Алиса Селезнёва
Душа. Никто, кроме тебя

Глава первая

Мы познакомились третьего июля. Точнее, я думала, что мы познакомились третьего июля. Впрочем, ему ничто не мешало считать также. В этом-то и заключалась вся абсурдность нашего положения, потому что, как выяснилось позже, до той злополучной даты мы встречались и не раз, хотя и не подозревали об этом.

В тот день он сбил меня на машине. Лил по-сумасшедшему сильный дождь, и я не разбирала дороги. Промокла до нитки и уже не обращала внимания на хлюпающую в ботинках воду. Волосы липли к коже, по щекам и шее струились крупные капли дождя, смешанные с чем-то солёным.

Где-то слева замаячила спасительная автобусная остановка. Я рванула к ней. С неё можно было уехать в… С неё можно было уехать куда угодно. Без разницы куда, лишь бы уехать. И я побежала вперёд. Думала, что смогу проскочить перед мчащимися машинами, но не успела… Точнее, мы тогда не успели оба.

Удар не был сильным – я упала на колени. Правую голень пронзила острая боль, ладони, прилипшие к асфальту, саднило, а в голове, как молотком по железу, стучала одна-единственная мысль: «Меня сбила машина. Меня сбила машина! Меня сбила машина…»

Он подскочил ко мне почти сразу. Выбежал под дождь в чём был, и его чёрный пиджак мгновенно стал таким же мокрым, как и моё платье.

– Совсем мозгов нет? – От злости он брызгал слюной во все стороны. – Пятьдесят метров до светофора пройти не могла? А если б я тебя растоптал? И не как сейчас, а насмерть. Одним ударом и сразу!

Втянув голову в шею, я извинилась. В спорах я часто извинялась, даже если была права. Просить прощения всегда проще, чем что-либо доказывать человеку, особенно, когда тот не в духе.

– Голова как? Не болит? Не кружится?

– Нормально. С ногой плохо.

– Встать можешь?

– Не знаю.

Я правда не знала, но на всякий случай попыталась. Вышло из рук вон плохо. Боль в ноге усилилась, и мне пришлось прикусить губу, чтобы сдержать рвущийся из груди крик.

– Всё с тобой ясно, – проговорил он уже чуть мягче и, нагнувшись, осторожно приподнял меня, заставив опереться на своё плечо. – Горе ты луковое. И откуда взялась на мою голову?

Я промолчала. Лишь потом, много часов спустя, уже в рентген-кабинете, рассуждая на эту тему, я поняла, что, скорее всего, была под воздействием шока, а от того соображала через раз.

– Так. – Приоткрыв дверцу, он усадил меня на заднее сиденье своей машины, – ноги вытяни, особенно правую. Она обязательно должна лежать, и не двигай ей, поняла? Можешь опереться на стенку. Погоди только, цветы уберу.

«Какие цветы?»

Повернув голову, я наконец поняла, о чём идёт речь. Справа от меня, действительно лежали цветы. Кроваво-красные розы, с огромным бутоном, на длинном стебле и почти без шипов. Целая охапка. Не сосчитать, навскидку около пятидесяти.

«Наверное, девушке своей купил», – подумала я и с трудом подавила зависть. Мне и ромашек-то за все мои восемнадцать лет не дарили ни разу, а тут розы, да и ещё и в таком количестве. Повезло кому-то…

Тем временем, машина загудела, и мы плавно «поплыли» по асфальту. Розы теперь лежали рядом с ним, и я чуть подалась назад, пытаясь разместить на сиденье ноющую ногу, но вовремя спохватилась.

– Я ведь Вам весь салон перепачкаю.

– Этот салон видел вещи похлеще грязи и дождевой воды. Не бойся: тебя стерпит.

Я расслабилась и, вытянув ногу, внимательно посмотрела на затылок водителя. А ведь лицо его я так и не рассмотрела. Одно только в глаза бросилось – высокий. Я ему едва до плеча достаю. Не толстый и не худой, но широкоплечий. Волосы тёмные, совсем как мои, на затылке, коротко подстриженные, а вот про лоб совсем ничего не помню. Да и не надо, наверное, уже…

– Вы меня в какую больницу везёте?

И, повертев головой, я поглядела на стёкла, покрытые мелкими бисеринками дождя. Впереди маячили пустые, но совершенно незнакомые улицы. Я не знала этот район, а потому решила уточнить просто на всякий случай:

– Вы ведь меня в больницу везёте?

Когда он не ответил и во второй раз, сердце в моей груди забилось быстрее. Шок от удара прошёл – на смену ему пришла паника. Теперь пугало не то, что меня сбила машина. Теперь пугало то, что я еду с незнакомым мужчиной неизвестно куда.

– Если можно, то давайте в пятую, – попросила я, чувствуя, как дрожит голос. – Но в принципе можно и в любую другую…

На светофоре он наконец остановился и, повернувшись, посмотрел на меня в упор:

– Мы не поедем в больницу.

– Почему? – Мои брови взлетели вверх, и я с трудом подавила желание встать.

– Потому что до ближайшего травмпункта минут двадцать езды. Воды на асфальте по колено, а небо как будто прорвало. Поедем так далеко и либо застрянем, либо опять кого-нибудь собьём.

– И что делать?

– К себе тебя отвезу. Тут ехать минут семь.

– К Вам?!

Я закашлялась и потёрла рукой горло. Он что, поиздеваться надо мной решил?

– Послушайте, если так трудно довести до больницы, я и сама могу. Высадите меня на остановке, я такси вызову.

– Да не трону я тебя, не бойся, – процедил он и снова оглянулся. – Я врач. Сотрясения вроде как у тебя нет. Нога на перелом тоже не тянет. Ушиб или в худшем случае вывих.

– Врач? – не поверив, переспросила я и учуяла в своём голосе насмешку. – Действительно, врач?

– Хирург собственной персоной. Иванов Роман Алексеевич, не слышала о таком? – Я помотала головой. – А работаю я, между прочим, как раз в твоей любимой пятой. Не веришь? Приедем, дома документы покажу.

Почему-то мне казалось, что он улыбается. Или вид делает, чтобы разрядить обстановку. «А голос у него вполне приятный, когда не орёт», – опять подумала я и даже представила его в каком-нибудь ресторане, играющим на гитаре и исполняющим песни Цоя.

Значит, Роман… Красивое имя. Мне оно с детства нравилось. Дядя Рома был моим самым любимым из маминых ухажёров. Красивый, темноволосый и часто таскал меня на шее. Как-то раз мама попросила называть его папой, а я возмутилась: «Какой же он папа, если он дядя Рома?!» Где-то в глубине души уже тогда, в свои три с половиной года, я чувствовала, что он никак не может быть моим папой, оттого и заявила через месяц маме, что вырасту и выйду за него замуж. Мама тогда сильно на меня накричала и больно отшлёпала по заду, а спустя ещё недели две мы уехали к бабушке, и я больше никогда не видела дядю Рому.

– Эй, горе луковое? Ты живая там?

– Живая.

– Хорошо, а то мы почти приехали.

– Вы в «Солнечном круге» живёте?

– Чуть-чуть подальше, не в новых, а в старых домах. Мне хрущёвки больше нравятся. Кухни маленькие, зато квартиры тёплые, и звукоизоляция хорошая. А эти новые как коробки, уже через год все в трещинах, ветер подует, и дома нет.

Кивнув для приличия, я снова посмотрела в окно. Дождь не уменьшился ни на йоту. Небо не прекращало рыдать и отчаянно превращало асфальт в огромное грязное озеро. Людей поблизости больше не было, видимо, все уже давно разошлись по домам и до завтрашнего утра на улицу высовываться не собирались.

Он сказал правду. Мы действительно затормозили возле серой пятиэтажки ровно через семь минут после его категоричного «К себе тебя отвезу». Загнав автомобиль между деревьями, он помог мне выбраться и, закинув мою руку к себе на плечо, повёл к подъезду.

Добрались мы быстро. Его квартира располагалась на втором этаже. Чистая и опрятная, но с небольшим количеством мебели. В единственной комнате, которая служила и гостиной, и спальней, кроме расправленного дивана, письменного стола с ноутбуком, трёх стульев, комода с телевизором, зеркального встроенного шкафа да кресла в углу больше ничего не было. Обои на стенах изумрудные, шторы ‒ нежно зелёные с серебристыми листьями, мебель светлая. Единственным, что выбивалось из общего стиля, был ковёр, синий с жёлтым рисунком в виде ромбиков.

‒ А теперь давай-ка тебя осмотрим, ‒ проговорил он, усаживая меня на стул. ‒ Тошноты точно нет?

Помотав головой, я наконец-то улучила возможность рассмотреть его лицо. Красивый. Черты правильные. Нос прямой, греческий. Глаза угольно-чёрные, ресницы густые, тёмные и длинные, как у женщины. На щеках и подбородке щетина. Рот чувственный, а в уголках губ и между бровей уже появились заломы.

‒ Следи за колпачком. ‒ Он поднёс к моим глазам ручку и повёл её влево. ‒ Хорошо. Теперь вправо смотрим. Мугу. Косоглазие небольшое есть, да?

‒ Было у маленькой.

‒ Но ты мастерски научилось его скрывать, так ведь? ‒ Покачав головой, он потёр складку между бровями. ‒ Ладно, теперь закрой глаза и дотронься указательным пальцем до носа. Хорошо. Повтори то же самое левой рукой.

Я выполнила и эту просьбу. Судя по голосу, он остался доволен и принялся ощупывать мою ногу. Пальцы у него были горячие и длинные, верхняя часть голени припухла, и я сжала зубы, пытаясь не ойкнуть от боли.

‒ Ушиб, но сильный. Дня три поболит. Сейчас приложим лёд, отёк немного спадёт и боль утихнет. Если дождь всё-таки закончится, вечером съездим и сделаем снимок для успокоения твоей души и моей совести.

«А ведь он, наверное, боится меня даже больше, чем я его, поэтому и заботится, чтобы в суд не подала», ‒ поморщившись, решила я, посмотрев ему в глаза.

‒ Не беспокойтесь, я не буду писать заявление. И денег просить тоже не стану. Знаю, что сама виновата, и спасибо, что не бросили.

Вздохнув, я опустила голову и начала разглядывать ссадины на своих ладонях. Разбираясь с «сотрясением» и «переломом» он, естественно, забыл о них, а я постеснялась напомнить.

Снова поднять голову я решилась только минуты через две. Он смотрел в окно невидящим взглядом и, казалось, был за сотни километров отсюда. Что творилось в тот момент в его мыслях, я и подумать не смела, а потому снова принялась рассматривать комнату, пока не заметила на столе возле компьютера небольшую рамку для фотографий.

На ней, конечно же, был он. Но не сегодняшний. Моложе и, скорее всего, наивнее. Лет двадцати, не больше. Смешной, с длинной, вихрастой чёлкой и в свадебном костюме, а рядом стояла девушка. Не сказать, что писаная красавица, но довольно милая. Глаза ярко-синие, прямо как у моей мамы. Светлые локоны вьются почти до талии. Пышная юбка от свадебного платья заслоняет собой большую часть фотографии.

«Вот значит, кому он цветы вёз. Жене своей…»

‒ В следующий раз переходи дорогу по светофору, ‒ проследив за моим взглядом, медленно проговорил он. ‒ Люди на пешеходных переходах умирают, а ты решила так проскочить. Надеюсь, сейчас надолго запомнишь, как пытаясь сэкономить минуту, чуть с жизнью не рассталась.

Я вздохнула и потёрла правое запястье. Находиться рядом с ним мне снова стало как-то неуютно.

‒ Ладно, ложись на диван. Под ногу маленькую подушку подложишь. Я тебе сейчас достану и с холодной водой бутылку принесу.

‒ Да как же я на диван лягу? От меня и на стуле грязи полно. Я лучше тут посижу.

Цокнув, он закатил глаза и открыл шкаф с зеркалом.

‒ Ну и горе же ты луковое! Лет-то тебе хоть сколько? Школу закончила?

‒ Закончила. И первый курс мехмата. Почти…

‒ Почти – это как? ‒ Посмотрев на меня, он приподнял брови так, что левая улетела выше правой почти на полсантиметра, а потом снова вернулся к перебиранию женской одежды, которая висела в шкафу аккуратными рядами.

‒ Экзамен по программированию завалила. Не выучила всего два вопроса. Они-то мне и попались. Программирование мне тяжело даётся, не понимаю его совсем. Не знаю, как пересдавать буду. ‒ Обхватив себя руками за плечи, я покачала головой. ‒ Экзамен не сдала, под дождь попала, да ещё и машина сбила. Видимо, сегодня совсем неблагоприятный день для рыб…

‒ Аа, ‒ протянул он, ‒ так ты ещё и рыба? Теперь понятно, почему горе луковое. Ладно, держи. Наденешь вот это. Не очень новое, но зато сухое и тёплое.

Одеждой, которую он мне дал, оказался хлопковый халат. Серый, на пуговицах, с большими чёрными карманами.

‒ Это моей жены. Ты её поплотнее будешь, но в него влезть должна. Переодеться можно в ванной. Она справа. Можешь и душ принять, если хочешь. ‒ И он положил на диван большое оранжевое полотенце с кистями, которое достал из второго ящика комода.

‒ А Ваша жена не будет против, что я ношу её одежду?

‒ Не будет. ‒ Отчего-то его голос опять стал жёстким.

Подобрав полотенце и халат, я медленно похромала в ванну. Что-то в его ответах казалось подозрительным. И я думала над ними, пока скидывала мокрую одежду и забиралась под душ. Ни женского шампуня, ни геля для мытья на полочках не оказалось. Только пена для бритья, бритва да «Head & Shoulders» для мужчин с жирными волосами. Ни ватных палочек, ни прокладок ‒ вообще ничего женского. Да и в спальне нигде косметики не наблюдалось.

«Может, конечно, все её банки с кремами стоят в шкафу, надёжно спрятанные от чужих глаз, ‒ мысленно рассуждала я, выдавливая на ладонь порцию жидкого мыла, от которого ссадины на коже тут же защипало. ‒ А может, она ушла от него, и он просто не успел избавиться от одежды. Но для кого тогда такая охапка роз? ‒ Вспомнив о цветах, я печально вздохнула: они так и остались лежать в машине. ‒ Жалко такую красоту… Впрочем, его жена могла уехать в командировку и забрать все свои «штучки» с собой, чтобы не бегать по магазинам и не искать там новые…»

Смыв с себя пену и просушив волосы полотенцем, я начала одеваться. Выданный халат оказался изнутри очень мягким и приятно прилегал к телу. Мокрое платье пришлось отжать и бросить на батарею. Повезло, что нижнее бельё было почти сухим, и я с радостью натянула его на чистое тело.

За то время пока я мылась, он тоже успел переодеться. Сменил официальный костюм на синие джинсы и светло-жёлтую футболку-поло, которая выгодно обтягивала его живот и плечи. На вид ему было больше тридцати пяти, но меньше сорока, и лишний жир ещё не успел коснуться ни лица, ни тела.

‒ Как нога?

‒ Ничего, ‒ соврала я, хотя с трудом доковыляла до стула.

‒ Советую всё-таки прилечь. Ливень вроде как хотел закончиться, но передумал. ‒ Теперь вот гроза обещает начаться.

И небо действительно как по команде разрезала молния, напоминающая трезубец.

Я помотала головой. Ложиться на его диван мне казалось верхом неприличия:

‒ Я на стуле посижу – ничего страшного. Полежу дома, лишь бы погода поскорее направилась.

Не сказав ни слова, он ушёл на кухню, а вернулся с табуретом и пластиковой бутылкой воды.

‒ Не хочешь ложиться, тогда хоть ноги вытяни. Лёд потихоньку начнёт снимать боль.

На это предложение я решила согласиться и, закинув повреждённую конечность на выделенную «подставку», опять залюбовалась его музыкальными пальцами, прикладывающими бутылку к моей голени.

Боль и правда вскоре начала стихать, но лежать в таком положении было стыдно. Так стыдно, что я старательно прятала глаза в пол, делая вид, что считаю ромбики в узоре на ковре. Хозяин квартиры внимания на меня обращал мало,. Вспомнив про ссадины, обработал их раствором перекиси водорода, а потом и вовсе ушёл на кухню готовить чай.

«Похоже, действительно врач, ‒ решила я и ещё раз поглядела на девушку в свадебном платье с фотографии, которая будто магнитом притягивала мой взгляд к себе. ‒ И, похоже, действительно не тронет».

‒ Эй, горе луковое, ты какой чай любишь? Зелёный или чёрный?

‒ Чёрный, ‒ отозвалась я. ‒ Можно без сахара. Только я Света.

‒ Света, значит. ‒ Неожиданно он засмеялся. Засмеялся так громко и выразительно, что я даже растерялась. Выходит, он не только хмуриться умеет? ‒ Светикова?

‒ Нет, Никитина.

‒ Хорошая фамилия.

‒ Да, хорошая, ‒ согласилась я и тут же вспомнила, что Никитиной я стала только восемь лет назад, когда мой биологический, умирающий от рака отец соизволил-таки меня узаконить, дав свои фамилию и отчество.

«Хоть напоследок сделаю что-нибудь доброе, ‒ сказал он тогда бабушке, ‒ будет пенсию получать по потере кормильца. Льготы при поступлении в институт тоже никто не отменял. Может, это мне там зачтётся»

Не знаю, зачлось это ему там или нет, но пенсия его действительно помогала здорово, а в университет я сама поступила. Учёба мне всегда давалась легко. Математика и литература были самыми любимыми предметами. Думала даже на филфак поступать, но мама отправила на механико-математический. Сказала, что там больше возможностей, особенно для той, кто теперь не Стацкая, а Никитина.

‒ Ладно, Света, давай-ка ты выпьешь чаю с лимоном. А то не хватало к ушибу ещё простуду подхватить.

Через пять минут я уже отхлёбывала из щербатой чашки чай, а ещё через десять старательно расчёсывала полусухие, но порядком спутанные волосы. К счастью или к сожалению, они у меня были ничуть не короче, чем у девушки с фотографии.

Дождь стих только через полтора часа. Всё это время хозяин квартиры сидел на кухне, видимо, не желая меня смущать либо попросту видеть, что, в общем-то, тоже было понятно.

В травмпункт мы приехали в восемь вечера. Рентген мне делала тучная женщина лет пятидесяти с жёлтыми кудряшками, судя по разговору его хорошая знакомая. К ней меня пропустили без очереди и также без очереди выдали снимок. «Перелома нет, вывиха тоже, ‒ озвучил он вердикт ровным голосом, внимательно изучая мои малую и большую берцовые кости. ‒ В качестве лечения назначу тебе холод и покой. Если будет сильно болеть, примешь анальгин или найз. Но не переусердствуй. Можешь терпеть – терпи. И никаких мазей, поняла?»

Я кивнула. Он сунул мне визитку на случай, если понадобится помощь, и вызвал такси. Я сама попросила его об этом, потому что не хотела, чтобы он знал, где находится мой дом. Отчего-то мне было стыдно рассказывать про общежитие и комнату на четырёх человек, а потому, забравшись на заднее сидение такси, я зажмурилась, чтобы не видеть, как он идёт к своему серебристому «Volkswagen Polo».

Визиткой я так и не воспользовалась и выбросила её, как только оказалась у «родной» вахты.

В тот момент у меня и мысли не возникло, что ровно через три месяца судьба столкнёт нас вновь, но уже в другом месте и совершенно при других обстоятельствах…

Глава вторая

Осень две тысячи двадцать девятого года началась рано. Сентябрь выдался холодным и дождливым. Люди, перепрыгивая через лужи и грязь, нервно кутались в шерстяные шарфы и с ожесточением смотрели на всё ещё зелёные деревья, которые, казалось, и не думали переодеваться в багряные и золотые одежды. Лишь в начале октября природа всё-таки взяла своё, и деревьям пришлось сдаться. Словно по взмаху волшебной палочки, все осины, берёзы и тополя в округе в течение нескольких дней окрасились в яркие цвета и начали сбрасывать листья. Пятого октября листопад не заканчивался до самого вечера, и я была вынуждена постоянно отряхивать пальто, боясь, что самый красивый из признаков осени окажется под моим воротником или в карманах.

Программирование я сдала две недели назад, и отчисление из университета мне больше не угрожало, но даже этот факт не делал мою жизнь легче или счастливее. Всё от того, что буквально позавчера комендант здешнего общежития бросила на мою кровать бумагу о том, чтобы я как можно скорее освободила комнату №411 и подыскала себе жильё в городе.

В прошлом году мы жили втроём. Я, магистрантка первого курса с факультета информационных технологий – Антипенко Рита, и Осипова Маша, тоже студентка мехмата, но только на курс выше меня. Рита появлялась в общаге крайне редко. В комнате она скорее держала место, а спать предпочитала не то у своего парня, не то у гражданского мужа, которому родители купили квартиру где-то в центре, на Ленина. Маша же напротив постоянно обитала «дома» и при том не одна. Рядом с ней всегда маячил её однокурсник Лёша Турханов, который вообще-то был «прописан» в комнате №420, находящейся как раз напротив нашей. Но там, кроме него жило ещё трое парней, а потому в силу известных обстоятельств он и переселился к нам да ещё и на кровать к Маше. Когда меня отправляли вечером погулять, потому что у них было очень «важное» дело, я молчала. Когда Лёша, не разбираясь, где, чьи продукты, ел из моей кастрюли, я не говорила ни слова, но, когда однажды ночью он настежь открыл окно, наплевав на то, что моя кровать стоила как раз под подоконником, я не выдержала и пошла к коменданту.

Любовь Ивановна Комарова, женщина лет пятидесяти пяти, с красивыми тёмно-зелёными глазами и короткими волосами баклажанного цвета, выслушала меня без особого энтузиазма. Интим в комнатах общежития она не приветствовала, но наверх поднималась крайне редко.

– С Осиповой говорила? – холодно спросила она, продолжая сидеть в своём кресле.

– Говорила, – промямлила я, – причём не раз.

– И что?

– Да ничего. Только шутит да руками разводит. Ну перепутал, ну жарко стало.

– Да, я не об этом, – Любовь Ивановна потёрла глаза и сложила губы бантиком. – Ладно, разберёмся.

И она действительно разобралась. Больше к нам в комнату Лёша не совался, а ровно через день съехала и Маша, по всей вероятности, к нему в четыреста двадцатую. Даже говорить со мной не стала, только посмотрела долгим взглядом и дверью хлопнула. Особой радости я тогда не испытывала. Ночью, конечно, теперь никто не храпел, форточек не открывал и кастрюль моих не трогал, но чувствовала я себя при этом гадко. Может, зря я коменданту нажаловалась, может, надо было ещё раз поговорить с ними обоими?..

Однако долго на эту тему мне рассуждать не пришлось. Уже в следующие выходные по пожарной лестнице в общагу залез какой-то парень и, прокричав на всю улицу: «Светка, выходи!» – разбил окно в моей комнате. Ну, а в понедельник все Машины подружки с этажа клялись Любови Ивановне, что постоянно видели меня с ним.

Так я и лишилась права жить в общежитии за аморальное поведение.

Весь позавчерашний день я прорыдала на кровати белугой. Естественно, никакого парня с кирпичом я не знала, но оправдываться смысла уже не видела. Маша и Лёша провернули всё мастерски. И мне отомстили, и комнату одну на двоих заполучили.

Разбираться с ними я не стала. Во-первых, времени не нашлось, во-вторых, желания. Нужно было срочно что-то делать с жильём, а потому, прислушавшись к своей университетской подруге Вере Андроповой, я решила посмотреть объявления о сдаче дешёвых комнат.

– А вообще обрати внимание на квартиры с хозяйкой, – советовала она, просматривая фотографии вместе со мной. – Особенно, если сдаёт пенсионерка. Характер, конечно, у них бывает не сахар, но цены весьма демократичные. Иногда они просят делать уборку и ходить в магазин. Социальных работников не на всех хватает, а одиноких стариков сейчас полным-полно.

Вера ещё в школе занималась волонтёрством, а потому знала, о чём говорит. Три балла, что начислили ей за добровольческую помощь пенсионерам, сыграли важную роль при поступлении на бюджет в наш университет.

Нужная квартира нашлась только через два часа поисков. Соблазнительная цена в три с половиной тысячи рублей, заставила меня уцепиться за неё, как за спасательный круг.

Смущало только одно «но»: жила там не старушка, а старик. Впрочем, обязанности от этого не менялись. Один раз в неделю необходимо было делать уборку, один-два раза в месяц сопровождать хозяина квартиры к врачу и иногда покупать продукты строго по списку.

– Вполне приемлемо, – улыбнулась Вера и набрала на своём смартфоне номер мужчины, указанный в объявлении.

– Надеюсь, он не маньяк, потрошащий по ночам своих квартиранток.

– Да из него, наверное, песок сыплется, – хохотнула Вера, – а ты говоришь маньяк. – Главное, чтоб не военный, а то замучает чистотой и порядком.

Старик жил в жёлтой девятиэтажке на проспекте Декабристов. Мне этот район приглянулся сразу. И университет близко, и транспортная развязка хорошая. Встречу назначили на сегодня, именно поэтому я и торопилась после занятий.

Топтаться на коврике не пришлось. Он открыл дверь сразу, как только я нажала на звонок. Видимо, уже поджидал меня на стуле в прихожей.

– Вы Светлана?

Я улыбнулась. Светланой вне университетской жизни меня почти не называли.

– А Вы Николай Андреевич?

– Так точно.

– Простите, что в домофон не позвонила. Там дверь в подъезд была открыта, поэтому я и зашла сразу. Наверное, сломалось что-то.

– Наверное. – Он почесал чисто выбритый подбородок и жестом пригласил меня в комнату. – Вы не стойте на пороге. Разувайтесь и проходите. Пол чистый. Да-да, сапоги к стене, пальто можно на вешалку. Не стесняйтесь – хозяйничайте.

Квартира мне понравилась с первого взгляда. Немного на старинный манер, но вполне приличная. У одной стены стояла крупно-габаритная светло-коричневая «стенка» с сервантом под посуду и книжным шкафом, у другой – диван, покрытый красивым ярко-красным покрывалом. Объёмный телевизор примостился на широкой тумбе в углу. Потолок был отделан плиткой с рисунком в виде вазы с лилиями, а на полу, под цветастым ковром, виднелся светлый, добротный линолеум.

Сам хозяин был под стать комнате. Приятный в общении, с чистой правильной речью и добрым взглядом он тут же напомнил мне нашего директора школы, по совместительству историка. У того была точно такая же рубашка, как у Николая Андреевича, синяя, из фланели, в клеточку. Как любила повторять бабушка: «Чтоб не мёрзнуть». Но ростом они отличались. Наш директор считался коротышкой, а Николай Андреевич, даже ссутулившись, наверняка мог без подставки достать что-нибудь с верхней полки. Но худой очень. Ввалившиеся глаза, по-видимому, раньше были голубыми, а теперь совершенно выцвели.

– Вот как-то так, Светлана, – развёл он руками, показывая полный рот хорошо вычищенных зубов. – Всё как в объявлении. Перетруждать сильно не буду. Раньше сам справлялся. Жена умерла почти сорок лет назад. И полы мыл, и готовил, но сейчас трудно становится: спина совсем не гнётся. Даже новомодная швабра не помогает. Зять хотел домработницу нанять, но он тоже не Рокфеллер, вот я решил комнату сдать, но больше ради компании, чем ради денег. Как из школы ушёл, совсем тоска заела.

– Так Вы учитель?

– Пятьдесят шесть лет историю преподавал. – Он засмеялся и хлопнул себя по колену. Я, услышав про его предмет, тоже улыбнулась. – В прошлом году уволился. Надо давать дорогу молодым, жалко только под окном очереди нет. Никто теперь в школу идти работать не хочет. Тяжело там и денег мало платят.

Я промолчала, он посмотрел на сервант с посудой.

– Продукты зять мне на неделю закупает. В будни, бывает, только за молоком и хлебом в магазин хожу. Но зимой с моими суставами по нашим дорогам идти непросто, поэтому, если останетесь, буду просить Вас.

– Я не против.

– А с плитой у Вас как?

– Ну, – протянула я, – повариха я не весть какая, но суп и кашу сварить смогу. Раньше я в общежитии жила, и мне приходилось готовить.

– Если согласитесь иногда готовить, будет очень хорошо. Продукты, разумеется, с меня. Ужинаем вместе. В еде я неприхотлив. Ем всё и теперь уже в небольших количествах. Зять, конечно, просит ограничить жареное и солёное, но я без картошки со сковороды и огурцов из банки обойтись не могу.

Отвечать на это мне тоже было нечего. Предложение о готовке насторожило, но я решила не заострять на нём тему.

– Если всё устраивает, пойдёмте, покажу комнату, в которой будете жить Вы.

Вторая комната понравилась мне даже больше первой, хотя она и заметно уступала ей в размерах, но то, что большая не была проходной, уже радовало. По крайней мере, я могла входить и выходить, не боясь застать Николая Андреевича в пижаме. Светлые обои с серебристыми завитушками приятно радовали глаз, на окне висели тёмно-синие шторы в жёлтых полумесяцах. Кровать, придвинутая к стене, располагалась рядом с платяным шкафом. Напротив шкафа, у другой стены, стояли письменный стол и два стула.

– Если хотите, можем сделать перестановку. Стол придвинем к окну и поставим телевизор.

– Спасибо, я не смотрю телевизор. А вот стол бы и правда переставила. Иногда просто хочется посмотреть в окно, на деревья, на листопад или снег.

– Понимаю, – старик печально улыбнулся. – Моя Наташа тоже любила смотреть в окно. Бывало, задумается и грызёт ручку.

– Ваша жена?

– Моя дочь.

Дочь? Я вдруг нечаянно поймала себя на мысли, что хозяин квартиры впервые заговорил о своей дочери. Впрочем, я и сама должна была догадаться. Если есть зять, дочь должна быть априори. Но только почему ездит к нему по выходным не она, а её муж. Может, болеет, или поссорились?

– Когда я могу заехать?

Николай Андреевич чуть прикрыл глаза.

– Хоть завтра.

Я улыбнулась и протянула ему руку.

– Вы не хотите посмотреть на мой паспорт?

– Мне достаточно студенческого билета. Вы, кажется, сказали, что учитесь на мехмате классического университета.

– Так точно, – вернула я недавно брошенную им фразу.

– Ну что ж печать, вроде как настоящая, – произнёс он, рассматривая врученные корочки. – Давайте попробуем. Обещаю не изводить Вас пустыми разговорами и не цепляться из-за волос в ванной.

Не удержавшись, я рассмеялась. Мне нравилось, что хозяин квартиры, где я собиралась снимать комнату, обладал неплохим чувством юмора. С такими всегда проще ужиться. Да и вроде голова у него варит вполне сносно, следов деменции не заметно, хотя на вид ему около восьмидесяти.

– Тогда до завтра, – дойдя до прихожей и надев пальто и сапоги, я уже взялась за дверь, собираясь учиться открывать замок, но… нос к носу столкнулась на пороге с темноволосым высоким мужчиной, около ног которого вился здоровенный косматый пёс.

И самое ужасное, что мне хватило одного взгляда, чтобы вспомнить имя этого человека…

Глава третья

Поспешно убрав пальцы с двери, будто ошпарившись, я взволнованно прикусила губу. Уж кого-кого, а человека, сбившего меня на машине три месяца назад, я никак не ожидала здесь увидеть. Судя по выражению лица, он тоже не был готов к встрече со мной.

– А это моя будущая квартирантка, Рома, – проговорил Николай Андреевич, приветствуя гостя, – Светлана…

– Никитина, – отозвалась я, понимая, что хозяин квартиры вряд ли запомнил мою фамилию.

– Квартирантка, значит. – Покачав головой, «Рома» нахмурился и приподнял брови так, словно испытывал высшую степень удивления. Правая при этом вновь намного отстала от левой. – Мы же вроде договаривались, что я подыщу медсестру, которая в случае чего и укол сможет поставить, и капельницу и первую медицинскую помощь окажет.

– Прошёл месяц, а медсестры как не было, так и нет.

– Я же не виноват, что ни одной порядочной медсестре пока не нужно жильё в этом районе.

– А этой девушке нужно.

Атмосфера в прихожей была ледяной. Я стояла на коврике перед порогом и, то расстёгивая, то застёгивая пуговицы на пальто, абсолютно не представляла, что теперь делать дальше. Ну не сбежать же, в конце концов, не сказав никому ни слова! Оставалось только одно ‒ смотреть на огромного косматого пса, который внимательно изучал меня большими графитового цвета глазами. С тех пор, как на меня в третьем классе едва не напала свора бродячих собак, к крупным породам я относилась с большой осторожностью, но этот, как ни странно, несмотря на свой весьма воинственный вид, страха мне не внушал.

– Да она даже учится не на медика.

– Ну, в нашей стране это пока ещё не приравнивается к преступлению, да и Псу она понравилась. Гляди, как смотрит и нюхает.

– Псу? – слова вырвались из моей груди против воли, и я так испугалась собственного голоса, что прикрыла ладонью рот. – Неужели это мохнатое недоразумение живёт здесь?.. – мысленно задала я вопрос самой себе.

– У него нет клички, поэтому я зову его Псом, – объяснил Николай Андреевич, почёсывая собаку за ухом. – Восемнадцать лет назад в городе стояли лютые морозы, он был тогда худющим щенком-подростком, вот я и забрал его к себе, начал подкармливать, а он возьми да останься. Никто не верит, что ему восемнадцать, но я и не доказываю обратное. Он ведь на улице родился, а из документов принёс мне только лапы да хвост.

Вздохнув, я перевела взгляд на собаку и ещё раз быстро осмотрела его. На ум снова пришло только одно слово – «громадный», а уже потом, минуту спустя, добавились «лохматый» и «старый». Действительно, старый: глаза слезятся да и шерсть местами седая, прямо как у человека. Но взгляд умный, понимающий. Смотрит так, словно знает что-то, только сказать не может.

– Но ты не бойся, – вдруг ни того ни с сего Николай Андреевич перешёл на «ты». Мне это понравилось. Была какая-то неправильность в том, что такой пожилой человек выкал восемнадцатилетней девчонке, – гулять с Псом тебе не придётся. Когда смогу, буду сам выходить, а так над ним ещё года два назад шефство взял парнишка из соседской квартиры. Андрюшкой зовут. Хороший парень. Историю любит. Военные корабли собирает. Роман Пса как раз у Андрея забрал. Ах, да, дурья моя башка! Ему сказал, а тебе нет. Это же и есть мой зять.

«Ещё и зять…– Прикрыв глаза, я потёрла висок. – Мир порой бывает на удивление тесен».

– … Иванов Роман Алексеевич.

– Да знает она. – Иванов Роман Алексеевич, махнув на меня рукой, занёс огромную сумку продуктов на кухню и поставил на одну из табуреток.

– Знает? – На этот раз вверх полетели брови Николая Андреевича.

– Эта та девушка, которую я сбил третьего июля. Кстати, как нога?

– Нормально, уже не хромаю.

– Тогда тем более пусть живёт!

– Мне нужно идти, – тихо проговорила я, вновь попытавшись открыть дверной замок, который кто-то уже успел закрыть. Тот, конечно же, не поддался. На душе сразу стало гадко. Видимо, не придётся мне здесь жить…

– Конечно. – Николай Андреевич потёр подбородок и, распахнув дверь, по-джентельменски пропустил меня вперёд. – До свидания, Светлана, был рад познакомиться.

Его зять не проронил ни слова.

В общежитие я возвращалась в расстроенных чувствах и с трудом удерживалась от того, чтобы не заплакать. Квартира, комната и Николай Андреевич мне понравились. Район хороший и к университету близко, жаль только, Иванову Роману Алексеевичу я не слишком-то приглянулась. Уходя, я затылком чувствовала его неприязнь и понимала, откуда та взялась.

Упав на первую попавшую скамью, я закрыла лицо руками, провела пальцами по бровям и посмотрела вдаль. В метрах ста от меня грузного вида женщина толкала розового цвета коляску и интенсивно болтала с кем-то по телефону. Жёлто-красные листья продолжали падать на землю, превращая дорогу под ногами прохожих в мягкий разноцветный ковёр. Погода начала портиться, и небо медленно заволакивало бледно-серой пеленой туч.

В свою комнату я вернулась только в начале десятого. Забралась на кровать прямо в пальто и наконец дала волю чувствам. Куда идти и что делать дальше я не знала. Учить уроки сил не было, а просматривать объявления о сдаче новых квартир уже не хотелось. В ту ночь я спала плохо, а потому не сразу сообразила, кто позвонил мне в четверть девятого утра долгим и донельзя упрямым звонком.

– Так в каком часу Вас ждать? – спрашивал пожилой и очень вежливый голос.

– Куда ждать? – зевая, не поняла я.

– На квартиру. Николай Андреевич Белов беспокоит. Этот номер дала Ваша подруга, – на секунду он задумался. – Вера. Вероятно, Вы звонили с её телефона.

«На квартиру?»

«Николай Андреевич!»

Сбросив покрывало на пол, я стрелой вскочила с кровати.

– Значит, мне правда можно занять комнату? Правда, можно? И Ваш зять не против? – на всякий случай уточнила я, с трудом удерживаясь от желания захлопать в ладоши.

– Ну, конечно, не против. Он только с виду кажется сердитым и грозным, а на самом деле он другой. Ах, да… Забыл уточнить вчера один важный вопрос.

Я напряглась. Николай Андреевич замялся.

– Вредные привычки? Современные девушки крепко дружат с сигаретами.

Облегчённо выдохнув, я позволила себе немного гордости.

– Я не слишком современна. К сигаретам и спиртному меня никогда не тянуло.

– По лексикону заметно. Так во сколько тебя ждать?

– Сегодня пары заканчиваются в три, но мне надо собраться. Думаю, у Вас буду около шести.

– Приезжай.

По-видимому, Николай Андреевич так и не определился, как ко мне обращаться, но это теперь меня волновало мало. Главное – есть где жить, а остальное приложится. И, быстро умывшись, я, абсолютно счастливая, побежала на занятия.

Две пары философии и психология прошли быстро. Мне удалось максимально сосредоточиться на учебном процессе и успеть записать абсолютно всё, что говорил преподаватель. Бабушка уже перевела на мою карту три с половиной тысячи рублей для оплаты аренды, но брать с неё такие деньги каждый месяц я не могла, именно поэтому и записала на обратной стороне тетради две важные цели:

Начать получать стипендию и лучше повышенную.

Найти работу, которая бы не мешала учёбе.

«Может, санитаркой в больницу устроиться? ‒ рассуждала я, грызя ручку. ‒ Мыть пол вечерами или с утра. Не весть какие деньги, но уже неплохо. Или попробовать заняться репетиторством с младшими школьниками? А ещё я могу помогать первокурсникам с домашними контрольными или заочникам. Вариантов много. Если правильно распределить время, можно успеть всё. Главное – шевелить лапками и поменьше себя жалеть».

С этими мыслями я и вышла из здания университета и побрела в общежитие. Вещей у меня было немного, а потому упаковала я всё достаточно быстро. Пальто на плечах, сумка на колёсиках в правой руке, пакет с учебниками и тетрадями – в левой и маленький рюкзачок на плече у единственной оставшейся подруги Веры, которая пришла меня проводить.

– Комната свободна. Вещи забрала, – тихо произнесла я, положив на стол Любови Ивановне ключ с номерком четыреста одиннадцать.

Комендант общежития на меня даже не взглянула и только молча убрала номерок в стол. На языке вертелась гадость. Хотелось сказать что-нибудь едкое и злое, но я сдержалась. Если уж она не поверила мне тогда, чего вдруг сейчас должна была поменять своё мнение и проявить участие?

«Ладно, Бог с ней», – подумала я, хотя в душе и надеялась, что Любовь Ивановна пожелает мне хотя бы счастливой дороги.

– Наплюнь! – Хлопнула меня по плечу Вера, как только мы вышли из комендантской. – Нет худа без добра. Зато спать будешь ложиться тогда, когда захочешь, мыться в ванне, и еду твою больше никто не возьмёт. Помнишь, ты как-то сказала: «Если это бремя досталось тебе, значит, тебе оно по плечу». Тебе по плечу комната у того пенсионера – я точно знаю.

Я промолчала и, поставив пакет с учебниками на пол, быстро нажала на приложение «ЯндексТакси» на смартфоне.

«Место назначения – Проспект Декабристов 14. – Быстро напечатали мои пальцы. ‒ Классом – эконом».

Сообщение от перевозчика ждать себя не заставило:

«Через шесть минут к Вам приедете серебристый LADA Granta. K 929 KP 159».

«А у Романа Алексеевича машина тоже была серебристого цвета. – отчего-то вспомнилось мне. – Кажется, «Volkswagen Polo». Жаль, номер мне уже ни за что не вспомнить…»

Подняв с пола пакет, я в последний раз оглядела первый этаж общежития и, подняв голову, открыла дверь на улицу. На душе заскребли кошки, и я с трудом заставила себя держаться и не раскисать хотя бы до приезда такси. Сердце стучало, как барабан: я боялась. Боялась Романа Алексеевича и перемен, которые ждали меня за этой дверью.

– Ну, ладно, подруга, встретимся в университете. Звони, пиши, не забывай. – Вера привлекла моё внимание, прищёлкнув пальцами. Мы вышли на крыльцо, и я прислонилась к холодной стене общежития спиной. – Всё будет хорошо. В крайнем случае, если этот мужик будет тебя донимать, подыщем другую квартиру со старушкой.

Какой именно мужик будет меня донимать, молодой или старый, она не уточнила.

– Всё будет хорошо, – повторила я. – Всё, что не делается, к лучшему…

Такси приехало без опозданий. Вера помогла мне сесть на заднее сидение и вложила в руки рюкзак. Она продолжала стоять на улице до тех пор, пока водитель не свернул на главную дорогу.

***

К счастью, мои страхи не оправдались. Всё действительно было хорошо. С Николаем Андреевичем мы поладили, и я всем сердцем полюбила свою новую комнату с синими шторами в жёлтых полумесяцах. Роман Алексеевич на той неделе больше не приходил, и я вовсю наслаждалась тишиной и покоем почти отдельного жилья.

Собакой в квартире не пахло, а её хозяин держал своё слово крепко. Ухаживать за Псом мне не приходилось. Кормил он его сам, гулял тоже сам, по-видимому, прибегая к помощи соседского мальчика только, если плохо себя чувствовал.

С работой я решила повременить до следующего понедельника, но Вера уже изо всех сил искала для меня первокурсников, не справляющихся с домашними контрольными по матанализу. Пару дней назад у раздевалки я нос к носу столкнулась с Машей. Отпрыгнув от меня, как от прокажённой, она прижалась к стайке своих подружек, которые тут же весело захихикали. От одной послышалось что-то похожее на: «Вот ведь волк в овечьей шкуре». Я промолчала и, сжав крепко зубы, прошла мимо.

Порой я ловила себя на мысли, что хочу отомстить Маше и сделать какую-нибудь гадость, от которой ей будет так же плохо, как мне. Да хотя бы дать кому-нибудь послушать парочку голосовых сообщений, в которых она не слишком-то лестно отзывалась о тех, с кем сейчас хихикает. Но всякий раз я старалась гнать от себя эти мысли и переключалась на что-нибудь хорошее. Не дождётся! Жизнь её и без меня накажет, а я просто буду жить дальше.

В воскресенье я не поехала домой и решила устроить уборку. У Николая Андреевича оказался очень мощный пылесос, который почему-то напоминал мне огромного африканского слона. Чистил он хорошо и быстро, но, на мой взгляд, производил слишком много шума.

– Поставь его, пожалуйста, в кладовку, когда закончишь, – попросил он, устроившись на диване с газетой. – Она у меня самодельная, слева на лоджии.

– Да, я помню.

– Помнишь? – Хозяин квартиры с интересом посмотрел на меня. От такого взгляда я почему-то покрылась мурашками. Даже Пёс, дремавший на ковре возле дивана, вдруг поднял левое ухо и, зевнув, показал мне длинный бледно-розовый язык.

– Я хотела сказать: знаю.

– Знаешь? Я разве тебе её показывал?

Не показывал. Но на лоджии я была. Может, тогда и приметила? Как же по-другому я могла догадаться, что пылесос хранится именно там? Кладовка на лоджии казалась мне совершенно обыденной вещью.

Пожав плечами, я принялась дышать на стеклянные дверцы серванта, протёрла ручки и уже собиралась проделать то же самое с книжным шкафом, как вдруг заметила на одной из полок фотографию без рамки. На скамейке сидела девушка с длинными светлыми волосами. Худенькая, миловидная и широко улыбающаяся миру вокруг.

– Её звали Наташа.

– Что?

Николай Андреевич встал с дивана и, достав фотографию с полки, вручил мне.

– Это моя дочь.

Приглядевшись, я узнала её. Без косметики, без пышного платья, но это, конечно, была она ‒ та самая девушка со свадебного портрета в квартире Романа Алексеевича.

– Сколько ей тут? Двадцать?

– Девятнадцать.

– А как она сейчас выглядит? Есть свежие фотографии?

Николай Андреевич снял очки и тщательно протёр их полой рубахи. К мелким коричневатым пятнам на его щеках добавилось несколько крупных и красных.

– Эта самая последняя её фотография. Июнь, две тысячи десятого. А третьего июля Наташи не стало.

Тряпка выскользнула из моих рук и упала на пол.

– Как не стало? – Я продолжала рассматривать фото, силясь понять, что могло случиться с такой молодой, пышущей здоровьем девушкой. – Рак?

– Её сбила машина. В последний день сессии. За рулём сидел совсем молодой мальчик, только-только окончивший школу. Ему ещё даже восемнадцати не было. Она умерла на пешеходном переходе.

В груди кольнуло, и я поспешила избавиться от фотографии, убрав её на место и закрыв дверцу шкафа.

– Они с Романом поженились рано. На втором курсе. В середине апреля, а третьего июля её не стало, – как заведённая пластинка, снова и снова продолжал повторять Николай Андреевич.

Я помотала головой. Третьего июля. Третьего июля… В тот самый день, когда меня сбила его машина. Неужели он тогда на кладбище торопился и все те розы вёз на могилу покойнице?

Брр.

От осознания происходящего меня передёрнуло. По коже опять побежали мурашки, и я заторопилась к дивану, ведя за собой совсем расклеившегося Николая Андреевича.

– Нынче девятнадцать лет исполнилось со дня её смерти. – Посмотрев невидящим взглядом в окно, он потёр висок и свесил руку с колена. Грузно поднявшись с пола, Пёс тут же принялся лизать его пальцы. – На этом свете я давно один. Жена умерла, дочь умерла, была сестра старшая, так и та десять лет назад ушла на тот свет… Один только родной человек остался. Зять. Сначала я за ним присматривал. Теперь он за мной. Главное, чтобы она там была спокойна.

От его слов внутри будто что-то оборвалось, но я выбросила из головы мысли о собственной боли и, сходив на кухню, принесла старику воды.

– А Роман Алексеевич, выходит, так и не женился?

– Не женился. Мать, конечно, его пилит. Каждый месяц новых невест показывает. Хочет женить, но он ни в какую.

– А Вы?

– Что я?

– Хотите, чтобы он женился?

– Я хочу, чтобы он был счастлив, а женатым или нет, пускай сам решает.

Вздохнув, я встала с дивана. Николай Андреевич продолжил пить воду и гладить Пса. Он сидел, опустив плечи, и казался маленьким и хрупким, точно ребёнок. Подняв тряпку с пола, я решила, что самое лучшее будет оставить его одного, и ушла прибирать свою комнату.

В ту ночь уснуть мне так и не удалось. Ворочаясь с боку на бок, я неожиданно поняла, почему Роман так вёл себя со мной. Много лет назад его жену насмерть сбила машина, а я бросилась ему под колёса сама да ещё и в годовщину её смерти. Наверное, это сильно растревожило его раны. Отчего-то мне стало жаль его, жаль настолько сильно, что я сама не заметила, как убрала от его имени отчество. Теперь в моих мыслях он был просто Романом.

Глава четвёртая

– Ты бы пошла, погуляла, а, Света? – мягко проговорил Николай Андреевич, придерживая дверь в мою комнату. – Посмотри, как солнце светит. Наверное, последний тёплый день в этом году выдался.

Проследив за его рукой, я выглянула в окно. Солнце и правда светило ярко, а на деревьях кое-где ещё висели тёмно-красные и коричневато-жёлтые листья. Лёгкий ветер срывал их по одному, а затем пускал наперегонки, изредка подбрасывая вверх вмсте с облаком пыли. Большинство птиц уже давно покинуло родные гнёзда, и только одна старая, потрёпанная временем ворона сидела на берёзе возле нашего дома и громко каркала на собак и прохожих, то ли пытаясь проклясть весь мир, то ли жалуясь на свою непростую судьбу. Вздохнув, я опустила взгляд, перевернула страницу тетради и записала новую функцию для дифференцирования. Выйти на улицу сегодня мне было не по карману. Вчера исполнился ровно месяц с тех пор, как я переселилась на проспект Декабристов, а это означало только одно. Мне нужно было где-то срочно найти три с половиной тысячи рублей, чтобы оплатить съём комнаты за ноябрь.

Деньги у бабушки я брать не хотела, а потому крутилась как могла, пытаясь заработать нужную сумму. Делала нерадивым первокурсникам контрольные по геометрии и математическому анализу, а по выходным помогала с высшей математикой однокласснице Веры, которая училась в институте культуры. Той никак не давались интегралы и производные, и я терпеливо объясняла ей правила работы с ними.

Что же до Николая Андреевича, то жили мы с ним вполне хорошо и за предыдущий месяц ни разу не поссорились. Он достаточно спокойно относился к моему частому мытью в ванной, а я закрывала глаза на его громко работающий телевизор. Мы уживались, и это, без сомнения, радовало нас обоих.

Каждую субботу я делала в квартире уборку, тщательно пылесосила ковры и протирала пыль. Что-то готовить он пока не просил, да и в магазин за хлебом и молоком я ходила всего два раза. Николай Андреевич со многим справлялся сам и лишний раз старался меня не беспокоить.

Роман исправно приезжал к нам раз в неделю, чаще всего по воскресеньям, и всегда привозил с собой целую сумку продуктов. Я больше не испытывала перед ним ни страха, ни трепета, но в часы, когда он находился в квартире, из комнаты лишний раз не высовывалась. Обычно они с Николаем Андреевичем сидели на кухне либо, если стояла сухая и тёплая погода, уходили гулять в сквер, находящийся по соседству с проспектом Декабристов, и порой я ловила себя на мысли, что хочу приоткрыть дверь и послушать их разговоры: вдруг Роман спрашивает обо мне, но никогда не решалась довести задуманное до конца, а потому сидела у себя тихо словно мышка.

Учёба в университете вошла в привычное русло. Я строчила лекции, отвечала на семинарах и начала очень-очень осторожно осваивать программирование. Си++ нравился мне гораздо больше Pascal, и в последние две недели я уделяла ему особенно много времени. С Верой мы теперь виделись только на парах, проводили вместе перемены и ходили обедать. До Маши и Лёши мне больше не было дела. Так или иначе, Вера оказалась права: я высыпалась, имела личное пространство и, самое главное, не беспокоилась из-за пропажи продуктов и открытой форточки. Порой, глядя вслед хихикающим Машинам подругам, я размышляла о том, что она, возможно, даже сослужила мне некую службу, выставив меня вон из общежития. О деньгах, которые приходилось отдавать за съём жилья, в такие моменты я старалась не думать.

А ещё я старалась не думать о своей личной жизни, точнее, об её отсутствии.

В день моего заезда Николай Андреевич сразу предупредил, что стерпит всё, кроме парней, остающихся у нас на ночь.

– Считай меня ханжой, – произнёс он тогда ровным, безапелляционным тоном, – но на разврат в квартире закрывать глаза я не стану.

После такого заявления щёки мои покрылись густым румянцем, а в голове тут же замелькали воспоминания, в которых комендант общежития бросала на мою кровать бумагу о выселении из комнаты. Наводил он обо мне справки или нет, я не знала, но на всякий случай пролепетала что-то вроде: «Да у меня и нет никого, чтобы на ночь оставлять». Но Николая Андреевича, по-видимому, такой ответ мало устроил, потому что, глядя мне в глаза, он продолжил и причём без всякого намёка на шутку:

– Если нет ухажёра сегодня, это не значит, что он и завтра не появится. Ты молодая, симпатичная девушка, поэтому просто запомни одно-единственное правило. Хочешь встречаться с парнями, встречайся на нейтральной территории.

Вздохнув, я кивнула и пообещала самой себе раз и навсегда запомнить эту не то просьбу, не то приказ, просто и на всякий случай, потому что объект для свиданий не появился у меня ни через неделю, ни через месяц…

– В студенческой библиотеке ты никого не подцепишь, – сокрушалась Вера, сверля глазами кипу книг в моих руках. – Кино, бары, клубы, спортзалы, на худой конец университет. Мы, слава богу, не в педагогическом учимся, и здесь полным-полно парней. Вон взгляни хотя бы на Алека. Какое тело, какие губы, и, судя по взглядам, которые он на тебя бросает, замутить он явно не против.

Но на Алека я смотреть не хотела. Почему-то глядя на всех этих парней в рекреации, на скамейках в парке и на ступеньках перед корпусом, я вспоминала лицо Романа. Его чёрные, как ночь глаза, и длинные изогнутые веером ресницы. Временами эти воспоминания казались мне наваждением. Не то, что бы он мне нравился. Да и как он вообще мог нравиться? Всегда такой хмурый, строгий и… старый, но в прищуре его глаз, изгибе бровей и губ было что-то такое, что выделяло его среди других и заставляло снова и снова думать о нём…

– Сегодня мне совсем некогда гулять, – с улыбкой произнесла я, оборачиваясь к Николаю Андреевичу, – работы много, а вечером я собираюсь побаловать Вас кое-чем вкусным.

Вчера хозяин квартиры угощал меня тортом, и сегодня мне хотелось отплатить ему чем-то не менее хорошим.

– Звучит заманчиво. – Глаза старика просияли весёлыми искорками. – Роман ещё в прошлое воскресенье принёс свиную вырезку. Может, запечём её в духовке?

– А если гуляш? Да с картошечкой? – Я радостно потёрла ладонями. – Или лучше с пюре?

– Можно и гуляш. – Он пожал плечами. – Пойду-ка, разморожу мясо в раковине.

Но, как только дверь за Николаем Андреевичем захлопнулась, в комнату тут же просочился Пёс и как обычно улёгся на середину ковра с таким видом, будто всё здесь вместе со мной принадлежит только ему.

Первые две недели Пёс очень сильно раздражал меня. Всякий раз, когда Николай Андреевич отдыхал у себя или просто уходил по делам на улицу, он тащился в мою спальню. «Следит что ли?» – порой мысленно задавалась вопросом я, терпя его обнюхивания и сосредоточенные взгляды, особенно в моменты моих разговоров по телефону. Впрочем, рычать или кусаться он не пробовал и чаще всего просто лежал около кровати или стула, изредка пытаясь облизать мне пальцы.

– Ищет внимания молодой симпатичной девушки, – смеялся после моих рассказов его хозяин, – я-то что? Старьё… Руки трясутся, ноги уже давно не те. А ты – кровь с молоком, вот ему и понравилась. Но ты не бойся – не укусит. Я вижу. Чувствую. Он смышлёный пёс, хотя и породы в нём ни на грамм нет. Мать и отец – оба уличные, но он умный. Я давно это понял. Да и не со всеми он такой. Кроме тебя, только одного человека так принимает.

Что это за человек, я спросить не осмелилась. Может быть, Николай Андреевич имел в виду Романа, а может, соседского мальчика или кого-то совсем мне незнакомого, с кем иногда он подолгу говорил по телефону, закрывшись у себя в спальне.

Тем не менее постепенно к чудачествам Пса я привыкла и даже начала находить в его поступках определённое удовольствие. В конце концов, у нас свободная страна, и он может лежать, где хочет. Главное, чтоб не мешал делать уроки и не лаял по пустякам.

***

– Помочь чем? – Николай Андреевич замер в дверях кухни, поглядывая в сторону сковородки, скворчащей на плите.

С тех пор, как он заходил ко мне, прошло уже порядка двух часов. Я закончила с контрольными и порезала мясо, а теперь вовсю тёрла морковку и собиралась шинковать лук.

– Если есть желание, можете почистить картошку. Я возьму кетчуп?

– Бери, что хочешь. – Николай Андреевич, достав свой любимый нож, принялся очищать от кожуры уже тщательно вымытые мной клубни.

Мы сели ужинать примерно минут через сорок, и следующую четверть часа он поглядывал на меня так, словно видел впервые.

– Невкусно? – уже почти ощетинилась я, когда он наконец донёс свою ложку до рта, предварительно зачем-то прикрыв глаза. – Простите, я, наверное, некрасиво выложила пюре.

– Напротив. Очень красиво. – Николай Андреевич улыбнулся, тщательно пережёвывая попавший ему в рот кусочек мяса. – А кто научил тебя готовить именно так? Ты взяла не томатную пасту, а кетчуп и не использовала муку для соуса. Обычно в столовых и в детских садах кладут её, чтобы возникла подливка, а у тебя получилась зажарка из овощей.

Не зная, что ответить, я прикусила губу и принялась размазывать пюре по тарелке.

– Вы скажите, как Вам нравится. В следующий раз я сделаю…

– Нет-нет. Мне так нравится. Очень нравится. – Николай Андреевич отложил ложку и, поставив правый локоть на стол, подпёр кулаком подбородок. – Моя дочь всегда готовила именно с кетчупом и зажаркой, поэтому я и спросил: кто тебя такому научил?

– Да никто не учил! Само как-то вышло. Я, если честно, мало что умею, но гуляш всегда хвалили.

Мой голос походил на писк котёнка. Николай Андреевич, как обычно, говорил мягко, но аппетит у меня всё равно пропал, и я с трудом дожевала остатки ужина.

– А она снова там… – как-то резко сменил тему для разговора мой собеседник, и мне пришлось оторвать взгляд от замученной вилкой тарелки.

– Она?

– Женщина, которая роется в мусорке. Почти каждый день там бывает. Не замечала?

– Нет. – Я махнула рукой. – Бомжиха какая-то, наверное. Ищет бутылки.

Выражения лица Николая Андреевича изменилось, из задумчивого став печальным и немного рассеянным.

– Не спеши развешивать ярлыки. Подчас всё бывает не таким, как кажется. Повезло тем старикам, у которых кто-то есть на этом свете. Мне помогает Роман, да и не работаю я всего полтора года. Пенсию долго удавалось откладывать, а вот у неё совсем никого нет. Мы живём в ужасное время, Света. Эта женщина всю жизнь честно работала в детской поликлинике медсестрой, а теперь вынуждена рыться в мусорке.

Подавшись вперёд, я нечаянно стукнулась ногой об угол стола и прикусила губу, чтобы не застонать от боли. Время, отпущенное на вопросы об этой женщине, безвозвратно кануло в лету. Я изо всех сил тёрла ушибленное колено, и Николай Андреевич, вероятно, решил, что мне не интересны разговоры о людях, находящихся за чертой бедности.

– Если будут проблемы с историей, обращайся, – непринуждённо сказал он, продолжая следить за бывшей медсестрой за окном. Она была одета в старомодный жёлтый плащ и сиреневый берет и отчаянно прыгала вокруг железного бака, пытаясь вытащить оттуда с помощью своей трости пакеты с отходами. – Помогу с удовольствием.

Я кивнула и выдавила улыбку.

На самом деле история закончилась у меня ещё на первом курсе, и наш преподаватель, Корниенко Сергей Дмитриевич, всегда выделял меня среди студентов мехмата и даже хотел, чтобы я выступила с рефератом на междисциплинарной конференции по непрофильным предметам, но я отказалась, некстати увлёкшись серией книг Роджера Желязны. Заниматься историей дополнительно мне было некогда, что в итоге, естественно, повлияло на мою зачётную книжку, в которой рядом с подписью Корниенко оказалась отметка не «отлично», а «хорошо».

Но рассказывать об этом Николаю Андреевичу я не видела смысла, а потому, встав из-за стола, начала собирать тарелки.

– Оставь, я помою. Мне надо выполнять какую-то физическую работу, а то совсем одряхлею. – Хозяин квартиры отобрал у меня посуду и аккуратно опустил в раковину. – Мука, если понадобится, на верхней полке в красной банке.

Я снова кивнула и поспешила скрыться у себя, но, поддавшись внезапному порыву, набросила на плечи пальто и выбежала на улицу. Ветер растрепал волосы и больно саданул по ушам. Пожалев, что до сих пор не привезла шапку, я набросила на голову капюшон и уже засобиралась домой, но вдруг заметила его. Роман стоял возле аптеки и обнимал за талию высокую фигуристую женщину с длинными светлыми волосами, собранными в густой «хвост» на затылке.

Глава пятая

Вернувшись домой, я сразу легла спать, но сон никак не хотел принимать меня в свои объятия. Ворочаясь с боку на бок, я снова и снова возвращалась мыслями к женщине со светлыми волосами и Роману, обнимающему её за плечи. Мне было не по себе. Более того, мне было неуютно и в какой-то степени даже больно, хотя я и не понимала причину этой боли. В конце концов, с Романом меня абсолютно ничего не связывало, он был просто человеком, который четыре месяца назад сбил меня на машине, оказал первую помощь и отвёз в травмпункт. Обычный человек из толпы. Абсолютно обычный, но отчего-то волновавший больше других.

Задремать мне удалось только под утро, но, проснувшись, я не выглядела ни бодрой, ни отдохнувшей. Мне снилось, будто я бегаю по лесу, а за спиной у меня развеваются белые, как лён, волосы.

Похлопав себя по щекам, я поплелась в ванную и хорошенько сполоснула лицо ледяной водой. Холод привёл меня в чувства. На третьей паре нам обещали устроить зачёт по алгебре, и я с остервенением начала учить теорию по n-мерным пространствам. Снова и снова пробегала глазами по написанному, пока пила утренний чай, стояла на остановке и ехала в университет в автобусе.

У дверей в корпус я почти нос к носу столкнулась с Машей, но та, к счастью, меня не узнала, либо не заметила, потому что слишком бурно выясняла отношения с Лёшей. Я не стала прислушиваться к их диалогу и как можно быстрее прошла сначала к турникету, а затем к нужной аудитории.

Вид у Веры, которая уже сидела за первой партой, был ещё более сонным, чем у меня. Кое-как затянув медного цвета волосы в небрежный узел на затылке, она старательно стучала пальцами по экрану своего смартфона.

– А я вчера с парнем познакомилась, – широко улыбнувшись, заявила она, когда я опустилась с ней рядом за парту.

– Где?

– А интернете. Он лайкнул мою аватарку, так и начали переписку. Это ещё в субботу было, а вчера по-настоящему познакомились. Он такой классный.

– Поздравляю, – сухо произнесла я и открыла тетрадь по алгебре на этот раз уже с практикой.

– У него, кстати, есть не менее классный друг и, если ты не против, в выходные мы могли бы устроить свидание на четверых.

– Я против. – Вера приподняла дугообразные брови и выпятила губы так, словно собиралась их подкрасить.

– Почему? – искренне удивилась она. – Неужели кто-то на прицеле появился?

Больше всего на свете мне хотелось кивнуть и сказать: «Да», но я вовремя прикусила язык. «Он забудет твоё имя, как только ты съедешь от Николая Андреевича», – напомнила себе я и отрицательно покачала головой.

– Нет у меня никого, кроме учёбы, а сегодня день оплаты. Если за контрольные деньги не отдадут, не представляю, как буду смотреть хозяину квартиры в глаза.

Вера зевнула и проследила за огромной мухой, ползущей по краю столешницы.

– Да принесут тебе сегодня всё. Не переживай ты так.

Я вздохнула и опустила плечи, внезапно почувствовав на них тяжесть всего мира.

– Твои слова бы да Богу в уши.

Однако Вера оказалась права. К концу четвёртой пары все деньги за выполненные контрольные мне перечислили, а потому я возвращалась домой вполне счастливая и довольная жизнью.

Подумать только, я заработала на жильё сама! Без мамы и без бабушки. Вообще без посторонней помощи! От осознания этого факта меня буквально распирало от гордости. «Папину пенсию, – решила я, аккуратно обходя большую лужу, – припрячу на чёрный день. Всё-таки есть мне тоже что-то надо».

Телефонный звонок в эту минуту прозвучал особенно неожиданно. Вышагивая на высоченных каблуках, я едва не врезалась в бордюр и в сердцах уже была готова обругать звонившего, но вовремя успела прочитать его имя. Звонил хозяин квартиры.

С того самого утра, когда мы заключили устный договор об аренде, Николай Андреевич не набирал мне ни разу, а потому я поспешно схватилась за телефон, боясь, что случилось что-то плохое.

– Света? – начал он, и я тут же почувствовала всю высоту каблуков и немедленно захотела разуться. – Ты домой едешь?

– Подхожу к автобусной остановке.

– Ты не могла бы купить мотилак? Желудок что-то разболелся, а лекарства дома совсем никакого нет.

– Хорошо, куплю, – произнесла я и прыгнула в автобус.

Вечерний «час пик» ещё не наступил, и я доехала вполне быстро, а потом стремглав, почти не разбирая дороги, бросилась в ближайшую аптеку, слишком поздно сообразив, что буквально вчера именно здесь видела Романа с той самой женщиной.

И эта самая женщина стояла сейчас за кассой и обслуживала какого-то старика, покупающего сироп от кашля.

Я узнала её сразу по длинным светлым, как вблизи оказалось, крашенным волосам, собранным в высокий густой «хвост» на затылке. Выглядела она хорошо. Ухоженная, эффектная, на вид не больше тридцати, но уже с глубокими морщинками вокруг ярко-голубых глаз.

– Будьте добры мотилак, – произнесла я, едва старик забрал свою покупку, и удивилась тому, как грубо прозвучал мой голос.

– Триста один пятьдесят, – ответила она, не поднимая головы от компьютера.

Я выложила триста два рубля и потянулась за таблетками. Женщина сунула мне чек и взяла в руки телефон. Характерный сигнал WhatsApp заставил меня поёжиться.

«А вдруг это он пишет?» – напряглась я и заметила на её губах лёгкую улыбку.

Отчего-то мне захотелось сделать ей так же больно, как в этот момент было мне.

– С Вас пятьдесят копеек, – произнесла я, в упор глядя на неё.

– Что? – она подняла свои перманентные брови, и я с трудом не скривилась, почувствовав в её голосе кокетливые нотки.

«Как кошка мурлычет, – подумалось мне, – небось для него репетирует!».

– Копейка рубль бережёт, – не разжимая зубов, пробубнила я любимую поговорку своей бабушки, – а Вы меня на целых пятьдесят обманули.

Не сказав ни слова, женщина выложила злосчастную сдачу и вернулась к своим делам. Мне пришлось сделать то же самое.

Николай Андреевич ждал в меня на кухне. Не бледный, но попивающий воду и гладивший кожу под рёбрами. На другом конце стола, прямо перед ним, белела целая батарея лекарств.

– Спасибо, – произнёс он, забирая пакет с мотилаком. – Поел маринованных огурцов, вот и пошли спазмы.

– Может, врача вызвать?

– Да зачем попусту людей беспокоить, у них и без меня работы выше крыши.

– Или Вашего зятя.

Старик изменился в лице.

– Нет, Романа точно не надо. Выпью таблетку, и пройдёт. А Рома приедет, ругаться будет. Мне ведь ни солёное, ни жирное, ни маринованное нельзя, а я страсть как огурцы с помидорами люблю и горчицу.

– Понятно. – Присев рядом, я провела рукой по волосам. За предыдущий месяц они заметно потускнели и стали болезненно тонкими. Наверное, сказывались недостаток витаминов и редкое пребывание на свежем воздухе. ‒ Кстати, сегодня у нас день оплаты.

Я положила деньги рядом с принесённым из аптеки пакетом. Старик молча отсчитал мне положенную сдачу за мотилак и убрал остальное в нагрудный карман рубашки.

– Таблеток много пью. От давления, от сердца и ещё бог знает от чего. Немудрено, что желудок поварчивает.

Поглядев на нижнюю дверцу шкафа, я кивнула. Та была прикрыта не до конца, и зелёный кусок пакета из-под мусора тут же перетянул моё внимание на себя.

– Полный уже. Схожу, вынесу, – сказала, берясь за полиэтиленовые ручки.

Николай Андреевич посмотрел в окно: возле мусорных баков опять копошилась вчерашняя старушка в сиреневом берете.

– Отдай ей. – Дойдя до прихожей, он достал из куртки старое портмоне, развернул его, убрал деньги за аренду, а затем протянул мне купюру в двести рублей. – Пусть хоть хлеба и каких-нибудь консервов купит. Пить она не пьёт и курить не курит – это я точно знаю.

Забрав деньги, я вышла на улицу. Бывшая медсестра, одетая в бессменный жёлтый плащ, усердно ковыряла в мусорном баке чем-то железным, напоминающим деревенскую клюку. Подойдя ближе, я негромко окликнула её и поставила пакет с отходами на землю.

– Возьмите. – Я протянула ей выданную купюру, добавив ещё сотню от себя, – это Николай Андреевич Белов передал.

Старушка заплакала, но милостыню приняла. Скрупулёзно стянула с правой руки грязную перчатку и только тогда убрала подаренное в карман.

– Вот ведь, забыла выбросить пакет в урну, – забеспокоилась я, когда вернулась в квартиру. – Нехорошо, наверное, надо вернуться.

– Не надо.

Николай Андреевич остановил меня поднятой вверх ладонью. Он по-прежнему смотрел в окно, прислонившись животом к подоконнику, а его старая знакомая в это время проводила ревизию нашего мусора.

– Как желудок?

– Лучше.

– Может, Вам полежать? Я с удовольствием провожу Вас до комнаты.

– Ну, если проводишь да ещё и с удовольствием. – По-мальчишески подмигнул Николай Андреевич, растянув губы в улыбке, – тогда можно.

– Вот, – рассмеявшись, я подхватила его под руку и легко довела до дивана в спальне. – Хотите телевизор посмотреть?

И, дождавшись его кивка, принялась переключать каналы.

– Оставь, – тихо проговорил он, когда я дошла до фильма, где стройная темноволосая женщина, ругаясь с тучной негритянкой, сдёргивала с окон зелёные портьеры. – Это же «Унесённые ветром» – классика американского кино. Смотрела когда-нибудь?

– Нет. – Странное чувство дежавю заставило меня тут же засомневаться в истинности сказанных слов. Уж слишком знакомой показалась картинка, где эта же темноволосая женщина, уже одетая в платье из штор, отправилась в тюрьму к какому-то Ретту Батлеру.

– Перемотай, пожалуйста, на начало и, если хочешь, оставайся со мной. Посмотрим вместе. Даю слово: тебе понравится.

И мне действительно понравилось. Как заворожённая, я смотрела на широкие кринолины, туго затянутые корсеты, лошадей, повозки, танцы в траурном платье и… встречу Мелани и Эшли после войны. Она навела меня на мысль о птице, которая после долгого заточения взлетела в небо.

– Как считаешь, чем всё закончится? – спросил Николай Андреевич во время очередной рекламы после того, как Скарлетт упала с лестницы.

– Она выживет, – не задумываясь, ответила я. – А вот Мелани умрёт.

– Почему?

– Потому что первыми умирают хорошие люди.

Николай Андреевич потёр подбородок и внимательно посмотрел на меня.

– Тебе стоит прочитать книгу. Фильм снят очень достойно, но и он не смог уместить в себе всё. Например, у Скарлетт, кроме Бонни, были ещё дети от первых двух браков, а Мелани помогла ей не только с затиранием крови убитого янки.

И, когда Николай Андреевич, подойдя к шкафу, протянул мне роман Маргарет Митчелл, я не стала отказываться.

***

«Унесённых» мне посчастливилось прочитать за шесть дней. Читала я за завтраком, за обедом, на автобусной остановке, в автобусе и, конечно, ночами. Николай Андреевич смеялся, но книгу не отбирал. Порой казалось, что я не листаю страницы, а снова и снова пересматриваю фильм, но уже в более подробной режиссёрской версии.

Роман в выходные приехать не смог. Я караулила его всё воскресенье и даже уселась читать на подоконник, оправдывая свою несдержанность недостатком света. Когда же я вернула книгу на место, Николай Андреевич устроил мне настоящий экзамен. Удивительно даже, что не заготовил специальных билетов.

– И кто тебе понравился больше всего?

– Мелани, – без обиняков ответила я.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он словно ждал именно этого ответа.

– Но ведь, если бы не Скарлетт, Мелани и Бо ни за что бы не выбрались из горящей Атланты.

– Если бы не Мелани, после слухов, что пустила Индия, репутация Скарлетт была бы уничтожена навсегда. И именно она выволокла Скарлетт из горящей Тары, жаль этого не показали в фильме. Так что, думаю, они квиты.

– Мда. – Николай Андреевич прищурил глаза и подозвал Пса. – Очень интересно. Ты удивляешь меня всё больше и больше.

Но чем именно удивляю, он так и не сказал, и я, стряхнув с книжной полки пыль, долго-долго рассматривала фотографию его дочери, сидящей на лавочке возле дома.

***

Роман пришёл только в среду. Когда я вернулась после занятий, он вместе с тестем пил на кухне чай. Пёс лежал на полу, но, едва завидев меня, встал и облизал мои пальцы.

– А Света «Унесённых ветром» прочла. Меньше, чем за неделю, – зачем-то сказал Николай Андреевич, и я почувствовала, как краснеют щёки.

Роман на эти слова никак не отреагировал, но обернулся, когда я, сняв сапоги, прошагала в свою комнату.

Они проговорили больше часа, тихо, размеренно и без лишних эмоций, а потом, всё также сидя на подоконнике, я увидела, как Роман вышел из подъезда и направился к своей машине. К моему облегчению, в аптеку ему не понадобилось.

Спустя несколько дней я встретила ту самую женщину со светлыми волосами на остановке. Она старательно пудрила лицо и вытирала размазавшуюся возле изрядно покрасневших глаз тушь. В глубине души я чувствовала, что причина её слёз как-то связана с ним, но не стала злорадствовать.

Я давно взяла за правило не радоваться горю даже самых неприятных мне людей.

Глава шестая

Пятнадцатого ноября я наконец решилась на поездку домой. На улице стояла промозглая и ветреная погода, однако снег ещё не выпал, дороги не заледенели, и дождь, временами мелкий и едва моросящий, а подчас льющий как из ведра, оставлял на асфальте глубокие, серые лужи и превращал землю в жидкую, коричневую кашу. Больше всего на свете я ненавидела именно такую погоду. Голые деревья, понурое, вечно плачущее небо, осенний сумрак и грязь… Всё это наводило на меня тоску, которая только усиливалась от мысли, что сегодняшним вечером я окажусь дома.

С бабушкой у меня всегда были отличные отношения. Она любила и баловала меня. Не помню, чтобы когда-то шлёпала или сильно ругала, разве только за совсем отчаянные поступки, вроде разбития её любимой вазы или потери недавно купленной золотой цепочки. Большую часть детства я провела именно с ней, она водила меня в садик и начальную школу, и она же забирала после занятий. Мама в это время активно строила свою личную жизнь, искала новых ухажёров и ненавидела весь мир за то, что эта её жизнь шла в разрез с планами, которые она усиленно рисовала у себя в голове.

Мама не поняла меня, когда я лишилась комнаты в общежитии. Не поняла и не поверила. От того я и отложила поездку домой на целых полтора месяца, боясь наткнуться на её кислую физиономию и вечно недовольный взгляд.

– Естественно тебе это подстроили! Естественно! – кричала она в трубку, когда я рассказала им с бабушкой о своей беде. – А как иначе? Я ничего другого и не ждала. Ты никогда не умела решать проблемы. Никогда! И парень наверняка был твой. Если накосячила, так хотя бы имей совесть признаться. Сначала экзамен завалила и без стипендии осталась, теперь к тебе парни в окно лезут. Дальше что? В подоле принесёшь? У меня лишних денег нет, поэтому хоть на коленках ползай перед комендантом, но сделай так, чтобы тебя оставили…

Ни меня, ни маму тогда надолго не хватило. Не помню, кто отключился первым. Я сидела в ступоре и знала только одно: как бы мне ни было плохо, никогда и ни при каких обстоятельствах я больше не приду к ней за помощью. Я не приду к женщине, которая не только не поддержала и не поверила мне в трудный момент, но и сделала ещё больнее, чем было.

Бабушка в тот день перезвонила мне через полчаса. Видимо, выжидала время, чтобы я успокоилась. Сказала просто и легко, как говорила всегда, когда видела меня плачущей.

– В голову не бери. Всё перемелется. Ищи комнату. У меня есть кой-какие сбережения. Я пенсию не трачу. Так что справимся – не переживай!

Её голос звучал мягко и ласково и совершенно не походил на мамин:

Помню, как-то раз то ли на уроке литературы, то ли на каком-то празднике наша классная, Анна Вячеславовна, заявила, что мама – это самый лучший друг любого ребёнка. Мне тогда едва исполнилось двенадцать, и, не удержавшись, я фыркнула, громко так на весь кабинет – даже несколько одноклассников обернулось, а Анна Вячеславовна осуждающе покачала головой. В глубине души я чувствовала, что поступила плохо, но отреагировать иначе не могла: моим самым лучшим другом являлась бабушка. С мамой в те годы мы ещё не враждовали, но и тогда назвать наши отношения тёплыми можно было только с большой натяжкой.

Она словно держала на меня какую-то обиду, но какую именно никогда не говорила, хотя регулярно колола шпильками в виде недовольств и упрёков. Я хорошо училась в школе, занятия не прогуливала, домашние задания выполняла сама да и на уроки не опаздывала, но всё равно была плохой. Что бы я ни делала, дочь маминой лучшей подруги, внучка соседки по площадке, сестра коллеги – все всё равно оказывались лучше. В какой-то момент я смирилась. Нет так нет. И перестала что-либо доказывать. И ей, и кому бы то ни было. Сама поступила в университет, сама нашла новое жильё…

Прижавшись к спинке сидения, я посмотрела в окно на пустой перрон и полезла в рюкзак за тетрадями. Дождь разрастался, и по стеклу поползли мелкие бисеринки влаги. Ещё чуть-чуть и разглядеть что-то за окном стало почти невозможно. Поезд набирал ход и приятно постукивал о рельсы. Я с детства любила электрички. Они почему-то напоминали мне колыбель и биение сердца. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Всю последнюю неделю читая «Унесённых ветром», я совсем запустила занятия и, боясь повторения истории с Роджером Желязны, принялась разбираться с двойными интегралами и матрицами. Между тетрадями по алгебре и математическому анализу виднелось ещё несколько чужих контрольных, которые Вера ласково называла «шабашками».

Ровно через три часа Ч*** встретил меня пустым перроном и пронизывающим ветром. Когда я вышла из поезда, над городом уже повисли плотные сумерки, но небо так же, как и у нас, было сплошь усыпано тучами. Звёзды, будто испугавшись новой порции дождя, заранее попрятались, а вот луна, наплевав на все капризы природы, без устали пробивалась сквозь тяжёлые облака, хотя и походила при этом на то самоё бледное пятно из стихотворения Пушкина. Вздохнув, я перешагнула рельсы и несмелой походкой поплелась к зелёной пятиэтажке на улице Разина.

Бабушка, раскрыв объятия, встретила меня на площадке между квартирами, и там же мой нос уловил потрясающие запахи запечённых в духовке курицы, картошки и так любимого мною разборника. Не прошло и пяти минут, как я уже сидела в тёплой кухне и, попивая чай с малиной, вовсю разглядывала бабушку. Нет, за те полтора месяца, что мы не виделись, она ничуть не изменилась. Ни пополнела, ни постарела, ни прибавила морщин или седых волос. Она была точно такой же, как и в конце сентября.

Вообще я бы никогда не назвала свою бабушку старой. Ей только в прошлом году исполнилось шестьдесят три. Роста мы с ней одинакового, сто шестьдесят четыре сантиметра, комплекцией тоже почти не отличаемся. Средние: не худые и не толстые. Правда, у меня глаза серые – папины, а у неё, как у мамы – синие-синие, точно васильки в поле.

Мама среди нас троих, пожалуй, самая красивая. Красивая даже сейчас, в тридцать девять, и абсолютно не выглядящая на свой возраст. У неё тонкие, будто высеченные из мрамора черты лица, ровная белая кожа, аккуратный чуть вздёрнутый нос и чётко очерченные бледно-розовые губы. Мама худая, настолько худая, что от меня и половины не будет. Сколько я себя помню, она всегда была такой. Ела мало, курила много и постоянно изводила себя физическими упражнениями.

Много лет назад, ещё в школе, мама хотела быть не то певицей, не то актрисой. И вроде как у неё даже получилось поступить в институт культуры, но там она встретила моего отца и забеременела. Видимо, эта беременность и отклонила её жизнь от положенного курса и привела туда, где она находилась теперь. Ни певицей, ни актрисой мама так и не стала. Работала то там, то сям и, в конце концов, остановилась на обычной профессии парикмахера. Теперь она ежемесячно красит свои волосы в белый, а бабушкины − в каштановый, хотя я и не совсем понимаю зачем. У мамы и без того от природы очень красивый светло-русый оттенок, да и седина вроде как пока не вышла…

– Ну как дела, Света-конфета? – Бабушка отрезала мне новый кусок разборника и положила на блюдце к недоеденному старому.

Я пожала плечами.

– Как обычно. Ничего нового. Учёба, задания, контрольные, Николай Андреевич.

– С хозяином квартиры нормально уживаетесь?

Я кивнула и сделала большой глоток из кружки. Чай был насыщенного янтарного оттенка и приятно согревал после холодной улицы.

Мама вышла из комнаты только минут через пятнадцать, привычно тонкая, словно веретено, и бледная точно смерть. За последние полтора месяца мы не говорили ни разу: ни по телефону, ни с помощью сообщений, и я опять схватилась за кружку лишь бы не смотреть ей в глаза и, желая оттянуть момент начала разговора как можно дальше.

– Как учёба? – спросила она, наливая себе чай, и я заметила, насколько огрубел её голос за те шесть недель, что мы не виделись.

– Хорошо.

– У тебя всегда хорошо, – отрезала она, – а потом без стипендии оказываешься.

В груди начал закипать гнев, и я схватилась за кусок разборника, как за спасательный круг.

– У нас было-то всего две сессии, и первую я сдала на «хорошо» и «отлично», а во вторую с одним-единственным билетом не повезло.

– Учить надо лучше, тогда с везением проблем не будет.

Поставив чашку на стол, мама села напротив меня. Я отвернулась, разглядывая дождевые тучи за окном. В кухне звенела тишина, и бабушка прикладывала максимум усилий, чтобы наша с мамой словесная перепалка не превратилась в очередной громкий скандал.

– Ой, Света-конфета, погляди, какой я себе берет связала, а тебе новый шарф под пуховик.

И, принеся из прихожей аккуратный свёрток, бабушка развернула передо мной новую вязку. Шарф был белым, а берет − сиреневым, что тут же навело меня на мысли о знакомой Николая Андреевича.

– Парень твой как? – Подняв голову, мама в упор посмотрела мне в глаза.

Я цокнула.

– У меня парня нет, тот, что залез в общежитие, моим не был.

Мама усмехнулась и, вытащив из кармана домашних брюк телефон, принялась гипнотизировать его взглядом. Но последней модели «Samsung Galaxy» было как будто наплевать на то, что творилось в маминой голове. Она лежала на столе без всякого намёка на движение и не собиралась светиться ни от входящих вызовов, ни от сообщений.

– Все мужики − козлы, – с чувством произнесла мама. – Все без исключения.

Вспомнив про Николая Андреевича, я хотела возмутиться, но, решив, что напорюсь на новую грубость, промолчала.

– Даша… – Бабушка посмотрела на маму долгим пронзительным взглядом.

– А что? Я правду говорю. Это в её учебниках не написано. Пусть знает. Все мужики – козлы! И папаша её в особенности. Бросил меня одну беременную. Если бы не он, у меня бы, может, и жизнь по-другому сложилась. А она вся в него. И кожей, и рожей. Глаза, уши, волосы. Из моего только ямочки на щеках. Если бы рожала в больнице, подумала бы, что подменили.

Прикрыв глаза, я медленно сосчитала до десяти. Эту историю мне уже рассказывали. Правда, давно. Часть событий успела стереться из памяти, впрочем, важным всё равно было только одно. Роды у мамы начались на улице, и производила меня на свет она вроде как дома, потому что «скорая» в ту ночь ехала очень долго. Я родилась слабенькой, с пуповиной вокруг шеи, и меня долго откачивали. В детстве много и часто болела, и мама постоянно списывала моё шаткое здоровье на последствия тех самых родов.

– Да она виновата в этом что ли? – Бабушка пихнула маму под столом ногой, но та либо не почувствовала, либо сделала вид, что не почувствовала.

– В нашей семье с мужиками не везёт. Проклятие, видно, какое-то. – Язык у мамы начал заплетаться, и мне отчего-то подумалось, что перед моим приездом она выпила. – Бабку твою замуж не взяли, меня, как видишь, тоже, и тебя не возьмут. Ты лучше это сейчас уясни, чтобы потом на судьбу не жаловаться.

– Мы с тобой над уроками, как она, не корпели. Обе троечницами были, а Света школу с золотой медалью закончила, без репетиторов в университет поступила. С чего ей-то замуж не выйти? Встретит она ещё хорошего парня.

Мама подняла глаза к потолку, словно пытаясь найти там ответ на заданный бабушкой вопрос, а затем с треском отодвинула от себя кружку. Часть коричневой жидкости выплеснулось на стол.

– Где ж ты хороших-то в этой жизни видела? Любой мужик даже, если в начале кажется хорошим, в конце всё равно оказывается сволочью.

И в эту минуту телефон на столе завибрировал. На экране высветилась фотография темноволосого мужчины с золотисто-карими глазами. Молодого, на вид не старше двадцати пяти. Уголки маминых губ поднялись вверх, и, схватив последнюю модель «Samsung Galaxy», она встала из-за стола и ушла к себе.

Оставшись с бабушкой вдвоём, мы проговорили до полуночи.

***

Всю субботу и первую половину воскресенья мы жили вполне спокойно. Большую часть выходных мама либо спала, либо гуляла с новым ухажёром и на кухне не показывалась, бабушка хлопотала по хозяйству, а я, вдоволь насмотревшись телевизор и наболтавшись по WhatsApp с Верой, принялась подчищать накопившиеся «хвосты» по учёбе. В воздухе пахло чем-то особенным, чем-то таким, чем может пахнуть только дома, где тебя, несмотря ни на что, любят и ждут.

Ветер на улице стих, и, хотя небо было по-прежнему тяжёлым и серым, дождь больше не накрапывал. И пока бабушка возилась на кухне с тестом, затевая, по-видимому, очередную порцию сладких пирожков мне в дорогу, я преспокойно собирала сумку с зимними вещами. В это воскресенье мы не ждали гостей, а потому протяжный звонок в дверь застал врасплох нас обеих.

Открыть непонятно откуда взявшемуся гостю пришлось мне. На пороге оказался тот самый мужчина из маминого телефона. Точь-в-точь как на фотографии: слащавый и прилизанный. Не такой высокий и даже в половину не такой серьёзный, как Роман, но вполне в мамином вкусе.

– А Дашу можно? – спросил он, без всякого зазрения совести пялясь на моё декольте. Я резко одёрнула майку.

– Она вышла.

– Куда?

Я пожала плечами, потому что действительно не знала куда. Честно говоря, я была уверена, что мама ушла с этим самым не то Владиславом, не то Ярославом.

– Ясно. – Мужчина улыбнулся и вытянул вперёд спрятанную за спиной руку. В ней оказался букет совершенно противных морковно-рыжих герберов. Мама, как и я, терпеть не могла герберы, но её ухажёр, очевидно, либо не знал об этом, либо постеснялся потратиться на розы.

– Ей что-то передать?

Мужчина облизнулся и протянул мне цветы.

– А ты сама-то кто будешь? Сестра или племянница?

Я замялась. Похоже, мама, как обычно, не рассказала своему новому поклоннику о том, что у неё есть взрослая дочь.

– Да, бери, бери. Твои. – Расплылся он в улыбке, словно чеширский кот, и провёл пятернёй по густо намазанным гелем волосам. – Как зовут? Работаешь или учишься?

Герберы не пришлись мне по вкусу, но я, сама не зная почему, зачем-то взяла их. Цветов мне по-прежнему никто не дарил, наверное, поэтому я и вцепилась в них мёртвой хваткой и именно поэтому не сразу услышала мамин голос.

– И что здесь происходит?!

Я и слова не успела сказать, как она подбежала к порогу и грубо втолкнула меня внутрь квартиры. С не то Владиславом, не то Ярославом мама разобралась быстро, по крайней мере, в прихожую она залетела примерно через минуты две-три после того, как заметила меня на площадке. Лицо у неё было красным, щёки раздувались, словно у жабы или у какой-то экзотической ящерицы, подбородок трясся, а глаза разве что не пускали молнии. Я стояла и смотрела на неё, по-прежнему крепко сжимая злосчастные герберы. Подойдя ко мне вплотную, она выхватила их и с силой бросила на пол.

– Вот ведь дрянь маленькая! Вырастила на свою голову! – кричала она, тряся меня как грушу. – Опять скажешь: не виновата? Опять не причём? Да почему ж на тебя внимания-то обращают?! Ты же страшная!

Вырвавшись из её пальцев и укрывшись за бабушкиной спиной, я плотно закрыла уши руками. Мама продолжала кричать и яростно топтала проклятые герберы. Если бы не бабушка, она бы уже залепила мне несколько крепких затрещин. Из глаз брызнули слёзы. Не одна, не две, а целый океан. Так же закрывая уши руками, я бросилась за сумкой, скидала в рюкзак учебники и тетради, на ходу накинула пуховик и обула сапоги.

Теперь все слова, вылетающие из маминого рта вместе со слюной, я слышала до последней буквы.

– Зря я аборт тогда не сделала! Зря! Надо было избавиться от тебя так же, как от двух предыдущих. Надо было! Тогда бы я сейчас так не жила! Мелкой у меня одного забрала, теперь выросла – другого хочешь! Не выйдет!

Бабушка, крепко держа её за плечи, умоляла замолчать, а меня − остаться. Я не могла и, нахлобучив шапку и прихватив рюкзак и сумку, выбежала из дома. Лишь на перроне я поняла, что не взяла ни бабушкин шарф, ни картошку, ни пирожки в дорогу…

Глава седьмая

– Конечно, заходи, когда будешь в городе. Обязательно! Да, можно и не дома. Можно и в твоих «Посикунчиках»: я тоже их люблю, но надо, чтобы потом ты обязательно заглянул ко мне. Да, есть. Есть у меня мысли по поводу того самого дела, но по телефону сказать не могу. Старый стал – вдруг ошибаюсь. Вот ты и посмотришь. Пёс как? Пёс лучше всех! Естественно, скучает, а то как же?! Умел бы говорить, каждый день бы о тебе спрашивал. Да-да, поэтому и говорю: приезжай…

Попивая зелёный чай, Николай Андреевич с кем-то громко разговаривал по телефону, я же, крутясь возле зеркала в прихожей, изо всех сил старалась не обращать на него внимания. В последнюю неделю с хозяином квартиры, где я снимала комнату, творилось что-то странное. К примеру, три дня назад он достал альбом со своими старыми фотографиями и принялся показывать мне, поминутно спрашивая, не узнаю ли я кого-то из его знакомых и родственников. Я, конечно, на всякий случай посмеялась, но шутку эту оценить не смогла. Как я вообще могла узнать кого-то из его друзей и родственников, если была их младше как минимум лет на сорок да и выросла в другом городе? Но Николая Андреевича, по-видимому, такие аргументы не смущали, настолько не смущали, что позавчера он почти вприпрыжку побежал на местный рынок за клюквой и попросил меня сделать клюквенный морс, но, когда я выполнила эту просьбу, остался недоволен и битый час бормотал что-то вроде: «Не так, совершенно не так…»

Впрочем, ко мне своего отношения он не поменял и по-прежнему оставался добрым и внимательным, а потому его поведению с морсом и альбомом я могла найти только одно объяснение: к старику начала подкрадываться деменция.

И с этим нужно было что-то делать. Причём срочно. «Если выписать какое-нибудь лекарство, типа мемории сейчас, то все его странности быстро сойдут на нет, – рассуждала я, собирая волосы в косу и убирая под шапку. Болезнь только-только начала грызть его рассудок, и остановить её вполне возможно. Я видела, а потому знаю. У нашей соседки по площадке было что-то подобное. Ей всё время мерещились посторонние люди в квартире, хотя жила она абсолютно одна, и к ней никто не ходил.

Может, и Николая Андреевича стоит сводить к психиатру, но имею ли я на это право? Я ведь всего лишь квартирантка, а у него есть зять, и рано или поздно он заметит, что с тестем что-то не так и отвезёт в больницу. Правда, Роман так редко у нас бывает. И что будет, если он заметит слишком поздно?..»

– Возьми-ка вот это.

Николай Андреевич так резко появился в прихожей, что от неожиданности я уронила на пол один из своих капроновых шарфиков. Два дня назад землю наконец-то укутал толстый слой снега, на улице стало ещё холодней, чем было, лужи подстыли, а на асфальте образовалась тонкая ледяная корка, настолько скользкая, что, ковыляя по ней, люди напоминали друг другу пьяных уток. А ещё у меня запершило горло, и Николай Андреевич, услышав мой кашель, два раза за ночь приносил мне горячее молоко с мёдом.

– Возьми, возьми, – проговорил он, протягивая серый треугольный платок с люрексом. – Он очень тёплый. Не синтетика – шерсть. Чистая ангорка. Сейчас таких не делают.

Поглядев на люрекс, я кашлянула и вспомнила о бабушке и оставленном дома тёплом шарфе. Последняя поездка в Ч*** всё ещё отдавалась в сердце чёрной обидой и болью. «Смешно даже, – усмехнулась я, – десять дней прошло, а ты, Света-конфета, всё никак не можешь успокоиться».

– Ходишь с голой шеей, вот поэтому и простудилась. Один капрон и шапка тонкая. Не пойдёт так! Надо о себе заботиться смолоду. – И воспользовавшись моей растерянностью, Николай Андреевич набросил на меня косынку клином вперёд, обмотал концы вокруг шеи и затянул их на лёгкий узел. – Видишь, как хорошо, и к глазам твоим подходит.

Я улыбнулась. Платок действительно был очень мягким и тёплым.

– Это Вашей дочери, да? Наташи?

– Наташи, – согласился он, – но тебе сейчас нужнее, поэтому бери насовсем.

Я кивнула, но, бросив в карман ключи с тумбочки, пообещала себе, зайти вечером в магазин и купить что-нибудь похожее. Уж очень сильно мне не хотелось носить вещи покойницы.

Ехать мне предстояло в общежитие. Вера на протяжении почти всего октября и большей половины ноября разворачивала в своей комнате пункт приёма вещей для бездомных. Старую одежду и одеяла ей несли со всей округи. Ума не приложу, как только комендант разрешила. Вероятнее всего, Вера заручилась поддержкой декана или даже ректора, которые страсть как любили всякие социальные проекты.

И так как вещей набралось не просто много, а фантастически много, Вера упросила меня помочь ей, ссылаясь на то, что по субботам у меня планов всё равно не бывает, личной жизни нет, а решением контрольных работ можно заняться и в воскресенье утром. Скрепя сердце, я согласилась и, наплевав на больное горло, бросилась в общагу помогать лучшей подруге.

Первый этаж встретил меня привычными серостью и мрачностью. Та же вахта в жёлтом пластике, та же лестница, ведущая на верхние этажи, та же местами пошарпанная, бело-коричневая плитка на полу – всё осталось прежним, как будто и не было тех полутора месяцев, что я жила на проспекте Декабристов.

– А, Света, ты? – пожилая узкоглазая вахтёрша по национальности, скорее всего, казашка улыбнулась мне по-матерински ласково. – Как твои дела?

– Всё в порядке, Нурия Мирзахметовна, – ответила я на её улыбку, подойдя ближе. – Снимаю комнату у одного очень хорошего человека. Он ко мне как к дочке относится.

На последнем слове я скривилась, но вахтёрша вряд ли заметила. Нурзия Мирзахметовна всегда относилась ко мне по-доброму и единственная из всех работниц общежития проявила сочувствие, когда комендант составила рапорт о моём выселении.

– Ну и хорошо, – вахтёрша кивнула и даже высунулась из окна, видимо, собираясь сказать что-то ещё, но, махнув рукой, передумала.

По последним ступенькам лестницы уже спешила вниз Вера, сжимающая в руках только свою чёрную кожаную сумку да плотный зелёный пакет с чем-то звенящим. Удивиться я, однако, не успела, потому что вслед за ней семенили три здоровенных парня, каждый из которых нёс по четыре громадных мешка.

Вид Веры мне не понравился сразу. Лицо опухшее, глаза красные, подбородок трясётся. С моей подругой было явно что-то не так, и я, не теряя времени, решила спросить её об этом.

– Мама звонила минут пятнадцать назад. Ты ведь знаешь: папа у меня на металлургическом заводе работает, и там какая-то авария случилась. В общем, у папы обожжено больше пятидесяти процентов тела. Не знаю, выживет ли он после такого…

Голос у Веры дрогнул, а по щекам водопадом заструились слёзы. Недолго думая, я сгребла её в охапку и тихо прижала к себе. Так мы и стояли минут пять или шесть, пока она окончательно не выплакалась.

– Надо верить в хорошее, – прошептала я, когда она наконец отстранилась. – Не вздумай, настраивать себя на плохое. Мысли материализуются. Даже думать не смей, что он умрёт. Твой отец выкарабкается! Слышишь, Верка, выкарабкается!

Вера покачала головой и стёрла слёзы тыльной стороной ладони. Уверенности в её потухшем взгляде не прибавилось ни на грамм.

– Светка, – она стиснула мои пальцы и посмотрела на здоровенных парней, которые, прижавшись к стене, держали огромные баулы с вещами, – я не смогу в главный пункт поехать. Мне домой надо. Электричка через полчаса. Ты можешь одна съездить? Я уже и такси вызвала. Оно с минуты на минуту тут будет. Коля, Вова и Арнольд тебя посадят, а в пункте непременно кто-нибудь встретит.

Хлопнув два раза ресницами, я вцепилась в батарею, чтобы не упасть. Вера смотрела жалобно, а у меня почему-то тряслись руки.

– Да ведь я не была там ни разу, – запричитала я, открывая рот, как селёдка, выброшенная на берег. – Не знаю, что да как. Вдруг перепутаю или не туда сдам.

– Ты справишься! Ты же умная и, кроме тебя, больше некому. Ну, Света, пожалуйста! Они ведь ждут. Они на нас надеются.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.