# Россия и Швеция после Северной войны

Борис Николаевич Григорьев

Эта книга о сложных отношениях России и Швеции после Северной войны, об усилиях послепетровского руководства страны закрепить результаты Ништадтского мира и утвердить своё место в «концерте» европейских государств. Это также рассказ о том, как Франция противодействовала политике России, используя все доступные ей средства, включая реваншизм Стокгольма, подкупы и заговоры.

Корректор Сергей Мишутин

Редактор Сергей Мишутин


© Борис Николаевич Григорьев, 2024


ISBN 978-5-0060-0214-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Общее положение России и Швеции после Северной войны

XVIII век назвали галантным, по всей видимости, исключительно в угоду прекрасному полу. На самом деле это было время непрерывных, длительных и жесточайших войн – Северной, за испанское, польское и австрийское наследство, войны с Турцией, русско-шведские войны, так что свою галантность мужчинам удавалось проявлять лишь в короткие перерывы между сражениями, походами и кампаниями.

Один за другим ушли из жизни два не совсем галантных человека – Карл XII (1718) и Пётр I (1725), вершившие судьбами своих стран и державшие в напряжении Европу в течение более чем двадцати лет: русский царь, вставший на путь реформ и преобразований, стремился приобщить лапотную Россию к западноевропейской цивилизации, и шведский король, пытавшийся сделать из Швеции непререкаемого гегемона Европы.

Стремление Петра I «прорубить окно» в Европу через устье Невы и Прибалтику неотвратимо сталкивало Россию со Швецией, господствующей державой в этом регионе и контролировавшей всё балтийское побережье. В результате затяжных и кровопролитных военных действий победила Россия, которая, по словам Пушкина, вошла в Европу под грохот пушечной канонады и стала играть важную роль в её событиях. Швеция войну проиграла, она уже не могла играть роль великой европейской державы и была вынуждена довольствоваться статусом второстепенной страны.

Но как всегда бывает в истории с победителями и побеждёнными, судьбы послепетровской России и послекарловской Швеции самым тесным образом снова переплелись между собой и ещё долгое время оставались так тесно связанными и даже весьма схожими, как они не были при двух самодержавных покойниках.

Обе державы должны были адаптироваться к своему новому состоянию: Россия – к росту, а Швеция – к потере своего влияния. После 1725 года Россия болезненно «переваривала» и осваивала огромное наследие Петра и надолго погрузилась в чехарду государственных и дворцовых переворотов, закулисных интриг, коварных заговоров и жестоких казней, вызванных то неопределённостью в связи с очередным наследником трона, то поиском новых путей развития, то влиянием извне.

И Швеция, потерявшая все земли на востоке, ослабленная в военно-политическом, экономическом, морально-психологическом отношении, хотя и довольно быстро и решительно расправившаяся с абсолютизмом и войдя в новую фазу своего развития – конституционно-монархическую, получившую название «эпохи свободы», так же мучительно противоречиво и болезненно, как и её сосед на востоке, осваивалась со своим новым положением. «Необузданное самовластие аристократов довершили её бессилие», – утверждал русский историк Н.Г.Устрялов.

Схожесть развития в России и Швеции выразилась в первую очередь в том, что в обеих странах были предприняты попытки встать на путь конституционной монархии. Россия, как известно, получила своих «конституционалистов» не сразу, а только через 5 лет после смерти царя-реформатора, хотя, как показывают новые исследования, идеи ограничения самодержавия вызревали ещё при жизни Петра. Бунт его сына царевича Алексея является тому примером.

В окружении царевича оказались и ближайшие сподвижники царя, недовольные бешеными темпами петровских реформ и желавших дать стране передышку. Из них потом вышли «верховники» – русские конституционалисты, предпринявшие в 1730 году попытку ограничения самодержавной царской власти. Примечательно, что образцом за государственную систему «верховники» взяли конституционный строй Швеции.

В Швеции дворянские «верховники» проявили себя сразу, как только до Стокгольма из-под Фредриксхальда донеслась весть о смерти «Северного Александра Македонского». Наследница трона сестра Карла ХII Ульрика Элеонора попыталась было править абсолютистски, но встретила сильное сопротивление риксдага и дворянства во главе с графом и генерал-лейтенантом Арвидом Бернхардом Хорном (1664—1742) и, будучи вынуждена принять власть из рук парламента, согласилась править на условиях, сильно ограничивающих её власть.


Ульрика Элеонора (Ulrika Eleonora; 1688— 1741) – королева Швеции, правившая в 1718—1720 годах. Дочь Карла XI, младшая сестра Карла XII. 29 февраля 1720 года она отреклась от престола в пользу своего супруга.


На заседании государственного совета в декабре 1718 года Хорн без всяких обиняков объявил удивлённой Ульрике Элеоноре, что править с божьей помощью, т.е. по праву наследования, ей нельзя. Оставалось пробивать путь к трону силой или получить корону из рук риксдага и риксрода (государственного совета). Принцессе не оставалось ничего иного, как выбрать второй путь силой она не располагала.

Переворот произошёл бескровно, и в 1719 году в Швеции утвердилась конституционная монархия, при которой права короля были сильно урезаны. Король был всего лишь председателем госсовета, состоявшего из 24 человек – правда, с двумя решающими голосами. Не обошлось без конфликтов: президент канцелярии – глава правительства – А. Хорн вскоре был королевой незаконно уволен со своего поста, но был избран лантмаршалом, председателем дворянской секции риксдага и после этого сумел вернуть себе пост главы правительства.


Арвид Бернхард Хорн (Arvid Bernhard Horn; 1664—1742)


Порвать кондиции конституционного правления, как это позже сделала её русская «сестра» Анна Иоановна, Ульрике Элеоноре не удалось – не хватало достаточной поддержки. В отличие от России, шведские сословия – дворяне, церковь, городское население – выступили единым сплочённым фронтом. Крестьяне были настроены монархически, но их в решающий момент на съезд риксдага просто не пригласили. Абсолютизм шведских королей, особенно при Карле ХII, не нравился большинству шведов, в то время как самодержавная власть царей подавляющим большинством русских всё ещё воспринималась как единственный путь развития.

Ещё во время Северной войны голштинец Хейнрих Фикк по указанию царя с риском для жизни пробрался со своей супругой в Стокгольм, собрал сведения о том, как функционирует система управления Швецией, и тайно вывез их из страны на теле своей супруги. Петра I интересовала чисто внешняя сторона государственно-бюрократического устройства Швеции – он намеревался приспособить шведскую систему коллегий для самодержавной России, в то время как вождя «верховников» князя Д.М.Голицына (1665—1737) волновала именно шведская конституционная надстройка, т.е. взаимодействие парламента, правительства и королевской власти. Д.М.Голицын как президент Камер-коллегии часто встречался с вице-президентом той же коллегии Х. Фикком и получил от него важные необходимые сведения для будущих преобразований в самодержавной России.

Сильное влияние на возникновение конституционных взглядов у русских дворян оказал Василий Никитич Татищев (1686—1750), который 7 декабря 1724 года по приказу Петра I официально побывал в Швеции. Главной целью «командировки» Татищева было способствовать возведению на шведский трон зятя царя – герцога Готторп-Голштинии Карла-Фридриха, для чего ему надлежало вступить в контакт с голштинской партией в Стокгольме в лице вернувшегося из русского плена полковника Табберта. Действовал Татищев под легендой изучения горного дела и государственного устройства Швеции. Дело голштинского герцога в Швеции к этому моменту было достаточно безнадёжным, зато в Петербург Татищев вернулся под большим впечатлением, которое на него произвело шведское конституционно-монархическое устройство: ограниченные полномочия короля, верховная власть парламента – риксдага, исполнительная власть риксрода – Совета (правительства) и т.н. секретной комиссии, состоявшей из 100 человек и действовавшей в промежутках между сессиями риксдага.

В.Н.Татищев, будущий автор «Истории Российской», был знаком с князем Д.М.Голицыным, так что, возвратившись из Швеции, он, несомненно, должен был поделиться с князем своими впечатлениями об её государственном устройстве. Шведский посол в России Дитмар писал: «Встретился со мной статский советник Татищев и сказал, что за день перед тем (23 января 1730 г., Б.Г.) он читал кое с кем шведскую „форму правления“ и в ней ссылки на различные другие распоряжения и постановления риксдагов, которых здесь не достанешь. Поэтому он просил меня добыть их, говоря, что охотно заплатит, что они будут стоить». 23 января 1730 года с Дитмаром встречался и князь Д.М.Голицын.

Русские «верховники» возникли совершенно спонтанно, они действовали по возникшей необходимости. Похоронив умершего в январе 1730 года царя-юношу Петра II, придворная знать, возглавляемая князем Д.М.Голицыным (1663—1737), потомком Гедимина и племянником другого русского реформатора, советника и любовника царевны Софьи князя В.В.Голицына (1689), некоторое время пребывала в нерешительности относительно того, кого следовало бы предложить на опустевший русский трон. Перебирая колоду из нескольких карт (жена бывшего соправителя Петра, царя Ивана, царица Евдокия, её дочь герцогиня Мекленбургская Екатерина и дочь Петра Елизавета) они наткнулись на имя курляндской герцогини Анны Иоановны. Эта кандидатура показалась им наиболее подходящей – особенно с учётом перспективы самим «себе полегчить», т.е. разделить с будущей царицей власть.

В решающий момент – в 1730 году – между стратегическими союзниками Татищевым и Голицыным возникли противоречия тактического характера, и верх взяли поддержанные гвардией сторонники самодержавия во главе с новгородским архиепископом Феофаном Прокоповичем и вице-канцлером А.И.Остерманом. Сначала Анна Иоановна согласилась на их требования – т. н. Кондиции, но обнаружив, что против них выступило подавляющее число среднего и мелкого «шляхетства», вообразившего, что в России власть кучки аристократов окажется злее и хуже власти императрицы, публично порвала «кондиции». Многим из «верховников» потом не поздоровилось: кому отрубили голову, кого сослали в Сибирь, кого отправили в ссылку.


Анна Иоановна (1693—1740) – в 1730—1740 годах – Императрица Всероссийская из династии Романовых.


Шведские «верховники» начали вынашивать свои конституционалистские идеи ещё в последний год правления Карла XII. Главными генераторами этих идей оказались А.Б.Хорн (Хурн, Горн), ландсхёвдинг (губернатор) провинции Уппланд Пэр Риббинг, многосторонне образованный человек со связями в старых дворянских родах и уппландский судья Карл Густав Юлленкройц.

Шведским конституционалистам повезло больше. Они тоже стояли перед небольшим выбором наследников, готовых надеть на себя шведскую корону: ими были сестра Карла XII Ульрика Элеонора, голштинский герцог и племянник Карла XII Карл Фредрик (Фридрих) (1700—1739) и гессенский принц, супруг Ульрики Элеоноры. Голштинская партия была дискредитирована гессенской партией, а её лидер Х. Гёртц был арестован, обвинён в государственной измене и казнён. Фридрих Гессенский тоже не пользовался большим авторитетом, и предпочтение было отдано женщине – как в своё время в России Анне Иоанновне. Петербургские и стокгольмские конституционалисты, по-видимому, полагали, что иметь дело с женщиной было проще.

Шведы не ошиблись. Действительно, Ульрика Элеонора, не имея никакой поддержки со стороны, быстро сдалась и согласилась на все требования А. Хорна и П. Риббинга. Она отказалась от наследственного права на трон, согласилась принять его из рук риксдага – парламента, в который входили четыре сословия: дворянство, духовенство, представители городов и крестьяне, и назначила П. Риббинга лантмаршалом парламента. П. Риббинг устроил риксдаг в урезанном виде, не пригласив на него крестьян, сплошь и рядом выступавших за абсолютного монарха, а потому всё прошло гладко, без сучка и задоринки.

Период с 1719 по 1772 г.г. в шведской историографии называется «эпохой свободы». Свобода была далеко не для всех: ею в «эпоху свободы» стали пользоваться в основном шведские дворяне. При этом произошло уравнивание в правах 200 аристократических родов с 1500 родами остального дворянства. Как писал шведский историк Э.Г.Гейер, шведы в результате получили «наихудшую из демократий, которая с претензией на прошлое, в котором господствовало меньшинство, объединила многих буянов, политических флюгеров и завистников».

К чему вели дело русские «верховники», до сих пор окончательно не выяснено: то ли они на самом деле хотели облегчить положение всей страны, то ли они хотели «полегчить» только себе, сосредоточив власть в 2—3 аристократических родах, которые правили бы страной по своему усмотрению[1]. Во всяком случае, верховникам не удалось привлечь на свою сторону ни большинство дворян, ни офицеров армии и флота, и в результате потерпели поражение.

В Швеции на политической сцене действовали не только дворяне. Там, в отличие от России, крепостного права не было, и крестьянское сословие не было так бесправно и эксплуатируемо, как в России. В Швеции уже сформировалось довольно представительное городское население – купцы, ремесленники, рабочие мануфактур, получившие представительство в риксдаге. В отличие от русского клира, шведское духовенство представляло собой тесно сплочённое сословие и имевшее в риксдаге и вообще в общественной жизни страны сильный голос и влияние.

Согласно конституции Риббинга-Юлленкройца, королева подчинялась риксроду (госсовету, правительству), число членов в котором постоянно колебалось от 16 до 24, а главным и реальным правителем Швеции стал президент канцелярии (в нынешних терминах – премьер-министр) граф Арвид Хорн, бывший командир драбантов Карла XII. Совет подчинялся риксдагу, который контролировал решения Совета, мог заблокировать их или удалить из Совета неподходящего члена. Но парламент собирался один раз в 4—5 лет, и правительство фактически действовало на своё собственное усмотрение.

Все решения в Совете принимались путём голосования. Королева тоже входила в Совет и имела там два голоса, в то время как все другие члены Совета (министры) – только один. Ульрике Элеоноре этого было мало – всё-таки она была сестрой Карла XII, и оставаться долгое время с «выкрученными руками» она не могла. Через год она добровольно уступила власть супругу, который был избран королём Швеции под именем Фредрика I. Супруг на первых порах особых претензий от себя тоже не выдвигал.


Фредрик I Гессенский (1676—1751)


Нечто подобное – ведь царь Пётр многое заимствовал из Европы, включая Швецию, – было учреждено и в России. Но если в Швеции король не мог пойти против госсовета, то в России всё решал царь, а сенат или кабинет был всего лишь совещательным органом при царе-самодержце. В 1718—1721 г.г. царь Пётр продолжал войну уже со шведской конституционной монархией Ульрики Элеоноры, а потом – антирусски настроенного Фредрика I, и понадобились чрезвычайные усилия, чтобы заставить «конституционалистов» прийти к Ништадтскому миру 1721 года.

Вполне вероятно, что если бы Швецией по-прежнему управлял Карл XII, а Россией – Пётр I, то переговоры на Аландских островах в 1718 году могли бы привести не только к миру, но и к военно-политическому союзу двух держав. Но шведский король погиб в 1718 году во время своего норвежского похода, и России пришлось иметь дело с его наследниками.

Ещё одно сходство в развитии обеих стран в описываемый период – это постепенное возрастание значения в их судьбах проблем престолонаследия. Чем дальше обе страны удалялись от нашей точки отсчёта (смерть Петра и Карла), тем острее эта проблема становилась для обеих стран. Правда, в России она возникла главным образом не от недостатка законных наследников, а от сугубой ошибки царя, весьма туманно сформулировавшего правила наследования русского трона после своей смерти, в то время как в Швеции с ней столкнулись именно по причине отсутствия природных наследников шведской короны. И снова совпадение: решать эту проблему и России, и Швеции пришлось по иронии судьбы весьма схожим образом, черпая наследников из одного и того же скудного и неблагодарного источника – плодовитого голштинского или худосочного гессенского двора.

После 1725 года самодержавная Россия, творением Петра I превратившаяся в страну европейского значения лишь номинально, а вернее, только в военном отношении, ещё должна была подтвердить или хотя бы не утратить этот свой статус. Встреча России через прорубленное окно с Европой была не такой уж и дружественной. Во всех европейских столицах смотрели на Санкт-Петербург с подозрением, недоверием, ревностью, страхом и завистью, не говоря уж о поверженном Стокгольме.

Лишившаяся своего великодержавия Швеция во главе с конституционным монархом, всесильными правительством и парламентом, не дожидаясь окончательного оздоровления уставшей от войны страны, взяла курс на реванш Ништадтского мира 1721 года и возвращение балтийских провинций силой оружия. Эта реваншистская политика шведского дворянства продлила противостояние бывших противников минимум ещё на 75 лет.

Россия старалась не обострять со Швецией отношения, принимала меры к поощрению в стране и в правительстве мирных настроений, но продолжала пристально следить за тем, чтобы война не застала русскую армию врасплох. Как ни странно, абсолютистская Россия, опираясь на положения Ништадтского мира, пыталась играть роль гаранта конституционно-монархического строя в Швеции. Под этим предлогом она довольно часто пыталась вмешиваться во внутренние дела Швеции и тем самым ещё больше разжигала антирусские настроения шведов.

Свои реваншистские планы правительство Швеции, опираясь на союз с Францией, связывала с надеждой на российскую смуту и российскую государственную неустроенность. В свою очередь, Россия использовала противоречия между «благонамеренными» шведами, которые оформились потом в партию «колпаков» или «шапок», и их противниками – партией «шляп» – и пыталась «окоротить» агрессивные планы шведов.

Правительство Арвида Хорна в значительной степени консолидировало внутри- и внешнеполитическое положение Швеции и гарантировало некоторую стабильность и поступательность развития. Шведский историк Л. Ставенов полагает, что эпоха Хорна, полная энергии и надежды, была самой счастливой в истории страны. Страна, по его мнению, довольно быстро преодолела последствия поражения в Северной войне, Хорн быстро уводил шведов от переживаний прошлого к новому мирному строительству. Занимая в целом реалистичную по отношению к России позицию, Хорн с некоторыми, правда, существенными оговорками, считал необходимым поддерживать с ней дружеские добрососедские отношения.

Люди же, пришедшие ему потом на смену (Юлленборг, Хёпкен), подобные тем, которые стали у руля России при Екатерине I и Петре II (Меншиков, Долгорукие), были больше озабочены своими групповыми интересами и достижением личных амбиций, что не отвечало естественным интересам Швеции и отбрасывало их в своём развитии назад. И это тоже на первых порах являлось общей чертой внутреннего и внешнего положения России и Швеции. Главной же доминирующей чертой во взаимных отношениях русских и шведов было глубокое недоверие друг к другу. Забегая вперёд, отметим, что Россия своё недоверие к бывшему противнику преодолела легко и быстро, в то время как шведы не смогли это сделать вплоть до XXI века.

Заметное влияние на российско-шведские отношения в 20-30-е годы XVIII столетия оказывал вице-канцлер А.И.Остерман, а в 40-50-е годы – Алексей Петрович Бестужев-Рюмин (1693—1766): сначала как вице-канцлер, а потом как великий канцлер России. Рядом с канцлером находился и его брат, полномочный министр, а потом чрезвычайный посланник в Стокгольме, камер-юнкер двора Михаил Петрович Бестужев-Рюмин (1688—1760), тоже оставивший заметный след в этой области.

Напряжённость в отношениях России со Швецией не спадала до конца XVIII века. Мы ограничимся описанием русско-шведских отношений только в первой половине XVIII века.

После этих предварительных замечаний приступим к поэтапному рассмотрению взаимоотношений между обеими странами, ограничив их временем прихода к власти в России Екатерины II, а в Швеции – Густава III.

## Россия и Швеция в 20-е годы

> Стокгольм, глубоким сном покрытый,

> Проснись, познай Петрову кровь;

> Не жди льстецов твоей защиты,

> Отринь коварну их любовь…

> М.В.Ломоносов

Двадцатые годы восемнадцатого столетия ещё носили на себе следы сражений Северной войны, в которой против Швеции воевали Россия, Дания и Саксония, а на заключительной стадии – ещё три державы: Ганновер, Голландия и Пруссия. Эта война закончилась сокрушительным поражением Швеции и победой антишведской коалиции. Швеция, имевшая огромный вес и авторитет в Европе, потеряла почти все свои балтийские территории и была сведена к рангу второстепенной державы, в то время как Россия выдвинулась в первые ряды. Но после войны антишведская коалиция распалась, России и Швеции пришлось приспосабливаться к новой обстановке.

Ништадтский мир 1721 года подвёл черту под вековым спором Швеции и России, но отнюдь не успокоил нравы и амбиции шведов. Они не переставали мечтать о реванше и возврате утерянных позиций, в то время как России предстояло решить непростую задачу закрепления своих побед, достигнутых силой оружия на полях сражений, в области дипломатической, т.е. удержать территориальные завоевания и заставить себя уважать как европейскую державу. Эту задачу пришлось решать молодой русской дипломатии, основы которой были заложены всё тем же Петром Великим. Значительную, если не решающую роль в русской дипломатии и несомненно – в русско-шведских отношениях в 20-30-х гг. пришлось играть вице-канцлеру Остерману А. И., а 40-50-х гг. – братьям А.П. и М.П.Бестужевым-Рюминам и их ученикам.

После заключения Ништадтского мира 1721 года первым послом в ранге министра-резидента Петра I в Швеции с жалованьем 3.000 рублей был назначен Михаил Петрович Бестужев-Рюмин (1688—1760). Именно ему предстояло стать первым русским дипломатом после длительной войны и вражды со Швецией и претворять в жизнь заветы Петра I.

Направляя М. П.Бестужева-Рюмина в Стокгольм, император Пётр I поставил перед ним следующие задачи:

а) признание Стокгольмом императорского титула Петра I;

б) утверждение риксдагом Ништадтского мира;

в) нейтрализация англо-ганноверской дипломатии;

г) заключение со Швецией договора о военно-политическом союзе.

Естественно, решать эти задачи пришлось не сразу, а по мере знакомства с непростой обстановкой в стране, только что вступившей на путь конституционной монархии, и возникновения благоприятных возможностей.

В Швеции М. П.Бестужев-Рюмин выступает как человек, глубоко интересующийся её проблемами. Он устанавливает широкий круг знакомств и контактов и снабжает Петербург важной и актуальной информацией. Его донесения из Стокгольма демонстрируют недюжинный ум, наблюдательность, умение верно оценить людей и их поступки, находчивость.


Михаил Петрович Бестужев-Рюмин (1688—1760)


Бестужев сделал ставку на голштинскую партию «патриотов». В инструкции, данной царём, содержался пункт о необходимости поддержки в Швеции только что установленной конституционной формы правления. Как докладывал Михаил Петрович царю, «пока нынешняя форма правления существует, ни малого опасения со стороны шведской не будет», потому что Швеция «настоящая Польша стала». Под Польшей посланник имел в виду порядок единогласного принятий решений в Речи Посполитой, согласно которому было достаточно подать один голос против, чтобы перечеркнуть любое решение сейма.

Бестужеву не удалось удержать шведов от вступления в Ганноверский союз[2] – задача, скажем, была непосильная, да к тому же он в самый критический момент был удалён из Стокгольма. Параллельно Бестужев продолжал работать над воплощением идеи Петра о наследовании шведского трона герцогом Голштинии Карлом-Фридрихом, племянником Карла XII, позже ставшим мужем дочери Петра Анны. Можно сказать, что большинство поставленных перед Бестужевым задач были тем или иным образом увязаны с судьбой голштинского герцога.

Карл XII, как известно, не успел распорядиться относительно своего наследника, и в последние годы его жизни таковым неофициально считался Карл-Фридрих (Карл Фредрик). Сестра Карла XII Ульрика Элеонора, выйдя замуж за гессенского герцога Фридриха, право на шведский престол практически утратила. Однако, в первые же часы после смерти короля гессенец Фридрих проявил необычайную активность и распорядительность. Ему удалось лишить голштинскую партию её лидера – Г.Х. фон Гёртца, главного советника погибшего короля, и привлечь на сторону своей супруги генералитет и верхушку правительства. Вопреки прежним постановлениям, на трон взошла Ульрика Элеонора. Гёртца казнили, голштинскую партию, ставшую для шведов слишком ненавистной и лишившуюся своих вождей, отодвинули в сторону. Карл-Фридрих по своей натуре лидером не был и популярностью у шведов не пользовался. Постепенно он попал под влияние бывшего помощника Гёртца голштинца Хеннинга Фридриха фон Бассевича, человека пронырливого, самоуверенного и тщеславного.


Граф Геннинг-Фридрих Бассевич или Бассевиц (Henning Friedrich von Bassewitz, 1680—1748)


Кажется, именно Бассевич по указке Гёртца зародил в голове царя Петра мысль о том, что его герцог имеет право на шведский трон, а при женитьбе Карла Фредрика на дочери Петра перед Россией открылись бы вовсе заманчивые перспективы установления со Швецией дружеских отношений. Одновременно Петербург предпринимал попытки вернуть Голштинско-Готторпскому герцогству Шлезвиг, захваченный в ходе войны Данией[3], и в этом заключался основной интерес голштинской дипломатии в России.

Естественно, ни Ульрика Элеонора, ни её супруг не были в восторге от идеи иметь наследником шведского трона Карла-Фридриха (гессенец и сам желал стать таковым), так что на пути претворения в жизнь идеи Бассевича-Петра I встретились серьёзные препятствия. В 1720 году инженер-полковник Л.К.Стобе (Stobee), воспользовавшись отсутствием большого количества депутатов, подал в риксдаг проект о признания Карла-Фридриха наследником и едва не добился успеха, но всполошился королевский двор, и дело закончилось ничем. Карл Фредрик попытался заручиться поддержкой английского короля и австрийского кесаря, но сочувствия с их стороны не встретил.

В 1719—1720 г.г. герцог находился в пределах Священной Римской империи, а в 1721 году прибыл в Петербург. Самый тёплый приём ему оказала царица Екатерина. Она была в восторге от идеи Бассевича выдать родившуюся вне брака с царём дочь Анну за европейского герцога и придать её происхождению покров легитимности[4]. На мирных переговорах со шведами в Ништадте Пётр снова пытался продвинуть Карла-Фридриха в качестве наследника шведской короны, но шведы категорически воспротивились этой идее.

В конце 1721 года герцог, следуя за двором, отправился в Москву, где он столкнулся со шведскими пленными перед отправкой их на родину. Он оказал многим из них существенную помощь, чем сразу повысил свой авторитет в глазах Стокгольма. Внутри риксдага 1723 года наметился сдвиг в пользу его кандидатуры. Принц Фридрих Гессенский, надевший к этому времени корону короля Швеции и ставший королём Фредриком I[5], высказал намерение примириться с Карлом-Фридрихом и попросил его представителя приехать в Стокгольм. И вот в шведской столице появился Бассевич. Теперь он должен был действовать в одном направлении вместе с М.П.Бестужевым-Рюминым.

Первым делом Бассевич запросился на приём к Ульрике Элеоноре и королю Фридриху, но те в аудиенции отказали, хотя Бассевич прибыл в Стокгольм практически по просьбе короля Фредрика. Понадобилось вмешательство правительства и секретной комиссии риксдага[6], чтобы повлиять на короля и получить его согласие на встречу с Бассевичем. После беседы с королём Фредриком голштинец приступил к обработке депутатов риксдага, устраивал им угощения и добивался признания за своим сувереном титула «его королевское высочество». И снова все – парламент и правительство – были готовы дать Карлу-Фридриху этот титул, но только не король. И снова Фредрик и Ульрику Элеонору стали уговаривать, и к 18 июня 1723 года вопрос, наконец, благополучно, решился.

Шведские историки единодушно указывают на то, что потепление атмосферы в шведской столице в отношении Петербурга во многом связывалось с манифестом царя Петра, разрешившего вернуться шведским помещикам к своим покинутым поместьям в Лифляндии и Эстонии. В настроениях многих политиков и дипломатов наступил резкий перелом, давший королю Фредрику повод сделать замечание столпу шведской дипломатии М. Веллингку: «Вы же шведский госсоветник, а говорите, как русский!»

Действия Бестужева и Бассевича в Стокгольме Пётр I подкрепил демонстрацией силы в Балтийском море. В начале июля он посадил на корабль Карла-Фридриха и вышел с эскадрой кораблей из Ревеля в море, в то время как в Прибалтике сконцентрировались русские полки. Посол Франции в Петербурге Жак Кампредон спекулировал, что царь хочет вынудить Фредрика I к отречению от престола и посадить на шведский трон Карла Фредрика. Шведский историк Егершёльд не исключает, что русская демонстрация силы произошла не без участия А. Хорна, прибегшего к помощи русских в своих спорах с королём о разделении властных полномочий. Бестужев докладывал царю, что председатель канцелярии риксрода находился с ним и Бассевичем в постоянном тайном контакте.

Итак, русской стороне пока удалось добиться для голштинского герцога титула «королевского высочества», что, конечно же, можно было считать лишь частичным успехом русской дипломатии. Бестужев докладывал Петру, что для успешного решения голштинского вопроса, в частности, для признания Карла-Фридриха наследником шведского трона, нужны были большие деньги на подкуп членов риксдага. Тем не менее, обстановка в Швеции вначале 20-х годов была для России вполне благоприятной. Хорн, и его коллеги по правительству, в это время были сильно заинтересованы в том, чтобы Россия поддержала их в вопросе сохранения в стране конституционного строя. Новая форма правления встречала сильное сопротивление и со стороны короля Фредрика, получившего звание генералиссимуса, и его супруги королевы Ульрики Элеоноры, не желавших расставаться со своими абсолютистскими «замашками». М.П.Бестужев на рубеже 1722—1723 гг. докладывал царю Петру: «Некоторые здешние министры и другие значительные персоны доверительно сообщили мне, что они ясно видят намерения короля по отношению к правительству, что он всеми способами пытается сбросить его… отчего они возлагают надежды на В. И. В., что В. И. В. в силу мирного договора не позволите свергнуть это правительство, а наоборот, будете его поддерживать».

Скоро, однако, шведское правительство изменит своё мнение и станет рассматривать русские гарантии конституционного строя как вмешательство во внутренние дела государства.

Добиться от шведов признания императорского титула Петра I и титула «королевское высочество» для герцога Карла-Фридриха было более лёгкой задачей, нежели отвращение Швеции от Ганноверского союза. Тем не менее, посланник, можно сказать, превзошёл самого себя и 22 февраля 1724 года успешно завершил переговоры со шведским правительством, подписав т. н. Стокгольмский союзный договор. Пётр наградил посланника званием действительного камергера, наделил его полномочиями чрезвычайного посланника и увеличил жалованье до 5.000 рублей в год.

Согласно шведу Г. Веттербергу, курс на заключение со Швецией оборонительного союза Пётр I сформулировал в июле 1723 года. Царь проинструктировал Бестужева, чтобы в договор об этом союзе вошёл пункт о том, чтобы риксдаг не признавал иного наследника трона, кроме голштинского герцога. Ещё в 1718 году, во время переговоров со шведами на Аландских островах, Петру стало ясно, что Европа не смирится просто так с победой России в Северной войне и примет свои меры. Поэтому Пётр заранее хотел в лице Швеции заручиться надёжным союзником.

Переговоры о союзе проходили между Бестужевым и Хорном в обстановке строгой секретности: ни риксрод (госсовет), ни король в них посвящены не были. В качестве связных между Хорном и Бестужевым выступали «голштинцы» госсоветник Юсиас Седеръельм и статс-секретарь по иностранным делам Даниэль Никлас Хёпкен. Спорным пунктом в переговорах, как и ожидалось, явилось русское предложение относительно Карла Фредрика. В конце августа Хёпкен и Седеръельм вместе с Хорном выработали свой проект договора, в котором упоминаний о голштинском герцоге не было, и отправили его на рассмотрение царя в Петербург.

И только после этого Бестужев официально передал шведам предложение о заключении договора. В документе содержался лишь один вопрос: готово ли шведское правительство вступить в переговоры о заключении оборонительного альянса? В положительном случае посланник должен был запросить подробные инструкции и приступить к делу. В этот же день Хёпкен проинформировал о полученном русском предложении секретную комиссию. Т.н. малая секретная депутация — самый узкий круг лиц из числа секретной комиссии, посвящённых в серьёзные государственные дела – отреагировала на это мгновенно: союз с Россией был «неизбежным, выгодным и не авантюрным». Формулировка принадлежала «голштинцу» барону Ю. Седеръельму. 27 сентября госсовет, после обмена репликами между Хорном и королём, тоже одобрил идею союза. Оставалось договориться лишь об условиях союза.

Неудобный пункт о голштинском герцоге был «перекинут» Хорном на решение коллегии канцелярии. 10 октября коллегия вынесла соломоново решение: Карл-Фридрих мог питать «близкую надежду на участие в вопросе о престолонаследии». После этого эту формулировку шлифовала малая секретная депутация, т.е. практически Хорн, Седеръельм и Хёпкен, а потом она обсуждалась госсоветом вместе с секретным комитетом риксдага. После долгих дискуссий родилась ещё более аморфная формулировка о возможности при соответствующих обстоятельствах рассмотреть вопрос о голштинском принце как наследнике шведского трона. Бестужеву всё стало ясно, ломать копья было бессмысленно – важнее было спасти сам договор. Удовлетворился результатом и Бассевич. 19 ноября 1723 года был опубликован соответствующий манифест, и вопрос о Карле Фридрихе с повестки дня переговоров был снят.

На заключительной стадии переговоров Пётр I сообщил шведам, что он в принципе согласен на брак своей дочери с Карлом-Фридрихом и приступил к коронации своей супруги Екатерины. Судьба императрицы и голштинского герцога теперь тесно были увязаны в один узел, пишет Веттерберг. Для шведско-русских отношений, продолжает историк, интересы Карла-Фридриха и возвращение ему Шлезвига стали головной болью. Но включение Шлезвига в состав Дании было гарантировано Англией, а ссориться с этой великой морской державой в планы А. Хорна не входило.

И снова Хорн предложил передать голштинский вопрос на рассмотрение других заинтересованных держав – Австрии, Франции и Англии, и русская сторона была вынуждена с этим согласиться. Далее Хорн потребовал, чтобы оборонительные обязательства Швеции и России распространялись только на конфликты христианских держав, что освобождало шведов от оказания помощи России в её войнах с Турцией и Персией. Шведы захотели также включить в текст договора пункт о возвращении всех задержанных в России военнопленных каролинов, в частности тех из них, кто принял православие, на что Бестужев ответил, что царь Пётр уже принял необходимые для этого меры.

Проблемы в связи с репатриацией шведских военнопленных из России действительно были. Российские власти не сумели хорошенько подготовиться к решению этой проблемы: плохо был поставлен учёт военнопленных, не хватало денежных и других средств на сборы и продовольствие, ощущался недостаток гужевого транспорта на отправку пленных к местам концентрации репатриационных партий в Москве и Санкт-Петербурге, а помещики неохотно расставались с дешёвой квалифицированной рабочей силой и утаивали пленных от репатриации. Присланный Стокгольмом комиссар барон Й. Седеркройц и шведский резидент Томас Книпперкруна[7] в своих жалобах российским властям постоянно напоминали о препятствиях на пути возвращения пленных на родину. 18 ноября 1723 года Бестужев доложил в Санкт-Петербург о гневной реакции шведских министров, а 20 января 1724 года Пётр издал грозный приказ о наведении в репатриационных деах надлежащего порядка.

23 февраля 1724 года договор был подписан. Он был рассчитан на 12 лет и являлся первым союзным договором, заключённым Швецией после Ништадтского мира. Стороны гарантировали друг друга от агрессии какой-либо европейской державы и намеревались выставить против агрессора вспомогательный корпус, в который Россия предоставляла 12 тысяч солдат и 4 тысяч драгун и эскадру в составе 9 русских линейных кораблей, а Швеция – 8 тысяч пехотинцев, 2 тысячи кавалеристов и эскадру численностью в 6 шведских линейных кораблей и 2 фрегатов. Союз гарантировал неизменность конституции Польши, декларировал восстановление суверенитета герцога Готторп-Голштинии в Шлезвиге и предоставлял шведским купцам некоторые привилегии в России. В споре за суверенитет Готторп-Голштинского герцогства стороны, как было указано выше, должны были советоваться с другими державами, в первую очередь с Австрией и Англией.

Конечно, Стокгольмский союзный оборонительный договор представлял собой слабое воплощение идеи Петра о превращении шведского противника в надёжного союзника. Искреннего союза между бывшими противниками, к сожалению, не получилось. А. Хорн постарался не брать слишком больших обязательств по отношению к России. Швеция стремилась к союзу то с Англией, то с Францией, то с Пруссией или Турцией, и договор был для России лишь слабым поводком на шее Швеции, готовым порваться в любую минуту. Тем не менее, некоторое время Хорн по внутриполитическим соображениям считал для себя и новой власти полезным опираться на Россию и голштинскую партию в противовес королю Фредрику, делавшему ставку на Гессен и Англию, но это период был очень коротким.

Петербург, со своей стороны, старался расширить базу своей политики в Европе и по совету мудрого А.И.Остермана стал обращать свои взоры в сторону Вены. Там посланник Л.К.Ланчинский вместе со шведским коллегой Г. Хёпкеном, а позже – К.Г.Тессином пытался уговорить Австрию присоединиться к русско-шведскому союзу, что и произошло 17/28 апреля 1726 года.

6 мая 1724 года Бестужев-Рюмин получил из Петербурга указание сообщить шведам о предстоящей помолвке Анны Петровны с Карлом-Фридрихом. Помолвка состоялась 24 ноября 1724 года. В брачном контракте Пётр I гарантировал будущему зятю поддержку в деле возвращения ему Шлезвига. Ирония этого пункта, замечает Веттерберг, состояла в том, что Шлезвиг Дания в своё время получила тоже не без помощи России.

В Швеции возникли слухи, что Пётр I хочет сделать зятя губернатором прибалтийских провинций, намекая якобы на то, что они могли бы снова вернуться в лоно шведского королевства, как только Карл-Фридрих взойдёт на шведский престол. Реакция на его помолвку с русской принцессой была в Швеции, мягко говоря, не однозначной. Бестужев дал в честь этого события праздничный приём, А. Хорн не замедлил, со своей стороны, устроить приём в честь своего бывшего питомца[8]. А шведский двор воспринял известие из Петербурга …в трауре. Если король всё-таки принял голштинского посла Райхеля, то Ульрика Элеонора демонстративно сказалась больной и легла в постель. Её с трудом извлекли из постели, и она, с трудом сдерживая плач, дала аудиенцию Райхелю, но слова поздравлений комком застряли у неё в горле. И она опять отправилась рыдать в королевскую постель. В начале 1725 года Хорну удалось-таки уговорить её признать за племянником титул «королевское высочество» и направить ему в Петербург поздравление с помолвкой, но уже 18 января 1725 года она составила новое завещание, в котором написала, что Карл-Фридрих «вопреки её предупреждениям обручился с незаконно рожденной царской дочерью» и таким образом лишил себя права на шведскую корону.

Шведско-русский договор и успехи Карла-Фридриха в России всполошили Европу, в первую очередь Англию. В Стокгольм был направлен новый английский посол Стивен Пойнтц (Poyntz), главной задачей которого являлась обработка графа Арвида Хорна, изоляция его от России и голштинской партии и привлечение на английскую сторону. Англия сблизилась в это время с Францией, и Париж и Лондон были сильно заинтересованы в том, чтобы оторвать слабую Швецию от могущественной России. Тем более что положение Карла-Фридриха после смерти Пётра I (28.01.1725 года) только укрепилось: 25 мая состоялась его свадьба с царевной Анной, а императрица Екатерина I заняла по отношению к Дании враждебную позицию. Франция попыталась привлечь Россию в намечаемый Ганноверский союз, но наткнулись на непреодолимое препятствие: Петербург выступал за возвращение Шлезвига Готторп-Голштинскому герцогству, а этого не могла позволить себе Англия как гарант присоединения Шлезвига к Дании. Так что Россия вскоре присоединилась к австро-испанскому союзу, а Голландия – к Ганноверскому.

Со смертью Петра Великого положение дел в Швеции заметно осложнилось. Михаил Петрович с сокрушением докладывал канцлеру Г.И.Головкину: «Доброжелатели и добрые патриоты от всего сердца опечалились, а я в такую алтерацию и конфузию пришёл, что не могу опомниться и лихорадку получил; однако через силу ко двору ездил и увидал короля и его партизанов в немалой радости». Примерно в тех же тонах было выдержано извещение его брата Алексея, посланника в соседнем Копенгагене: «Из первых при дворе яко генерально и все подлые с радости опилися было». Да, смерть Петра очень приободрила и бывших его датских союзников, и шведских врагов!

Уже на данном этапе шведские правители, узнав о смерти Петра I, сильно «взбодрились» в надежде воспользоваться растерянностью его «птенцов». «Двор сильно надеялся, что от такого внезапного случая в России произойдёт замешательство и все дела ниспровергнутся», – писал М.П.Бестужев Екатерине I, – «но когда узнали, что ваше величество вступили на престол, и всё кончилось тихо, то придворные стали ходить повеся нос».

Шведское правительство рассчитывало на то, что герцог Голштинский, пользовавшийся при российском дворе большим влиянием, будет вынужден после смерти Петра уехать из России, и голштинская партия лишится всякой поддержки. Этого не случилось. Екатерина I, наоборот, сделала голштинский вопрос чуть ли не главным в своей внешней политике, а «бездомный» герцог Карл-Фридрих сидел в Петербурге и пользовался там большим влиянием и властью – он был введен в Верховный тайный совет. Так что, как писал Бестужев, «повесившие нос» шведы отнюдь на этом не успокоились и возложили свои надежды на будущее. Будущее к ним придёт, но оптимизма оно вряд ли им прибавило.

А пока Михаил Петрович, выполняя указания Петра, действовал в согласии с Бассевичем и его зятем, голштинским посланником в Стокгольме генерал-майором Карлом Брейде фон Райхелем, и добросовестно старался угождать интересам голштинского дома. Но личные отношения с Бассевичем у него не сложились, и голштинцы всеми силами стремились удалить Бестужева из Швеции. Они чувствовали, что русский посланник не был искренно заинтересован в их деле, потому что, естественно, был больше предан интересам России. Пока был жив Пётр, голштинцы сидели смирно, а после кончины императора руки у них развязались.

На приёме у барона Юсиаса Седеръельма по случаю его отъезда в Петербург в качестве посла Райхель затеял с Бестужевым ссору, стал укорять его в том, что тот относится к нему неприязненно, и вызвал его на дуэль. Шведы помирили их, а вскоре Бестужев выехал в Петербург, чтобы присутствовать на русско-шведских переговорах с участием шведских эмиссаров Х. Седеркройца[9] и барона Седеръельма. Шведским посланником в России в это время был барон Дитмар – по словам посла Испании при дворе Петра II герцога Я. де Лириа, человек неглупый и хороший, прекрасно владевший русским языком.

Михаил Петрович просил вице-канцлера А.И.Остермана[10] «умилостивить» громогласного Бассевича, но очевидно «патрон», каковым его считал Бестужев, не смог помочь своему посланнику, ибо в дело вмешался «великодержавный властелин» князь А.Д.Меншиков. Как бы то ни было, 7 августа 1725 года на заседании Коллегии иностранных дел Андрей Иванович подал меморандум о том, чтобы в Стокгольм Бестужева не возвращать. Екатерина I, сочувствовавшая Бестужеву, была вынуждена под давлением голштинцев и светлейшего князя А.Д.Меншикова согласиться с этим.

Курляндец Э. Бирон в своё время погубил карьеру Бестужева-Рюмина-отца, главного наблюдающего при курляндской герцогине Анне Иоанновне, теперь голштинец Бассевич попытался «задвинуть» его сына Михаила, но – не удалось. Слишком мало было у российского кабинета министров способных и умных дипломатов, и Михаилу Петровичу сразу нашли применение в другом горячем деле. В это время снова обострилась курляндская проблема, и Бестужев вместе с Ягужинским был послан в Варшаву подальше от двора, где на него с большой неприязнью смотрел «великодержавный властелин».

В этот драматичный для русской дипломатии момент посол Англии С. Пойнтц и посол Франции Буфиль Гиацинт Т. Бранкас приступили к обработке Хорна. Президент канцелярии правительства попросил паузу: он сильно зависел в это время от голштинской партии, и ему нужно было заручиться поддержкой в правительстве и секретной комиссии. 25 октября 1726 года он доложил риксроду, что получил информацию о Ганноверском союзе, но якобы не знает, каковы его цели. «Мне неизвестно, приглашена ли в него Швеция или нет», – лицемерно сообщил он своим коллегам. Но если господам коллегам угодно знать, то ему, Хорну, кажется, что французы и англичане желают присоединения Швеции к союзу. Ежели договор окажется «невинным», т.е. неопасным для страны, то к нему можно было бы присоединиться. Ежели он вдруг окажется авантюрным, то шведам понадобится только сказать «нет», и вопрос будет исчерпан.

20 ноября 1725 года риксрод принял два знаменательных решения: с одной стороны, голштинская партия добилась того, чтобы поручить шведскому послу в Вене К. Г.Тессину[11] провести переговоры о присоединении Австрии к шведско-русскому союзу; с другой стороны, было решено начать переговоры с Пойнтцем и Бранкасом о присоединении Швеции к Ганноверскому союзу. Так к весне 1726 года Швеция оказалась состоящей в переговорах о вступлении в два противостоявших друг другу военно-политических союза.

Послом в Россию решили направить «голштинца» барона Ю. Седеръельма, которому удалось установить неплохие контакты с русскими ещё во время своего плена. Его инструкции были выдержаны в осторожных тонах, пишет Веттерберг, но на практике он мог всё-таки сделать многое в пользу голштинской партии[12].

Отъезд Седеръельма (одновременно с Бестужевым-Рюминым) лишил голштинскую партию её признанного лидера, что не замедлило сказаться и на позиции А. Хорна и правительства Швеции по отношению к России. Отсутствие Седеръельма в значительной степени облегчило Хорну подготовку к переговорам о вступлении страны в Ганноверский союз.

Между тем Тессину и Лачинскому, при содействии Седеръельма, удалось в Вене преодолеть все препятствия, включая непризнание Веной императорского титула за Петербургом, и 16 апреля император Австрии подписал договор о присоединении Австрии к Стокгольмскому (шведско-русскому) оборонительному союзу. К этому времени Тессин уже узнал, что его достижение отнюдь не приветствовалось в Стокгольме. Вопрос о ратификации австро-русско-шведского договора весь май и июнь обсуждался в канцелярии и риксроде, но так и не был предложен на подпись королю Фредрику. С. Пойнтц стал консультировать Хорна о тех приёмах, к которым в прошлом прибегали в случае нежелания ратифицировать подписанный документ. Но выход из положения нашёл сам Хорн: в середине июня он послал т.н. ратификационный инструмент в Вену, но изменил его первоначальное содержание. Он добавил три сепаратных статьи, которые сильно ограничивали смысл и цель договора. Тессин получил документ в начале июля, прочёл указания президента канцелярии о неуклонном выполнении предложенного документа («всех его частей, включая каждую букву») и сильно оскорбился и возмутился. В конечном итоге, документ был ратифицирован в первоначальном виде, но отношения Тессина с Хорном испортились навсегда.

Усилия Хорна в направлении Ганноверского союза сильно затруднились, но отнюдь не прекратились. Всё это происходило на фоне обострения обстановки в Европе. Лондон, Париж и Стокгольм с опаской следили за приготовлениями Петербурга к летнему выходу в Балтийское море большой эскадры и за стягиванием в столицу 60 пехотных батальонов и 4 драгунских полков. А.Д.Меншиков хвастался, что со своими 50.000 солдат он опустошит всё побережье Дании и добьётся выполнения требований Карла-Фридриха. Лондон как будто ждал этого момента и послал в Балтийское море свою эскадру под командованием адмирала Чарьза Уэйджера (Wager).

Поход носил откровенную антирусскую направленность и был инициирован А. Хорном. Веттерберг утверждает, что этот шаг Хорна был спровоцирован действиями Петербурга: императрица Екатерина через Седеръельма сделала Стокгольму предложение выплатить в течение 3 лет на содержание шведской армии 300 тысяч р. Канцелярия правительства, т.е. сам Хорн, встретила это предложение с большим недоверием. К тому же шведам почему-то было не ясно, что скрывалось за аббревиатурой «р.»: рубли или риксдалеры. В январе 1726 года риксрод проголосовал против принятия денег из России, и Хорн немедленно вступил в контакт с Пойнтцем и попросил прислать к берегам Швеции английскую эскадру.

Оставим оценку щедрости Екатерины I на совести шведов. Было ясно, что маятник симпатий Хорна качнулся в сторону Ганноверского союза. Именно так и расценили это дело в Лондоне. «Я собственно плохо понимаю, как мы, строго говоря, могли бы оправдать посылку этой эскадры, не получив на это соответствующего обращения от государства, которому мы её послали, если бы не было перспективы его присоединения к нашему договору», – писал Пойнтцу 22 марта министр иностранных дел Англии Чарльз Таунсхенд.

Члены правительства были в недоумении: кто же из них мог сделать приглашение английским морякам? «Голштинец» М. Веллингк в своём возмущении назвал такое лицо безответственным. Хорн в ответ напустил ещё больше дыма и стал клясться, что это был не он. Прибывший из Петербурга Ю. Седеръельм предложил правительству выступить с дезавуирущим заявлением, учитывая прибытие в Стокгольм нового посла России, но ничего этого сделано не было. Король, Хорн и большинство в риксроде были настроены проанглийски.

Вместо «съеденного» голштинцами М.П.Бестужева Петербург послал в Стокгольм флотского капитана Николая Фёдоровича Головина (1695—1745) – отличного моряка, но весьма посредственного дипломата. Перед ним стояла всё та же невыполнимая задача – всеми средствами «уловлять» в прорусскую партию Арвида Хорна и противодействовать присоединению Швеции к враждебному России Ганноверскому союзу.

При появлении английского флота у шведских берегов возникли слухи о том, что англичане хотят силой заставить Швецию вступить в Ганноверский союз, восстановить абсолютизм королевской власти и учредить гессенское престолонаследие. Были усилены гарнизоны в Карлскруне, в районе Ваксхольма и Даларё. Головин в соответствии с оборонительным договором предложил шведам помощь России, но её отклонили, отлично зная, что она не понадобится. Ч. Уэйджер около месяца поплавал вокруг Швеции и в середине июня отправился восвояси домой.

А осенью продолжились интенсивные переговоры о вступлении в Ганноверский союз. Хорн для вида в переговорах не участвовал и морочил Головину голову рассказами о том, что он в этом вопросе придерживался нейтралитета. В январе 1726 года вопрос о присоединении к ганноверцам был поставлен на обсуждение в правительстве. Мнение министров сильно разошлись. В центре обсуждения находился и голштинский вопрос и интересы Карла-Фридриха. Хорн, который ранее не отвергал возможности помочь герцогу, теперь стал выступать с позиций патриотизма: интересы шведского государства должны стоять выше любых других. Против вступления в союз выступили Лагерберг, Крунъельм, Юлленборг, Дюккер и Седеръельм, но Хорн со своими сторонниками оказался в большинстве, и дебаты продолжились – теперь уже с целью определения условий вступления. После утверждения условий участия в союзе к июню 1726 года голоса министров распределились следующим образом: 7 «за» и 8 «против», но при учёте двух голосов, которыми обладал король, дело решилось в пользу сторонников союза.

В этот момент в Петербурге решили заменить Н.Ф.Головина опытнейшим дипломатом, князем Василием Лукичом Долгоруким (Долгоруковым) (1670—1739), который, по мнению Остермана, смог бы более успешно решать задачу не допустить присоединения Швеции к Ганноверскому союзу. При этом Головина оставили в Стокгольме при Долгоруком на вторых ролях, в качестве помощника. Василий Лукич, по словам всё того же де Лириа, был умён и недурён собой и заслужил славу искусного и хитрого дипломата, но и он не был оригинальным в изобретении средств для решения поставленных задач. В качестве основного аргумента для шведов он получил от Екатерины I и повёз с собой 18.000 ефимков «на раздачу, кому надобно, да получил позволение давать обещание знатным особам на 100.000 рублей и больше». Чтобы русский дипломат выглядел солидно и весомо, на покупку ливреи и экипажа ему выделили 11 тысяч рублей, а Екатерина подарила ему свой портрет, запасы вина из своих погребов и …балдахин, хранившийся в Академии наук.

Императрица «рассуждать изволила, что не надобно робко со Швециею поступать». И Долгорукий не робел. Подкуп официальных лиц – министров, послов и даже королевских особ – был тогда во внешней политике и дипломатии обычной практикой. Взятки, уважительно называемые «подарками» или «пенсионами», давались почти открыто, ни взяткодатели, ни взяточники законом не преследовались, так что было трудно назвать хотя бы одно официальное лицо в европейской столице, которое бы не состояло на содержании того или иного иностранного правительства[13].

Не составляли исключения и «знатные особы» шведского правительства и риксдага, которых по очереди или все сразу «подкармливали» английский, французский и русский послы. Как сообщает шведский историк А. Оберг, политическая коррупция возникла в аристократической среде, потому что всё чиновничество тогда было в основном из дворян и офицеров (последние после сокращения армии особенно бедствовали и нуждались в деньгах)[14]. Иностранные послы оплачивали бедным провинциальным членам риксдага дорогу и проживание в Стокгольме (крестьянским депутатам король оплачивал расходы из своего кармана). Депутаты рассуждали примерно так: если государство получает субсидии от иностранных государств, то почему это не может позволить себе отдельно взятый швед? Впрочем, как утверждает Оберг, взятки были очень умеренные: так в 1765 году содержание 200 бедных дворян обходилось английскому послу всего в 3 фунта и 10 шиллингов в месяц.

Ко времени появления Долгорукого в Стокгольме зачатки будущих партий т.н. «шляп» и «колпаков» («шапок») ещё бродили в глубине политического истэблишмента Швеции. На политической сцене Швеции действовали в основном приверженцы голштинской и остатки гессенской (королевской) партии, из которых к 1734 году появились партии Хорна и Юлленборга (королевского двора), а уже с приходом к власти Юлленборга и Хёпкена и с уходом со сцены Хорна – партии «колпаков» и «шляп».

Партию «голштинцев», которую опять же с большой натяжкой можно было считать прорусской, возглавляли в 20-е годы упомянутый барон Седеръельм и Д.Н.Хёпкен, лантмаршал риксдага С. Лагергрен и Юлленборг, в то время как президент канцелярии Арвид Хорн маневрировал и негласно поддерживал то одних, то других, проводил осторожную и миролюбивую внешнюю политику, не дававшую Швеции сползать в сторону войны. Впоследствии вожди обеих партий будут неоднократно менять свои взгляды и позиции, поэтому одни и те же имена будут часто мелькать в противоположных лагерях. Как отмечают шведские историки, в политическом размежевании часто играли не взгляды, а личная неприязнь политиков, внутренняя и внешняя конъюнктура и, конечно, жажда власти.

Русскому посланнику нужно было взять на «кормление» верхушку партии «голштинцев». Привыкший в Польше к тому, что местные министры и знать, вопреки дипломатическому этикету, наносили ему визиты первыми, Долгорукий обнаружил, что шведы такого пиетета перед ним не испытывали и придерживались общего правила, согласно которому первыми должны наносить визиты дипломаты. Но Долгорукий ни за что не желал «умалить своего кредита», а потому нашёл из этого положения остроумный выход. Не афишируя своего приезда в шведскую столицу, он отправился с визитами к местным нотаблям и членам риксдага не в своей карете с лакеями в ливреях, а в обычном нанятом экипаже. Такие визиты не могли быть сочтены церемониальными. Только после этих «нецеремониальных» визитов он торжественно объявил Арвиду Хорну о своём прибытии и отправился к нему с визитом.


Князь Василий Лукич Долгоруков (1670—1739)


Из беседы с главой правительства Долгорукий вынес впечатление, что в доброжелательной к России партии «голштинцев» или «патриотов», к сожалению, не было видных фигур, на которых он мог бы опереться, а главное, в них не было нужной «остроты». «Здешний двор несравненно хуже датского, начиная с главных, большинство люди посредственные, а есть такие, что с трудом и говорят. Горн показался мне человек острый и лукавый, надобно будет обходиться с ним уменьем и зацеплять его тем, к чему он сроден и что ему надобно, а силою одолеть его зело трудно», – докладывал он в Петербург[15]. В других шведах, как он выразился в отчёте от 26 ноября 1726 года, «нет никого великой остроты». «Доброжелательная партия зело слаба и не смелá, для того и принуждён здесь острее делать и говорить, ибо они говорить не смеют, главные более других опасаются». Главный их лидер Седеръельм, вернувшийся из Петербурга, показался ему человеком «добрым», но «остроты не пущей. Хёпкен его острее».

«Голштинец» Д.Н.Хёпкен, статс-секретарь по иностранным делам, на самом деле был «острее» других: он хорошо умел приспосабливаться к любой политической конъюнктуре, держал нос по ветру, был тщеславен и в своих поступках был не лишён дерзости. Будучи официальным представителем на секретнейших переговорах по вопросу присоединения Швеции к Ганноверскому союзу, он не боялся встречаться с Долгоруким и информировать его по существу дела.

Посол узнал также, что Ульрика Элеонора «русского народа зело не любит», и что королевская пара вообще плохо информирована и верит во всякие небылицы о том, что императрица Екатерина I главной своей задачей в Швеции считает свержение её и мужа с трона. «Ваше императорское величество по сему изволите усмотреть, какие от вашего императорского величества опасности королю внушены, и коли такое мнение имеет, как его склонить к постоянной с вашим императорским величеством дружбе?» – писал он Екатерине I в Петербург. Долгорукий обещает императрице почаще добиваться аудиенции у Фредрика I и постараться оказывать на него соответствующее влияние. Больших результатов он при этом не обещает, потому что шведский король от природы мнительный и никому, особенно иностранцам, не верит.

В остальном, сообщал посол, он планирует торжественно отметить в Стокгольме день тезоименитства своей государыни и «особливо намерен для подлого народу пустить вина». И это он хочет осуществить вопреки существующему в шведской столице мнению о том, что шведский король не одобряет, чтобы русский посол шведского «подлого народа ласкал».

2 декабря 1725 года Василий Лукич получил желанную аудиенцию у короля. Чтобы произвести выгодное впечатление на шведов, он подарил золотую со своим вензелем шпагу капитану яхты, который доставил его во дворец, унтер-офицерам раздал по шести, а рядовым матросам – по два червонца. «Цель была достигнута», – пишет С.М.Соловьёв, – «все остались очень довольны, и Долгорукову рассказывали, что король приказал принести к себе шпагу и рассматривал её».

А в середине декабря Долгорукий пышно отметил именины Екатерины I. 13 декабря у него обедали члены риксдага, иностранные послы и прочие знатные особы с жёнами, а 15 декабря он устроил бал и «машкара» – маскарад, который был так моден в высшем обществе Европы. 500 приглашённых «знатных особ» гуляли солидно: маскарад начался в 5 часов пополудни, продолжился ужином и закончился в 5 часов утра. Королевой «машкара» была избрана жена Хорна, вице-королевой – жена Делагарди, друга и родственника председателя Совета. В короли обе дамы выбрали маршала парламента, а в вице-короли – племянника В.Л.Долгорукого. По окончании бала Василий Лукич «подъехал» к указанным дамам с подарками и спросил, примут ли они их. «Обе дамы отвечали, что отнюдь принять не могут», – докладывал он домой.

Русский посол предпринял попытки сблизиться с А. Хорном, нанёс два визита его жене и во время одной встречи приступил к деловому разговору с мужем о том, чтобы Швеция воздержалась от присоединения к Ганноверскому союзу. Разговору помешал неожиданно явившийся к Хорну шведский посол в Лондоне барон Карл Густав Спарре (1688—1741)[16], рьяный сторонник присоединения к Ганноверскому альянсу и опасный противник. Спарре на самом деле специально прибыл из Англии, чтобы принять участие в заседаниях риксдага и повлиять на его позицию в нужном для Хорна направлении. Спарре приехал в Стокгольм тоже не с пустыми руками и привёз с собой для раздачи членам риксдага 5.000 фунтов стерлингов, пожалованных английским королём Георгом I.

Долгорукий, познакомившись со Спарре, стал с ним встречаться, они вместе обедали и вели «разговоры более часа и споры великие», но «хорновцы» внимательно следили за каждым шагом русского посланника и, заметив его контакты со Спарре, стали против него интриговать. Долгорукий понял, что рассчитывать на «благонамеренных» «голштинцев» не приходилось: они вели себя довольно неуверенно и осторожно, в то время как сторонники проанглийски настроенного Хорна всё более агрессивно и напористо. На их стороне был также королевский двор, так что силы были неравными.

Давать взятки шведам Долгорукий мог при условии, если они поддержат голштинскую партию, т.е. открыто выступить против Дании, а это было опасно и для взяткодателя, и для взятку берущих: могли сказать, что русский посланник вовлекает Швецию в конфликт с Данией. «Я никак не думал встретить здесь такие затруднения», – жаловался Василий Лукич в Петербург в январе 1727 года. – «Главное затруднение состоит в том, что все важные дела решаются в секретной комиссии, а с членами её говорить никак нельзя, потому что им под присягою запрещено сноситься с иностранными министрами…» Возмущался Василий Лукич и поведением тех шведов, которые деньги принимали, но взамен не только ничего не делали для прорусской партии, но даже не говорили «спасибо»: «При других дворах… таких необыкновенно гордых поступков не видел». На все его денежные подачки «здешние правители не только не отвечали учтивою благодарностью, но даже не отозвались ни одним словом».

Между тем, проганноверская партия не гнушалась никакими средствами, чтобы нейтрализовать влияние Долгорукого. Её члены подбрасывали на заседания секретной комиссии подмётные письма, в которых обвиняли Россию и голштинскую партию в заговоре против короля и королевы, а доброжелателей запугивали. Возникло т. н. дело о государственной измене Моритца Веллингка, старейшины шведской дипломатии и сторонника голштинской партии. Под надуманными предлогами Хорн и его сторонники состряпали против него дело, которое, правда, на специально созданном суде рассыпалось. Но «ганноверцы» на этом не успокоились и сумели довести дело до конца, приговорив бедного старца к казни. Его помиловали и приговорили к заточению в замок, но Веллингк по дороге к месту заключения скончался.

Дело Веллингка стало первой «ласточкой» в политической практике Хорна, а потом и его преемников К.Г.Юлленборга, Д.Н.Хёпкена. Скоро он таким же вероломным и коварным способом уберёт с политической сцены барона Ю. Седеръельма и окончательно разгромит голштинскую партию, создав новый политический ландшафт Швеции. Хорн шёл напролом к Ганноверскому союзу, используя все доступные ему средства: административный ресурс (кроме должности президента канцелярии, он стал ещё и лантмаршалом риксдага), интриги, демагогию, подтасовку фактов, запугивание и судебное преследование «голштинцев». Так что «остроты» у этого деятеля было хоть отбавляй!

Внося во внутришведские дебаты свою «остроту» и пытаясь воздействовать на настроения депутатов риксдага, т.е. вмешиваясь во внутренние дела государства, Долгорукий, конечно же подвергал себя большому риску. Но такова была тогда в Швеции обстановка, и послы Англии, Франции и России чуть ли не открыто оказывали влияние на ход дебатов в риксдаге и давление – на правительство. Риксдаг проницательный Долгорукий характеризовал следующим образом: «Все торгуют и один про другого сказывает, кому что дано: только смотрят, чтобы судом нельзя было изобличить, для того что та вина смертная».

Долгорукому, в частности, рассказывали, что Фредрик I и Хорн получали от Георга I «пенсион», в частности, глава правительства получал сумму, эквивалентную тогдашним 100.000 рублей. Конечно, противопоставить этому вескому «аргументу» что-то более существенное русскому посланнику было трудно, так что вопрос о присоединении Швеции к Ганноверскому союзу был предрешён.

Принимая в расчет хрупкое равновесие в правительстве и секретной комиссии по вопросу присоединения к Ганноверскому союзу, в которых противники союза были ещё достаточно сильны, Хорн решил подстраховаться и передать решение этого вопроса на суд риксдага, который и был созван во внеочередном порядке. Там ему удалось избраться в лантмаршалы и, легко манипулируя настроениями представителей сословий, получить карт-бланш на завершение переговоров по присоединению к Ганноверскому трактату.

На этом же риксдаге Хорн с помощью своих сторонников инициировал провокационные запросы в отношении бывшего посла в Петербурге барона Ю. Седеръельма. Хорну понадобилось дискредитировать голштинскую партию, выступавшую против участия Швеции в Ганноверском союзе, и набрать достаточное для продолжения переговоров с Англией и Францией число голосов депутатов. «Хорнисты» обвиняли барона в предательстве интересов страны и работе в пользу русских интересов.

Шведы попытались включить в текст договора пункт о защите голштинских интересов герцога Карла-Фридриха, но наткнулись на решительное сопротивление Пройтца и Бранкаса. Другая просьба шведов – о назначении субсидий на содержание армии – была учтена.

Долгорукий потребовал от шведов «конференций», т.е. переговоров по существу своей командировки. Было проведено две такие конференции, в которых со стороны шведов участвовали те же комиссары, которые вели переговоры с послами Англии и Франции: графы М. Делагарди, К. Экеблада и А. Банера, канцлера Й. Дюбена, статс-секретаря Д.Н.Хёпкена и советника канцелярии риксрода Ю.Х.фон Кохена. Все, кроме Хёпкена, принадлежали к проганноверской партии. Своё решение об акцессии, т.е. членстве в Ганноверском союзе, шведы мотивировали тем, что якобы опасались враждебно расположенной к ним России, и указывали на то, что Россия передислоцировала в район Петербурга 40 тысяч солдат, что армия стала в больших количествах запасаться сухарями, и что стал сильно вооружаться флот. Объяснения Долгорукого, что Петербург принимает меры предосторожности из-за того, что из Стокгольма стали доноситься голоса о войне с русскими, во внимание не принимались. Следствие и причина, как это до сих пор водится в Европе, когда речь идёт о России, поменялись местами.

Переговоры прервали рождественские праздники, но Долгорукий уже понял, что ничего хорошего ждать от шведов не приходилось. «Хорновцы» Магнус Делагарди и Юхан фон Кохен с товарищами «как раскольщики за английского короля хотя живые сжечь себя дадут», потому что Делагарди получал от английского короля ежегодную «пенсию» в размере 4.000 фунтов. Граф Хорн предложил членам секретной комиссии риксдага, в ведомстве которой находились все внешнеполитические дела, деревеньку в Бремене и сумму, эквивалентную 30.000 рублям (для Н. Бъельке) и фельдмаршальский жезл (К.Г.Левенхаупту), лишь бы они выступили за присоединение страны к Ганноверскому союзу. «Легче было турецкого муфтия в христианский закон ввести, нежели их от акцессии отвратить», – писал Долгорукий своей императрице о проганноверской партии. А король Фредрик на своих аудиенциях говорил с русским послом обо всём, только не о деле. Он был большой аматёр по женской части и в это время был без ума от своей фаворитки – молоденькой фрёкен фон Таубе.

Итак, прямые переговоры и подарки отдельным «знатным особам» не подействовали. «Надобно искать способов из закоулков всякое дело и слово провесть до того места, где оно надобно», – не сдавался посол. Вкупе с послом Австрии Бухартом Филипом фон Фрейтагом цу Гёденс он предпринял попытку перебить конъюнктуру и предложить шведам свои субсидии в размере 1.200.000 риксдалеров или по 200 тысяч рублей ежегодно в течение 3 лет, только бы страна воздержалась от вступления в Ганноверский союз, но шведы на это не пошли.

Так что 14 марта 1727 года шведские комиссары подписали два договора: один – с Пройтцом, другой – с Бранкасом, и присоединнеие Швеции к Ганноверскому союзу стало свершившимся фактом. Единственным утешением оставалось то, что Швеция своё членство в Ганноверском союзе оговорила обязательством не участвовать в войне против России. Но Долгорукий мало верил в это обязательство и 28 марта 1727 года докладывал в Петербург, что, судя по всем поступкам и поведению короля и высших правительственных чиновников, шведы «мыслят о войне» с русскими, и если она не начнётся немедленно, то только по причине нехватки у них средств и солдат. Но и этот недостаток шведы скоро могут преодолеть, потому что всеми силами и средствами взялись за поправление пошатнувшейся промышленности и сельского хозяйства и в спешном порядке вооружают армию и флот. В связи с этим посол настоятельно рекомендовал Екатерине приказать начать укреплять крепость Выборг и вообще готовиться к обороне. Умён и проницателен был Василий Лукич, и жаль его светлую голову, отрубленную через 13 лет происками бездарного и мстительного Бирона!

После присоединения к Ганноверскому союзу Хорн произвёл тщательную чистку госаппарата, пополнив и риксрод, и канцелярию новыми членами, его сторонниками. Все они были настроены резко антирусски. Немедленно вернулись к преследованию Седеръельма. На риксдаге расправиться с ним не удалось, но зато после риксдага и подписания договора с Ганноверским союзом обвинения в адрес Седеръельма возобновились. Ему вспомнили всё: и денежные вознаграждения и награды, полученные от русского правительства, и якобы недостаточно настойчивые действия по защите интересов Швеции, и личную переписку с осуждённым уже «голштинцем» Веллингком, в которой он высказывал своё негативное мнение о Ганноверском союзе, и открытые выступления в правительстве на этот же счёт. В травле дипломата принял участие и король Фредрик. В результате Седеръельма отстранили от должности и отправили в отставку, пообещав сохранить ему министерскую пенсию. Но барон её так и не дождался и в 1729 году в возрасте 56 лет умер в своём поместье Линдхольмен провинции Уппланд.

При отъезде из Швеции Долгорукий по рекомендации Верховного тайного совета встретился с остатками голштинской партии («благонамеренными» шведами) и в сильных выражениях предупредил их о том, что после акцессии к Ганноверскому союзу Россия не будет сидеть сложа руки и безучастно наблюдать за тем, как Швеция готовится к войне. Сама по себе Швеция большой опасности не представляла, а вот Ганноверский союз стал готовить в Балтийском море интервенцию против Выборга и Риги.

Петербург, опираясь на только что заключённый союз с Австрией, действительно не сидел, сложа руки. Х. Бассевич предложил начать войну со Швецией первыми, но Верховный тайный совет, в который входили А.Д.Меншиков, Ф.М.Апраксин, Д.М.Голицын, П.А.Толстой, канцлер Г.И.Головкин, вице-канцлер А.И.Остерман и голштинский герцог Карл-Фридрих, занял в этом вопросе более взвешенную позицию. Тем не менее, в воздухе запахло новой большой войной.

Возможно, шведы и задумались бы о словах русского посла, но поперёк шведского дела неожиданно «въехал» светлейший князь А.Д.Меншиков. Он единственный в Верховном тайном совете не согласился с рекомендациями Долгорукого. Новый шведский посол в Петербурге Херман Седеркройц, основываясь на предательской информации Александра Даниловича о заседаниях Верховного тайного совета, немедленно донёс в Стокгольм о том, что в императорском доме России царит несогласие. А. Хорн стал повсюду говорить о том, что за присоединение к Ганноверскому союзу шведам никакого наказания от русских не будет. А вскоре распоясавшийся временщик и сам подтвердил, что Швеции со стороны России опасаться нечего, написав об этом в личном письме члену риксрода фельдмаршалу К.Г.Дюккеру. Как всегда, за эту свою услугу он просил шведа оказать ему «на бедность» материальную помощь: императрица-де Екатерина больна, и «призреть» «бедного» вора и мошенника скоро будет некому. И шведы «призрели» и выплатили алчному Меншикову 5.000 червонцев. Тщетно В. Л.Долгорукий укорял Меншикова за подлую измену – укор с того скатился, как с гуся вода. Василий Лукич с горечью донёс в Петербург, что в Швеции России уже не боятся.

Посланник Н. Ф.Головин в 1727 году официально донёс о поступке Меншикова в Петербург, когда Меншиков в это время находился уже в ссылке в Берёзове. Взошедший на трон Пётр II нашёл поведение Меншикова изменническим и приказал допросить бывшего временщика по этому эпизоду дополнительно. Чем закончилось это расследование, неизвестно, а вскоре высокопоставленный предатель умер.

Со смертью Екатерины I положение «благонамеренных» шведов ещё более осложнилось. Пётр II немедленно уволил Карла-Фридриха из Верховного тайного совета, в который его ввела покойная императрица, и герцог вместе с супругой покинул пределы России. Петербург нормализовал отношения с Данией, и голштинский вопрос на некоторое время был снят с повестки дня и в России, и в Швеции.

После отъезда В.Л.Долгорукого посланником в Стокгольме остался граф и уже адмирал Н.Ф.Головин, который проработал в Швеции до 1732 года примерно с таким же переменным успехом, как и его предшественники. «Уловить» кого-либо из «острых и лукавых» шведов в прорусскую партию пока не удавалось. Правда, сам Арвид Хорн принял от него 5.000 червонцев, причём червонцы Головин вручил его жене, которая поклялась мужу держать подарок в тайне от окружения. Получив деньги, Хорн уверил посланника, что будет прилагать старание «к распространению между обоими государствами дружбы и поддержанию равновесия между королём Фредриком и герцогом Голштинии». Вслед за Хорном взятку получили фельдмаршал и член риксрода графы Дюккер, Бъельке и барон Дюбен (каждый по 2.000 червонцев), графы Юлленборг, Юлленшерна, барон Крунстедт, хоф-канцлер граф фон Кохен и граф Бонде (по 1.000 червонцев каждый). «Целомудренный» граф Бонде попросил Головина отдать деньги жене, но в его присутствии.

Деньги графы и бароны охотно брали, но никаких действий к «распространению дружбы» на Россию предпринимать не думали. «Здесь недоброжелательные к России люди очень жалеют об удалении князя Меншикова от двора», – писал посланник в сентябре 1728 года в Петербург, – «говорят явно, что они потеряли в своих намерениях великого патрона». Ещё бы! Остерман стоял стеной на защите русских государственных интересов.

Какой-то «благожелатель» сообщал Головину, что шведское правительство ищет способы заставить русский двор объявить Швеции войну и потребовать от Франции и Англии помощи. Он сообщал также, что Турция активно «обрабатывает» Швецию, чтобы вместе выступить против России. А. Хорн и его сторонники льстили себя надеждами на то, что в России начнутся беспорядки и всячески «ласкали» турецкого агу-посланника. «Доброжелательные» к России барон Сёдеръельм, граф Дюкер и Тессин, не попавшие в утверждённый свыше список «клиентов» Головина, осаждали его просьбами тоже выдать им денежную компенсацию за то, что они якобы сильно пострадали за свою приверженность России. Из Коллегии иностранных дел Остерман резонно посоветовал Головину деньгами понапрасну не сорить: «Мнится, что хотя б и дать на год, на другой по нескольку, когда усмотрим, как наши дела с Швециею обойдутся». Одним словом, события на северном фланге продолжали внушать Петербургу сильные опасения.

Официальный Стокгольм, потерявший былой вес в Европе, продолжал, как флюгер, колебаться при всяком дуновении ветерка из Парижа или Лондона. Посланнику в Петербурге Херману Седеркройцу были даны указания объявить русской стороне, что признать императорский титул Петра II шведы могут только в обмен на возвращение Выборга. Однако Седеркройц охладил воинственный пыл своего правительства, сообщив в Стокгольм, что никаких беспорядков в России не наблюдается, и что русская армия и флот находятся в хорошем состоянии. Также выяснилось, что французский и английский послы ссориться с Россией шведам пока не рекомендовали.


Петр II (1715—1730) – Император Всероссийский, сменивший на престоле Екатерину I. Внук Петра I, последний прямой потомок Романовых по мужской линии. Сам фактически не правил, опираясь на Верховный Тайный совет и фаворитов. Умер в 14 лет.


Поэтому в конце 1727 года Хорн по отношению к Головину резко сменил гнев на милость.

В 1728 году резко ухудшились отношения Хорна с королём Фредриком, и Головин тут же получил из Петербурга соответствующую инструкцию: «Вражду между графом Горном и королём содержать и, ежели возможно, ещё умножать весьма б полезно было; но потребно будет в том со всякою осторожностью поступать». До каких пределов следовало раздувать неприязненные отношения между главными фигурами шведского истэблищмента, Петербург не говорил, а ограничивался «ценными указаниями». Что ж, это было всегда типично и для КИД, и для МИД России, пытающихся руководить послами и резидентами с позиций перестраховки и при помощи бесполезных, но, слава Богу, бесплатных наставлений.

Николай Фёдорович обещал стараться, но просил прислать денег, чтобы попытаться перетянуть на свою сторону Хорна. Президент канцелярии, «заглотнувший», не поперхнувшись, 5.000 червонцев, намекнул Головину, что голштинский герцог не возвращает ему долг в размере 12.000 ефимков. Далее он дал понять посланнику, что Швеция готова начать сближение с Россией, если та заплатит ещё шведские долги Голландии. Бывший командир драбантов Карла XII прозрачно намекнул, что при этом не следует ни в коем случае забывать и о нём самом. Петербург дал Головину разумный совет никакими гарантиями на сей счёт себя не связывать, сроков и сумм не называть, дело по возможности тянуть и давать шведам лишь неопределённые обещания. И ждать, как себя поведут шведы далее.

Флюгер продолжал метаться на солёных ветрах Стрёммена и поворачиваться время от времени в сторону России. Неожиданно в ноябре 1728 года Головина начал «привечать» король Фредрик, выразивший желание сближаться с Россией. В дипломатии просто так ничего не происходит: оказалось, что бездетный король наметил в шведские наследники своего брата, гессен-кассельского принца Георга, а для этого ему нужно было заручиться согласием Петербурга. Голштинская партия окончательно ослабла – не в последнюю очередь из-за высокомерного поведения Райхеля, а высокомерие – это не тот товар, который иностранец должен предлагать в Швеции. Монопольное право на высокомерие имеют сами шведы.

Попытка короля Фредрика продвинуть на шведский престол своего брата была отвергнута правительством, но его расположение к русскому посланнику продолжало сохраняться. Фредрик хвалил «мудрое» правление Петра II и, узнав, что император-отрок планирует поездку в Германию, выразил пожелание с ним встретиться.

В отношениях между Россией и Швецией наступило временное затишье, что, впрочем, было не так уж и плохо, а России даже на руку. Хуже, когда у одной из сторон начали бы возникать какие-нибудь «революционные» идеи. В Петербурге короля Швеции по-прежнему представлял барон Дитмар. В Стокгольме долго медлили с признанием титула императора Петра II, и лишь осенью 1729 года это было, наконец, сделано. «Сим средством несогласие между обоими дворами кончилось», – заключил хорошо информированный посол Испании в России герцог Лирийский. – «В то же самое время Дитмар получил кредитив на звание чрезвычайного посланника и представил его. Русский двор был очень доволен».

## Россия и Швеция в 30-е годы

> Внутренние изменения, причинённые потерей

> огромных территорий, находились в основном

> в психологической области.

> Альф Хенриксон.

### Россия и Швеция на фоне польских событий

История вообще, а история новая и новейшая в значительной степени есть результат или проекция поступков и действий руководителей государств – королей, царей, императоров, президентов, премьер-министров, министров и прочих «вождей». Положение о ведущей роли масс в историческом развитии общества и государства в значительной степени является мифом и мифом весьма вредным. На самом деле всемирная история свидетельствует неуклонно об одном: тот, кто, говоря современным языком, имел административный ресурс, тот и направлял ход событий, и как бы марксизм ни пытался доказать обратное, исторический процесс опровергает его ежечасно и ежеминутно даже в наш «прогрессивный» и «демократичный» XXI век. Массам отведена роль статистов, оказывающих на ход событий лишь в опосредованном виде под предводительством «вождей», и с этим ничего не поделаешь.

Обстановка в Европе всегда, в том числе и в 1730-е годы, была нестабильной, и нестабильность очень часто вызывалась исключительно династийными распрями. После Северной войны (1700—1721) началась война за испанское наследство (1701—1714), потом последовал раскол в Европе по поводу т.н. «прагматической санкции» императора Германской империи КарлаVI[17]; затем возникло противостояние Венского союза (Россия и Австрия) с Ганноверским. Потом последовала война за польское наследство (1733—1734), а за ними – война России и Австрии с Османской Портой. При этом во всех конфликтах была замешана «супердержава» Франция, стремившиеся расчленить или, по крайней мере, ослабить Австро-Венгерскую империю и отбросить её союзника Россию за «варварский» барьер[18].

В борьбе за наследство какого-либо монарха решалась проблема создания выгодных территориальных, политических и военно-социальных преимуществ той или иной страны над своими соперниками и соседями. Королевская или императорская власть символизировала страну, нацию и само государство, поэтому борьба за возможность посадить на испанский или польский трон своего ставленника на самом деле была борьба наций и народов за своё место под солнцем.

В это десятилетие России впервые пришлось встретиться с массированным идеологическим наступлением Запада, обеспокоенного усилением России и вступлением её на европейский театр действий. Зачинщиком выступила Франция, обвинившая Россию в экспансии на запад, представившая Петра и его последователей как агрессоров, якобы угрожавших безопасности Европы. Франция предложила установить т.н. восточный вал и вернуть московитов в их «варварские» степи и леса.

Сразу после войны за польское наследство, в котором Франция потерпела сокрушительное фиаско, на арену вышли т.н. «Московские письма» Ф. Локателли, в которых он предупреждал европейцев от складывавшегося у них положительного мнения о русских и воскресил образ «русского варварства». Русские, по его мнению, не являются европейцами, они хуже татар, их происхождение темно – скорее всего, они происходят от скифских рабов, и рабство – их вечный удел. Утвердившись на Балтике, они пытаются распространить своё пагубное влияние на весь континент.

Швеция, находившаяся теперь на периферии большой европейской политики, была выбрана Парижем в качестве орудия противостояния России на северном фланге, но для России шведский фактор отнюдь не считался второстепенным. Именно интегрированность Швеции в общеевропейский контекст делал её достаточно важной для русской внешней политики и дипломатии.

Попытки пристёгивания шведского королевства к французской колеснице особенно рьяно проявились в период польского кризиса. Инструментом французской пропаганды стало французское посольство, так что Стокгольм в 30-х годах превратился в арену жестокой борьбы русской дипломатии с французской. Миф о русской угрозе пал в Швеции на весьма благодатную почву. После поражения в Северной войне шведская дворянская и купеческая элита стали мечтать о возвращении утерянных в войне территорий, и политика реванша надолго овладела умами и шведского правительства, и большинства населения страны.

С 1730 года русский трон заняла племянница Петра I, бывшая курляндская герцогиня Анна Иоанновна. Внешней политикой при ней вполне успешно руководил неизменный граф А.И.Остерман. Фельдмаршал Б. Х.Миних (1683—1767) в это время так оценивал положение в Швеции: «Швеция дала нашей государыне императорский титул; мы не ждём с её стороны никакого беспокойства…» Это, конечно, была слишком оптимистическая и поверхностная оценка, отражавшая сугубо текущий момент и не заглядывавшая в будущее. Более реально на Швецию смотрел вице-канцлер Остерман.

На 1731 год Петербург выделил Головину на раздачу членам риксдага или, как выразились чиновники Канцелярии, «на употребление потребным особам» 10.000 рублей. «Потребные особы» должны были препятствовать выбору неугодного теперь Хорна в лантмаршалы риксдага, которого активно поддерживали французский посланник Шарль Луи де Бьодо Кастеха[19] (de Biaudos Casteja) (1731—1738) и английский посланник Эдвард Финч (Финк) (1728—1739). Последний, доносил Головин в Петербург, получил на подкупы шведской верхушки огромную сумму в 60.000 ф. ст. и каждый день угощал у себя членов риксрода и канцелярии. Но уже в июле 1731 года Головин получил из Петербурга инструкции взаимодействовать во всём с Финчем. После 12-летнего противостояния с позиций Ганноверского и Севильского союзов англичане вернулись к сотрудничеству и с русскими, и с австрийцами.

«…Я переведенною ко мне суммою никак не в состоянии отвратить предложения английского двора», – писал Головин, – «и хотя в секретной комиссии находится много доброжелательных персон, однако они мне откровенно… дают знать, чтобы им дано было некоторое награждение, в противном случае они могут пристать и к другой стороне…» Все деньги Головин раздал влиятельным членам влиятельной секретной комиссии, но его «лошадка» пришла к финишу последней. Впрочем, трудно сказать, насколько сильно на процесс выборов влияли деньги иностранных дипломатов, но Головин, во всяком случае, оказался в проигрыше, и в лантмаршалы (спикеры) был избран Хорн. Нарушив данное посланнику «дружеское» слово, новый лантмаршал стал избегать встреч с ним, ссылаясь на то, что его положение не позволяло ему сноситься с иностранными министрами. Всё это было шито белыми нитками, потому что положение Хорна нимало не мешало ему, в частности, сколько угодно встречаться с графом Кастехой.

Вместо себя Хорн отправил к Головину гоф-канцлера фон Кохена. Гоф-канцлер интересовался, не могла бы Россия взять на себя выплату шведских долгов Голландии. Головин ответил, что если Швеция продемонстрирует своё дружеское расположение к России, то, возможно, императрица Анна Иоанновна и рассмотрит этот вопрос положительно.

– Что ж Швеции надобно для этого сделать? – спросил гоф-канцлер.

– Возобновить союз с Россией, – ответил Головин. – Изготовьте проект, я его отправлю к своему двору.

Члены секретной комиссии риксдага, по мнению Головина, вроде бы горячо поддержали предложение русского посланника, однако вмешался лантмаршал и предложил с этим проектом не торопиться. О своей приверженности к союзу с Россией начал говорить и король Фредрик, неожиданно посетивший русского посланника. Прибыв в 6 часов вечера на ужин, король просидел у посланника до 2 часов ночи. Это случилось во время сессии риксдага, и Николай Фёдорович выразил мнение, что момент для возобновления договора о союзе двух государств наступил весьма подходящий. Король согласился с этим, но сослался на свою беспомощность, поскольку в Швеции слишком много других «королей», которым и принадлежит решающее слово в таких делах.

Вопрос о возобновлении союза с Россией пока не входил в конъюнктурные планы «других королей», т.е. шведского правительства и секретной комиссии риксдага, и им пришлось заниматься уже преемнику Н.Ф.Головина, всё тому же М.П.Бестужеву-Рюмину.

Когда Михаил Петрович Бестужев-Рюмин в конце 1731 года во второй раз появился в Стокгольме, он обнаружил, что в стране многое изменилось. Русское влияние усилиями А. Хорна в 1726—1727 г.г. было сильно подорвано, причём не последнюю роль в этом сыграли подачки шведского посла в Петербурге Г. Седеркройца А. Д.Меншикову. Голштинская партия после прихода к власти Анны Иоанновны утратила своё значение и в России. Члены шведского правительства, не переставая брать у русского посла деньги, стали явно склоняться к заключению союза с Францией. Правда, к моменту появления Бестужева положение Франции в Швеции слегка пошатнулось, и Париж, ввиду развала Ганноверского союза и сближения Англии и Голландии с Австрией, оказался на какое-то время изолированным.

Союз России с Данией оказался большим сюрпризом для Швеции, и шведское правительство «отомстило» русскому, заключив без согласования с Петербургом мир с Польшей, нарушив тем самым одно из положений Ништадтского мирного договора, согласно которому такой мир мог быть заключён только при участии России. Так что, вопреки оценке Миниха, положение в Швеции с точки зрения интересов России оставалось не таким уж и благоприятным.

Правда, к этому времени у Петербурга стало двумя головными болями меньше – сами собой отпали голштинская и мекленбургская проблемы. В 1732 году дипломаты Австрии и Венгрии провели совместные переговоры с Копенгагеном и договорились о том, чтобы компенсировать голштинскому герцогу Карлу Фридриху потерю герцогства двумя миллионами талеров[20], из которых половину выплачивала Дания, а половину – Россия и Австрия. Герцог заупрямился и настаивал на компенсации территориальной. В результате он потерял на свои земли все права, а Петербург умыл руки.

Другой зять Петра Великого, мекленбургский герцог Карл-Леопольд, за буйный нрав и бесчинства по отношению к своим подданным был лишён австрийским императором Карлом VI права управлять своим уделом. Петербург долго пытался добиться у Вены прощения Карлу-Леопольду, но император настаивал на том, чтобы герцог сначала покаялся. Поскольку буйный герцог каяться отказался, то вопрос «завис», пока не скончалась его супруга, племянница Петра Великого, Екатерина Ивановна. Власть перешла формально к их дочери Анне (Елизавете) Леопольдовне, переехавшей в Россию, вышедшей замуж за принца Брауншвейгского Антона-Ульриха и родившей в 1740 году наследника российского трона Иоанна Антоновича (Ивана VI).

Более-менее плавный ход русско-шведских отношений был нарушен в конце 1732 года, когда скончался Август II Сильный, курфюрст саксонский и король польский, в связи с чем на польский трон стали претендовать сын умершего Август III и ставленник Версаля Станислав Лещинский, уже побывавший на польском троне благодаря штыкам шведской армии Карла XII и силовой дипломатии Арвида Хорна, тогда боевого генерала и командира отряда драбантов короля. Французский посол Шарль де Кастеха (Кастеха), усердно обрабатывавший А. Хорна в пользу вмешательства Швеции в борьбе за польское наследство, особо бурную деятельность развил в Стокгольме именно в 1733—1734 гг.

Перед Бестужевым стояла задача обеспечить мир на северном фланге, чтобы облегчить положение России в центре Европы (Польша) и на юге (Турция). Первые впечатления посла свидетельствовали о том, что шведский двор, правительство и многие рядовые шведы однозначно склонялись к поддержке кандидатуры Лещинского. Сам Лещинский обратился к шведскому королю с призывом поддержать его кандидатуру. «По обстоятельствам и по разговорам здешних министров и прочих знатных персон надобно думать, что двор шведский по всякой возможности будет помогать Лещинскому», – докладывал Бестужев. Но одновременно посол видел, что Швеция не была в состоянии играть какую-либо самостоятельную роль в Польше без посторонней дипломатической и финансовой помощи. Президент канцелярии тоже не был настроен в пользу безоговорочного ангажемента – страна была не в состоянии помочь Лещинскому даже деньгами. Да и Франция, по оценкам Бестужева, будет проявлять по отношению к своему кандидату сдержанность и скупость. Как мы увидим, прогноз этот, в общем-то, подтвердился на практике. С.Г.Нелипович пишет, что большое сдерживающее влияние на Стокгольм в это время оказывала и Вена.

Петербург при поддержке Вены продвигал на польский трон Августа III, личность бесцветную, но вполне устраивавшую русскую сторону. Большинство поляков поддерживали кандидатуру Лещинского и в августе 1733 года избрали его своим королём. Это, по словам Бестужева, произвело в Стокгольме «несказанную радость» как при дворе, так и в народе. Но радость скоро утихла. Избрание Лещинского никак не устраивало Петербург. Предвидя возможность создания на своих западных границах непрерывного кордона, образуемого Турцией, Польшей и Швецией, Россия стала концентрировать свои войска на литовской границе, а 31 июля фельдмаршал П.П.Лейси (Ласси) с 20-тысячным войском перешёл границу, овладел Литвой и Курляндией, а потом занял практически всю Польшу.

8 апреля 1734 года 3-тысячный отряд фельдмаршала под м. Височин преградил путь 8-тысячному польскому отряду графа А. Тарло[21], действовавшему на тыловых коммуникациях русского осадного корпуса под Данцигом и направлявшемуся на соединение с французским десантом, разбил его в штыковой атаке и заставил отступить. Эта победа лишила поляков возможности обеспечить благоприятные условия для высадки французского десанта. Убедившись в безнадёжности своего положения, Станислав Лещинский со своими сторонниками был вынужден бежать в Данциг, который потом осадили русские войска под предводительством фельдмаршала Б.Х.Миниха.

В конце октября 1734 года Кастеха в тайных переговорах с Хорном усердно склонял его к тому, чтобы Швеция на французские деньги послала на помощь осаждённому Данцигу 15-20-тысячный шведский корпус. Но Хорн, несмотря на призывы военных и дворянства, втягиваться в польские события не торопился: его не устраивали ни размеры предлагаемых Парижем военных субсидий, ни невнятная позиция Парижа о возможности направления к берегам Польши своей морской эскадры (Хорн хорошо понимал, что Англия, взявшая в конфликте сторону Австрии, может помешать вылазке французского флота в Балтийском море), ни общий тон переговоров, полный двусмысленности и недоговорённостей. Так что А. Хорн был настроен к предложениям Кастехи весьма скептически и в предлагаемых Парижем обстоятельствах вёл линию на затягивание времени. Именно в это время Кастеха «положил глаз» на члена риксрода К.Г.Юлленборга и стал с ним встречаться, несмотря на его прошлые контакты с Головиным и Бестужевым-Рюминым.


Карл Юлленборг (Carl Gyllenborg), известен также как Карл Гилленборг (1679—1746)


Кастехе пришлось довольствоваться вербовкой в Швеции добровольцев, благо «безработных» офицеров в стране в это время было достаточно. Но по наблюдениям Бестужева, добровольцев оказалось не так уж и много – чуть более 100 человек: 40 молодых дворян-офицеров и около 80 солдат, выступавших по выданным им паспортам в качестве их лакеев. Петербург, тем не менее, высказал протест по поводу вмешательства в польские дела шведских добровольцев, на что Стокгольм ответил, что русские, если захотят, могли бы тоже свободно вербовать добровольцев в свою армию. На этом конфликт был улажен.

В то время как шведский генералитет и офицерство были настроены весьма воинственно и выступали в пользу активного вмешательства в события в Польше, король Фредрик демонстрировал своё расположение к России, вызывая, по словам Соловьёва, в народе ропот. Когда однажды Бестужев был у короля в гостях, к последнему зашли проститься пажи, мальчики лет 14—15, завербованные на войну в Польше. Проводив их с Богом, король шепнул русскому посланнику на ухо:

– Вот воины, которые едут выручать Данциг, да и между другими, отправляющимися туда, половина негодных.

Впрочем, если верить Веттербергу, то король тайно не отвергал идеи воспользоваться польскими событиями для восстановления былой чести и славы Швеции и возвращения утерянных в Северной войне территорий.

А шведские добровольцы в Польше будут брошены французами на произвол судьбы и попадут в Пруссию, где их насильно завербуют в прусскую армию. Этот эпизод станет потом предметом нелицеприятного разбирательства между возмущённым Стокгольмом и Парижем.

Чтобы перебить предложение Парижа, английский посланник в Стокгольме Э. Финч, со своей стороны, сделал шведам выгодное предложение сформировать шведский корпус на английские деньги и использовать его «для поддержания баланса в Европе», т.е. употребить в военных действиях против Франции. Хорн заколебался, чёткого ответа англичанину так и не дал, но и не отмёл его с порога.

В борьбе за польское наследство Россия впервые напрямую столкнулась с гегемоном Европы – с весьма враждебно настроенной к ней Францией. Французы попытались помочь осаждённому Данцигу, высадив с кораблей десант. Однако десант почти весь, в составе 4 полков (5.000 чел.) и его командира бригадира ле Мот Перузы, попал в плен к фельдмаршалу Миниху. Французский посланник в Варшаве маркиз де Монти, фактически руководивший обороной Данцига, так же как и Станислав Лещинский, сумел скрыться. Так французские офицеры и солдаты за 80 лет до вторжения Наполеона в Россию получили первый наглядный урок силы русского оружия и впервые оказались в русском плену.


Осада Данцига русско-саксонскими войсками. Панорама со стороны Вислы, 1734 год. Гравюра.


Э. Миних в своих «Записках» пишет, что 30 или 40 шведских офицеров, находившихся при обороне города и взятых фельдмаршалом Б.Х.Минихом в плен, были великодушно отправлены на галиоте в Стокгольм. 28 июня 1734 года после длительной и кровавой осады, при взаимодействии армии Миниха и Балтийского флота, Данциг капитулировал.

Не желая брать на себя ответственность за тайные переговоры с Кастехой, Хорн проинформировал о своих контактах с французским послом членов правительства и предложил созвать в мае 1734 года риксдаг, чтобы предложить депутатам возможность решить вопрос об участии Швеции в польских событиях. Настроение министров в этом вопросе тоже оказалось весьма сдержанным, хотя для официальных переговоров были назначены комиссары во главе с самим президентом канцелярии.

М.П.Бестужев, парируя действия французской дипломатии крупными денежными «интервенциями», использовал созыв риксдага для того, чтобы попытаться заново сформировать в стране прорусскую партию, делая пока ставку на короля и его окружение, в котором, кстати, оказались многие бывшие «голштинцы», в частности Юлленборг и Хёпкен. Это был риксдаг, на котором, как пишет Веттерберг, все поменяли свои политические взгляды и пристрастия. Юлленборг развернул агитационную работу во всех секциях парламента, угощая на королевские деньги и дворян, и клерикалов, и городских буржуа, и даже распивал чаи с крестьянскими депутатами.

Борьба в риксдаге развернулась вокруг избрания лантмаршала – должности, которая приобрела в последнее время большой политический вес. Королевский двор и Юлленборг со своими сторонниками делали ставку на продвижение на пост лантмаршала риксдага Самюэля Океръельма, но Океръельм проиграл генералу К.Э.Левенхаупту[22], который не был кандидатом «хорнистов», но вполне их устраивал.

После отказа Петербурга защищать притязания голштинского герцога сдвинулись в благоприятную для него сторону и симпатии короля Фредрика I. А когда вопрос о польском наследстве был решён в пользу России и Австрии – польским королём с помощью русских штыков снова был «выбран» саксонский курфюрст, – и русские интересы в Швеции совпали с английскими, положение Бестужева несколько улучшилось. И хотя он критиковал Англию за то, что в вопросе о предоставлении шведам субсидий она в основном ограничивалась одними обещаниями, вмешательство Лондона во внутренние дела Швеции всё-таки возымело нужный положительный эффект. Во всяком случае, оно в определённой степени нейтрализовало действия Кастехи в Стокгольме. Как бы то ни было, влияние англо-русской партии в стране постепенно усиливалось, причём Э. Финчу на какой-то момент удалось установить доверительные отношения с А. Хорном.

Но господство французов над умами шведских политиков продолжалось. В начале 1734 года Финч докладывал главе Форин Офис Р. Уолполу (лорду У.С.Харрингтону) (1683—1756) о том, что Швеция благосклонно внимает французским предложениям, в то время как канцлер А.И.Остерман и Э. Бирон через английского резидента в Петербурге Клавдия Рондо (Rondeau)[23] просили дать Финчу инструкцию действовать против Кастехи заодно с послом М.П.Бестужевым. В апреле лорд Харрингтон проинформировал К. Рондо о том, что Финчу в Стокгольм уже направлены указания вместе с М.П.Бестужевым решительно препятствовать втягиванию Швеции в польские распри. В конце декабря 1734 года в Петербурге было заключено русско-английское соглашение, сотрудничество Лондона и Петербурга, таким образом, фактически уже началось. Этому во многом способствовала смерть короля Георга I, находившегося последние годы в весьма неприязненных отношениях с русским двором, и восхождение на английский престол Георга II.

Положение русской стороны, в частности, посла М.П.Бестужева, несколько осложнилось тем, что летом 1734 года к Кастехе перебежал секретарь русского посольства Панов, очевидно владевший некоторой информацией о щекотливых денежных взаимоотношениях посла со шведскими политиками. Тем не менее, как пишет шведский историк К.Г.Мальмстрём, деятельность иностранных послов, включая Бестужева и Финча, на открывшемся в мае 1734 года риксдаге, была очень интенсивной. Практически каждый член риксдага «сидел» на «дотации», полученной либо от французского, либо от английского, либо от русского посла. Сторонники Хорна повсюду были теснимы сторонниками Юлленборга-Хёпкена, за которыми стоял король.

Прошедшие во время очередной сессии риксдага выборы Бестужев оценил как вполне благоприятные: в лантмаршалы парламента был выбран генерал К.Г.Левенхаупт, не входивший ни в одну из партий, а в секретную комиссию была избрана лишь одна треть «подозрительных», а остальные вроде бы принадлежали к прокоролевской (проюлленборговской) партии. Большинство депутатов были настроены миролюбиво, что гарантировало нейтралитет Швеции по отношению к польским событиям.

Но в действительности картина была намного сложней той, которую рисовал посол. Она была подвержена постоянным изменениям, политический флюгер Стокгольма продолжал вращаться с бешеной скоростью, а настроения шведов постоянно менялись, заставляя горячие сердца Бестужева, Кастехи и Финча то лихорадочно биться от радости, то сжиматься от очередной неудачи. Впрочем, главный вектор симпатий в Стокгольме показывал всё-таки на Париж.

24 сентября 1734 года Швеция, как бы парируя военно-дипломатический успех России в Польше, заключила договор с Данией о военно-политическом союзе, отвергнув пока и предложения Бестужева о продлении договора 1724 года, и Кастехи и Финча о субсидиях. При этом Швеция легко отказалась от своих гарантий шлезвигского вопроса. Конечно, всем было ясно, что этот союз был направлен как минимум против возможной агрессии России на Скандинавском полуострове. Веттерберг пишет, что шведско-датский союз был частью общего плана Франции и Швеции связать русскую армию на северном фланге в случае вступления Швеции в войну с Россией. Швеции тогда требовалось обезопасить свой западный и южный фланг. Одновременно союз с датчанами служил признаком разочарования шведов во французах.

Но русская опасность в очередной раз была переоценена – России в этот момент было не до шведов. В конечном итоге акции Кастехи на стокгольмской «бирже» пошатнулись. На завершающей фазе конфликта в Польше, во время осады русскими войсками Данцига, в котором укрылся Станислав Лещинский, Франция начала проводить по отношению к шведам двойную политику. Призывая их теперь оказать помощь осаждённому Данцигу, она одновременно начала тайные переговоры с Россией о том, чтобы та согласилась признать польским королём Лещинского в обмен на признание Францией русских завоеваний в Прибалтике[24]. Позже, когда французский десант под Данцигом попал в плен к русским, тайные контакты с Петербургом стали ещё более необходимы для Парижа.

Хорну и многим другим шведским политикам стало очевидно, что французы хотят столкнуть Швецию с Россией, не взяв на себя никаких обязательств. Выяснилось, что польское наследство волновало Париж только потому, чтобы нанести ущерб Австрии. Если бы попутно удалось посадить на польский трон Лещинского и втянуть шведов на его сторону, то для французской стороны это было бы только дополнительным плюсом. Швеция рассматривалась всего лишь в качестве разменной карты в далеко идущих планах Франции. Разочарованный Хорн даже высказался в пользу продления русско-шведского оборонительного союза. На заседании канцелярии 26 ноября он сделал недвусмысленное заявление о том, что предложение Франции довольно опасно для Швеции, в то время как дружба с морскими державами даёт стране безопасность, которую не даёт Франция.

Впрочем, искренней дружбы с Англией у шведов тоже не было. В Стокгольме понимали, что англичане и пальцем не пошевелили бы для того, чтобы помочь шведам вернуть утраченные прибалтийские земли. Лондон мог прийти им на помощь только при возникновении угрозы существованию Швеции как государства. В остальном Швеция интересовала Англию как торговый партнёр и поставщик железа.

К осени 1734 года де Кастехе с помощью денежных подачек всё-таки удалось в основном сформировать послушную Версалю и враждебную России партию, которая заявит о себе во весь голос на риксдаге 1738 года и которая на протяжении последующих десятилетий будет определять внешнюю и внутреннюю политику страны, – партию, которая, по мнению К.Г.Мальмстрёма, причинила шведским национальным интересам непоправимый ущерб. Слепая ненависть к России и желание добиться реванша за проигранную войну перевесили временную неприязнь шведов к Франции.

Интересно проследить в этом отношении обстоятельства эволюции К.Г.Юлленборга, будущего президента канцелярии. Как ни странно, но главную роль в его политическом восхождении сыграла… любовь Фредрика I к 16-летней адмиральской дочери фрёкен Хедвиг Элисабет Таубе. Воспылавший страстью король в 1734 году стал часто посещать круг семьи адмирала Г.А.Таубе, в который входил и Юлленборг, вице-президент канцелярии, но находившийся уже в оппозиции к Хорну. Любовь короля стала притчей во языцех, и Хорн сделал ему замечание. Поступок президента канцелярии Фредрик воспринял как вмешательство в его личные дела и королевские прерогативы и закусил удила. Он без консультаций с риксродом и вопреки его рекомендациям стал налево и направо раздавать должности, фаворитизируя в первую очередь семью и друзей Таубе. Между правительством и королём назрел конфликт, которым и воспользовался Юлленборг, взяв короля под защиту. На риксдаге 1734 года Юлленборг и его сторонники, в основном бывшие «голштинцы», уже открыто выступили против Хорна, обвиняя его в «английском» уклоне и пренебрежении Россией.

Интересно, что реальные вожди ещё зарождавшейся партии «шляп» Карл Густав Юлленборг и барон Даниэль Никлас фон Хёпкен, связанные в это время с проавстрийской партией короля Фредрика I и пытавшиеся с её помощью свалить А. Хорна, держались на первых порах от французского посла подальше. Более того: они даже поддерживали регулярные контакты с Бестужевым и не гнушались брать от него деньги. Напрасно Э. Финч предупреждал своего русского коллегу о контактах с этими «знатными персонами» – Бестужев, создавая прорусскую партию, стал сближаться именно с ними! Он докладывал в Петербург, что их симпатии к Франции мотивируются не доброжелательством к ней или ненавистью к России, а их враждой к Хорну и ненавистью к Англии. Во-первых, это была слишком зыбкая и неустойчивая база для выстраивания долгосрочных отношений, а во-вторых, что более важно, это мало соответствовало действительности[25].

Кто же такие были Юлленборг и Хёпкен, сначала так понравившиеся М.П.Бестужеву и сыгравшие одну из главных ролей в русско-шведских отношениях в последующие годы?

Юлленборг (1679—1746), выходец из средних слоёв дворянства, ещё в начале века начал свою дипломатическую карьеру секретарём шведской миссии в Лондоне. В последние годы правления Карла XII он, возглавляя уже там шведскую миссию, оказался замешанным в якобитский заговор против короля Георга I, был арестован, посажен в тюрьму и отпущен домой после личного вмешательства короля Швеции. С тех пор он стал ярым противником Англии. Поговаривали, что его супруга в этой ненависти не имела себе равных.

Но Юлленборг был не только англофобом, но и ярым русофобом. М.П.Бестужев-Рюмин не знал, что в бытность свою послом Швеции в Лондоне он в 1716 году выпустил брошюру под названием «Северный кризис или беспристрастные суждения о политике царя». Беспристрастностью в ней, естественно, не пахло. В ней царь Пётр изображён как деспот и алчный и честолюбивый властитель, занятый исключительно расширением богатства и территории России за счёт других народов. Пётр – главный зачинщик Северной войны и её непомерного затягивания. Чтобы достичь господства в Балтийском море, он способствовал взаимному уничтожению шведского и датского флотов. Юлленборрг пугает англичан проникновением русских в Турцию и Персию, а европейцев – распространением русского влияния в Германии. Вывод однозначен: царь и Россия стали угрозой спокойствия не только своих соседей, но и всей Европы. Так что миф о всеобщей угрозе Европе со стороны России возник задолго до появления упоминавшихся выше «Московских писем» француза Ф. Локателли.

После возвращения из лондонской тюрьмы Юлленборг стал заместителем Гёртца на мирных переговорах с Россией на Аландских островах в 1717—1718 гг., а после смерти Карла XII оппонировал А. Хорну на выборах лантмаршала риксадга, но проиграл. Затем в 1723 году на плечах голштинской партии он вошёл в правительство, где вдруг стал рьяным поборником России и противником Ганноверского союза. В 1727 году риксдаг отстранил его от участия во внешних делах, и тогда он втёрся в доверие к королю Фредрику I и стал его любимчиком.

Это была типичная чиновничья посредственность, больше ловкий интриган и царедворец, нежели политик. «Его способности как государственного человека далеко не соответствовали его страсти к власти», – писал о нём Мальмстрём. – «Его вряд ли можно было назвать партийным вождём; партией, которая носила его имя, на самом деле руководили другие люди»[26].

Одним из таких «других людей» был барон Даниэль Никлас фон Хёпкен (р.1669), бременский немец на шведской службе, сторонник голштинской партии, сделавший карьеру за столами канцелярий и комиссий и показавшийся русскому послу В.Л.Долгорукому «острым» человеком ещё в 1726 году. Он медленно, но верно пробирался наверх в лабиринте чиновничьих палат и коридоров, стал бароном и на всех ступенях карьеры выказывал острый государственный ум, признаваемый и друзьями, и врагами. «Хёпкен любил больше скрытое и замысловатое, чем открытые и прямые пути, – писал Мальмстрём, – он предпочитал действовать и быть при этом невидимым, и та политика, которую называли юлленборговской, была главным образом хёпкенской… Что касается его корыстолюбия, то он далеко превзошёл в этом Юлленборга».

Особых принципов ни у того, ни другого на этот период не было. Их объединяло желание, во что бы то ни стало, убрать с политической сцены неподкупного (якобы) Арвида Хорна. Вот типичное высказывание Юлленборга в 1725 году, когда он будущее страны связывал с союзом с Россией: «Если Швеции суждено вновь подняться на ноги, то это произойдёт не иначе, как в результате войны между другими нациями». А вот ещё одно – уже за 1734 год, когда он уже полностью продался Франции: «Я всегда полагал, что вода должна быть очень мутной, прежде чем мы решимся ловить в ней рыбку». Создавать беспорядок и смуту – вот вершина его государственной мудрости, суммирует качества Юлленборга Мальмстрём.

И вот на таких политиканов приходилось делать ставку русским послам. К сожалению, более «благонамеренных» вокруг не было. Кстати, именно Юлленборга следует, очевидно, считать автором возникновения партии, которую потом назвали партией (дворянских) «шляп» в отличие от её противников – вялых безынициативных (крестьянских) «колпаков». Началось, кажется, с учреждения т.н. «Clobb» (клуба) – места, в котором Юлленборг и его единомышленники накануне созыва очередного 1734 года риксдага обменивались мнениями о способах вытеснения Хорна и его сторонников из власти. Юлленборг и Хёпкен действовали пока под прикрытием королевского двора.

Если на первых порах своего посольства в Швеции основные усилия де Кастехи были направлены на «обработку» сильного и независимого Хорна, стоявшего в оппозиции к королю Фредрику и его сторонникам, то потом, когда станет ясным водораздел между Юлленборгом-Хёпкеном и Хорном, когда мутная водица отстоится, а Юлленборг и Хёпкен открыто возьмут французскую сторону, француз будет делать ставку на этих «новых» людей. К тому же ему поздним летом или ранней осенью 1734 года удалось приобрести в канцелярии президента платного агента, секретаря Леонхарда Клинковстрёма, и он мог следить за внутренней работой шведского правительства, не нуждаясь в получении информации от самой его главы.

После риксдага 1734 года пик карьеры Хорна был пройден. Он должен был теперь примириться с королём, терпеть горлопанов из лагеря Юлленборга и вместе с вновь избранным лантмаршалом генералом Левенхауптом[27] пытаться оказывать на риксдаг и правительство сдерживающее влияние. Юлленборг-Хёпкен, наоборот, после примирения Хорна с Фредриком стали дистанцироваться от короля и начали свой дрейф в сторону Франции.

Хорн на сессии риксдага 1734 года попытался «организовать» против Юлленборга дело по типу дел М. Веллингка и Ю. Седеръельма, но избранные в секретную комиссию и риксрод единомышленники Юлленборга задушили все попытки в зародыше, не дав им развиться. Время теперь работало против него. К тому же он стал стар, дряхл и немощен и много времени проводил в своём поместье, предоставляя заниматься государственными делами своему заместителю Густаву Бонде. 22 октября он подал прошение о своей отставке, явно надеясь, что все примутся его уговаривать остаться. Так и получилось, хотя в среде сторонников Юлленборга уже раздавались голоса с предложением удовлетворить прошение президента канцелярии. Хорн на сей раз остался, но время его безвозвратно уходило.

В начале 1735 года М.П.Бестужеву удалось добыть очень важный документ – ответ секретной комиссии риксдага на секретные предложения короля Фредрика по вопросам внешней политики Швеции. Раздел о России – центральный – содержал следующее положение: «Она похитила у нас все наши крепости и защиты, привела нас в нетерпимую зависимость от себя и в такое опасное положение, что и сама столица подвержена её нападениям и угрозам». А раз так, то против восточного соседа «справедливо принимать всякие меры», пока не будет обеспечена безопасность Швеции. Но поскольку финансовое и военное положение Швеции было слабым и недостаточным и не позволяло достигнуть этой цели, секретная комиссия предлагала ждать соответствующей выгодной конъюнктуры, предлагая пока России видимость доверенности и дружбы. Комиссия рекомендовала королю не заключать с Россией никакого союза, чтобы не связывать на будущее руки шведским военным. Интересы Швеции требовали защищать короля Станислава Лещинского и сохранять дружеские отношения с Францией, хотя Франция не раз показывала, что шведские интересы для неё не являются самыми важными. Но только Франция в состоянии поддерживать Швецию материально и оказывать ей помощь. Отношения с турками для шведов так же важны, как отношения с французами, поскольку они позволяли ограничивать силу и мощь России.

Фактически это был программный документ или, как мы сейчас бы сказали, доктрина, определяющая внешнюю политику Швеции на многие годы вперёд. Можно предположить, что у русского посланника в секретной комиссии или в правительстве «завёлся» важный агент – не исключено, что вышеприведенные слова принадлежали именно этому человеку. Забегая вперёд, отметим, что этой доктрины шведы неукоснительно придерживались долгие годы, вплоть до эпохи наполеоновских войн. В последовательности и упорстве шведам не откажешь. Понятное дело, в Петербурге этому документу придали соответствующее значение.

Один из анонимных членов секретной комиссии отозвался о шведском внешнеполитическом курсе по отношению к России следующими ироническими словами: «Мы всё ждём революции в России, ждём уже 14 лет и никак не дождёмся; видно, мы до тех пор будем ждать, пока на Россию не упадёт небо и всех не задавит; вот тогда нам полезная конъюнктура будет».

В июне 1735 года де Кастета сделал шведам выгодное предложение о выплате военных субсидий, выдвинув лишь одно требование: Швеция никоим образом не должна была вступать во внешние связи, противоречащие интересам Франции. 14 июня 1735 года шведско-французская военная конвенция была подписана, и в Париж был направлен эмиссар Нильс Пальмшерна для её ратификации. Но французское правительство конвенцию так и не ратифицировало. Веттерберг указывает на две причины: примирение Парижа с Веной и продление Швецией договора с Россией.

Но не исключено, что всё произошло как раз наоборот: именно задержка Парижем ратификации военной конвенции ускорило решение шведов возобновить союзный договор с русскими. Отвергнуть предложение Петербурга о перезаключении договора А. Хорн уже не мог: это означало бы оказаться в неопределённом положении вообще. Отказ к тому же слишком насторожил бы русскую сторону относительно истинных намерений шведов, особенно теперь, когда судьба военной конвенции с Францией ещё находилась в стадии решения. К тому же русское предложение выглядело очень выгодным: обновлённый вариант договора снимал прежние требования к Швеции относительно прав голштинских герцогов и давал шведам возможность беспошлинно вывозить из русских портов зерно. Кроме того, Россия брала на себя обязательство выплатить-таки Голландии оставшиеся долги Карла XII! Мнимая благожелательность Стокгольма обходилась России недёшево.

Во время переговоров с Бестужевым шведская сторона потребовала, чтобы события в Польше не были включены в текст договора в качестве casus foederis, т.е. не рассматривалось бы как союзное обязательство. Бестужев ответил, что согласен подписать такой договор на апробацию императрицы Анны Иоановны, т.е. предоставить текст на одобрение Петербурга. Арвид Хорн заявил, что задержка с подписанием может дать профранцузской партии лишнюю возможность помешать подписанию, и наоборот, немедленное подписание текста в надежде на одобрение русской императрицей может отбить охоту у французов на предоставлении Швеции субсидий. Таким образом, Хорн давал понять, что он якобы полностью на русской стороне, и что возобновление союзного договора с Россией для него важнее французских субсидий. Возможно, что на тот момент так оно и было. Хорну важно было не упустить выгодный трактат с русскими, а французские субсидии, как он полагал, от шведов не уйдут. И был, конечно, прав.

Граф Арвид Хорн заявил Бестужеву, что скупость английского двора заставляет шведов против их воли принять французские субсидии. Михаил Петрович, по-видимому, принимал такие заявления за чистую монету, потому что в своих донесениях в Петербург искренно ругал англичан за пассивное поведение в Швеции.

А шведы не видели в союзе с русскими никакого противоречия с обязательствами, вытекающими для них из конвенции с Францией. Они страховали себя со стороны России и получали от неё определённые выгоды, а сами продолжали мечтать о реванше за поражение в Северной войне. «Способ действия Хорна в этом деле довольно ясен», – пишет Мальмстрём. – «Обвинять его в неподобающей уступчивости России было бы наивно. Он, который в 1726 и 1727 гг. уничтожил влияние России в Швеции, был и считался с тех пор самым её решительным врагом; и его враждебность была намного опаснее, потому что не была слепой, а хорошо обдуманной и осторожной». Он выступал за мир – пока, но это вовсе не означало, что при некоторых благоприятных обстоятельствах он не решится на войну в интересах будущей безопасности Швеции. Именно Хорн в 1727 году, будучи лантмаршалом риксдага, добился принятия секретного приложения к закону, позволявшему королю Швеции без согласования с парламентом объявлять войну России. Это он в 1733—34 гг. желал союза с Францией, чтобы нанести урон действиям России в Польше, но убедившись в отсутствии соответствующих предпосылок к этому, от заключения договора с Парижем отказался.

Впрочем, двойная страховка Хорна не сработала, потому что, повторяем, военная конвенция с Францией так и не была ратифицирована Парижем.

И Бестужев уступил уговорам Хорна и на свой страх и риск подписал документ. Де Кастеха вредил ходу русско-шведских переговоров до последнего часа. Он добился того, чтобы на заседании правительства было прочитано послание хранителя печати Франции, в котором говорилось, что договор с Россией представляет для Швеции огромный вред, что Россия в польской войне выдохлась, что Турция готова объявить ей войну, и что если Швеция вместе с Османской Портой выступит против России, то Константинополь будет готов не только простить ей долги Карла XII, но и выплачивать большие субсидии на содержание армии. И тут проявил твёрдость Хорн, призвавший своих министров не верить всяким слухам и помнить о непостоянстве турок. Шведы твёрдо заявили французу, что они вольны в выборе своих друзей и союзников. Им было достаточно испытать давление со стороны победивших их русских, но терпеть диктат от французских «друзей» было тоже выше их достоинства.

После длительных дискуссий русско-шведский договор с помощью Финча и при содействии короля и А. Хорна 5 августа 1736 года, наконец, был подписан шведской стороной. Действие русско-шведского союзного договора удалось продлить ещё на 12 лет. За подписание договора Бестужеву-Рюмину последовало вознаграждение. Кроме денежной награды в сумме 10.000 рублей, Анна Иоановна пожаловала ему чин тайного советника и повысила ежегодное содержание с 6.000 до 10.000 рублей. Шведское правительство поспешило напечатать текст договора, но профранцузская партия скупила почти все экземпляры текста и уничтожила их. Продление русско-шведского договора прошло, таким образом, для шведского населения почти незамеченным.

В Петербурге сочли нужным отблагодарить и Хорна, и к Бестужеву для него были отправлены богатые подарки. Хорн для вида сначала отказывался принять их, но, в конце концов, согласился взять, обставив эту процедуру тщательными мерами предосторожности, похожими на китайскую церемонию. В один апрельский день 1737 года к Бестужеву явился хофмейстер Горна и представил ему банковскую ассигнацию, имитируя, таким образом, покупку подарков за деньги. Бестужев принял ассигнацию, вручил хофмейстеру подарки и выдал ему в этом квитанцию. А на другой день Михаил Петрович поехал к Горну и вернул ассигнацию назад. Имидж неподкупности требовал соблюдения особого церемониала!

Охлаждению отношений с Францией помогло поведение Кастехи. Чашей, переполнившей терпение шведов, стал меморандум Кастехи, поданный шведскому правительству 18 января 1736 года. В нём Версаль, нимало не смущаясь, возлагал всю вину за свои неудачи в Данциге и за срыв военной конвенции на… Швецию, которая подписала с Россией союзный договор. Ответ шведского правительства французскому кабинету от 23 марта был резок и жёсток. Стокгольм отверг французские несправедливые обвинения и в свою очередь указал на двуличные и предательские действия Парижа и в 1717 году, и в польском деле 1733 года, когда французы вступали в тайные переговоры с Россией в ущерб интересам Швеции. Хорн заявил, что впредь не намерен встречаться с Кастехой и поставил его дальнейшее пребывание в Швеции под сомнение.

Масла в огонь подлил т.н. памфлет Юхана Аркенхольца, сотрудника канцелярии правительства, в котором в самых резких тонах характеризовался глава внешнеполитического ведомства Франции Андре Эркюль де Флёри (1653—1743). О существовании памфлета в шведском правительстве не знали до тех пор, пока он не стал циркулировать по стране. Виновником публикации памфлета стали Юлленборг и Хёпкен: воспользовавшись тем, что Аркенхольц дал почитать свою рукопись кому-то из знакомых, «шляпы» без его ведома опубликовали её и стали распространять по шведским городам и весям. Их цель состояла в том, чтобы скомпрометировать правительство Хорна в глазах французов и заставить его уйти со своего поста. А французы, как они рассчитывали, от них не уйдут.

Потом навалилось скандальное дело шведских офицеров, добровольно отправившихся защищать С. Лещинского в Данциге, а затем брошенных на произвол судьбы французскими покровителями. Как мы уже сообщали выше, эти шведы насильно были завербованы в прусскую армию. Шведскому правительству пришлось выкупать своих соотечественников и делать соответствующее представление Кастехе.

Но с Кастехи все эти представления были, как с гуся вода. Закусив удила, обозлившись на Хорна и членов его правительства, он чуть ли не открыто продолжал свои подстрекательские и подрывные действия, нарушив все существующие для иностранных дипломатов нормы. Пользуясь услугами Клинковстрёма и читая практически все секретные документы Хорна, членов его кабинета и реляции шведского посла в Париже Никласа Петера фон Едды, он стал сам сочинять тезисы для ответов, которые Едда должен был от имени своего правительства давать правительству Франции. В этом ему, кроме Клинковстрёма, активно помогали Юлленборг и Хёпкен.

Но не было худа без добра: благородный и последовательный сэр Эдвард Финч постоянно держал Хорна в курсе дела. Сикрет Интеллидженс Сервис завела во французском кабинете в Париже важного агента, который, как и шведский Клинковстрём, передавал англичанам всю важную документацию о деятельности кабинета, включая переписку Кастехи со своим Центром. Таким образом Хорн узнал очень много о закулисной деятельности французов в Швеции, в том числе и фамилию секретного агента Клинковстрёма, и естественно, отвечал Финчу взаимностью и доверием.

К сожалению, пишет Мальмстрём, сторонники Хорна не отличались особой активностью и государственным умом и ни в каком отношении не могли сравниться со своим вождём. Последние годы Хорн мог лишь полагаться на гоф-канцлера фон Кохена, начавшего свою секретарско-дипломатическую карьеру ещё при Карле XII в Турции, и на советника канцелярии Нереса, но, как иронизирует Мальмстрём, их значение в правительстве состояло лишь в интенсивности нападок на них со стороны «шляп». На риксдаге 1738 года и Кохен, и Нерес будут изгнаны Юлленборгом из правительства как «агенты Англии».

Кастеха ещё много попортил крови А. Хорну, шведскому правительству и королю, прежде чем Фредрик I, возмущённый очередной бестактностью французского посла, лично не обратился с письмом к своему французскому собрату Людовику XV и не потребовал отозвать посланника домой. Но и после этого обращения Версаль тянул с официальной заменой Кастехи ещё несколько месяцев. Наконец, в ноябре 1737 года в Стокгольм прибыла его замена – граф Альфонс Мари Луи д”Арагон де Сен-Северин, а Кастеха остался в Швеции в качестве частного лица до нового 1738 года. Как печально замечает Мальмстрём, с Кастехой, проработавшим в Швеции около 10 лет, в Швеции началась целая эпоха, ознаменовавшаяся беспардонным вмешательством иностранных дипломатов во внутренние шведские дела, – эпоха, в которой иностранные посланники фактически выступали в роли вождей шведских партий.

В это же время из Вены вернулся шведский посол граф Карл Густав Тессин, сразу ставший в центр политической борьбы, развернувшейся накануне созыва риксдага. Он примкнул к группе Юлленборга-Хёпкена и стал котироваться на пост лантмаршала риксдага. Это вызвало недовольство королевы Ульрики Элеоноры, которая высказалась против выдвижения графа на эту должность. Высказывание королевы вызвало бурю возмущения во всех слоях и политических группировках, особенно среди сторонников Юлленборга. Он уже открыто выступал против партии королевского двора, поскольку Фредрик дал себя уговорить примириться с Хорном. В результате Тессин с огромным преимуществом перед другими кандидатами был избран на пост лантмаршала.

Французский посланник, между тем, пользовался большой популярностью у шведской дворянской молодёжи. Как сказал Хорн, вино из погреба де Кастехи опьянило шведскую молодёжь, и надобно было дать ей теперь вытрезвиться. К молодёжи, как сообщает Соловьёв, присоединились стокгольмские дамы. Отличительным признаком противоборствующих групп стали застольные тосты: партия, выступавшая за немедленную войну с Россией и возглавляемая графинями Ливен и Делагарди и баронессой Будденброк, провозглашала тост: «Was wir lieben!»[28], в то время как графиня Бонде опрокидывала бокал при тосте «Ich denke es mir!»[29] Не проходило ни одной пирушки, на которой из-за этих глупых тостов не происходили бы ссоры и скандалы. Молодые люди, чтобы оттенить героизм упомянутых дам, стали дарить им ленты, табакерки и игольники, оформленные в виде мужских шляп. Отсюда, пишет Соловьёв, партия войны получила название партии шляп, в то время как партию мира стали называть партией ночных колпаков. Вышеприведенные тосты стали достоянием не только дворянских пирушек, но проникли во все слои населения, и названия партий укрепилось в сознании всех шведов.

Г. Веттерберг приводит иное объяснение, основанное на воспоминаниях А. Рейтерхольма, живого свидетеля того времени. Накануне Рождества 1738 г. сторонники Юлленборга придумали медаль, изображавшую стол, под которым валялись эмблемы четырёх шведских сословий (шпага, книга, чаша весов и серп) и жезл лантмаршала риксдага. Тут же под столом стоял ночной горшок, из которого торчал ночной колпак. Рядом со столом стоял обелиск, украшенный лавром и пальмовыми ветвями и увенчанный шляпой. К шляпе простиралась рука с лавровым венком и надписью dignum virtutis praemium («достойное вознаграждение добродетели»). Шляпа была избрана знаком партии Юлленборга на риксдаге, а его противники, сторонники Хорна и короля, получили кличку ночных колпаков.

### Турецкая авантюра

> Франция и Швеция издревле весьма вредные для нас интриги при Порте производили.

> А. П. Бестужев-Рюмин

В это же самое время Стокгольм едва не поддался на новое авантюрное предложение, поступившее от Турции. Порта предложила шведам погасить старые долги, наделанные ещё Карлом XII, и заключить наступательный союз против России. У шведов посла в Стамбуле не было, и все переговоры с турками, а вернее с принявшим ислам французом Клодом Бонневалем (он же Ахмед-паша), вели два юных шведа – А.Ю.Хёпкен (сын политика) и Карлсон, оказавшиеся в Турции с торговой миссией. А. Хорн расценил это предложение опасным и авантюрным и спустил дело на тормозах.

Реваншистские настроения «шляп» в значительной степени подогревались событиями, связанными с вступлением России в войну с Турцией. После решения вопроса о польском престолонаследии в свою пользу (1733—1735) Россия была вынуждена обратить внимание на наглые и беспрецедентные действия турецкого союзника – крымского хана, прошедшего со своей ордой через северокавказские территории России на войну с Персией. В результате в 1736 году началась дорогостоящая и не во всём успешная война с турками (1736—1739), в которой довольно неудачное участие приняла также и Австрия. Русско-турецкая война завершилась подписанием 18.09.1739 года весьма невыгодного для России в Белграде мира, «организованного» французским послом в Константинополе маркизом Луи С. Р.де Вильнёвом, который сводил на «нет» все завоевания русской армии в Крыму, на Дунае и в Молдавии. Подвела Австрия, нарушившая союзные обязательства перед Россией и вступившая с турками в сепаратные переговоры. «Судя по тогдашним обстоятельствам, наверное, полагать можно, что Россия одна в состоянии была с турками управиться», – пишет Э. Миних, – «если бы в том же году шведы, подущением Франции, не приготовились вступить в Финляндию…»

Когда началась русско-турецкая война, в которой на стороне России выступила Австрия, энтузиазм шведов поугас, и дело ограничилось заключением с Турцией торгового соглашения. Пример с Турцией показал, как накалились в Швеции реваншистские страсти, и как мало она была подготовлена к каким бы то ни было военным или политическим шагам на европейской арене.

…А Бестужев всё-таки попался в ловушку, расставленную ему Кастехой. Ловкий, циничный и дерзкий представитель Версаля, чтобы посеять недоверие между Бестужевым и Финчем, стал усиленно предлагать русскому посланнику свою дружбу. В значительной степени попытки француза увенчались успехом. Михаил Петрович, несмотря на предостережения Э. Финча и английского посла в Петербурге К. Рондо, начал писать в Петербург о «добром расположении версальского двора», которому он был склонен верить. Поводом для недоверия к англичанам послужила самовольная и недружественная акция английского посланника в Константинополе, пообещавшего Порте шведскую помощь. И хотя Лондон дезавуировал действия своего дипломата, дело было сделано, и между Бестужевым и Финчем пробежала кошка.

Между тем русский посол Антиох Кантемир докладывал из Парижа о двуличном поведении французского правительства по отношению к России, в том числе и в Швеции. На словах кардинал Флёри рассыпался в изъявлениях дружбы, а на деле проводил линию на нанесение русской стороне всяческого ущерба в Швеции и натравливал шведское правительство на восточного соседа. Новый французский посол в Стокгольме граф Сен-Северин, в отличие от своего предшественника, проявлял чрезвычайную осторожность и в деле поддержки профранцузской партии действовал конспиративно, заявляя всем и повсюду о соблюдении своей миссией в Швеции строгого нейтралитета. Бестужев «клюнул» на эту приманку француза и стал писать в Петербург успокоительные отчёты о том, что французское влияние в Швеции стало сходить на «нет». Определённое влияние на эти оценки оказала и посредническая миссия Вильнёва при заключении Белградского мира. Профранцузская партия в Швеции пришла в некоторое замешательство и недоумение, которое, однако, скоро прошло после того, как стало ясно, что Франция просто спасала Порту от разгрома русской армией и сохраняла её военный потенциал на будущее.

Временное заблуждение относительно Хорна, французов и недоверие к англичанам было конечно недопустимым просчётом Бестужева и преждевременным ослаблением бдительности. По всей видимости, его сбили с толку массовые случаи смены шведами своей политической окраски. Неопределённая ситуация в Швеции сохранилась вплоть до 1738 года, когда в Стокгольме вновь собрался риксдаг, и внешнеполитические страсти закипели с новой силой. К этому времени одряхлевший А. Хорн уже собрался в отставку, и риксдаг и правительство попадало под контроль воинственных, демагогичных, крикливых и малокомпетентных «шляп». На бурных заседаниях риксдага верх стали брать единомышленники Юлленборга и Хёпкена, кандидат партии Хорна на пост лантмаршала Пальмфельдт потерпел поражение, и на этот пост, как мы уже упоминали, был выбран граф К.Г.Тессин. В секретную комиссию, фактически узурпировавшую безраздельное право заниматься внешними делами, вошли молодые, энергичные, но безответственные представители партии войны. Сен-Северин сбросил маску и открыто выступил в пользу тройственного антирусского военного союза Франции с Данией и Швецией в противовес англо-русскому соглашению о взаимодействии на севере Европы. Чтобы свергнуть неугодное Версалю правительство, профранцузская партия решила лишить «колпаков» поддержки короля, для чего устроили травлю его любовницы фрёкен Хедвиг Таубе. Из Константинополя пришло повторное предложение шведам о заключении наступательного союза против России. Хорн во избежание лишнего шума попросил русского посланника на некоторое время прекратить с ним общение.

«Подай, Всевышний, добрых известий из армии вашего величества», – писал огорчённый развитием событий Бестужев Анне Иоанновне, имея в виду известия с полей сражения с турками. Сам он всё ещё находился в плену иллюзий относительно действий Сен-Северина в Стокгольме. «Я не слышу, чтоб французский посол побуждал здешний народ к войне против России», – писал он далее в своём отчёте. А 30 июня он донёс в Петербург о том, что по решению секретной комиссии Швеция в счёт долга Карла XII собирается отправить в Константинополь морем 10.000 мушкетов.

Именно в это же время начались переговоры с турками. М.П.Бестужев внимательно следил за всеми «телодвижениями» шведского правительства, используя для этого не только официальные связи, но и агентуру. Шведско-русские отношения всегда характеризовались стабильной напряжённостью, но время от времени обострялись неприятными мелкими эпизодами. Так зимой 1738 года по личному приказу Анны Иоановны был объявлен персоной нон-грата и выслан из России секретарь шведского посольства Мориан. Императрица вдогонку Мориану послала М.Б.Бестужеву приказание объявить шведскому двору своё неудовольствие поведением шведского дипломата, осмелившегося произносить в русской столице слишком свободные речи.

Но в политической обстановке в Швеции после подписания русско-шведского оборонительного союза были для России и благоприятные моменты. Убедившись в двуличности и непоследовательности действий версальского двора, официальный Стокгольм, как мы уже отмечали, сильно охладел к Парижу. Этому способствовало и поведение зарвавшегося в своей агрессивности де Кастехи, оставшегося после прибытия Сен-Северина в качестве частного лица и пытавшегося с помощью Юлленборга и Хёпкена настроить общественное мнение Швеции и против Хорна, и против короля. В результате проавстрийски настроенный король Фредрик I стал рьяным противником всего французского.

Хорн, между тем, не очень-то доверял Константинополю и его щедрым обещаниям и внимательно следил за перипетиями русско-турецкой войны, чтобы не пропустить выгодный шанс и для шведской армии. В этих целях летом 1736 года на южный театр военных действий были направлены два шведских офицера-разведчика – Малькольм Синклер[30] и Ю. Шульц. Они выезжали под легендой коммивояжёров, отдельно друг от друга.

Отчёт разведчиков, однако, сильно воодушевил Хорна: огромные, прямо-таки непосильные для русской казны затраты на войну с османами свидетельствовали о том, что второго фронта России просто не выдержать. Возможно, время решительного удара на северном фланге было уже не за горами. Юлленборг призвал к созыву внеочередного съезда риксдага, который должен был решить вопрос об объявлении войны России. Сен-Северин тоже не сидел, сложа руки, но, в отличие от Кастехи, действовал осторожно, соблюдая конспирацию. Из министров правительства Юлленборга поддержал лишь влиятельный граф Магнус Делагарди – больше горячих голов в руководстве страной пока не нашлось. Но положение создалось довольно критическое, и М.П.Бестужев это хорошо понимал.

Секретная комиссия[31] риксдага чуть ли не экспромтом приняла решение о том, чтобы Швеция немедленно воспользовалась русско-турецкой войной и напала на Выборг и другие приграничные пункты русской обороны. В Стокгольме легкомысленно считали, что 7—8 тысячной армии будет достаточно для достижения цели – вернуть утраченные по Ништадтскому миру прибалтийские провинции. В то время как Франция отнеслась к этим планам с прохладцей (ей на данном этапе было достаточно, если бы Швеция просто время от времени раздражала Россию), из Константинополя, от дипломатов-любителей Карлссона и Хёпкена, пришли сведения о том, что Порта была готова вести с Россией войну до тех пор, пока Швеция не вернёт всё утраченное в Северной войне. Сдерживающего фактора в лице Хорна уже не было, и правительство «шляп» бросилось в первую из своих многочисленных авантюр.

Датский посол в Стокгольме Рохус Фридрих Люнар писал в Копенгаген: «Юлленборга и военную партию поддерживают те, которым нечего терять, и которых среди дворян большинство. Эти люди как никогда демонстрируют свою необузданность и безрассудность… Никогда ранее мы не видели у шведов такого ожесточения по отношению к соседу на востоке. Им не приходит в голову, что Англия и Голландия ради своей торговли должны будут поддержать владение Россией бывшими прибалтийскими провинциями. Не обращая на это никакого внимания, военная партия воображает себя в состоянии вернуть эти бывшие владения, но игра может закончиться тем, что шведы потеряют ещё и Финляндию».

Провидческие слова, которые сбудутся всего через 5 лет!

Для доставления из Порты важных документов о предстоящем союзе секретная комиссия в глубокой тайне стала готовить в Константинополь курьера. Выбор снова пал на уже упомянутого выше Малькольма Синклера (1690—1739), стяжавшего известность знатока обстановки вокруг русско-турецкого конфликта. О сути предстоящего дела в секретной комиссии знали лишь четыре человека: генерал К.Э.Левенхаупт, барон Самюэль Океръельм, епископ Эрик Бенселиус и правительственный чиновник Салин. Курьера снабдили несколькими паспортами, выписанными на разные фиктивные данные членом госсовета Густавом Бонде, и никто, кроме самого Синклера, не знал об этом, пишет Мальмстрём. Но о миссии Синклера узнал Бестужев-Рюмин и доложил о ней в Петербург.

В знак подтверждения своего согласия на предложение Порты шведское правительство, в которое теперь вошли в основном лица, начинавшие свою карьеру при Карле XII (Океръельм, Крунстедт, Эренпройсс, Эрик Врангель, Лёвен, Карл Спарре, Адлерфельд, Поссе, Росен и Шёшерна) и мечтавшие о возврате былого шведского могущества, решило передать туркам несколько военных кораблей, которые должны были окончательно погасить долги Карла XII, сделанные им в Турции в 1709—1715 г. г. В обход полномочий короля и правительства секретная комиссия утвердила упомянутых выше Карлссона и Хёпкена официальными посланниками Швеции в Константинополе и распорядилась выдать Бонневалю вознаграждение на сумму в 1.000 дукатов. В Финляндию было решено отправить два вновь завербованные пехотных полка солдат. Для выработки конкретных предложений об использовании армии и флота в предстоящей войне с Россией правительство Юлленборга весной 1739 года организовало комиссию из 12 виднейших генералов, экспертов и чиновников, включая лантмаршала К.Г.Тессина.

В Константинополь из Швеции отправились два корабля – военный фрегат «Швеция» и торговое судно «Патриот», – загруженные мушкетами, порохом и др. товарами в счёт долгов бывшего короля. В Петербурге были возмущены демонстративными антирусскими шагами Стокгольма. Императрица была возмущена бездействием Фредрика I и выступила с угрозами в его адрес: «Придётся мне этого лантграфа отправить обратно в его маленький Кассель!» Русские и австрийские дипломаты предприняли демарш перед Мальтийским рыцарским орденом и попросили его перехватить шведские корабли в Средиземном море, доставлявшие военную помощь врагам христианства. Но вмешательство Мальты не понадобилось: фрегат «Швеция» потерпел крушение поблизости от испанского города Кадиз, и ценный груз был потерян. «Патриот» же благополучно добрался до порта назначения, и довольный султан отпустил М. Синклера домой, вручив ему долговые расписки Карла XII.


В течение столетий какой-то рок висит над русско-шведскими отношениями: то русская сторона совершает глупость, убивая шведского дипломатического курьера, то в 1945 году советские военные арестовывают шведского дипломата, увозят его в тюрьму, где он беcследно исчезает; то в 1950-е годы советские лётчики сбивают над Балтикой разведывательные самолёты шведов, то русская подлодка в 1981 году оказывается в акватории базы ВМС Швеции, и шведы в течение 30 лет обвиняют советско-российскую сторону в нарушении их территориальных вод. Но независимо оттого, кто нёс вину за все эти печальные происшествия, результат был предсказуем: все они подрывали и без того хрупкое доверие и усложняли отношения между двумя государствами…

И вот дело Малькольма Синклера…

Принятых секретной комиссией мер конспирации в деле Малькольма Синклера, очевидно, было недостаточно, ибо тайна секретной комиссии риксдага стала достоянием русской миссии. Именно М. П.Бестужев в 1738 году дал наводку на шведского курьера Маккольма Синклера, выехавшего в Константинополь за документами, содержащими результаты тайных переговоров шведов с турками по вопросу войны с Россией, и даже дал его подробный портрет. Об этом Э. Финч доложил уже 11 июля 1738 года, что косвенным образом указывает на то, что и английский посол тоже был посвящён в это сверхсекретное дело. Очевидно, что Бестужев заранее через свою агентуру узнал о направлении майора с важным заданием в Турцию и доложил об этом в Петербург, присовокупив к реляции рекомендацию о том, чтобы «анлевировать» шведа на обратном пути, «а потом пустить слух, что на него напали гайдамаки или кто-нибудь другой». Посол уверял Петербург, что, как ему было сообщено «от знатнейших персон», «такой поступок с Синклером будет приятен королю и минстерству». Какие «знатные персоны» могли подтолкнуть Бестужева на такой провокационный шаг, не известно, но если это было на самом деле так, то у нас почти нет никакого сомнения, что эти персоны явно лукавили и подталкивали русского посла на опасный путь. Вряд ли среди шведов, будь то «колпаки», приближённые Хорна, окружение короля, не говоря уж о партии «шляп», нашёлся бы кто-то, кому убийство своего дипломатического курьера было бы «приятно».

Посол, повторивший свои предложения «анлевировать», т.е. ликвидировать Синклера в нескольких своих отчётах, полагал, что шведский курьер повезёт с собой домой важные сведения о шведско-турецком сговоре против России. В Турцию Синклер отправился через Париж и Марсель, а вот данные о том, когда и каким путём шведский курьер должен был вернуться из Турции в Швецию, добыл, кажется, тоже агентурным путём, киевский губернатор И.И.Неплюев (1693—1773) и сообщил их фельдмаршалу и главнокомандующему русской армией в Крыму и Бессарабии Б. Х.Миниху. Миних, с одобрения Э.И.Бирона и А.И.Остермана, 23 сентября 1738 года отдал следующий приказ поручику Тверского драгунского полка Левицкому:

# Примечания

1

Я. Гордин и некоторые другие историки утверждают, что «верховники» во главе с князем Д.М.Голицыным хотели установления истинно демократического конституционного строя, однако большинство дворянства их не поняло, заподозрив их в одном лишь желании властвовать.

2

Ганноверский союз – первоначально союз Англии, Франции, Пруссии и Ганновера, подписанный 23 августа/3 сентября 1725 г. в ответ на австро-испанский союз. Пруссия, однако, не хотела портить отношения с Россией и выступала за возврат Шлезвига голштинскому герцогу. Берлин обещал помогать союзникам в том только случае, если объектом нападения со стороны России стал бы Ганновер. Позднее к Ганноверскому союзу присоединились Голландия, Дания и Швеция, а Россия заключила в 1726 г. союз с Австрией и тоже присоединилась к австро-испанскому договору. В 1729 г. Ганноверский союз трансформировался в т. н. Севильский союз, в котором участвовала также и Испания, но и он просуществовал недолго и в начале 30-х годов распался. В результате твёрдой позиции Австрии и России Европа вернулась к статус-кво 1718—1719 г.г.

3

Голштинская партия в Швеции тоже предпринимала попытки «пристроить» Карла Фредрика к какому-нибудь княжеству-королевству. Отобрать Шлезвиг у Дании не получалось, и тогда возникла идея с помощью русской армии и датских единомышленников отвоевать у Дании Норвегию, Исландию, Фарерские острова и Гренландию и посадить его вместе с Анной Петровной на норвежский трон. За претворение идеи взялся шведский генерал-майор Г.В.Койет (Coyet). Он в 1722 году отправился в Копенгаген, чтобы обсудить план действий с датскими единомышленниками. Однако заговор открылся, датчанам отрубили голову, а Койета посадили в тюрьму, где он и скончался в 1730 г.

4

Как известно, официальный брак между Петром и Екатериной состоялся 19 февраля 1712 года.

5

С марта 1720 г. королём Швеции стал Фридрих Гессенский, супруг королевы Ульрики Элеоноры, вошедший в историю как Фредрик I.

6

Секретная комиссия риксдага, состоявшая из 100 депутатов (50 – от дворян и по 25 человек от городской буржуазии и представителей церкви) и работавшая на постоянной основе, уже в первые годы конституции аккумулировала в своих руках большую власть – даже бóльшую, нежели правительство и король.

7

Сын умершего в Москве резидента Томаса Книперкруны. Кстати Т. Книпперкруна принял активное участие в освобождении из-под ареста в Москве фэнрика Малькольма Синклера, посаженного русским властями в тюрьму за убийство своего земляка, поступившего на службу в русскую армию. Через 15 лет Синклер снова окажется в центре внимания русских властей и кончит свою жизнь трагически.

8

После смерти матери малолетнего герцога, старшей сестры Карла XII, Хедвиг-Софии в 1709 году А. Хорн стал опекуном её малолетнего сына Карла-Фридриха. Отец Карла-Фридриха погиб в сражении во время польского похода Карла XII.

9

По характеристике герцога де Лириа (Лирийского), Седеркройц был очень красивым мужчиной, участвовал в походах Карла XII, был честный человек, но недалёкого ума, давая управлять собой своенравной жене, которая его постоянно обманывала, была скупа, коварна и тщеславна.

10

Остерман Андрей Иванович (Генрих-Иоханн-Фридрих) (1686—1747), барон, потом граф, на русской службе с 1704 г., выполнял ряд ответственных поручений Петра Великого и своим честным неутомимым трудом, а также бескорыстием завоевал его доверие. В 1721 г. заключил Ништадтский мир со Швецией и пожалован Петром I в бароны, с 1723 г. вице-президент Коллегии иностранных дел, с 1726 г. член Верховного тайного совета, с 1731 г. кабинет-министр, в 1740—1741 гг. генерал-адмирал и высший начальник военно-морского ведомства. Несправедливо арестован Елизаветой Петровной при восхождении на трон и обвинён в государственной измене, приговорен к смертной казни, но был помилован и вместе с супругой Марфой Ивановной, урожд. Стрешневой (1698—1781) отправлен в ссылку в Берёзов, где и скончался. Роль А. И.Остермана в послепетровской России на дипломатическом и на государственном порище вообще велика и не подлежит сомнению.

11

Не путать с его братом Никодемусом Тессином.

12

Во время своей работы Седеръельм был вовлечён почти во все интриги русского двора и был высоко им оценен за свои заслуги: они были отмечены награждением орденом Александра Невского и не только им.

13

Для примера приведём расклад суммы в 60.000 червонцев, отпущенной французскому министру в Петербурге Кампредону в 1725 году для раздачи русским чиновникам на случай подписания русско-французского, т. е. Ганноверского союзного договора. «Подарки» делились на: а) публичные, т.е. официальные гратификации участникам переговоров: канцлеру Головкину, графу Толстому и барону Остерману – по 3.000 каждому, Степанову – 1500, а секретарям и прочим чиновникам – по 1.000 червонцев; б) секретные (для формально не участвовавших в переговорах): Меншикову – 5.000, Толстому, Апраксину и Остерману – по 6.000 каждому, М. Голицыну – 4.000, Долгорукому – 3.000, Макарову – 4.000, Ягужинскому – 2.000, Бассевичу – 6.000, Рагузинскому – 6.000 червонцев.

14

Веттерберг приводит размеры годовых должностных окладов шведских чиновников в описываемое нами время: А. Хорн получал 6.000 плюс 5.250 д. представительских, государственные советники по 6.000, гоф- и юстицканцлеры – по 1.800, статс-секретари и советники канцелярии – 1.500, секретари экспедиций – 1.200, архивариусы – 1.000, секретари президента канцелярии – 450, регистраторы, канцелярские бухгалтеры – 400, канцеляристы – 300, писцы – 200, курьеры и пр. – 150 т.н. серебряных далеров.

15

В общем, Долгорукий, кажется, сумел разгадать этого политика. Шведский историк Г. Веттерберг, характеризуя личность Хорна, пишет: «…Деятельность Хорна… свидетельствует и о расчётах, и о хитрости тщеславного карьериста, и о трезвом взвешивании тактических и долговременных последствий…»

16

К.Г.Спарре начинал свою карьеру в армии Карла XII, попал в русский плен под Полтавой, спустя год был обменен на русского пленного офицера, в 1723 г. получил чин генерал-майора и был направлен послом в Лондон. Женат на приёмной дочери К.Г.Юлленборга, в наследственном споре разошёлся с женой и стал сторонником Хорна. Позже опять перешёл на сторону партии «шляп» и стал одним из её руководителей.

17

Прагматическая санкция – решение бездетного Карла VI (1685—1740) передать власть своей дочери Марии Терезии (1717—1780), вызвавшее сильные разногласия и размежевание среди европейских монархов.

18

В XXI веке эту роль взяли на себя США.

19

Возможна транскрипция «Кастежа».

20

Название крупной серебряной монеты, которая в XVI – XIX веках играла важную роль в денежном обращении Европы. В скандинавских странах аналогичная денежная единица именовалась далером (в Швеции – риксдалер -riksdaler).

21

Кстати, предок нашего знаменитого историка Е. Тарле.

22

Родственник печально известного генерала Карла XII в событиях под Полтавой.

23

К. Рондо, бывший 1-й секретарь английской миссии в России, был по инициативе Лондона после долгого перерыва назначен английским резидентом в Петербурге. В ответ Россия в конце 1731 года назначила своим резидентом в Лондоне гвардии поручика князя Антиоха Кантемира. Кантемир потом был переведен в Париж, где и скончался 31 марта 1744 г.

24

Эти переговоры от имени Версаля с 1733 года в строгой тайне вёл в Петербурге мелкий мекленбургский чиновник Кристьян Вильгельм Хейль. Некоторое время спустя его заменил некто Бернардони, личность которого историками не установлена. (Скорее всего, под этим именем скрывался тайный эмиссар кардинала Флёри.) Бернардони покинул Петербург сразу после заключения там англо-русского договора.

25

Переход Юлленборга и Хёпкена во французский лагерь, как утверждают некоторые шведские историки, был связан с побегом упомянутого выше русского дипломата Панова. Секретарь русского посольства попросил убежища у Кастехи и прихватил с собой список шведских политиков, принимавших от русского посла деньги. Среди них значились имена Юлленборга и Хёпкена. При установившейся при Хорне практике расправы с «предателями», им как минимум грозила потеря карьеры, а как максимум – головы. Кастеха дал последним ясно понять, что в случае их сотрудничества с ним тайна русских взяток будет похоронена.

26

Екатерина II вспоминала, что своим образованием она обязана была родственнику К.Г.Юлленборга – графу Юлленборгу, которого встретила в своём детстве в Гамбурге. Швед обратил тогда внимание на способную девочку и посоветовал матери заняться её образованием. Следующее cвидание с Юлленборгом было у Екатерины в Петербурге, когда он приехал известить русский двор о браке наследника шведского трона Адольфа Фредрика с прусской принцессой Ловисой Ульрикой. На сей раз граф порекомендовал ей читать древнегреческих и французских философов и историков.

27

Граф Карл Эмиль Левенхаупт (1691—1742), отец которого служил в саксонской армии и после взятия в плен был казнён Карлом XII как изменник, племянник Авроры Кёнигсмарк, любовницы Августа II Сильного, участник войны за испанское наследство на стороне голландцев, с 1710 г. на шведской службе, участник битвы при Гадебуше и осады Штральзунда, лейтенант королевских драбантов. К.Г.Мальмстрём характеризует его как храброго и честного, но недалёкого человека.

28

«То, что мы любим!» (нем.)

29

«Так мне кажется!» (нем.)

30

Удивительная судьба этого человека. Молодым прапорщиком он участвовал в Полтавской битве и попал в плен. В 1724 году он убил своего земляка за то, что тот вступил в русскую службу. Его с трудом освободили от казни и репатриировали на родину. И вот теперь он своей смертью послужит новой войне с Россией.

31

В её составе во время правления «шляп» было около 100 депутатов риксдага. Внутри секретной комиссии был ещё рабочий постоянный орган – т.н. секретная депутация, состоявшая примерно из ¼ состава комиссии, занимавшаяся вопросами внешней политики.