

Мы могли вовсе обойтись без судьи. Честно признаться, я не думал, что мы строго будем следовать всем канонам игры. В обычные правила мы внесли один дополнительный пункт. Каждый должен был рассчитывать на собственные силы, то есть применять экзоскелеты запрещалось. Бортики у нас были маленькими. Любой силовой прием возле них грозил тем, что хоккеист оказывался за площадкой. Наверняка большая часть нарушений останется без наказания. Но судья был необходим, чтобы вбрасывать шайбу. Ральф сиял от счастья, что судьей мы назначили Снупи, в которого закачали необходимую информацию.

Русские приехали на пару часов позже нас. Мы постоянно с ними переговаривались. За исключением водителей, они восседали на корпусах своих двух вездеходов. Судя по тому, что скафандры их почти не запылились, наружу они вылезли совсем недавно, а всю дорогу провели в кабинах. Для того, чтобы еще больше походить на группу захвата, которая едет на броне своих боевых машин, им не хватало сжимать в руках клюшки, но и без того их прибытие получилось очень эффектным.

 Мы узнавали друг друга, читая имена и фамилии на скафандрах. Но я и так помнил, как они все выглядят. Пожимая руки русских космонавтов, я точно различал лица за серебристыми стеклами гермошлемов и улыбался им. Пусть они эту улыбку не увидят, но они должны ее почувствовать. Роботы, которым предстояло снимать этот матч, уже приступив к своей работе, мешались под ногами и передавали на Землю исторические кадры.

 Русские выволокли из кабины одного из своих вездеходов серебристое ведро на ножках, к которому была приделана труба и краник. Ракета эпохи пара.

 «Самовар! Как они его сюда привезли?  – усмехнулся я. – Вот он «Кубок Марса», за который мы будем биться!»

– Отлично, лучше и быть не может!  – сказал я и показал большой палец, когда Звягин спросил меня о кубке.

У нас и русских скафандры были похожих конструкций, в расцветке преобладали оранжевые, белые и серебристые цвета. Чтобы хоть как-то различать своих и соперников – мы воспользовались тем же методом, который применялся еще в Варфоломеевскую ночь, то есть повязали на предплечья полоски ткани. У тех, кто играл за «Ураганы Марса» – она была красной, а у тех, кто выступал за «Марсианских медведей» – синей.

За исключением Ральфа, всем было абсолютно безразлично, за кого играть. Составы команд мы определили жеребьевкой. Случайную выборку мог провести один из компьютеров, но я б не стал доверяться электронным мозгам, потому что кто-нибудь легко мог в них покопаться и повлиять на результат. В общем, мы тянули палочки, вернее, куски проводки, которые очень напоминали хвост Снупи. Их сжимал в кулаке Ральф. Жеребьевка оказалась несправедливой. К Ральфу присоединились Лайла и Джереми, и еще трое русских космонавтов, среди которых была лишь одна девушка, а я оказался в составе «Марсианских медведей» и в нашей команде парней и девушек было поровну.

 Звягин, выбранный капитаном «медведей», потрепал меня по плечу, всем своим видом показывая, что меня в команде не обидят. Лайла, тем временем, нацепила на ноги громоздкие щитки, сделанные из теплоизоляции, приделала квадратный блин к правой перчатке и встала в ворота.

Мы не тренировались. Ни разу. Когда я затянул на ботинках ремешки лезвий и вышел на поле, то понял, что клюшка мне просто необходима, чтобы не упасть. Если я ее оторву ото льда и попробую ударить по шайбе, обязательно потеряю равновесие и больно приложусь шлемом к площадке. Я не ехал по льду, а семенил маленькими шажками, как немощный старичок. Как же я буду играть? Ославлюсь на весь мир, потому что за нашей игрой будет следить много людей. Ноги мои задрожали от страха еще больше и едва не разъехались в стороны.

Я подумал, что действительно похож на медведя, которому на лапы повязали коньки. Но, боюсь, катаюсь я хуже, чем медведь, выступающий в цирке. Остальные держались на льду немногим лучше меня и за редким исключением клюшки тоже использовали, чтобы не растянуться на площадке.

Мы походили на сборище калек, но постепенно начали раскатываться и привыкать к марсианскому льду, а кто-то даже решался применять клюшку по прямому назначению – то есть бить по шайбе. Льду все-таки было далеко до идеала. Шайба не скользила, а еле-еле ползла и быстро останавливалась.

Уже после нескольких минут раскатки я почувствовал, что весь пропотел, пот скопился на бровях и начал заливать глаза, появилась отдышка. Нет сомнений, что даже самые крепкие из нас вряд ли выдержат стандартную продолжительность хоккейного матча, то есть три периода по двадцать минут. Вот мы и решили провести одну двадцатиминутку, если она не выявит победителя, сыграем дополнительный пятиминутный период, а если и он не определит победителя, последует серия буллитов. Один из вездеходов мы подогнали почти к самой площадке и водрузили на него «Кубок Марса», чтобы всем было видно, за что мы сражаемся.

Начало каждого матча должны предварять клубные песни. Мы их, конечно, не сочинили. Но когда мы построились в центре площадки, русские завели в шлемы какую-то бодрую мелодию, пояснив, что это древний хоккейный гимн, под который бились их предки. В ней были слова о суровых боях, которые ведет ледовая дружина, о мужестве отчаянных парней, о великолепной пятерке и вратаре.

 Как точно эти слова отражали составы команд, где было как раз по одной пятерке и вратарю, но вот в нашей-то команде половина была не отчаянных парней, а отчаянных девчонок. Автор как-то не подумал, что в хоккей будут играть и девушки, да еще на Марсе, а ведь могла такая мысль его посетить – русские к моменту написания этой песни первую женщину в космос уже запустили. Песня действительно заставляла кровь в жилах бежать быстрее и отчего-то ассоциировалась у меня с викингами, которые, наевшись мухоморов, готовились к битве.

Русские налепили скотчем номера на свои скафандры. Мы передали Наоми составы команд. Сергей, Кирилл, Катя, Ольга, Лена. Запомнить бы имена своих одноклубников. Я думал, что на ворота мы поставим кого-то из девушек и сильно удивился, когда место там занял Кирилл.  Ему выдали соответствующую экипировку, хранившуюся в вездеходе.

 Наконец все распределились по площадке. Мы не сказали русским, что Снупи на самом деле собака. Это вызвало бы ненужные вопросы. Робот, насколько сумел, выдвинул один из своих манипуляторов, в котором держал шайбу, потом выпустил ее, и игра на «Кубок Марса» началась. Снупи испуганно бросился к краю площадки, но после первого же удара шайба угодила точно ему в колеса, завертев волчком, после чего робот ездил исключительно вдоль бортиков.

Наша тройка девушек сразу же бросилась в атаку. Каждый удар они сопровождали криками, привычными для зрителей теннисных турниров. Я за ними не поспевал, а когда ко мне случайно попала шайба, слишком долго размышлял над тем, что в воротах стоит Лайла и ударить по ним со всей дури у меня не поднимается рука.

 Кто-то из русских, игравших за «Ураганов», разрешил все мои сомнения, отобрав шайбу. Как бы одноклубники не подумали, что я нарочно внедрен в их команду, чтобы разрушать изнутри все их задумки.

В дальнейшем я из кожи вон лез, чтобы реабилитироваться, признаться, не сильно в этом преуспев. Но «Марсианские медведи» все равно открыли счет. Этому предшествовала многоходовая комбинация с виражами за воротами, ложными замахами на пятачке и множеством пасов.

– Олька, ты – молоток!  – поздравляли девушку, забросившую первую шайбу в кубке Марса. Ее обнимали и целовали, я сделал тоже самое, но из-за гермошлема не мог по-настоящему ощутить ее губы на своих щеках. У русских интересный сленг. Узнать бы, почему Ольга – молоток?

Дальше инициативой завладели «Ураганы Марса», среди которых выделялся Ральф. Хоккей у канадцев в крови, к тому же Ральф выступал за университетскую команду, и ему прочили даже какое-то будущее в заштатных клубах НХЛ, но он предпочел спортивной карьере скромную судьбу покорителя Марса. Он тараном шел на наши позиции, а Снупи позволял ему вытворять на площадке все, что угодно.

 В одну из первых таких атак я встал у Ральфа на пути. Это привело лишь к тому, что я оказался лежащим на льду. Снупи посчитал, что правила не нарушены. Я потихоньку приходил в себя, рассматривая марсианские небеса. Ральф тем временем сравнял счет. Поднимаясь, я и не понял поначалу отчего все члены «Ураганов Марса» жмут ему руку и обо всем догадался, лишь увидев, как Кирилл вытаскивает из ворот колесо от передвижных шкафов.

– Ты как? – спросил, подъехавший ко мне Звягин.

– Нормально, – соврал я.

– Прости. Я не сильно тебя задел? – спросил Ральф.

В голове у меня шумело, но вот скажи я ему, что он задел меня сильно, он что, станет меня стороной объезжать? Вот я и ему сказал:

– Нормально.

 За улетевшей за борт шайбой бегал Снупи, вернее ездил. Это ему очень нравилось. Он все-таки был собакой, хоть перед матчем мы и попросили Ральфа на время демонтировать у него хвост, а то русские точно обо всем догадались бы.

При желании мы могли завести в шлемы комментарии Наоми, но это отвлекало, а все ж интересно было послушать, как ей приходится изгаляться, чтобы придать ходу встречи динамизм. У тех, кто следил за матчем по радио, наверняка возникло ощущение, что мы играем не хуже, чем профессиональные хоккеисты, а на площадке кипят страсти. Они и вправду кипели. Меня радовали звонкие женские голоса, звучащие в моем шлеме:

 «Серега – пасую! Иди по краю! Передай на пятачок! Катька – держи канадца! Ленка – дай Тормозу! Обойдется!»

После последних фраз послышался смех. До меня постепенно дошло, что Тормозом они называют меня, и тогда я тоже улыбнулся.

У девчонок никак не получалось остановить Ральфа. Его, наверное, проклинали сейчас все феминистические организации мира, и, хоть за «Марсианских медведей», за исключением меня, играли сплошь русские, я был уверен, что большая часть американцев болела сейчас за нас, а не за «Ураганов». Мне казалось, что по площадке девчонки летают кометами. Просто это я ползал, как улитка. В сравнении со мной все будут кометами.

Персонально опекать Ральфа вызвался Звягин, но к пятнадцатой минуте матча мы все равно проигрывали 3–1. При таком ходе игры ни о каком дополнительном периоде речь не шла. Ну и хорошо. В моем скафандре хлюпал пот, горло пересохло, ноги гудели, и я не знал – доживу ли до того момента, как таймер в моем шлеме, показывающий время, оставшееся до конца поединка, наконец-то доберется до цифры «0». Ох, как же мне было плохо без экзоскелета. Пропади он пропадом этот «Кубок Марса»!

«На черта тебя здесь поставили? Дырка!» – кричали девчонки на Кирилла, а я радовался, что объектом их нападок стал не я, а кто-то другой.

Каким-то чудом мы смогли забросить «Ураганам» одну шайбу, сократив отставание до минимума. Последние секунды матча выдались драматичными. Кирилл бросил ворота и тоже ринулся в бой, пытаясь хоть как-то помочь своей громадной и неудобной клюшкой сравнять счет.

Я принимал посильное участие в штурме ворот соперников. Ураганы ушли в глухую оборону, пробить которую мы больше не смогли. Хорошо, что никто не видел моего лица за серебряным стеклом, а то, как бы я объяснил одноклубникам свою предательскую улыбку, появившуюся после того, как прозвучал сигнал об окончании матча? Мы ведь проиграли, а я улыбаюсь.

 Девчонки в отчаянии бросали клюшки на лед. Будь такое возможно, они и перчатки побросали бы, и шлемы. Не обращая ни на кого внимания, я ковылял к бортику. Ко мне подъехал Ральф, но у меня стоял такой гул в ушах, что я не расслышал его слова. Он вообще мог не подъезжать, чтобы мне что-то сказать.

 Вдруг меня обступили одноклубники. Они хлопали меня по плечу, а я от этих ударов едва не падал, но как-то из последних сил держался. Они благодарили меня за игру, а я им говорил, что они классная команда и я горд, что выступал вместе с ними в этом матче. Я этого никогда не забуду. Мы все этого никогда не забудем. Никто никогда этого не забудет.

Рядом прошмыгнул Снупи с колесиком в манипуляторах, которое он тащил Ральфу. Я едва справился с искушением сесть на спину робота, как на обычную табуретку, и чуть передохнуть, а потом подумал, что Снупи невольно подал мне отличную идею. Ральф ведь стал лучшим бомбардиром турнира, и пусть на память об этом у него останется шайба, которой мы играли. Еще надо вручить такое же колесико девушке, открывшей счет. Да и всем нам неплохо заполучить по колесику, но тогда первые два станут не так ценны. Нам хватит и того, что все наши имена будут выгравированы на боках «Кубка Марса». Пока мы отдыхали, этим и занимался один из роботов.  Буквы выходили у него очень красивыми, с виньетками.

Ральф сделал красивый жест. Он предложил, чтобы «Кубок Марса» подняли капитаны обеих команд. Он схватился за одну ручку, а за другую – Звягин. Эта фотография обошла многие издания. Она стала исторической, почти такой же ценной, как фотография Гагарина в аппарате «Восток», Леонова – в открытом космосе или Армстронга – на Луне. Мы передавали этот кубок из рук в руки и делали вид, что целуем его, но не могли дотянуться губами даже до стекол своих гермошлемов. Наверное, кубок надо было наполнить шампанским, но мы могли наполнить его только водой.

Русские с полным правом могли претендовать на то, чтобы сперва «Кубок Марса» стоял у них на базе. В команде победителей их было ровно половина, но они милостиво позволили нам забрать трофей. Мы обещали через полгода привезти его им. Полгода земного, а не марсианского. Затем они вернут его нам, а еще через полгода мы вновь доставим его на русскую базу.

Да и вообще, между нашими базами, действительно, не такое уж громадное расстояние. Пора поближе познакомиться с нашими соседями – русскими марсианами, посмотреть, как они здесь обосновались, а им – на наше жилье. Не знаю, когда мы соберемся разыграть снова «Кубок Марса». В ближайшие пару лет в составах «Марсианских медведей» и «Ураганов Марса» может произойти лишь одно изменение. Кто-то заменит Наоми на орбите, тогда она сыграет за одну из команд, а робот лазером напишет ее имя на боку «Кубка Марса».

Родные, близкие и друзья поздравляли нас. В кают-компании еще долго наши разговоры раз за разом возвращались к игре. Ральф сказал, что когда вернется на Землю, чуть модернизирует Приз лучшего бомбардира и приделает к нему золотую подставку с табличкой, чтобы всем было ясно, что это такое. Такую статуэтку, наверное, через много лет и будут давать тем, кто забьет больше всего шайб на «Кубке Марса». Пока же Ральф развлекал им Снупи – бросал и просил принести. Робот без ума от такой игры. Он радуется этому колесику больше, чем Ральф.

С Земли нам сообщили, что у матча был хороший рейтинг, все довольны, и у них множество заявок от желающих прилететь на Красную планету, чтобы побиться за «Кубок Марса». Когда-нибудь он станет очень ценным трофеем. Тысячи людей будут мечтать о том, чтобы на его боках появились их имена. Мое имя там уже есть, а я ведь на коньках еле держусь…

Иллюзионист

– А это что за клоун такой? – спросил старшина Топилин, кивнув в сторону мужчины лет тридцати, спокойно и как-то отрешенно сидевшего на ящике со снарядами.

Такое опасное соседство его нисколько не волновало, и он не боялся раньше времени оказаться на небесах. На нем был фрак, белая рубашка с бабочкой, цилиндр, который мужчина положил на коленки, придерживая его руками в белых перчатках. Смотрелся он на берегу дико и неестественно, прямо как яркий попугай посреди воронья. По правде сказать, вороном был он, да и людей, шедших мимо него, попугаями обозвать язык тоже не поворачивался.

Грузовики подвозили на набережную боеприпасы, разгружались, уезжали за новой партией. Колонны морских пехотинцев входили на пирс. Юркие катера доставляли их к чуть покачивающимся на малой волне транспортным судам, которые на фоне темного неба казались вырезанными из картона.

Под вечер заштормило, но неожиданно непогода улеглась, хотя все ждали как раз обратного. Вглядываясь в небеса, все невольно перебирали губами, извлекая из памяти благодарные молитвы богу небесному, чье бренное тело лежит в стеклянном гробу на главной площади страны, и богу земному, который не смыкает глаз, пока не выгнали врага с родной земли. На войне все быстро становились суеверными и верили всяким приметам, а то, что непогода улеглась накануне десанта, воспринималось как очень хорошее знамение, и многие сомкнутыми щепоткой пальцами воспроизводили знак «звезды защитницы», водили от темени к правому боку, потом к левому плечу, рисуя в воздухе пятиконечную звезду, заканчивая там же, где и начинали.

Странный человек, казалось, не замечал всей этой суеты, а остальные старались не замечать его. Плечи его укрывал черный плащ с бордовой подкладкой. Некогда начищенные до блеска черные ботинки испачкались. Похоже, он боялся встать и сойти с места, потому что лужи и размокшая земля окружала его практически повсюду. Сколько уж он тут сидел, ни Топилин, ни Васнецов не знали. Они стояли и разглядывали странного человека, пока не поступила команда садиться на катер.

У Топилина появилась мысль подойти и спросить: не нужна ли помощь. Он и на руках не побрезговал бы перенести этого странного человека туда, где посуше. Впрочем, все побережье так разворотили траками, колесами и подошвами сапог с ботинками, что места почище в радиусе пары километров и не найти. Но, посмотрев на его стеклянный взгляд, застывший на одной точке, Топилин решил, что странный человек сейчас в каком-то трансе, а то и вовсе общается с богами, и беспокоить его не стоит.

– Не знаю. Он только-только приехал. Но ты правильно определил – он из цирка. Я сам слышал, – поделился информацией Васнецов.

 Топилин едва не сказал, что у Васнецова не уши, а локаторы, но вовремя остановился. Зачем лишний раз напоминать другу о его лопоухости?

Васнецов, тем временем, скрутил сигаретку, набитую виргинским табаком, поступающим по ленд-лизу, и протянул её Топилину. Тот взял сигаретку и с наслаждением затянулся. Чуть подержав дым в легких, постарался сотворить из него несколько колец. Но получилось только одно. Ароматный дым приятно щекотал ноздри.

– Что и говорить – хороший у этих язычников табак. Так, говоришь, из цирка этот клоун? Ну, ясно. Будет нас развлекать перед десантом. Только вот что он нам покажет? Лучше бы артистов оперетты прислали. Те хоть поют весело и проникновенно, а лучше хор какой-нибудь. Вот от него прямо мурашки по коже. На худой конец, дрессировщики подошли бы.

– Ха, разве не помнишь, как к нам дрессировщика с тиграми прислали, а тут воздушную тревогу объявили?

– Конечно, помню, – засмеялся Топилин. Надо отметить, что многие подшучивали над его фамилией, говорили, что с ней надо было идти не в морскую пехоту, а в артиллеристы, и управляться с главным калибром на одном из линкоров Черноморского флота. – Вот умора была, когда тигры разбежались, и пришлось их повсюду отлавливать. Жаль, до мрази фашистской тогда нам далековато было, а то тигров к ним бы погнали. Представляешь, как бы они удивились?

– В штаны б точно наложили. Но тигров-то мы скоро опять увидим, да не полосатых, а бронированных. Я вот думаю, что если дрессировщик с полосатыми общий язык нашел, так почему ж ему с бронированными тоже самое не попробовать?

– Бронированные – твари бездушные, с ними нечего разговаривать.

– Да, но говорят, что циркач с нами в десант пойдет.

– Ох, зачем же он нам нужен? Он, конечно, похож на пугало, но ему только ворон на огородах пугать, если его на шесте подвесить. А вот фашистов он точно не испугает. Пусть и на носу стоять будет, и руками тучи разгонять, – сказал Топилин, оценив взглядом циркача. Говорил он все это тихо, почти шепотом. Видимо все же опасался, что циркач его услышит, рассердится и превратит в таракана. – Фашисты от такого только рассмеются до смерти.

– Результат-то будет достигнут, – заулыбался Васнецов. – Сдохнут они. А от наших ли пуль или от смеха – тут уж мне, признаюсь, все равно.

– Мне тоже. Но не циркач нам нужен, а музыканты с духовыми инструментами, чтоб исполнили: «Это есть наш последний и решительный бой». Ну, а я им из своего ППШ подпою, а ты из снайперской винтовки.

– Не каркай. Я хочу еще сапоги в Ла-Манше помыть, – Васнецов погладил правую сторону груди, где под бушлатом едва прощупывались медали «За отвагу» и «За оборону Кавказа». – Сколько городов-то еще освобождать придется от гадины фашистской? Вся Европа под ним. Всю Европу прошагать придется. Погоди ты про «последний и решительный». Я его хочу на кровати провести в глубокой старости. И вообще, смотри, как погода нам благоприятствует, хвала Ленину, Сталину и родной компартии.

Приказ о десантировании в районе поселка Эльтиген южнее Керчи им зачитали только под вечер, а то уж они несколько дней томились в ожидании, потому что всем было ясно – скоро-скоро мы вернемся в Крым. Когда накануне им разрешили чуть ли не весь день провалятся в кроватях и выспаться на всю оставшуюся жизнь, над всеми поработал гипнотизер. Проснувшись, каждый «знал свой маневр». Из-за этого и на душе было спокойно. Чего попусту беспокоиться? Если суждено тебе этой ночью заснуть навсегда – встретишься с друзьями, заснувшими раньше тебя, а Родина не оставит в беде твоих оставшихся здесь родственников: пособие будет платить, детишек, у кого есть, выучит и в люди выведет. На то она и Родина любимая.

Море дышало в лицо прохладной влагой. Вода, наверняка, была обжигающе холодной, но Топилину захотелось сбросить с себя форму, положить на нее автомат, прошлепать босиком к берегу – туда, где пенящаяся волна накатывается на камни, потрогать её пальцами, броситься следом, когда волна начнет откатываться и не убегать от следующей, встав перед ней, как утес.  Он грустно вздохнул, прогоняя мечты. Сигаретка совсем скурилась. Огонь уже обжигал губы. Пришлось ее выбросить.

– Строиться! – раздался в темноте зычный голос их командира лейтенанта Соболева. У него была не глотка, а рупор, и он, наверное, мог перекричать даже крупно-дюймовое орудие, выплевывающее снаряд.  Когда перед ним встали в два ряда тридцать преданных ему душой и телом морских пехотинцев, которых враги прозвали «черной смертью», но все равно боялись их гораздо больше чумы, он объявил:

– Идем в первой линии. Катер нас прямо к берегу доставит. Ножек своих почти и не замочите. Радуйтесь!

Неожиданно, Топилин увидел, что циркач стоит крайним в первом ряду.

«Совсем от страха умом повредился, видать, – подумал Топилин, – а куда Соболев-то смотрит? Что он тут цирк разводит? Правда, Васнецов ведь говорил, что циркач вместе с нами в десант пойдет. Но непонятно, зачем он нужен? Чтобы нелепым своим видом настроение бойцам поднимать?»

Ростом циркач, даже оставаясь в своем цилиндре, уступал крайнему из морских пехотинцев сантиметров двадцать. Морской пехотинец, выпятив грудь и не смея повернуть голову влево на своего соседа, все ж косился на него взглядом.

– Глаза сломаешь, Папыляев! – прикрикнул на него Соболев. – А вам, Антон Ратиборыч, не в строй надо вставать, а рядом со мной, чтоб я вас мог всем представить и показать.

Циркач прошагал какой-то мягкой кошачьей походкой к командиру. Его черные ботинки почти и не погружались в грязь. Складывалось обманчивое впечатление, что человек этот весит максимум килограммов десять, а значит – переберется через любую топь. Вот только чтобы по воде ходить, надо полностью лишиться веса. Но, может, он и по воде мог перейти Керченский пролив? Кто там его знает. Когда он встал по левую руку от Соболева, мало кто из морских пехотинцев сдержал улыбки.

– Так, улыбки отставить! – теперь уже на всех прикрикнул лейтенант. – Хочу представить вам Антона Ратиборыча. Он Персональный Ангел Хранитель нашего десанта, так что оберегать его пуще всего на свете. В десанте вести себя тихо, как мыши. Когда до фашистских линий дойдем, только ножами и прикладами работать. Не шуметь и ни в коем случае не применять огнестрельное оружие до той поры, пока нас не обнаружат. Всем понятен приказ?

– Дозвольте обратиться, товарищ командир? – спросил Топилин.

– Дозволяю, – кивнул Соболев.

– Так ведь нас еще на подходе обнаружат, не ровен час. Обстреливать начнут. Какое тут холодное оружие?

Выходило, что никакой огневой подготовки с кораблей не будет и авиация фашистские позиции не обработает. Топилину вспоминался эпизод из фильма «Чапаев», где каппелевцы наступали психической атакой, и сейчас он думал, что им предстоит нечто схожее. Но каппелевцев остановил единственный пулемет и погнал прочь, а на берегу, занятом фашистами, столько пулеметов понатыкано, что морским пехотинцам не позволят по земле и шага ступить.

– Вот ты какой непонятливый, Топилин. Не обнаружат нас. Так ведь, Антон Ратиборыч?

– Так, – тихо произнес циркач.

– Всем всё понятно? – Соболев обвел взглядом подчиненных. Никому ничего понятно не было, но вопросов никто не задал. – За мной, на катер грузиться! – скомандовал лейтенант.

Он шел первым, широкой грудью, словно ледокол, прокладывая проход кораблям, которые сами не могли пробиться через ледяные торосы. За ним, едва поспевая, семенил циркач, а уж следом маршировали морские пехотинцы.

 Десантные катера выстроились странно: не в одну линию, а клином, как птицы, которые решили вернуться на родину после проведенной на чужбине зимы. Они были как тени на воде от этого несуществующего клина в небесах.

«Мы и вправду возвращаемся», – думал Топилин, сидя на корме головного катера, обхватив руками леера. Еще вспомнился ему эпизод из фильма «Александр Невский», в котором князь пояснял, что псы-рыцари наступают всегда «свиньей» или «клином». Топилин не находил связи между «клином» и «свиньей», но выходило, что шли они сейчас как раз, как те псы-рыцари. Им предстояло драться с их потомками. Нет. Не совсем он прав. По данным разведки, берег обороняли румыны. Хоть и фашисты, но все-таки второго сорта. Они не такие стойкие, как немцы. Это бодрило.

Построение через считанные минуты изменилось и стало напоминать стрелу. За катерами, в одну кильватерную линию с головным, встали транспорты, а потом к ним присоединились корабли охранения и огневой поддержки – новейшие крейсера с малой осадкой «Красный Октябрь», «Красный Кавказ» и «Красный Восток». Топилин всегда думал, что корабли с такими именами должны служить не на Черном море, а на Красном. Но глядишь, и туда они дойдут когда-нибудь, прорвавшись через Дарданеллы, и высадят десант на Африканское побережье.

«Там жарко», – мечтательно думал Топилин: зубы у него уже стучали от холода.

Да и слово «черный» в сочетании со словами «Октябрь», «Кавказ» и «Восток» не звучало, и даже воспринималась кощунственно. «Красный» – лучше и понятнее.

Палуба под Топилиным нервно дрожала. Приложившись ладонью к покрашенному серой краской металлу, он чувствовал работу двигателей и сейчас немного завидовал мотористам. У них в моторном отделении тепло. Они могут находиться там без бушлатов, а то и вовсе без матросок. Топилин с удовольствием поменялся бы с ними местами.

На корме расположился весь взвод. Морские пехотинцы напоминали сейчас мешочников, которым не хватило мест в вагоне, и из-за этого им пришлось забраться на его крышу. На остальных катерах шло еще несколько сотен морских пехотинцев и несколько тысяч десантников на транспортных судах.

Катер резал форштевнем свинцового цвета воду, бросая на палубу ошметки пены. Небо затянуло серыми облаками, между которыми изредка выглядывала Луна, прокладывая на воде серебристую дорожку. Но вела она совсем не туда, куда направлялся караван.

Пока Луну вновь не стирали с небес облака, Топилин различал на носу катера фигуру циркача. Того точно приклеили к палубе, да еще, чтобы не упал, обвязали канатами, как телеграфный столб. Циркач стоял выпрямившись, подставив лицо холодному ветру и расставив руки в стороны. Плащ его развевался, словно парус. Цилиндр на голове держался не иначе как на ремешке, таком же, как у фуражек.

Васнецов толкнул Топилина в бок и, вытянув руку, указал на циркача. Топилин только кивнул в ответ. Им ведь приказали не шуметь. Впрочем, у него от холода зуб на зуб не попадал, говорить совсем не хотелось. Он изрядно продрог, когда наконец-то на фоне темного неба начал вырисовываться берег, и привстал, опираясь на леер.

Буквально за пару минут до этого Соболев, стоявший в рулевой рубке, поднес к глазам бинокль, словно почувствовав, что берег близок и до него уже можно дотянуться взглядом, усиленным оптикой. А теперь полого поднимающийся берег видели все. Там то и дело возникали вспышки света, будто открывались глаза какого-то злого волшебника. Он бросал взгляд в море, и взгляд этот серебряной дорожкой, такой же, как у Луны, бежал по воде.

«Дьявольский луч! От такого не спрячешься!»

Подходя к берегу, корабли десантного каравана оказались как на ладони у тех, кто находился на земле. Лишь посмотри в море.

«Заметят, как пить дать заметят. Надо в дозор слепых поставить, чтоб караван не заметили. А вот когда заметят, луч этот хоть и душу наизнанку не вывернет, зато её вывернут батареи тяжелой артиллерии, зарытые на вершинах холмов».

Топилин заметно нервничал. Хотел он это от товарищей скрыть, но как такое скроешь?

Караван настойчиво шел навстречу неизбежному.

Серебряный луч, скользнув по воде, зацепил за головной катер, прошелся по его палубе, высветив фигуру циркача, и зажег огни Святого Эльма на кончиках радиоантенн.

Топилин невольно прикрылся от этого света ладонями, сощурил веки, и всё ждал, что вот сейчас свет вернется, на караван нацелятся другие лучи и корабли запутаются в них, как мухи в паутине, но ничего этого не произошло.

«Там у прожектора точно слепой стоит!»

Рулевые перед самым берегом включили винты на реверс, гася скорость. Катера мягко тыкались носами в прибрежный песок. Морские пехотинцы, сидевшие на их палубах, ощущали при этом лишь легкие толчки, не сильнее тех, что получаются, когда машина на малой скорости наезжает на рытвину. Солдаты посыпались с катеров в прибрежные волны, как горох из треснувших стручков.

Но первым в атаку бросился циркач. Причем он добрался до берега одним прыжком. Вот он-то как раз ноги не замочил. А все остальные замочили. Никто из морских пехотинцев не смог так далеко прыгнуть. Все в воду угодили. Катера подошли к берегу ближе некуда, вода не доходила до колен, но у кого-то из морских пехотинцев были сапоги с укороченным голенищем, а у большинства и вовсе ботинки. Ноги промочить – не самое плохое, что может с тобой случиться в десанте.

Топилин видел, как циркач взобрался на носовое ограждение, присел, каким-то образом удерживая равновесие, хотя леер был еще уже и неудобнее, чем куриный насест, потом выпрямился, как разогнувшаяся пружина, сильно оттолкнулся ногами и буквально взлетел, расправляя руки, которые из-за его дурацкого плаща превратились в настоящие крылья.

Полет был завораживающим. Циркач приземлился, опять присел и бросился вперед на четвереньках, как зверь, взбираясь по пологому склону. Морские пехотинцы едва за ним поспевали, а ведь многие из них показывали такие высокие результаты в беге, что любой не посрамил бы честь родной части даже на соревнованиях Пролетарской спартакиады.

Они тенями бежали по берегу, невесомые, неощутимые.

 Быстрей, быстрей – прочь от берега, где ты совсем беззащитен.

Топилин, закинув на плечо бесполезный пока автомат, пробовал не отставать от циркача. Да какое там. Зацепившись за камень, он растянулся на земле. На зубах что-то захрустело. Хорошо еще, что он успел выставить перед собой руку, а то точно расшиб голову. Подняться ему помог Васнецов, но Топилин от него отмахнулся. Хотел сказать что-то злое: «отстань, не обращай на меня внимания», но вспомнил о приказе хранить молчание и прикусил язык.

Гипнотизер вложил в них и всю информацию, которую раздобыли разведывательные самолеты. Берег был теперь им знаком, точно они уже не раз бывали здесь.

Румыны как-то подозрительно молчали. Не готовят ли они ловушку? Не могли же они умереть от какой-то неведомой болезни, которая выкосила всех за считанные минуты. Прожекторы продолжали бесцельно шарить по воде. Вряд ли их направляет костлявая рука мертвеца.

 Тем временем, транспорты встали на рейде. С них спустили баркасы, которые в челночном режиме переправляли на берег десантников. Всё новые волны наступающих накатывали на берег.

Топилин увидел первую линию фашистских окопов и пулеметные гнезда. До него донеслись глухие удары, всхлипы. Там шел бой. Вернее, морские пехотинцы уничтожали совсем не сопротивляющегося врага.

Прыгнув в окоп, Топилин буквально налетел на румына, смотревшего по сторонам непонимающим взглядом. Обхватив могучими руками его голову, морской пехотинец свернул ему шею. Наблюдая за тем, как угасает жизнь в глазах врага, Топилина вдруг обожгла догадка:

«Они нас и вправду не видят! Они не видели корабли, и они не видят нас! Вот почему мы смогли подойти к берегу! Вот что сделал циркач! Вот что сделал наш Ангел-хранитель! А мы-то над ним смеялись. Теперь над собой будем смеяться, если вернемся!»

Он представил, какой ужас охватил души фашистов, когда их товарищи неожиданным образом стали умирать и когда у них невесть откуда возникали кровавые раны, как какие-то стигматы. Но те ведь должны возникать на руках и ногах, а морские пехотинцы все больше оставляли их на горле и груди врагов.

«Да я бы сам в штаны от такого наложил. Благим матом заорал. А что? Недаром нас «черной смертью» кличут. А она должна приходить незаметно».

Морские пехотинцы захватили батареи на вершинах холмов: какие смогли – развернули в обратную сторону, и, оставив в качестве прислуги подоспевших десантников, покатились вниз. И вот только тогда румыны начали подозревать, что происходит что-то неладное. Наверное, на эти мысли их навело то, что перестали отвечать рации постов обороны первой линии.

В воздух, шипя, поднялось несколько осветительных ракет. Где-то в глубине берега бухнуло орудие. Снаряд, пролетев над вершинами холмов, врезался в воду в нескольких кабельтовых позади кораблей огневой поддержки. Поднялся столб воды, завис, как колонна, поддерживающая крышу древнего храма, а заодно и небеса над ним, но не смог устоять и рассыпался, опадая брызгами. И тут же заговорило сразу несколько батарей, расположенных в глубине берега, но там еще не разобрались, где находится противник, полагая, что он даже не высадился.

Дружный залп крейсеров по заранее обнаруженным разведкой точкам был страшен. Тугая воздушная волна накрыла тех, кто дрался на берегу. Уши заложило от противного гула. Низко прошли советские штурмовики, выронили бомбы далеко впереди от наступающих морских пехотинцев по пока одним им только видным целям. Ночь расцветилась вспышками, взметнулись к небесам огненные фонтаны и по тому, что все они выстраивались в некую кривую линию, угадывалось, что штурмовики разбомбили на дороге фашистскую колонну. Но противник уже подтянул силы, с которыми мог контратаковать. По склонам холмов ползли серые тени, чтобы вырвать утерянные позиции у черных теней.

В горячке начинающегося рукопашного боя Соболев поймал Топилина за руку и завыл ему на ухо:

– Уведи егоооо! – лейтенант кивнул в сторону циркача, которого закрывали своими телами трое морских пехотинцев. Глаза у Соболева были дикими, покрасневшими, а говорил он так, точно его немного контузило. Может, так и было. – Егооо надоо сберееечь!  Ооон дороже всеееех нааас! Ты пооонял?

Топилин кивнул, обнажая зубы в некоем подобии оскала. В эту секунду в голове его пронеслось сразу слишком много мыслей: и о том, что лейтенант дает ему важное поручение, и о том, что он все-таки нужнее здесь. Пререкаться он не стал и бросился к циркачу. Тот стоял, склонив голову на грудь, опустив руки, точно механическая кукла, у которой кончился завод, и когда Топилин закричал ему о том, что надо уходить, Антон Ратиборыч на это вообще никак не отреагировал, а когда морпех схватил его за руку и потянул за собой, начал оседать.

Топилин испугался, что циркач мертв, а он провалил своё задание, даже толком к нему не приступив. Он схватил Антона Ратиборыча на руки, прижал к себе, как должен был прижимать беззащитного ребенка. К радости своей он услышал слабое прерывистое дыхание циркача, а бегло осмотрев его, не нашел следов ран. Видимо, циркач просто израсходовал почти все свои силы, укрывая десант от врага.

На берег спустили три легких танка и те, завывая, промчались мимо Топилина, обдав его едким дымом. Он уже был возле баркаса, только что доставившего десантников. Моряки готовились отчалить за следующей партией.

– Стоооойтееее! – протяжно закричал Топилин, боясь, что его не услышат, что ему придется ждать следующий баркас. Их повсюду сновало много, но эти несколько секунду промедления могли оказаться губительными для циркача.

– Что с ним? Ранен? – услышал он возле себя женский голос. Перед ним промелькнуло озабоченное лицо медсестры, которая уже склонилась к циркачу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.