Сэ.Ми О.
По звёздам прямо не ходят

Вступление

Эта книга для тех, кто нормально относится к мату и ищет себя, при этом понятия не имея, куда идти и что делать. О сквозном одиночестве и попытках найти своё счастье.

Это даже скорее не книга, а идея, история – книги, сценария, фильма, игры. Я пишу его кусками и не уверена, что смогу качественно доделать всё. Граммар-наци убьются читать это, а на редактуру я вряд ли буду его/её отдавать.

Поскольку я являюсь мастером не оправдывать возложенные на меня ожидания, то практически гарантировано: чем выше они у вас будут, тем больше я вас разочарую. А мне и так очково, что просто пиздец, поэтому предлагаю не усугублять.

В 2021 г. меня занесло на форум «Проявись 2.0» Александры Митрошиной, где гостем-сюрпризом оказалась Элизабет Гилберт, писательница, чья книга так отозвалась мне в своё время. И я оказалась в числе немногих, на чьи вопросы она ответила. Лиз говорила тогда много по-настоящему добрых и нужных слов всем, кто рискует творить, создавать, пробовать идти во что-то новое в первый раз. Тогда я услышала от неё именно то, что мне было нужно: каждый имеет право на историю, которую он хочет рассказать. «Я не могу вам обещать, что мир вас примет. Я не могу вам обещать, что вы всем понравитесь. Но одну вещь я могу вам обещать, исходя из моего собственного опыта. Я могу вам обещать, что это изменит вашу жизнь, когда вы начнёте творить свою историю. И вы не будете тем же самым человеком, которым вы были в начале. И мне очень интересно узнать: «Кем вы будете в конце своей истории? Кем же я буду в конце своей книги, когда моя книга закончится?»

А ещё она сказала, что страх никуда не уйдёт, и это чертовски верно.

В своих несбывшихся мечтах я представляла, что я живу в возрождённом тысячелетнем поместье-отеле Рескьо в Умбрии и печатаю свою книгу на ноутбуке, созданном на основе печатной машинки Valentine 1969 года. Узнав о подаренном друзьями Харпер Ли оплаченном годовом отпуске, чтобы она написала всё, что хочется, я и вообще преисполнилась так, что больше и думать ни о чём не могла. Действительность и необходимость работать, чтобы оплачивать кредиты, быстро вернули меня обратно в реальность. Я должна работать, чтобы как-то жить.

И я решила делать что могу с тем, что есть.

Сейчас у меня есть деньги на месяц. Куча исписанных тетрадок, заметок в телефоне, 2000 похеренных заметок при принудительной смене пароля и 2900 вовремя заархивированных на почте. И до сих пор нет финала, с которого все нормальные люди начинают.

Я бы и рада была ничего этого не хотеть и не делать, но просто по-другому не могу. Пусть будет так, как будет. Спасибо, что читаете.

Ваша О.Сэ. Ми.

Спасибо Тате Феодориди, Таше Пранокано, Марине Критской и дневнику Лизы Измайловой, Зеленцову С. Н., Элизабет Гилберт, моей фее-крёстной, которая об этом не имеет ни малейшего представления, она и те её слова, свет глаз, улыбка и то, с какой любовью, заботой и нежностью ко всем нам она разговаривала тогда, – навсегда в моём сердце.

Спасибо моему мужу, который оставался со мной все эти годы, когда меня беспощадно ломало и кидало, и просто делал то, что доложен делать, и моей дочери, которую я просто люблю, а также художнику обложки, созданной по моему эскизу.

Ну и, конечно, всё написанное является полностью вымыслом автора.

«…смеясь, кто-то назвал меня артистической натурой без талантов, я никогда не стала бы великой, а маленькой – это тоже не моя роль».

Дневник Лизы Измайловой, вологодской гимназистки

Книга 1

Лёли смотрел в окно.

Там были серые тополя на фоне такого же неба. Тут – зелёные листья бамбука, пуансеттии, орхидеи, мяты и лимона.

Если вот так прищуриться и немного отойти в сторону, чтобы сочный лист закрывал слепящий фонарь, то вполне себе вид на Центральный парк Нью-Йорка.

Трик-трак.

Он проснулся в каком-то пустом помещении. Постепенно гул в ушах свёлся в тишину, а расплывчатые пятна в предметы.

Никакого понимания кто он, где, почему здесь и зачем, куда идти и что он собирается делать.

«Что ж. Будем разбираться по ходу пьесы», – подумалось словно кем-то другим внутри собственной головы.

«Что у нас тут?» – рассеянный полусумрак, столы, стулья, деревянная лакированная стойка, в углу массивные бархатные диваны с ворохом сваленных одеял и подушек. Когда-то здесь было людно, судя по былой добротности. Поблёкшие выцветшие стены, мутное зеркало в витой барочной раме. Надо осмотреться и принюхаться.

«Таак, а вот это уже интересно», – из серо-коричневого капюшона торчало одно лисье рыжее ухо с хрустальной висячей серьгой со звёздами, а одно скорее волчье чёрно-серое. Как только он попытался бросить в зеркало взгляд, чтобы увидеть себя и своё лицо, тут же верхнюю часть его закрыло геометрией пространства времени, тетраэдрической матрицей, образующей бесконечные скалярные уровни кубооктаэдров. «Дерево жизни идеально отображает решётку 64 тетраэдров, где 64 – это наименьшее количество тетраэдров, необходимое для того, чтобы начал формироваться этот фрактальный узор из двух уровней кубооктаэдров на планковском субквантовом масштабе крошечных сферических осцилляторов»[1], – ухмыльнулся он.

«Это что за прямое включение сейчас было?!» – сам подумал, сам завис.

Внезапно дико захотелось спать. Оглянувшись в поиске места, где можно удобно и безопасно устроиться, заметил дверцу шкафа-холодильника, там среди прочего нашлась печёночная котлета, на столе лежала открытая пачка с хлебцами, рядом с ними остывал горячий чайник.

Перекусив, Лёли с носом забрался в ворох подушек и одеял и начал проваливаться в сон. Это всё срочно нужно было переварить и переспать. Мутило. То ли его, то ли пространство, какая-то растроенная зыбь. Всё одновременно и есть, и нет, было и не было, но пока будет.

В лесу стальных нарциссов

В небо вздымались стволы огромных нарциссов, гордо неся белые купола маковок. Внизу, под задымлённой сеткой, воняло гнилью болот и слышно было, как причмокивающе чавкали присоски-пиявки. Вверху парили, искрясь и сверкая коронами, крыльями и вытянутыми соломинками-тельцами, стрекозы. Их жизнь и они сами казались с листьев идеально прекрасными.

«Опять улетел?!» – раздался звоном в ушах огрыз матери – смотри, дозадираешь голову вверх, свалишься вниз в болото и будешь кормом для пиявок и корневищ. «У нас на листьях работать принято, а не в облаках витать. Уу, лисья порода». Серая злая волчья морда женщины осклабилась, лязгнув зубами, нестерпимо заныли глазницы от впившихся осколков оправы очков – и то верно, кроме неё, он никому не был нужен, кто ещё, кроме матери, ему правду скажет. А она вон всю жизнь на него положила, чтоб на лапы поставить, и сама пахала с утра до вечера в листовом цеху, управляя станками и толпой тупых бездельников.

Несладко ей пришлось, много разных историй она ему рассказывала о своей жизни, но почти ничего об отце, деде и других родственниках. Он никогда не знал, что и когда от неё ждать, почти всегда он готовил и продумывал несколько вариантов течения разговора, возможных вопросов и ответов, но никогда не угадывал. Мать всегда виртуозно и мастерски обыгрывала его в этой игре. «Две несчастных сиротинки побежали по тропинке, – они тащили санки с ворохом капустных кочанов по ночному полю, вокруг где-то горели огни. – А вот бы мы жили в этом доме – и мы бы сейчас уже пришли», – хохотали они и валились в сугробы вслед за санками и разбегавшимися кочанами. Он всегда дико боялся ночи, из неё лезли бесконечные страхи, поэтому прибегал к ней с подушкой и забивался в угол, знал – не выгонит. Мать тяжело вздыхала, но не ругала. «А расскажи про блямблямчиков и цюрепопиков», – сонно просил он и проваливался в сон.

Об отце он мало что помнил, тот приходил пару раз, красивый, смешливый, рисовал червяка, пролезающего через бритву, и мишку лезущего на дерево, Лёли тоже рисовал. «Смотри, – говорил он ему, – сейчас я нарисую тебе за минуту «Последний день Помпеи»[2], – несколько квадратов зданий и кругов-голов и луч, пронзающий небо. – Оп-па, готово!» «Ого! – воскликнул папа и уважительно взглянул. – И правда, меньше минуты!»

В школе он всем говорил, что его папа умер, разбился. Рисовал на скалах, стал отходить, увлекшись пейзажем и картиной, оступился и упал со скалы. Тело так и не нашли.

«Быть таким как все с детства не умел»[3], он часто подбивал одноклассников и одногодок в детских лагерях, куда его постоянно ссылали на летние каникулы, но почти всегда все шалости сходили ему с рук, да и ничего особенно плохого они в общем-то и не делали.

Впервые он пересёкся со стрекозами там, где слушали музыку и танцевали. Они выделялись, были другие, это было в «возрасте полуфабрикатов» – когда ещё до конца не ясно, что из кого может вырасти, но некоторые данные слепили так, что впору было отводить глаза. Он не отводил, а наоборот, склонял голову набок (была у него такая привычка, чуть наклоняться левым ухом) и молча думающе смотрел. Его времяпрепровождение тогда было таким, о котором позже Сиа написала «Chandelier», тусовки, наряды, танцы на барных стойках, понедельник, вторник, в среду вроде ничего не было, четверг, и пятница-суббота-воскресенье как один день. Мать рычала, но ничего поделать не могла. Днём он учился и работал, а ночью летал и сверкал.

Он никогда не чувствовал, что его место здесь, на листьях, между тем миром и этим, здесь в те странные смешанные времена встречались все миры, и можно было всё или почти всё. О нём ходили истории одна неправдоподобнее другой, потому, наверное, что он умел быть своим почти в любой компании, он любил и умел веселиться, каким-то чутьём обходясь без алкогольной зависимости и наркоты, находясь среди тех, кто тогда жил и умирал в этом.

Музыка и танцы, танцы и музыка, и люди, разные, необычные и особенные люди, он всё время их искал и так и не находил. Все по сути оказывались обманками, чуть копни поглубже и поближе посмотри. Но Лёли не сдавался. Он искал. Он искал своих. Тех, с которыми можно было соприкоснуться не одной стороной фрагмента пазла. С кем-то весело было легко сорваться с места, веселиться и тусить, с кем-то можно было помогать, философствовать и грустить, кто-то рассказывал ему о литературе, кто-то о математике, мозге или искусстве, но ни с одним или одной из них нельзя было совместить всё, все интересы или хотя бы несколько. Лёли искал. Искал и не находил. Поэтому в своих поисках он начинал уходить и забираться всё дальше и дальше.

Однажды он встретил старого одинокого волка, его звали Каскыр, силища у него была настоящая волчья, матёрая, немногие осмеливались не то что подойти к нему и заговорить, а просто кинуть взгляд в его сторону – разорвёт. Лёли тогда прилетел с какой-то очередной ночной гулянки, весь взъерошенный, и сбивчиво взахлёб рассказывал кому-то о том, что вчера буквально, читая «Куклу» Болеслава Пруса, он видел своими глазами ровно то же самое в жизни, и как забавно то, что всё вновь и вновь повторяется. Каскыр усмехнулся, окликнул его и пригласил за свой стол. «Нечасто в наше время встретишь юношу, знающего Пруса», – и они, зацепившись языками, проболтали до утра. Давно это было, и о многом важном и не очень они говорили. Однажды разговор с Каскыром шёл особенно тяжело, но к утру тона речи немного оживились. «Знаешь, – сказал ему Каскырчерез пару дней. – Тогда я держал в лапах пистолет и хотел спустить курок. Но пришёл ты, и как-то отлегло». Потом Каскыр пропал. А спустя много лет Лёли получил письмо. Друг Каскыра написал, что он умер, и поскольку он знал, что Лёли был ему другом, решил сообщить ему об этом.

Дворец Ели

Все старики всегда хвалят прошлое, все юнцы всегда мечтают о будущем, взрослые вкалывают здесь и сейчас в настоящем. Он не хотел ни один из этих вариантов. Ему нужен был свой путь. Он и рад бы был встретить наставника и проводника, кто бы взял бы за руку, со всем и всеми познакомил, показал и рассказал, что, где, к чему и как. Да хотя бы хоть что-то бы, блядь, объяснил, что тут, нахер, происходит и к чему всё идёт и движется, ну нихрена жеж непонятно, ей ж богу! Но то ли не свезло и они ходили разными путями и тропами, то ли, и он начал уже подозревать, что так и есть, такого просто не существовало. И четыре вечности, помноженные на четыре мира, отнюдь не подтверждали обратное.

«Ты не построил на земле безумно дивный чудный город», – пел Павел Кашин – снова, как всегда внезапно и неожиданно в голове пронеслись мысли о Ели. Как и что их вызовет, Лёли никогда не мог предугадать, слава Богу, со временем это происходило всё реже и реже, но всё так же порой он нутром чуял то приближение начала воронки, затягивающей в ту бездну-пропасть, из которой он так до конца и не был уверен, что окончательно выбрался.

Да, когда-нибудь уже пора собраться с духом и написать про Дворец. Там было великолепно. И там было больно. Там его убили, и он умер. И там он думал, что обрёл семью, нашёл свой дом, место, где он сможет начать новую жизнь и родиться заново, стать лучшей версией самого себя – лучше, чище, правильней, выше, идеальней и прекрасней, чем он мог когда-либо быть. Что его, гадкого утёнка, приняли в свою семью и стаю прекрасные лебеди, что он наконец-то любит и любим. И что всё будет хорошо – Ели так ненавидел эту фразу, что его аж трясло, усмехнулся подумав об этом, Лёли. Привычка не обидеть его, случайно ничем не царапнуть и не задеть, не сделать больно. О! Ни за что. Никогда и ни за что на свете он бы не предал и не подвёл ни его, ни столь любимого им Духа Рождества.

Всё, что ни говорил и ни делал этот прекрасный-вихрастый, взъерошенный и насупленный упрямый ворчун, вызывало у Лёли только улыбку. Он принимал его всего целиком и полностью, без каких бы то ни было «но», как он есть, со всеми достоинствами и недостатками, которые в одних ситуациях могли быть недостатками, а в других – достоинствами, и если убрать хоть что-то, то это ведь уже не будешь ты. «Понимаешь, вихрун?» – говорил ему Лёли, растапливаясь и расплываясь в улыбке, как подтаявшее масло. Упрямый, педантичный перфекционист, резкий, непримиримый к чужой глупости и невежеству и в то же время заботливый, внимательный, полный любви и доброты, изысканный и утончённый, с совершенным чувством прекрасного, одновременно мужественный и сильный и хрупкий и ранимый, скрупулёзный и щедрый. Беспощадный критик себя и других и тут же всё понимающий и всепрощающий. Великолепный знаток и ценитель балета и классической и джазовой музыки, о, сколько удивительных шедевров открыл для себя Лёли благодаря Ели. Как же подолгу и с упоеньем они гуляли, по паркам и скверам обожаемой Ели Вены, под звон трамвайчиков, между скамеек и кустов роз.

А потом, после или до, так же они гуляли по почти забытой Москве и её бульварам с Духом Рождества. Он слушал и смеялся, как Лёли вопил от восторга после спектакля «Служанки» Виктюка, и урча уплетал пирог с кроликом в «Штолле». «А вот здесь поверни направо и посмотри наверх, видишь тот дом, стены которого сплошь из удивительных зверей, вот там, если спуститься по трем лесенкам вниз, будет мой любимый старый нотный магазинчик…». И дальше следовали всё новые и новые удивительные истории, и казалось, что им нет и не может быть конца. Дух Рождества был тот ещё Шахерезад, только прекрасней, умней и горячей во сто крат.

Как рассказать о любви? Как описать счастье? Нет и не придумано таких слов, и для всех они будут разные. Лёли любил Дух Рождества, своего Рожди, их встречи на окне сводили его с ума – «И ты отвечала: ещё бы! И как мы заплакали оба, как вскрикнула жизнь на лету», – бархатные мурлыкания Рожди пьянили и горячили, всё пахло сексом и всё превращалось в секс, любое самое невинное слово оборачивалось сексом и пахло им, одурманивая так, что переворачивало саму бытность сознания. Красота, интеллект, страсть, юмор и секс, каждый дюйм роскошного мускулистого тела как произведение искусства, Рожди был создан сияющей звездой, он был Творец. Как они уливались со смеху, Лёли впервые с ним ощутил, что от смеха живот может действительно надорваться и лопнуть. Однажды Лёли занесло на концерт выступление какого-то стихоплёта, который что-то там патетически декламировал. Лёли старательно строчил сообщения Рожди, тот буйствовал. «Это пытка. Тебя пытают. Отползай. Где ты? Мы тебя теряем! Скорую! Он уже начал про Элли и Тотошку? Это будет гибель, отмучался наш попугай Флобер. А если идёт снег, то Божечка размораживает холодильник!..» Лёли давился смехом, пунцовел, не слышал и половины стихов в тот вечер, еле дотянул до антракта и сбежал, всхрюкивая и утирая слёзы. Утром истории и лекции, вечером – смех, ночью – секс. Оо, искусством доводить до исступления Рожди владел виртуозно и мастерски. Накаливая градус и дирижируя захлестывающими тебя волнами всего, к чему он проявлял пристальное внимание.

Случайно познакомившись, они быстро подружились. Сначала в окно тёмной комнатки, где прятался ото всех Лёли, заглянул, хитро прищурившись одним глазом, Дух Рождества, и они стали болтать и ржать до упаду. Потом ревниво подтянулся Ели. Лёли даже и смотреть не думал в сторону этого неземного красавца-божества, высокомерного перфекциониста и максималиста. Однако Рожди слишком времени проводил с этим оконцем, и Ели решил педантично выяснить и разобраться, что и почему тут происходит. Расчленить и разложить и расставить по своим местам, как чашки в его шкафу, повернув все ручками в одну сторону. Но Лёли как-то плохо вертелся, да ещё и раз за разом разворачивался, стоило только отвернуться от него в другую сторону. Ели упрямо сопел и вертел обратно. На самом деле Лёли страшно шугался Ели и ныкался по углам, можно даже сказать, ссался (одновременно и от страха и от восторга), но всё-таки это будет некоторым преувеличением. Ели с упорством и ловкостью маньяка обходил одни флажки за другими и подбирался всё глубже и ближе. Иногда Лёли чувствовал себя изучаемым подопытным хомячком или подготовленной для препарирования лягушкой, а то и разложенной бабочкой освежёванной курицей на противне для жарки. Кхм, что-что, а жарить Ели умел. И ещё как.

Ели был безбожно юн, умён и красив. Лёли боялся и любовался им одновременно и самозабвенно изучал, как чукча тропическую бабочку, невесть как залетевшую в его чум. Сравнение с бабочкой привело бы Ели в истерику, у него была инсектофобия, он до ужаса боялся всех этих мерзких и отвратительных чешуекрылых.

Он часто шёл вслед за своими лапами, куда они, туда и он, витая в своих мирах и мыслях и не включая голову. Когда-то примерно так же он оказался во Дворце, в одно из очередных гуляний с менадами. Дамы были навеселе, шушукались и хохотали переглядываясь, рассказывали, что, мол ходят слухи, что это Дворец самой Синей Бороды. «Да мы таких синебородых на завтрак ели!» – и они пошли.

Вечеринка была в разгаре, гости, музыка, шум, гам. Лёли бесцельно бродил по залу, высокие потолки, искусная лепнина, тяжёлые бархатные плотные гардины и окна в пол, в одном из полутёмных закоулков, за портьерой обнаружилась неприметная дверка, в замке торчал ключ. Он повернул ручку, открыл и пролез в неёи очутился в тёмной, тихой каморке. Гул и грохот пиршества сюда почти не доносился. Посреди комнатки стоял деревянный стульчик, в стене напротив было окно. Лёли подошёл, протёр пыльные стекла и увидел свет, зал и всех, веселящихся и смеющихся, как обычно. А он так устал. Он подвинул стул, деревянный паркет скрипнул – трак. Лёли сел ровно, сложив лапы на коленочки, и стал просто смотреть.

Падал мягкий свет, искрились и падали откуда-то сверху рождественские звёзды, осыпая и одевая в блистающий плащ стоящую до этого времени в углу неприметно огромную Ель. Звёзды всё кружились и падали, и ель переливалась и неуловимо менялась, и тут Лёли увидел его душу. Да, Ель был он. Прекрасный принц, заколдованный проклятием матери в колючую Ель, по имени Ели. Стоял, изображая веселье с отчаянием в печальных холодно-отстранённых серо-голубых глазах. Было видно, насколько отвратно ему всё, что он должен делать, только, похоже, этого никто, кроме Лёли, не замечал. Гости начали водить вокруг него хороводы, что-то распевая. Несколько раз что-то промелькнуло среди падающих без конца с небесно-голубого потолка звёзд. Одна отделилась, её свет был ярче других, а шлейф был похож на комету с тёмно-зелёными развевающимися фалдами хвоста. И тут из света выступила статная мужская фигура. Прекрасный голос пел что-то на фарси, протяжно и грустно он рассказывал неведомую историю, словно армянский дудук. Весь зал замер. Чудо захватило всех, Лёли увидел, как Дух Рождества и Ели незаметно перемигнулись и начали свой завораживающий всех бразильско-восточный танец, одновременно вплетая его в отточено-выверенное танго. Гости зашушукались, а Лёли не мог оторвать глаз. Это была любовь. Он и раньше любил, но так никогда. Это была смесь упоения и восхищения, абсолютно искренняя, невинная и насквозь порочная. С этими двоими тянуло делать одновременно всё. Трахаться, варить борщи, ходить в музеи и кино, танцевать, рожать, смеяться, плакать, молчать, читать, гулять, заваривать им чай, если заболели, делать ремонт, по-детски дурачиться и встречать старость, сидя втроём в креслицах у моря. Но тогда Лёли этого не осознавал. Он зачарованно следовал взглядом за невесомо и величественно скользящей по паркету, словно лебеди по водной глади, парой, вбирал единые движения, одновременную изящность и брутальность, вышколенную чёткость и безбашенную свободу. Словно ангелы и дьяволы перемешали в них свои свет и тени, и получилась эта ядерная смесь. И вместе и по отдельности это были идеалы мужчин. Лёли смотрел во все глаза и хотел лишь одного. Быть как они. Никогда никого не встречал он на свете совершеннее и прекраснее.

«А постучу-ка я им в оконце, пусть лучше они окатят меня волной презрения, засмеют или презрительно отвернутся или заклюют, чем и дальше жить и тонуть, чувствуя и жуя эту поверхностную чушь и фальшь».

«Привет!» – Лёли ошарашено отпрянул от окна. «П-привет!» – пролепетал он, одновременно подыхая от нахлынувшего страха, восторга, счастья и куража.

Две пары любопытных глаз уставились на него с той стороны окна. «Я – Дух Рождества, а этот насупленный вихрастый ёлк – Ели». «Очень приятно», – Ели процедил сквозь зубы вежливое приветствие, явно записав Лёли в свою тайную книжечку приговорённых к долгой и мучительной смерти. Всех, кто осмелился заговорить с его Королём Азратэлем, так по-настоящему звали Дух Рождества, но – тсс, этого никому нельзя говорить, никто не должен знать. Особенно твои подруженьки, злобные, завистливые, недалёкие и болтливые курицы. А Ели на самом деле звали Еланвидер, и этого тоже никому нельзя было говорить. Зато с ними можно было говорить обо всём. Они садились напротив окна и болтали часами, сменяли ночи и дни напролёт, превращая недели в месяцы и годы. «Моя любовь к тебе сейчас – слонёнок, родившийся в Берлине иль Париже», – смеясь и наперебой читали они наизусть себе и Лёли Гумилёва.

Сначалаони спелись с Рожчиком, причём одной из излюбленных тем было восхваление и восхищение Ели, пока тот не слышит. Иначе он всё отрицал, супился и ругался. Лёли любил их любовь, тот редкий случай, когда двое беззаветно и без оглядки любят друг друга, и ничего более закономерного и естественного быть на земле, да и на небе не могло.

«Ночные разговоры всегда интереснее, – мурчал лукавый Рожди, – вот представь, ты стоишь у окна, а я читаю тебе почти беззвучно, одними губами, почти касаясь шеи сзади: «Не нааадоо плаакаать. Видишь, там звезда, там – над листвою, справа. Ах, не надо, прошу тебя! О чём я начал»[4]… Уууфф, притча о Еве и змее обретала прямо-таки подлинную плотность и осязаемость.

Они много говорили, о жизни, о прошлых жизнях Рожди и тех историях, что его рассказами оживали на стёклах.

Потом Духу надо было улететь, и он оставил Лёли приглядывать за своим Ели, тот без него начинал хандрить, боевой вихор понуро падал, и Ели начинал сворачиваться в креветку, становясь всё меньше и меньше. Коварный Рожди знал, против чего не сможет устоять его ненаглядный, это питание и воспитание.

Лели не умел готовить. Никак. Ничего. Совсем. Мало того, он ненавидел это делать, а, как правило, всё, что он ненавидел, но делал, получалось у него из лап вон плохо. Ели же готовил как Бог. Боевито потрясая воспрянувшим деловито вихром, Ели преисполнился намерения заняться Лелиным воспитанием, раз уж никто не смог или ни у кого, по всей видимости, лапы не доходили. Начать он решил с готовки. Лёли радостно и вдохновлённо кивал и внимал.

В составлении методичных инструкций и надзореза их неукоснительным соблюдением равных Ели не было. И Лёли начал готовить. Он, нах, сам себе не верил, но носился по велению Елиных лап по магазинам, в которых до тех пор он в жизни своей не бывал, в поисках каких-то разъёмных форм, поддонов и керамических кастрюль для запекания («Господи, чего ж только на свете не придумают», – ворчал про себя Лели). Купил себе ноутбук – «Это ещё что за новость! Двое пар брюк на одну пятую точку не наденешь, и без пятой пары своих дедкиных черевичек переживешь. А ноутбук для работы должен быть! Как и измеритель сахара и давления». Да. Браться за дело Ели умел. Лёли фырчал, брыкался, пыхтел, сопел и млел.

Никогда в жизни он не был так идиотски счастлив, как когда Ели его отчитывал: «Ну как, ты мне объясни, КАК можно резать одну луковицу целых 8 минут? Да, я засёк время». А потом они вместе гордились и хвастались шедеврами, приготовленными Лёли по рецептам и под неусыпным руководством Ели. Время шло. Дух улетал всё дольше и пропадал всё чаще. Ели медленно, но верно занимал в жизни Лёли всё больше места, времени и пространства. Он был глубоко надломлен, как и Лели, только Лёли это в себе отрицал и даже мысли о слабости подавлял и никому этого не показывал и не рассказывал. Только Ели. Ему он впервые признался, как ему каждый день говорили другие дети, когда мать при живых отце, тётях и бабушках сдала его в интернат, что его больше не заберут, что он всё врёт и нет у него никого, потому что если бы были, то он здесь бы не оказался, и что теперь он здесь навсегда. Как он жил то у одной бабушки, то у другой, то у каких-то маминых подруг, гулял по разрушенным домам, ползал и изучал мир по сарайкам и помойкам. Сколько он сменил школ и садиков. Сколько каждый раз новых людей. И как у него никогда не было настоящего дома.

Ели искренне ненавидел себя, а Лёли пытался переубедить его и перебороть эту ненависть в нём своим искренним восхищением, восторгом, обожанием и благоговением. И сам не заметил, как они договорились до пляжа и пальм и как Ели начал рассказ о музыке и запахе зелёных апельсинов, и случилась ночь. Первая среди многих ночей и дней, про которые не рассказывают внукам и детям. Лёли не считал, что они делают что-то предосудительное, но Духу почему-то всё равно об этом не рассказывал, хотя был уверен, что тот всё знал, что Ели ему рассказал. Как и Рожди всё рассказал Ели про их дружбу на окне и не только. Но всё это не имело никакого значения, просто вот такая любовь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бакминстер Фуллер – векторное равновесие. Нассим Харамейн – пространство-время. Анимация из фильма «Black Whole».

Вернуться

2

К. Брюллов, картина «Последний день Помпеи».

Вернуться

3

«КиШ»«Разбежавшись, прыгну со скалы».

Вернуться

4

В. Набоков.

Вернуться