# Мера воздаяния

Александр Кучаев

В приключенческом романе «Мера воздаяния» рассказывается об эмигранте, приехавшем в Россию для выполнения последней воли своего погибшего друга. Воля эта оказалась связанной со спрятанными сокровищами.

В борьбе за них главный герой и его сподвижники вступили в ожесточённое противостояние с широко разветвлённой бандой преступников.

© Кучаев А. К., текст, 2023

© Геликон Плюс, макет, 2023

* * *

> Лучше малое со справедливостью, нежели многое с неправдою.

> Ветхий Завет, Книга Товита


## Глава первая. Печальное известие

О гибели Филиппа Никитича Татаринова я узнал только по истечении двух с лишним лет, когда мы с Наташей, моей женой, уже вполне благополучно обустроились в Торонто, крупнейшем канадском городе, административном центре провинции Онтарио.

В тот день мне позвонил из Ольмаполя Михаил Болумеев по кличке Жила – мой однобарачник в колонии строгого режима «Полярный медведь», где мы вместе отбывали наказание согласно судебным решениям, – и подробно рассказал о покушении.

Всё происходило на его глазах.

Филипп Никитич собрался ехать на деловую встречу партнёров по бизнесу, вышел на крыльцо ресторана «Магнолия», номинальным владельцем которого являлся, и в этот момент из проезжавшего автомобиля прогремела автоматная очередь.

Вместе с Татариновым в числе нескольких человек на площадке крыльца были трое его телохранителей и сам Михаил, стоявший справа, в шаге от босса.

Увидев ствол в проёме окна иномарки, Болумеев машинально бросился закрывать Филиппа Никитича собой, но не успел – пули попали тому в грудь и живот, и он умер в машине скорой помощи по дороге в больницу. При покушении был также убит один телохранитель, а второй серьёзно ранен в шею; пуля застряла возле позвонка, и врачам-хирургам пришлось немало потрудиться, чтобы извлечь её без осложнений для пациента.

Татаринов – по кличке Татарин – был одним из лидеров преступного мира, так уж сложилась его судьба. Но сколько я знал Филиппа Никитича – сначала смотрящим в «Полярном медведе», а затем и на воле в качестве преуспевающего бизнесмена с криминальными штришками, – он всегда совершал поступки справедливые, без унижения чьего-либо достоинства, даже самых ярых неприятелей или людей малозначительных, относящихся к беднейшим слоям населения, и последних нищих.

«Не зарекайся ни от тюрьмы, ни от сумы, – говаривал он иногда, исходя из своего жизненного опыта, – ибо неизвестно, что нас ждёт завтра или уже сегодня вечером, а то и через пять минут. Я лично на своей шкуре испробовал такие оверштаги, проходил через всё это. Так что не надо кичиться – сегодня мы на лавке, а завтра под лавкой».

Мы были друзьями; отчасти, наверное, потому, что до заключения проживали в одном городе. У нас нередко возникали разговоры о тех или иных ольмапольских событиях, свидетелями или участниками которых мы являлись или о которых слышали в те поры.

Внешне наша дружба мало была заметна, никаких особо тёплых чувств между нами не выражалось, но при надобности, когда вопрос стоял о жизни и смерти или угрозе материального благополучия каждого из нас, мы не единожды оказывали друг другу неоценимые услуги. Так происходило на протяжении нескольких лет и в режимном лагере, и после, когда судьба вновь свела меня с ним уже в обычном гражданском обществе.

– Я хоть, Карузо, душу рядом с тобой отвожу, – сказал он мне однажды после отбоя, когда мы устраивались на лагерных нарах, тем самым оценив наши отношения – всего лишь единственный раз. – Есть в тебе что-то такое, чего нет у большинства других, начало некое человеческое, от которого и на сердце легчает, и желание жить появляется.

Эти последние его слова врезались в память, хотя я не придавал им значения: ну сказал человек и сказал. Возможно, однако, что на подсознательном уровне они помогали мне соответствовать им, запрограммировали в какой-то мере на те или иные действия и определённую симпатию к большинству людей. И оказание им посильной помощи в их трудные минуты.

В бараке место Татаринова было по одну сторону от меня, а по другую располагался Пётр Вешин, тоже мой дружбан и земляк. С ним мы больше года готовились к побегу и в конце концов осуществили задуманное.

Карузо же – моё прозвище, прилипшее ещё в детстве за певческое искусство, похожее на исполнение великого маэстро.


Во время звонка Болумеева я был дома.

Известие о Филиппе Никитиче потрясло меня и оглушило. Ноги мои ослабели, из груди вырвались рыдания, что-то захлёбное, нервное, но глаза остались сухими. Я опустился в кресло, стоявшее рядом, и минуту или две сидел неподвижно, словно парализованный. Затем, неверно ступая, прошёл на кухню, достал из холодильника бутылку водки, откупорил, наполнил рюмку и осушил залпом.

– Что-то случилось, милый? – спросила Наташа, вернувшись с аукциона, где среди прочих лотов, выставленных на продажу, была её картина «Тишина и покой», являвшая собой пейзаж зелёных островов, окаймляющих гавань Торонто.

Наташа – Наталья Павловна Верянина – была талантливой художницей. Как мастерицу живописи в России её знали лишь ольмапольские любители изобразительного искусства, а в Канаде она получила широкую известность, и её картины брали нарасхват и за очень большие деньги.

Не дождавшись моего ответа, жена сказала:

– «Тишина и покой» ушла в двадцать раз дороже стартовой цены. Неплохой заработок, не так ли? Как считаешь, Валёк? Аукционист не успевал фиксировать промежуточные цены. На мой счёт перечислено едва ли не целое состояние. Пройдёт немного времени, и картина будет стоить ещё дороже, может быть, втрое; покупатель знает об этом и безумно рад покупке.

И взглянув на меня, повторила вопрос:

– Так что же случилось, мой хороший? У тебя такой расстроенный вид – ты сам не свой. У тебя лицо…

– Филиппа Никитича застрелили, – ответил я, не в силах сдержать дрожь в голосе и еле выговаривая слова.

– О Боже! – воскликнула Наташа, пошатнувшись, как от удара. – Это чудовищно! Когда это произошло?

– Больше двух лет назад.

– Больше двух!..

– Да, вскоре после нашего отъезда из России. Через три или четыре дня после того, как ты вылетела из Москвы во Франкфурт-на-Майне на встречу со мной.

Некоторое время супруга молча стояла под воздействием печального известия; кажется, у неё перехватило дыхание. Но вот она опомнилась, принесла коньяк и налила в бокалы – себе на донышко, мне – на четверть.

– Я уже выпил водки, – сказал я, взяв протянутый бокал с тёмно-золотистым напитком, издававшим тонкий аромат цветов, фруктов и специй; почему-то последнее больно кольнуло – несовместимостью ухода в мир иной старшего друга и товарища и улавливанием приятных алкогольных запахов – специфических.

– Ничего, Валечка, выпей ещё, – скорбно промолвила жена; она вздохнула с глухим стоном. – Давай выпьем вдвоём. За упокой его души. Царство ему небесное, на редкость хороший был человек, справедливый и благонравный. И умный, насквозь видящий людей. Нелёгкая ему досталась доля; не осудили бы его, ещё мальчишкой, за тот ничтожный проступок, много полезного он мог бы сделать для общества.

Под «проступком» Наташа имела в виду случай, когда юный Татаринов, выпускник детдома, похитил коробку шоколадок из магазина, за что был осуждён на два года и семь месяцев режимного лагеря. Вращение в криминальной среде превратило по сути обычного парня в настоящего уголовника. Следующую ходку Филипп получил уже за ограбление инкассаторской машины, а дальше, как говорится, пошло-поехало, и он уже окончательно стал профессиональным преступником.

Мы выпили, не чокаясь. И после второй дозы алкоголя я остался совершенно трезвым, не помог мне крепкий напиток, наоборот, ещё больнее стало на душе и заломило в висках. И жизнь стала казаться бессмысленной, никчёмной и обесцветившейся, потерявшей краски.

– Надеюсь, ты ничего не будешь предпринимать, – сказала Наташа, водворив бутылку с коньяком и вымытые бокалы на прежние места в домашний бар.

– В смысле? – спросил я.

– Хотела сказать: не потащишься в Россию мстить за своего друга.

– Я не думал о мести.

– Точно? А мне показалось по выражению твоего лица, что ты вознамерился…

– Это не так, любимая.

– Вот и хорошо, и не надо, милый, думать о наказании этих негодяев. Филиппа Никитича не вернёшь, а себя погубить в два счёта можно. Окажешься опять в «Полярном медведе», теперь на пожизненный; второй раз оттуда не сбежишь. Помни: ты во всероссийском розыске и тебя запросто могут схватить хоть в Ольмаполе, хоть где – в любом месте!

Мне и правда в голову не приходило почти что – если только краешком мысли – мстить за Татаринова. Кто там в роли каинов выступал и за что его убивали – поди разберись в большом городе с его множественными преступными группировками. Всей жизни на это не хватило бы.

И вообще в благополучном комфортабельном Торонто, за просторами океана и тысячекилометровыми сушами, провинциальный Ольмаполь казался уже чуждым, далёким социумом с преобладанием грубых варварских нравов. В определённой степени как бы воображаемым, иллюзорным объектом мироздания. И какие-либо предположительные действия в нём по поиску убийц тоже выглядели иллюзорными, не имеющими отношения к реальной жизни.

Да и времени сколько прошло после убийства! Все следы давно затерялись, и в одиночку их не сыскать. Даже если бы кто взялся помогать, всё равно ничего не вышло бы, пожалуй.

Мысли занимало другое. У меня оставалось обязательство перед Филиппом Никитичем. Обычно оно таилось где-то в глубинах сознания, и в повседневности я почти не вспоминал о нём, но звонок Болумеева вывел его на первый план.

Видимо, Филипп Никитич предчувствовал скорый уход из этого мира и потому решил привести свои дела в порядок. Такое происходит даже с людьми, вознамерившимися совершить суицид: они отдают долги, прибираются в жилище, надевают чистую одежду; я знал несколько подобных случаев.


Незадолго до моего бегства за границу, о котором я ещё ни сном ни духом не ведал, он позвонил мне и попросил заглянуть к нему.

Я приехал минут через сорок. Татаринов, как обычно, принял меня в своём кабинете на втором этаже здания ресторана «Магнолия». Он сделал распоряжение, и нам принесли по чашечке кофе.

– Валентин, я тебя хорошо знаю, – сказал Филипп Никитич по окончании кофепития. – Как-никак шесть лет в «Полярном медведе» вместе чалились. И здесь, на воле, я не раз убеждался, что трудно найти человека надёжней и честнее тебя. И обязательнее. А потому прошу принять вот это и сохранить у себя. Если со мной случится что-то, вскроешь и ознакомишься с его содержанием.

И он положил на стол и подвинул ко мне тонкий целлофановый пакет – заклеенный, размерами с лист обычной писчей бумаги, сложенной вдвое.

– Что это?

– Последняя моя воля. Прошу исполнить. Обещаешь?

– Можешь не сомневаться, Филипп Никитич, всё сделаю в аккурат. Но зачем…

– Ни за чем! Как у тебя дела?

– Всё в порядке.

– Тогда адью, не смею больше задерживать, иди.

Не придумав ничего лучшего, я решил закопать документ в земляном полу лесного схрона возле деревни Салымовки, расположенной в сорока километрах от Ольмаполя, где мы вместе с Петром Вешиным некоторое время жили после нашего совместного бегства из режимной колонии «Полярный медведь».

В деревне на пятьдесят шесть дворов к тому времени оставались только трое жителей: Дарья Михайловна Самойлова, тётушка Петра, которая нас приютила, и престарелые Иван Кузьмич, в былые годы колхозный бригадир, и баба Настя.

Предварительно я поместил пакет в стеклянную литровую банку с плотной водонепроницаемой капроновой крышкой, выкопал ямку в углу схрона и положил в неё. Затем тщательно разровнял и притоптал тайное место.

Однако, повторюсь, вскоре мне пришлось бежать из страны, и вот оказалось, что Филипп Никитич через несколько недель после этого ушёл из жизни.

Да, уже больше двух лет прошло – почти два с половиной! – а слово, данное ему, выходит, я так и не сдержал, что мучило сильнее всего и не отпускало.

Вспомнилось, как я, спрятав пакет, выходил из леса, а навстречу мне попался седой старик лет восьмидесяти с небольшим. В руках он держал пустое лукошко.

– Здравствуй, мил человек! – сказал старик.

– Здравствуйте, дедушка! – ответил я.

– Что, клад ходил закапывать?

– Почему вы подумали о кладе?

– Так, смотрю, человек с лопатой идёт из лесу. Что ещё он мог там делать, как не закапывать чего-нибудь!

– Нет, дедушка, заблуждаетесь, никакого клада нет.

И сказал, с улыбкой глядя на него и думая, как легко обмануть того или иного человека:

– Хотел ёлочку подобрать, чтобы посадить у себя на даче. И уже выбрал метровой высоты, первый копок лопатой сделал. Но что-то пожалел её; что, подумалось, будет она там у меня одна! А здесь она с подружками.

– Ёлочку, говоришь. Ну-ну.

– А вы кто будете? – спросил я, хотя догадывался, с кем разговариваю.

– Я Иван Кузьмич из Салымовки, бывший колхозный бригадир. Вон она, деревня, за теми соснами. Когда-то больше двухсот сорока человек проживали в ней, а теперь трое нас остались: Дашка, бывшая птичница, Настюха, бывшая лучшая звеньевая полеводчица, да я, грешный. Все мы теперь уже бывшие.

– Куда же подевались эти двести с лишним?

– Да кто куда: старичьё на кладбище переместилось, а большинство разъехались, в тот же Ольмаполь, к примеру.

– А вы?

– А я здесь доживаю. Некуда мне подаваться и незачем.

– Не скучно?

– Нисколько. Это моя сторона. Я в этих местах родился и прожил всю жизнь. Мне здесь хорошо и дышится, и думается.

– Думается о чём?

– Обо всём. О прошедших годах, о делах своих сделанных и несделанных, о друзьях-товарищах, переселившихся в мир иной. О детях непутёвых, забывших родимый край.

– Ладно, пойду. Всего доброго, дедушка!

– Прощай, мил человек.

Машина моя стояла перед домом Дарьи Михайловны, и, перед тем как уехать, я заглянул к ней. И сказал о встрече со стариком.

– Смотри-ка, в лес ещё ходит, Абрек, – промолвила она, едва заметно улыбаясь.

Из предыдущих её рассказов я знал, что Абрек – это прозвище Ивана Кузьмича, данное ему за неуёмный вольный характер. Во всё время проживания в Салымовке после бегства из режимного лагеря я ни разу не сталкивался с ним, потому как мы с Петром избегали встреч с людьми и обходили их далеко стороной. Но видел иногда его копошащуюся фигуру на другом конце улице, а он меня – нет по причине ухудшившегося зрения.

По словам Дарьи Михайловны, в молодости этот Абрек был красавчиком и известным на всю округу любителем погулять, и что у него родились двое сыновей от своей жены и ещё пятеро – от разных молодаек и девиц как в Салымовке, так и в соседних сёлах. И все они были Абреки: Николай Абрек, Яков Абрек и так далее. Все семеро давно разъехались по сторонам.

– Навещают отца? – спросил у неё.

– Нет, – ответила она. – За последние лет десять ни разу не видела, чтобы приезжали. И он не говорил. Да и что им тут делать среди избяных развалин! Только прошлое вспоминать и настроение портить себе.

Однако, лихой поначалу, к средним годам Кузьмич остепенился, прекратил разгул и дорос до бригадирства в местном колхозе имени Ленина.


По истечении ещё нескольких месяцев, прикинув так и эдак, я решил, что надо ехать в Ольмаполь. Чтобы исполнить обещание, данное Татаринову. И сказал об этом своей дорогой Наталье Павловне.

У нас состоялся трудный разговор. Она настаивала, чтобы я забыл о поездке и оставался в Торонто.

– Подумай сам, Измайлов! – говорила Наташа; после переезда в Канаду иногда она называла меня по фамилии – для контраста с повседневными нежностями и ласковыми словами. – Мы только начали жить по-человечески и совершенно в безопасности. У нас семья, дети, дом полная чаша. По достатку мы во всех отношениях соответствуем уровню среднего класса канадского общества – одному из самых высоких в мире, и в разумных пределах можем всё себе позволить. Я хорошо зарабатываю продажей своих картин. Тебе не меньший доход приносит пение в ресторане «Калина красная».

С практической точки зрения она была права, но сердце моё подсказывало, что надо ехать. Пусть это и связано со многими рисками. Правоохранительная система могла схватить меня, как только я сойду с трапа самолёта. Возможности охотников за головами неисчерпаемы. Что я, беглый каторжник, противопоставил бы им, кроме постоянной готовности снова дать дёру? Свободно и выстрел можно схлопотать в затылок или в спину. А стрелки без зазрения совести отпишутся, что при попытке к бегству.

– Чтобы услышать твой голос, – между тем продолжала жена, – приезжают даже с тихоокеанского побережья и со всех концов Соединённых Штатов. Даже Волынцев приходит послушать, – Евгений Волынцев был крупным миллионером и владельцем сети ресторанов в Канаде, включая «Калину красную». – Денег у нас – куры не клюют, нам на всё хватает и ещё остаётся на благотворительность. В России ни тебе, ни мне и не снилась такая обеспеченность.

Она запнулась, вздохнула глубоко, взглянула на меня с сожалением, ещё раз вздохнула, и я подумал, что «воспитательная процедура» закончилась, но ошибся.

– Я там только что не нищенствовала, – сказала Наташа, возобновив монолог. – И тебе, мягко говоря, не доводилось роскошествовать. А теперь, если ты уедешь… Смотри, твои дети могут остаться сиротами. В конце концов, подумай обо мне! И о контракте с «Калиной красной». Как бы вам, сударь, не пришлось выплачивать большую неустойку.

Согласно этому контракту я выступал в ресторане по уик-эндам и праздничным дням как шансонье, исполняя блатную лирику и русские романсы – старинные и современные. Под псевдонимом Исмаил Валентано. Гостями заведения большей частью были выходцы из стран распавшегося Советского Союза. Мой певческий труд очень даже неплохо оплачивался, Наташа, ещё раз отмечу, была выдающейся художницей, известной на всём континенте. Её картины действительно брали, едва ли не выстраиваясь в очередь, и они приносили бесчисленные доллары.

Жили мы, можно сказать, припеваючи, ни в чём себе не отказывая, и у нас всегда были тугие кошельки. После российских денежных нехваток это долго было непривычно, особенно на первых порах; иной раз я голову ломал, думая, на что истратить полученные ресурсы, явно избыточные.

Но до конца дней своих не простил бы я себе пренебрежение просьбой Филиппа Никитича.

## Глава вторая. Взгляд в прошлое

Целый час, наверное, Наталья Павловна взывала к моему рассудку. Я в основном молчал, иногда только отделываясь неопределёнными фразами или поддакивающими словами наподобие «да-да», «конечно, милая».

Перед глазами же каскадом видений проносилось всё моё прошлое начиная с четырёхлетнего возраста, когда у меня впервые обнаружились признаки певческого голоса и то, что я в точности могу подражать щебету птиц и крикам домашних животных. А годами десятью позже, с развитием голосового аппарата – и пению других людей, включая великих исполнителей.

Затем яркая полоса бесшабашной подростковости. Особенно, когда учёба в музыкальной школе сочеталась с занятиями в секции рукопашного боя.

И на этом фоне – игра на аккордеоне или гитаре и блатные песни в закуточном углу нашего двора в окружении приятелей из числа мальчишек и девчонок и их восторженные возгласы по поводу моего искусства. А также драки с местными гопниками, верховодом которых был один отпетый по фамилии Ерманков, на год или два старше меня. Как сначала они били меня, а спустя недолгое время – я их, когда уже обрёл определённое мастерство рукопашника, участвуя в секционных единоборствах и разных соревнованиях – городских и областных.

Ах, какое это было весёлое залихватское время, полное уверенности в себе и счастливом обеспеченном будущем со всеми его удовольствиями!

Далее шестилетняя армейская служба в спецназе ВДВ и участие в боевых операциях на Ближнем Востоке, где чаще всего я выступал в качестве снайпера.

К моральному своему удовлетворению, ни одного человека я тогда не убил, а только ранил около двух десятков аскеров из числа противника – не очень тяжело, задев лишь мышечные ткани конечностей, не сомневаюсь в последнем. Убийство всегда было и остаётся противным мне, многогрешному.

И столько же лет отбывание наказания в колонии строгого режима «Полярный медведь» – по ложному обвинению, отгораживавшему ольмапольских мажоров, действительных участников преступления.

Тот роковой вечер, направивший меня на режимнолагерную стезю, запомнился во всех нюансах, словно всё происходило только что.

После дембеля я приехал в родной город. Был тихий вечер, смеркалось. Я шёл от автобусной остановки домой к матери; она готовилась встретить меня и уже накрывала на стол – мы всё обговорили по телефону, и душа пела в предвкушении радостных счастливых минут. По окончании застолья я намеревался отправиться к своей девушке, с которой познакомился в последний отпуск и на которой собирался жениться.

До нашего дома оставалось метров четыреста или пятьсот, как вдруг с заброшенной стройки, возвышавшейся в нескольких шагах, донёсся придушенный стон и кто-то там за блочными каменными стенами воззвал о помощи.

«Помогите!» – жалобно прозвучало в вечерней тишине.

Не раздумывая, я бросился на голос, тонкий, почти детский, и, проскочив несколько полутёмных помещений, увидел, как в закутке строительной площадки трое парней распинали молоденькую девчонку – лет семнадцати, не больше. Двое держали её за руки и зажимали рот, а третий, задрав ей чуть ли не пополам разорванное платье, снимал с неё нижнее бельё.

В руке у меня был обрезок полуторадюймовой стальной трубы, подобранный в одном из проходов, пока я пробирался по стройке. Этой штукой я с размаху и шибанул по спине того, третьего, который оголял несчастную, а его подельники бросились в разные стороны. Я погнался за одним из них и почти настиг, когда сильнейший удар по голове свалил меня с ног.

А получилось так, что шум и крики, раздававшиеся из недостроенного дома, услышали полицейские, проезжавшие мимо, в числе которых был уже упомянутый Вячеслав Ерманков, давний мой неприятель из детства, к этому времени младший сержант полиции. Он-то и пустился за мной и тем парнем, которого я преследовал, и, догнав, хватил меня рукоятью пистолета по затылку.

Потом следственный изолятор, допросы, моё отторжение наветных слов, полицейские, набросившиеся на меня с резиновыми дубинками, и то, как я положил их всех рукопашными приёмами. Майор Окунев, прибежавший на шум схватки и дважды выстреливший в меня из пистолета; первая пуля попала мне в плечо, а вторая – в грудь, к счастью, не задев лёгкие.

И суд под аккомпанемент неправедного обвинения, по которому выходило, что это я пытался изнасиловать несовершеннолетнюю Надю Зайцеву, ту девчонку на стройке. И показания самой потерпевшей, запуганной проплаченным следователем Патрикеевым, что именно я, демобилизованный солдат, являюсь злодеем, покусившимся на её тело, а трое парней лишь пришли ей на помощь; я же, вооружившись металлической трубой, напал и на них и покалечил одного.

Наконец, лжесвидетельство полицейского Ерманкова, который якобы видел, как трое юношей, фактически ещё подростков, буквально стаскивали меня с этой Зайцевой.

Лыком в строку лёг и рассказ майора Льва Максимилиановича Окунева о том, как в следственном изоляторе я совершил нападение на полицейских, находившихся при исполнении служебных обязанностей, и как он вынужден был останавливать меня пистолетными выстрелами на поражение.

Словом, я был обрисован настоящим монстром, крайне опасным для общества и подлежащим изоляции от него.

Венчал судебное разбирательство приговор, зачитанный судьёй Митюковой Жанной Борисовной: пятнадцать лет колонии строгого режима! И отбывание наказания в лагере «Полярный медведь», расположенном на северо-востоке Сибири, в местности, примыкавшей к нижней части Енисея, неподалёку от базальтового плато Путорана, дикого края, малодоступного для людей.

Такой вот итог получился; пройди я мимо той стройки, не отреагируй на жалобный крик – и жизнь моя продолжилась бы совсем в ином ключе, возможно, радужном и беззаботном, в условиях полного достатка и развлечений. А девчоночью мольбу о помощи я, пожалуй, и не вспомнил бы ни разу, и на сердце у меня были бы мир и покой.

В заключении я и познакомился с Филиппом Никитичем Татариновым, уже немолодым уголовником-рецидивистом, смотрящим по лагерю и моим земляком из Ольмаполя. И довольно близко сошёлся с ним, хотя он относился к высшей касте блатных зэков, а я – к мужицкому сословию, то есть к людям, оказавшимся на зоне случайно, в силу тех или иных неблагоприятных обстоятельств. Внешне, повторюсь, наша взаимная симпатия мало чем выражалась, но его поддержку я чувствовал на протяжении всего нашего совместного пребывания на каторге. И сам по мере возможности оказывал ему те или иные услуги, способствовавшие выживанию.

И был ещё один арестант, с которым я тесно сошёлся и которому поверял иной раз сокровенные тайны души. Это уже упомянутый Пётр Вешин, на воле банковский служащий, белый воротничок, этапированный на зону в двадцатишестилетнем возрасте – зимней порой, на специальном тюремном автотранспорте, по льду замёрзшей реки, через год с лишним после меня.

Осудили его за «нападение на полицейского» при разгоне стражами порядка несанкционированного экологического митинга, хотя он к этой держиморде лишь потянулся рукой и даже не прикоснулся к нему, а только назвал негодяем.

Полицай с резиновой дубинкой гнался за девушкой, участницей уличного собрания граждан, и уже замахнулся, чтобы ударить, однако, пробегая мимо Вешина, шедшего по тротуару, поскользнулся на ледке, упал и вывихнул левый мизинец. И выпачкал бронеформу, в которой он со товарищи, бравыми молодчиками без моральных устоев, по сути биороботами, в тот день разгонял добрых людей, неугодных ольмапольским власть имущим.

Зазорно ему было признать собственную неуклюжесть, и он обвинил Вешина в неудачном падении своём, что якобы тот ударил его.

Молодого человека арестовали, провели кривое предвзятое следствие, состоялся суд, и впаяли Петру тринадцать лет колонии строгого режима.

Как и меня, приговорила его всё та же судья Митюкова. Уже в заключении ему добавили ещё два года за «ложный донос» в прокуратуру на сотрудников колонии, которых он изобличал в убийстве заключённого, молодого парня, нашего соседа по бараку.

Невиновному человеку особенно тяжко сидеть за решёткой, тем более – тянуть столь огромные сроки!

И вот задумали мы с Петром устроить побег.

Самым подходящим местом для бегства был лесоповал в ста с лишним километрах южнее колонии, на который нас отправляли вахтовым методом и зимой, и летом. Отработают, бывало, зэки месяц в тайге, на смену им присылают другие бригады из «Полярного медведя».

Целый год мы снаряжались, запасая понемногу то, что могло понадобиться в передвижении по тайге. То плохо лежавший топор заныкивали, то лопату. Или обрезок арматурины, из которого вполне можно было изготовить остриё для копья или хорошую заточку по типу ножа.

На заключительном этапе нам здорово помог молодой юкагир Николай Колгонов, вольнонаёмный помощник кладовщика на лесоповале, тоже бывший зэк, предоставивший в наше распоряжение двуствольное ружьё с патронами, порохом и дробью, походную одежду и некоторый запас провианта на первое время. А также небольшую лодку, на которой мы переправились на другой берег Енисея, тем самым сразу отдалившись от неизбежной погони.

Бежали мы весной, в конце мая, во время страшного урагана, убивавшего людей и вырывавшего с корнем вековые деревья.

У самого края лесоповальной делянки, перед тем как скрыться в тайге, наткнулись на мучителя заключённых Христофорова, бригадира от компании «Кентавр», заготавливавшей лес.

Бригадир лежал, придавленный упавшей лиственницей, и я забрал у него пистолет ТТ с запасным магазином. Так что оба мы были вооружены. Позже этот пистолет не единожды выручал меня в опасных столкновениях с разными любителями покушений на людей.

Куда податься, находясь в бегах? Естественно, в родную сторону, к друзьям и знакомым, от которых только и можно получить поддержку беглым зэкам.


Больше двух месяцев были мы в пути; первые недели тайгой, держа курс на юг, потом – на запад, железной дорогой и просёлками. Наконец добрались до Салымовки – название, производное от местного озера Салым – деревеньки, что в сорока километрах от Ольмаполя, возле опушки леса.

Здесь, на окраине улицы, проживала Дарья Михайловна Самойлова, тётушка Петра, Дашка, как называл её бывший бригадир Иван Кузьмич. У неё мы и хоронились с начала августа до середины осени, занимаясь своей легализацией, то есть перевоплощением в благопристойных граждан, чистых перед законом.

Неоценимую помощь в этом непростом деле нам оказал Юрий, сын Дарьи Михайловны, двоюродный брат Петра, старший лейтенант полиции, а по прошествии небольшого времени – капитан, занимавшийся установкой и обслуживанием сигнализации и электронных и прочих устройств, препятствующих проникновению воров в разные учреждения, производственные здания и жилища богатеньких граждан.

Вместе с Юрием Самойловым нами были проведены две рисковые акции по обеспечению меня и Петра необходимыми денежными ресурсами.

Откровенно сказать, взвесив все «за» и «против», мы втроём – осенней ночью – обнесли загородный дом судьи Митюковой, забрав из него семь с половиной миллиардов рублей, которые чиновница юстиции обрела противозаконными способами. А спустя несколько месяцев, уже весной, в конце марта, когда сошёл снег, всё разведав и тщательно подготовившись, вычистили сейф с бриллиантами в особняке мадам Басиной, тёщи прокурора Арсения Владимировича Патрикеева, того самого, который проводил ложное следствие по моему делу, а потом облыжно же обвинял Вешина в суде.

Деньги эти и огранённые алмазы Пётр и Юрий на инкассаторской машине доставили в московский банк «Трапезит», возглавляемый нашим другом по «Полярному медведю» Альбертом Брониславовичем Темниковым. Там они были надёжно упрятаны в хранилищах и далее использованы на проекты, способствовавшие экономическому развитию страны. И в определённых количествах – на наши личные потребности.

Себе Темников не взял ни рубля из этих денег, потому как благим, праведным человеком был.

Обладая достаточными денежными ресурсами, мы с Петром сделали радикальную пластику лица в одной из московских клиник – облики наши были изменены до неузнаваемости – и оформили новые документы, сменив имена и фамилии. Он стал Погудиным Валерием Андреевичем, а я – Мельниковым Анатолием Дмитриевичем.

Таковыми мы и зарегистрировались в ольмапольском отделе по вопросам миграции, ранее именовавшемся паспортным столом.

Двумя годами позже, незадолго до бегства из России, по предложению Татаринова я с группой налётчиков участвовал в ограблении коттеджа полицмейстера Окунева, к тому времени полковника. У него тоже были изъяты миллиардные суммы, находившиеся в мансарде здания и «накопленные» чиновником не за счёт жалованья, а благодаря нескончаемым махинациям и отжиманию денег у всякого рода коммерсантов и промышленников.

Во всех случаях хищений материального изобилия, проведённых нашей троицей и людьми Татаринова – которые правильнее назвать справедливыми конфискациями, ибо, напомню, нажиты они были преступными путями, – я в основном исполнял роль снайпера, обеспечивая безопасность своих соумышленников.

Усыплял сторожевых собак, стреляя в них из шприцемёта, а в последнем налёте на коттедж обездвижил и двух охранников, прибывших по тревоге к воротам полковничьей усадьбы. Шприцы со снотворным практически мгновенного действия угодили им в мягкие места, что в общем-то было не опасно для здоровья.


Пётр Вешин просто с блеском устроился на свободе. По профессии, как я уже отмечал, он был финансистом. И вот под патронажем Темникова, с которым мы вместе отбывали сроки на зоне и которого, случалось, защищали от наездов других сидельцев, Пётр основал и возглавил ольмапольское отделение банка «Трапезит». Словом, стал известным в городе солидным уважаемым чиновником с очень хорошей зарплатой и немалыми возможностями влиять на экономику не только Ольмаполя, но и всего нашего обширного региона.

Его принимали в высоких местных кругах, часто показывали по телевизору, с ним советовались, журналисты брали у него интервью, и он нередко сиживал в президиумах на совещаниях, связанных с денежными потоками. И вкупе с городскими начальниками фигурировал на разных праздниках и банкетах для избранных.

Многие шли к нему с поклоном. Пётр в большинстве случаев не отказывал в помощи, игнорируя только негодяев и мошенников, которых он благодаря урокам, полученным в режимном лагере, нутром чуял. Обвести его вокруг пальца было невозможно; максимум – он давал лишь обещания всякого рода жулябиям, которые никогда не выполнял.

А меня приняли телохранителем к фермеру Вениамину Шабалину в селе Чукалино, владельцу обширного агропромышленного комплекса «Ольминские кущи», приносившего большие доходы. Приняли как человека с военным опытом, владеющего приёмами рукопашного боя, и как меткого стрелка.

И всё было бы хорошо, если бы не попытка рейдерского захвата этой латифундии могущественным бизнесменом, бывшим мафиози Германом Автономьевым, вылившаяся в вооружённое противостояние. У него было около сорока бойцов, нас же всего шестеро.

Рейдеры думали, что мы сдадимся, поднимем лапки кверху, а наша группа охраны во главе с командиром Павлом Гуркиным оказала ожесточённое сопротивление не на жизнь, а на смерть; Гуркин не сидел в глухом углу, сражался наравне с остальными и тоже весь пропах порохом.

Вениамин Шабалин хоть лично и не отражал налёт рейдеров по причине своей неподготовленности, но находился рядом с нами для оказания посильной помощи. И лично перевязывал двух наших раненых.

По ходу боевого столкновения я зацепил выстрелами несколько человек, атаковавших двухэтажный особняк Шабалина, где мы засели и в течение довольно продолжительного времени отстреливались.

Это моё снайперское искусство помогло нам продержаться до прихода бойцов из отряда СОБР «Гроза», которые ударили по нашему противнику с тыла, задержали большинство из его числа и затем передали в руки ольмапольской полиции.

О моих решающих действиях при отражении нападения на фермерское хозяйство рассказывали все местные телеканалы и показывали меня вживую, в результате чего участники банды стали знать главного «героя» в лицо.

На следующий день пятеро из рейдерской, а по сути бандитской группировки, оставшиеся на свободе, встретили меня автоматным и винтовочным огнём на мосту через речку Агапку, когда я ехал из Чукалина в Ольмаполь к своей подруге сердца Наталье Веряниной. Нападавшие били почти в упор, пули свистели и обдували голову, и смерть, можно сказать, смотрела мне в глаза.

Я открыл встречный огонь из двух пистолетов – один из них был тот самый лесоповальный бригадирский ТТ – на поражение, иначе меня бы убили, и все мои выстрелы оказались точными.

СМИ описывали это событие под заголовками «Бойня на Агапке», «Расстрел пятерых» и другими не менее кричащими; я был выставлен настоящим вурдалаком, серийным убийцей и фактически поставлен вне закона.

В Ольмапольском районе объявили план «Перехват», правоохранительная система начала на меня масштабную охоту с привлечением всех возможных сил, и было отдано распоряжение стрелять по киллеру на поражение с целью его ликвидации. Однако благодаря содействию Татаринова мне удалось сначала схорониться в одном из частных домов пригородного посёлка Тихоновка, а через двое суток покинуть город.

Кстати, пистолеты, бывшие в моём распоряжении, я не бросил, а, предварительно смазав солидолом, закопал в подпольной завалине дома, послужившего мне укрытием.

Вывозил меня на автомобиле Михаил Болумеев. И довёз до Москвы, где мы расстались. Несколькими днями позже командир собровского отряда «Гроза» полковник Дмитрий Лошкарин, одно время командовавший нашей группой спецназа в Сирии, помог мне эмигрировать из страны.

Спустя два месяца во Франкфурт-на-Майне, где я временно находился, из России прибыла Наталья Павловна, и уже вместе мы перебрались в Канаду. Сначала проживали в Оттаве, а через полгода переехали в Торонто, где окончательно и обосновались.


Комфортное, при полном достатке проживание в процветающей североамериканской стране немало расслабило меня психологически и привило некоторую леность и благодушие; даже походка моя сделалась несколько замедленной и вальяжной, как у многих канадцев.

Тем не менее я чувствовал себя готовым к поездке в Россию, чтобы выполнить свой долг. А в боевом отношении – к противостоянию злоумышленникам, если таковые появились бы.

При содействии офицера полиции Бенджамина Смита – он был наполовину русский и мы дружили семьями – я провёл несколько тренировочных схваток с лучшими бойцами антитеррористических подразделений Торонто, чтобы ещё раз проверить себя, и показал весьма неплохие результаты. Мои партнёры по рукопашной сказали, что посчитали бы за честь сражаться плечом к плечу со мной против общего противника.

Кроме того, я прошёл краткий курс обучения методам ухода от слежки – как в толпе, так и в безлюдных местах и при перемещении на личном автомобиле и общественном транспорте. Всё это могло пригодиться во время пребывания в России.

Мне необходимы были документы на новое имя и фамилию. Я опять обратился к Бенджамину Смиту.

– Оформление подобных носителей информации противозаконно, – с деланной сухостью ответил он, поджимая губы, – и я не могу пойти на должностное преступление. Однако, – Бенджамин сменил выражение лица, улыбнулся и лукаво прищурил глаза, – мне доводилось иметь дело с неким Анджеем Заребой, поляком из Рочестера; это в США, но недалеко от Торонто, ты знаешь. Насколько мне известно, он давно промышляет фабрикацией таких корочек – с немалой выгодой для себя. Дам тебе его адресок; попробуй обратиться к нему. Только приготовь денежки в необходимом количестве.

Этот Зареба оказался профессионалом высочайшего класса: он изготовил для меня, можно сказать, самый настоящий паспорт, и я стал Груновым Фёдором Даниловичем.

– Бумага удостоверения – не поддельная, – сказал он, когда я заплатил ему. – И шнур для сшивки страниц такой, какой нужен. Не буду говорить, как эти материалы попали в моё распоряжение.

И зачем-то спросил:

– Что, мистер, собираемся провернуть какую-то аферу? Или спасаемся от кого-то?

– Нет, – ответил я, – надо сделать одно богоугодное дело.

– А-а, богоугодное! Хотелось бы узнать, что у вас получилось.

– Может, и узнаете когда-нибудь, чем чёрт не шутит.

– Ну ладно, вижу, вы порядочный человек. Удачи вам!

Уже когда я направился к выходу, Зареба бросил мне в спину неожиданное:

– А кто вы будете по профессии?

Я остановился, повернулся к нему и сказал:

– Я – солдат.

– Профессиональный? – спросил он.

– Да, я профи.

– Главное, чтобы вы никого не убили.

– Постараюсь избежать этого.


– Ты безумен, Измайлов, – сказала Наташа перед расставанием. – Тебе в своё время просто сила небесная помогла ускользнуть от полицейского преследования. И вот ты снова намереваешься испытывать судьбу на территории, полной опасностей.

Я успокаивал её словами, что у меня надёжные документы, что ни в какие передряги не полезу и что, как только выполню последнюю волю Татаринова, сразу вернусь обратно. Что мне надо только сгонять туда и обратно, возможно, это будет вопросом лишь нескольких дней, в худшем случае – недель.

– Смотри, лето наступило, – говорил я, улыбаясь во всё лицо и стараясь выказывать полнейшую безмятежность, – погоду по интернету обещают тёплую, благоприятную в районе Ольмаполя, так что впереди просто отдых предвидится, лафа выйдет, а не поездка.

– Ты мог бы позвонить Михаилу Болумееву, – отвечала жена; лицо её было сумрачным от нескрываемой печали, – чтобы он взял бумаги Татаринова и сделал, что в них написано.

– Наташа, родная, так нельзя. Филипп Никитич именно меня просил исполнить завещание, и я дал ему слово. Разве можно такое передоверять кому-либо! Вот скажи, как ты поступила бы на моём месте?

– Увы, конечно, поехала бы.

– Ну вот, а меня склоняешь остаться. Кем бы я был, послушайся тебя! Да ты сама стала бы относиться ко мне с презрением.

– Склоняю, потому что мне страшно за тебя, милый.

– Не бойся, всё будет хорошо, вот увидишь. Ещё посмеёмся над твоими тревогами.

– Возвращайся скорее, – сказала она, провожая меня на пороге дома. – И помни, Валечка, мысленно я всегда с тобой.

На подъездной дорожке за оградой нашего приусадебного участка меня ожидало такси.

– В аэропорт Пирсон? – спросил шофёр в ожидании подтверждения.

– Да, – ответил я, кивнув головой. – В Пирсон.

## Глава третья. Встреча с Лошкариным

Проездом через Германию я прибыл в Москву, сутки оставался в столице, свыкаясь с российской жизнью, и поездом выехал в Ольмаполь.

Я находился в розыске и как зэк, бежавший из места заключения, и как субъект, подозреваемый в убийстве нескольких человек на мосту через речку Агапку, и, конечно, старался не засвечиваться.

Тогда, возле моста, повторяю, я только отстреливался, была самооборона, но при российском правосудии мои доказательства мало чего могли стоить. Об этом говорили и мой предыдущий жизненный опыт, и судебные приговоры, искалечившие судьбы Вешина и Татаринова и не только их. Тем более что по крайней мере один из убитых был полицейским. В любом случае, попади я в лапы правоохранителей, меня посадили бы за решётку надолго и всерьёз со всевозможными ограничениями жизнедеятельности.

Это был Вячеслав Ерманков. Он открыл по мне огонь из автомата, когда я на легковой машине въехал на мост и мне деваться было некуда. Меня спасли только мгновенная реакция, армейская подготовка к чётким грамотным действиям в условиях смертельной опасности и предыдущий опыт боестолкновений. К полицейскому – точнее, к преступнику, прикрывавшемуся казённым мундиром – присоединились четверо его сообщников, и они палили по мне уже все вместе.

Резко повернув руль, я сбросил авто с моста в реку, при падении выпрыгнул из кабины и под водой доплыл до прибрежного кустарника. Уже оттуда, выплыв на поверхность, я открыл ответный огонь из двух пистолетов. Собственно, мне просто повезло, что нападавшие промазали, ибо боеприпасов они израсходовали – целую роту хватило бы положить, половина моста была усеяна стреляными гильзами.


В Москве я встретился с полковником Дмитрием Ивановичем Лошкариным, командовавшим нашей группой спецназа на Ближнем Востоке, будучи в то время старшим лейтенантом. Позже он вынужден был уйти из армии и возглавил отряд СОБР «Гроза», базировавшийся в Подмосковье. Оба мы были обязаны друг другу жизнью – так уж случилось по ходу военных операций в Сирии, – и это соединяло нас сильнее кровных уз, не считая семейные, естественно.

Рандеву состоялось близ окраины города в небольшом придорожном кафе «Пилигрим», где не было камер распознавания лиц, что полковник знал наверняка.

Заказали по стакану крепкого чёрного чая с сахаром.

– И ради чего ты приехал? – спросил он в первую же минуту встречи. – Приключения искать, для этого, да? Ты же в первой десятке разыскиваемых.

Я рассказал о завещательной просьбе Татаринова, о бумагах, которые он передал мне, предчувствуя скорый уход свой из мира сего, и необходимости исполнить последнюю волю друга.

Выслушав, Лошкарин подумал немного, шевельнул губами в иронической улыбке и сказал:

– Как был ты бесшабашным, сержант мой дорогой, Валька Измайлов, таким и остался.

– Грунов теперь моя фамилия, смею напомнить, товарищ полковник; лучше так меня называть в общественных местах. И почему бесшабашный?

– Ну да, конечно, Фёдор Грунов. А насчёт бесшабашности, правильнее сказать – безрассудности, мог бы и не спрашивать, сам всё понимаешь. Поставить на кон свою жизнь ради завещательных бумаг человека, три года назад убитого! Не каждый отважился бы на такой подвиг. Ладно, от меня помощь нужна какая-то?

– Пока нет. Но в случае чего хотел бы рассчитывать на ваше содействие.

– Рассчитывай. Случится заварушное что – а так и будет, чует моё солдатское сердце, – позвони; всегда готов пособить старому боевому товарищу.

– Благодарю, Дмитрий Иваныч!

– У тебя и намёток действий нет, как мне представляется.

– Буду исходить из складывающихся условий.

Мы поговорили про жизнь, среди прочего Лошкарин сказал, что не перестаёт вспоминать наше совместное участие в сирийской войне и бегство от людей Саида Ахмеда, одного из главных противников тамошнего правящего режима.

– Нас ведь пятеро было, а их – не счесть, и все они – опытные, обстрелянные вояки, – с задумчивой ухмылкой проговорил полковник, снова погружаясь в воспоминания. – Я, раненный в ногу, – вот обуза-то был для вас, целых и невредимых! Тогда, на краю, над обрывом, я велел оставить меня, дескать, со мной вам не уйти, и что я вас прикрою. В сущности, я приготовился умереть, но прикрывать отход группы вызвался ты, настоял на этом своими аргументами.

Былое в который раз всплыло передо мной во всех подробностях.

Миновав лес, мы тогда вышли к обрыву над речкой, а дальше простиралась голая полуторакилометровая пойма. Отряд же Саида Ахмеда был совсем рядом, и на этой ровной, без единого укрытия заречной низменности нас расстреляли бы со стопроцентной гарантией, никому не удалось бы уйти.

Командир группы старший лейтенант Лошкарин, оценив критичность ситуации, передал командование мне, в то время старшему сержанту, сам же решил остаться на краю обрыва прикрывать наш отход.

– Идите, ребята, – сказал старлей, – а я задержу Саида.

Однако я выступил против, заявив, что с его серьёзным ранением он и сам в два счёта погибнет, и с нами быстро разделаются.

– Нет, – сказал я, – лучше я останусь, а вы следуйте дальше. И не забывайте, что я снайпер и что возможности мои немалые.

Лошкарин начал возражать, но я, повысив тональность, возгласил, что я теперь командир и приказываю всем немедленно идти дальше. Остальные бойцы поддержали меня молчаливым согласием.

Мои товарищи по оружию начали спускаться краем осыпи с обрыва, перешли речку и двинулись поймой, пересекая её; Лошкарина несли на самодельных носилках. А я до наступления темноты несколько часов держал оборону, отбиваясь от наседавшего противника. В руках у меня была снайперская винтовка «Гюрза» с оптическим прицелом и семнадцать патронов к ней – семь из них я израсходовал во время этого боя.

– Интересно, сколько ты положил этих неугомонных саидовцев? – произнёс Лошкарин, вклиниваясь в мои воспоминания. – Мы ведь, пока бежали поймой, слышали, какая за нами баталия идёт с автоматными очередями и взрывами снарядов – гранатомётных.

– Ни одного не положил, – ответил я. – Только ранил. Семью выстрелами семь человек, в том числе их командира. Надеюсь, что всех не очень тяжело. И меня зацепило взрывом, легко, в висок – это вы знаете, я к вам с забинтованной головой в госпиталь приходил. Хорошо, что шрам почти не заметен.

– Ну, Измайлов… то есть Грунов, ты даёшь! Чужаков пожалел, а на мосту через Агапку пятерых наших ухлопал!

– Те, которые были на мосту, стреляли по мне с расстояния пятнадцати, максимум двадцати шагов, в тот момент выбирать не приходилось: или они меня, или я их, не до церемоний было. Помедли я секунду – и мы не разговаривали бы сейчас. Лежать бы моим костям, затянутым речным илом, где-нибудь под корягой. И не наши это были, а самые настоящие враги – доморощенные, внутренние, которые похлеще врагов внешних и от которых главный, невосполнимый ущерб стране и народу; и все это понимают, за исключением полнейших бестолочей.

Лошкарин беззвучно рассмеялся над этой моей заключительной тирадой – довольно мрачно. Особенно нехорошими, недобрыми стали его глаза, от взгляда которых делалось не по себе.

В дополнение к теме я рассказал о пленении одного из боевиков Саида, о том, как это происходило, и что он отвечал на допросе.

– Мы взяли его, когда вы, Дмитрий Иваныч, в госпитале ещё лежали. Нами тогда капитан Храмов командовал. Знаете такого?

– Хорошо знаю. Учились вместе в училище ВДВ и даже приятельствовали. Он курсом старше был. Сейчас Борис Александрович Храмов – генерал-майор, высокое должностное лицо, служит в военном округе, в который входит и ваш Ольмаполь.

– Не удивляюсь его карьерному взлёту. Отличный был командир: умный, смелый, за спинами бойцов не прятался. И чем-то похож на вас. С ним почти не было потерь. Так вот, среди прочего этот саидовец – Фарук, даже имя его запомнил – признался, что участвовал в том противостоянии возле приречного обрыва. И сказал, что их отряд вёл бой с четырьмя или пятью специально подготовленными русскими коммандос. Поэтому и не смогли одолеть их. Что скажете? Не правда ли, смешно!

– Смешно то, господин Грунов, что у страха глаза велики; саидовцы нос боялись высунуть из-за твоего снайперского огня. В одном этот Фарук был прав: оборону против них держал хорошо подготовленный, закалённый армией спецназовец.

Полковник забыл добавить, что к моей боевой выучке и он сам немало сил приложил, особенно в рукопашном отношении, и я стал почти равным ему в этом мастерстве.

– А что изменилось в Ольмаполе? – спросил я уже перед тем, как расстаться. – Удалось разделаться с тамошней корпорацией государственных воров и мошенников? Слышно что-нибудь? Помнится, вы говорили, что это «змеиное гнездо» давно на заметке и недолго его терпеть осталось.

Лошкарин потемнел лицом, посуровел и сказал с досадой:

– Нет, боец, всё там пуще прежнего. И «гнездо», о котором ты спросил, ещё ядовитей стало. Думается, что при появлении возможностей эта шайка и триллионами воровать начнёт – по привычке и вследствие того, что ни к чему больше не способна, кроме хищений, особенно из госказны. Да вот окунёшься заново в нашу жизнь, сам всё увидишь.

И остро посмотрев на меня, добавил:

– По имеющимся сведениям, дознание против ольмапольских «блюстителей» законов, организовавших налёт на «Ольминские кущи», было прекращено в самой начальной стадии – и не за красивые глазки. Денег московским следакам и их начальникам было перечислено вагон и маленькая тележка – соответственно занимаемым должностям. Всех, кого надо, подмазали жирными слоями.

– А полковник полиции Окунев, непосредственно возглавлявший этот налёт, он что, тоже ушёл от ответственности?

– С ним ещё чуднее получилось. Его вывели как героя, лично пытавшегося остановить бандитов и пострадавшего от их рук, и даже хотели представить к правительственной награде. До серьёзной награды дело не дошло, но Почётную грамоту ему вручили. Я сам видел по телевизору, как полицейские генералы пожимали руку этому жирному борову и возносили до небес его храбрость и порядочность.

– Вы шутите? – проговорил я в совершенной растерянности. – Это же дикость!

– Такими вещами не шутят, – ответил Лошкарин, придавливая меня тяжёлым взглядом. – Эта дикость – обыденное явление, норма нашей жизни, которая вошла во все сферы общества и сознание людей.

Он взглянул на наручные часы, сказал, что ему пора, распрощался и уехал.

А я попросил у бармена, учтивого молодого человека приятной наружности, ещё один стакан чая и, отпивая сладкую горячую чернягу, некоторое время продолжал размышлять над словами Лошкарина, не в силах принять их как реальность.

Полковника Окунева я ранил во время нападения банды риэлторов, возглавляемой им, и вот он уже человек доблести и самоотверженности! Неужели его генералы не ведали, что творили, вручая ему грамоту? Или ведали?! В таком случае не они ли главные мафиози, от которых столько неблагополучия и нищеты, хотя бы в том же Ольмаполе?

– Что-то ещё будете заказывать? – спросил бармен, когда с чаем было покончено.

– Нет, больше ничего, – ответил я. И положив ещё одну купюру на барменскую стойку, добавил: – Вызовите только такси для меня. Мне до Курского вокзала.

## Глава четвёртая. Дорожное знакомство

Билеты на поезд в кассах вокзала оставались лишь купейные, хотя я предпочёл бы плацкартный вагон. Чтобы побыть в гуще провинциального дорожного люда, присмотреться к его особенностям и полнее перевоплотиться в одного из них.

В Канаде я прожил около трёх лет – не так уж долго, – но кое-какие обретённые заграничные навыки поведения могли выдать меня, как «иноземца». Даже определённый акцент мог появиться, не замечаемый среди канадских русскоговорящих, на который обратили бы внимание здешние. Лошкарин ничего не сказал насчёт интонаций моей речи, но он мог упустить это из виду под впечатлением встречи, да мало ли почему.

Моё купе было пятое, посередине вагона. Я пришёл первым, быстро переоделся в спортивный костюм, поставил чемодан в багажный отсек и улёгся на место, прописанное в билете, – на верхнюю полку, правую от двери.

Вскоре в купе вошла молодая женщина лет двадцати семи, высокая, ладно скроенная, с добродушным овальным лицом и ясным взором. Она напоминала мою Наташу – было у них что-то общее в линиях комплекции и взгляде красивых глаз.

Перед посадкой я видел её, державшуюся особняком, на перроне. Незнакомка выделялась статью и задумчивым спокойствием – остальные дочери Евы казались на одно лицо и терялись в общей толпе; она же не обратила на меня ни малейшего внимания. Я старался быть незаметной серой личностью, чтобы не привлекать окружающие взгляды, потому как они могли оказаться и филерскими; мне ещё подумалось, что курсы избавления от слежки, которые я прошёл в Торонто перед поездкой, были не напрасны и делают своё полезное дело.

Женщина поздоровалась, я ответил. Она расположилась на правом диване, то есть под моей полкой.

Перед самым отправлением дверь открылась, и с шумом ввалились ещё двое попутчиков, парни лет так двадцати шести. Оба выше среднего роста и крепкие на вид, широкоплечие, с сильными жилистыми руками. Один светловолосый, другой смугловатый, почти брюнет. Они были навеселе – не слишком, но всё же, что замечалось по несколько скабрёзной речи и куражистым гримаскам, не покидавшим их физиономий. И улавливался запах водочного перегара.

Поезд тронулся, вагон качнулся, застучали колёса, скорость движения начала возрастать. Перрон остался позади, за окном замелькали ветвления рельсовых путей, и потянулись, уходя назад, разные пристанционные сооружения, через малое время сменившиеся неказистыми пейзажами пригородных районов с их унылыми домами и улицами.

Молодые люди уселись возле окна на левом диване, водрузили на столик бутылку водки и закуску и приступили к дорожной трапезе, сопровождая её нетрезвыми словами, всё больше резавшими слух.

Несколько раз прозвучали обращения по именам. Блондина звали Матвеем, а почти брюнета – Захаром.

Я повернулся лицом к стенке и быстро уснул.

Способности проваливаться в сон за одну минуту нас, бойцов спецназа, научил в Сирии командир нашего подразделения старший лейтенант Лошкарин. Мы могли отключаться даже под грохот артиллерийской канонады и близкой бомбёжки, что важно для поддержания хорошей физической формы. Достаточный отдых привносил дополнительный шанс на выживание в боевых условиях.

Разбудил меня толчок в полку снизу. С правого дивана доносилось какое-то ворзанье, тяжёлое прерывистое дыхание и протяжный женский голос, полный отчаянной ненависти и, кажется, готовый сорваться на визг.

И вдруг звук пощёчины, дополнившийся вскриком:

– На тебе, гадина, получай!

Это опять дала знать о себе женщина.

– Вот сука! По морде вздумала!..

А это уже мужское – злобное, распалённое.

Снова тонкая фистула, в сопровождении короткого «тьфу!» Так звучит, когда плюют в лицо.

– Эка дрянь, харкнула прямо в…

Приподнявшись на локте, я повернулся. Взгляд вниз. Один парень – смуглый, Захар – сидел рядом с женщиной и, напирая на неё, скручивал ей руки за спиной, а Матвей на противоположном диване, держал недопитый стакан и нехорошо склабился, глядя на происходящее.

– Эй ты, отпусти её! – крикнул я сверху, обращаясь к смуглому.

Ответ был грубым, смешанным с матерщиной.

Я спрыгнул с полки. Купе тесное, повернуться негде, но спецназовские командиры учили нас биться и в таких условиях.

Поняв, что я готов вмешаться, светловолосый взял со столика складной нож – клинок острый, опасный, длиной сантиметров около четырнадцати – поднялся с дивана и сделал не очень ловкий выпад против меня; сказывалась нехватка опыта, усугубленная выпивкой, по всему было видно.

Не буду подробно описывать, как совершалось воздаяние ухарям. Отмечу только, что светловолосого я парализовал лёгким тычком костяшкой среднего пальца в определённый участок левого виска, а смуглого, вставшего мне навстречу, – резким, не очень сильным, чтобы не убить, ударом кулака под определённым углом в область груди.

Парни упали и казались бездыханными. Матвей, свесив ноги, лежал на своём диване, привалившись головой и плечами к углу возле окна. Захар же оказался на полу. Я ухватил его за подмышки, приподнял и посадил возле бёдер собутыльника, прислонив спиной к стенке купе.

– Что вы с ними сделали? – произнесла женщина, встав и поправив выбившиеся пряди волос. Она казалась довольно спокойной, словно не было никакого покушения на неё, и это почему-то импонировало.

– Нейтрализовал на время, – ответил я, задержав на ней взгляд и переводя дыхание; мы оказались рядом, на одно мгновение её плечо соприкоснулось с моим плечом, и ощутилась его горячность. Я вновь отметил про себя, какая она очаровательная и ладная и как от неё приятно, эротически пахнет. – Скоро очухаются.

Подняв нож с пола, я сложил его и бросил на столик.

– Вы уверены, что они придут в себя?

– Абсолютно.

Женщина склонилась над одним парнем, другим, проверяя на шее пульс.

Сделано это было вполне профессионально и с характерным, несколько отстранённым выражением лица, обычно присущим медикам, оказывающим те или иные услуги пациентам, нуждающимся в помощи.

– Да, ничего страшного, – утвердительно сказала она. – Через несколько минут опомнятся и как ни в чём не бывало снова примутся за свою водку.

– Имеете отношение к медицине?

– Имею. Я фельдшер здравпункта на «Югкабеле».

«Югкабель» – это известный всей стране ольмапольский завод по производству кабеля, разных электропроводов и сопутствующей продукции, необходимой в промышленной энергетике.

Она вернулась на правый диван, устроившись у окна, а я сел в метре от неё, ближе к двери.

– Извините, как ваше имя? – спросила женщина со смущённой улыбкой и слегка краснея.

– Фёдор.

– А я Саша… Новикова, – сказала она. И повторила уже сказанное ранее: – Я фельдшер на заводе.

Непродолжительное молчание и вопрос:

– А вы чем занимаетесь?

– Я тренер по самбо, – сказал я без малейшей заминки. – Обучаю способам защиты при нападении хулиганов. Как в нашем случае, например.

– То-то вы с ними быстро разделались!

Лицо её, осветившееся красивой лучезарной улыбкой, потускнело.

– Они начали приставать ко мне – назойливо, – Саша бросила взгляд на попутчиков, всё ещё находившихся в бессознательном состоянии. – Требовали, чтобы я выпила с ними. А потом чернявый пересел на мой диван и пытался лапать. Я отвесила ему пощёчину. Ф-фу, противно всё.

– Теперь они будут вести себя скромнее.

В дверь постучали, и я открыл. Это была проводница, моложавая, симпатичная, одетая в серую железнодорожную форму.

– Чаю не желаете?

Она удивлённо посмотрела на наших однокупейников, пребывавших в несколько странных позах, брови её вскинулись. Вопросительный взгляд на меня.

– Молодёжь, выпили, не рассчитали силы, – сказал я, показав на недопитую бутылку водки на столике.

– Им через полтора часа сходить.

– К тому времени они протрезвеют и будут как стёклышко. Ручаюсь, у меня богатый опыт общения с такими субъектами. А чай попозже, если можно.

Проводница ещё раз посмотрела на неподвижные тела, сделала неопределённую гримасу, хмыкнула и задвинула за собой дверь.

Колёса стучали, вагон покачивался, за окном проплывали бесконечные пейзажи.

Немного погодя молодые люди зашевелились и пришли в себя, сначала один, через полминуты – второй.

– Что это было? – спросил Захар, обращаясь к товарищу.

– Молчи, – ответил тот, должно быть, вспомнив сцену выяснения отношений со мной.

– Как самочувствие? – с долей презрения спросила у них попутчица. – Нигде не бобо? Я фельдшер, знаю, как помочь.

Ей не ответили, а только ещё больше поугрюмились физиономиями и опустили глаза долу.

– Нож уберите со стола, – негромко и вежливо попросил я. И добавил: – Пожалуйста.

Захар исполнил мою просьбу. Больше они не произнесли ни слова и, прихватив с собой водочную бутылку, через полтора часа вышли на какой-то промежуточной станции, название которой не сохранилось в моей памяти. На перроне они поочерёдно ещё хлебнули из горлышка.

Подумалось, что полученный урок не пойдёт впрок ни светловолосому, ни смугловатому и рано или поздно их отделают с тяжёлыми последствиями.

– Увальни деревенские, – негромко бросил я из купе в коридор вдогонку им, когда парни выходили, просто для оценки их как личностей и так, чтобы они не услышали.

– Полностью согласна, – подхватила Саша. И добавила с прежним презрением: – Увальни, недотёпы с тёмным куриным мышлением, не способные морально оценивать свои поступки. К сожалению, такие встречаются едва ли не на каждом шагу. И на нашем заводе их немало.


Когда поезд снова тронулся, я обратился к проводнице и попросил принести нам чай.

Мы выпили по два стакана, сопровождая чаепитие весёлым оживлённым разговором и продлевая удовольствие от общения.

Саша как-то сразу потянулась ко мне душой, и я понял, что она страшно одинока. Я сказал, что женат, нахожусь в счастливом браке и у нас двое детей-близняшек. Она ответила, что разведена и у неё пятилетний сынишка Илюша.

– Илья Петрович, – с нежностью, певуче добавила она. – А фамилия Новикова у меня девичья, я не меняла её при замужестве.

На вопрос, почему развелись, Саша ответила, что невыносимая скука начала одолевать её рядом с мужем, который говорил только о деньгах и способах повышения доходов; все чувства к нему умерли, только поэтому.

– Зачем же выходили за него?

– Молоденькая была, глупая, а он – красивый, видный, умел ухаживать. Вот польстилась на смазливость.

– Бывает.

– Опостылел он, – сказала она с задумчивым холодком, – словно с чурбаном жила, домой идти не хотелось. Без него дышать легче стало, свободу почувствовала.

– Но сын-то безотцовщиной остался фактически. Значит, в воспитании его будет определённый пробел, который может осложнить ему взаимоотношения в человеческой среде.

– Это так, к сожалению. И финансово Илюшу одной тяжелей поднимать; но я стараюсь – за счёт сверхурочной работы, чаще всего ночной; какой-никакой, а всё доход.

– А как сынишка? Один же остаётся!

– Если меня нет дома, он у бабушки, мамы моей ночует.

– Бывший не помогает?

– Нет. А я не подаю на алименты. Из принципа. Коль сама отважилась на развод, мне и расхлёбывать.

– Проведывает Илюшу?

– Опять же – нет. Возможно, потому, что сынок очень похож на меня и ни одной его черты.

Прозвучало ещё несколько фраз; она что-то спрашивала обо мне, я отвечал, не раскрывая своей подлинной сути – эмигрантской. Общение с ней, созерцание – больше исподвольное – женственной, с небольшой пухловатостью фигуры доставляли немалое удовольствие; я ежеминутно отводил глаза, чтобы не выдать себя, бросая взгляды то в окно, то ещё куда.

Попутчица была, подчёркиваю, хороша собой: высокая, ладная, особенно завораживали полные бёдра почти идеальной формы, милое лицо светилось радостью жизни.

Незаметно, с нарастанием, появилось влечение к ней; она почувствовала мою устремлённость и, пожалуй, ответила бы моему порыву; глаза её томно заблестели, грудь неровно вздымалась. Мы были одни, дверь заперта, и нам никто бы не помешал.

Однако я быстро укротил забурлившую кровь. Изменить Наташе?! Чтобы потом до конца своего века чувствовать себя словно испачканным в чём-то мерзостном и осознавать последним негодяем?.. Нет, такой номер не пройдёт.

Уловив мой изменившийся психоэмоциональный фон, Саша тоже быстро остыла.

– Ф-фу, вот наваждение! – сухо, с отчуждением и вроде бы не к месту тихо воскликнула она, проведя по лицу ладонями, но я понял её.

С этого момента я жёстко держал себя в руках, проявляя только дружеское внимание.

Позже, оценивая своё ошеломительное настроение в те мгновения, я пришёл к выводу, что грубо ошибался: на меня просто воздействовал дамский парфюм, помноженный на привлекательность его обладательницы, и никакого ответного чувства не существовало даже в малейшей степени. И что скорее всего мне тоже досталась бы пощёчина, как и тому деревенскому вахланищу. И в добавление – презрительное отношение на весь остаток пути.

Наконец, последнее: она напоминала мою супругу, даже запах духов был тот же, наверное, это сбивало с толку. В Торонто я не знал куда деваться от множества поклонниц, млевших от моего ресторанного пения и настроенных романически, но никогда и мыслей не возникало о близости с какой-нибудь из них. Любовь дорогой Натальи Павловны была превыше всего, остальное выглядело бы лишь имитацией её с неприятным тошнотворным привкусом.


За окном смеркалось. Всё сильнее хотелось есть. Я предложил сходить в вагон-ресторан и хорошенько закусить там, на что Саша прямо сказала, что для подобных заведений у неё нет денег.

– Не беда, – ответил я, – все расходы беру на себя.

– В таком случае я стану должницей, а это никуда не годится, и вы это прекрасно понимаете.

– Напротив – это я буду обязан вам. Не скрою, вы мне интересны как личность. И вы напоминаете мою жену, которую я безумно люблю.

Поколебавшись немного, она жеманно повела плечами, сказала: «Ой, что я делаю, сумасшедшая!» – и… согласилась. Мы прошли в ресторан, находившийся через вагон, и сели за свободный столик.

Сашу испугали высокие цены в меню, но я успокоил её, сказав, что для меня такие расходы всего лишь мелочь.

– Моё портмоне набито крупными купюрами, – сказал я, улыбаясь и не сводя с неё взгляда. – И на банковской карте немалая сумма.

– Вы что, хвастаетесь?!

– Нет, просто даю понять, что за тип перед вами и чего от него следует ожидать.

Увидев, что я валяю дурака, она рассмеялась и от этого ещё больше похорошела. Она понимала, что нравится мне, и вела себя немножко игриво, не замечая этого.

Заказали ужин с учётом наклонностей моей спутницы.

– Точно ли вы тренер по самбо? – проговорила она, вскинув на меня свои чудные глаза. – Впечатление, что ваш заработок на чём-то другом, более весомом.

– Нет, милая Саша, просто я тренирую очень богатых людей, и они щедро оплачивают мой труд.

В Торонто мне довелось провести несколько платных уроков рукопашного боя для миллионеров, увлекавшихся боевыми искусствами, так что я не слишком кривил душой.

Трапеза прошла в сопровождении непринуждённой беседы. И мы выпили по бокалу красного креплёного вина.

Из всего, что говорила моя новая знакомая, особенно запомнились слова о том, что наша встреча не случайна, что она предопределена свыше и послужит крутым поворотом в её судьбе.

– Не знаю почему, но я уверена в этом, – с непонятной радостью и просветлённым лицом сказала Саша в заключение. – Вы убедитесь, что я права, увидите сами. Мои предчувствия никогда не обманывают меня.

Я не стал разубеждать её. Пусть тешится своими иллюзиями. Вот приедем, разбежимся в разные стороны и больше не встретимся никогда. И забудем друг о друге.

Однако дальнейшие события показали точность женской интуиции.

Ночью, в купе, устроившись на правом диване, она спросила перед сном:

– Скажите, как вы встретились с Натальей Павловной? Как это происходило, если не секрет?

– Наша встреча была случайной, – ответил я со своей полки. – Как случайно многое другое, определяющее жизненные повороты, включая самые крутые, как вы сказали в ресторане. А потом она спасала меня от преследования бандитов.

– Девушка спасала вас, столь отважного человека, способного постоять не только за себя, но и других!

– Их было много, а я – один. И они были вооружены. Наташа приютила, спрятала меня на своей квартире. Я пробыл у неё трое платонических суток.

– О, как романтично! А кто она по профессии?

– Художница. Исключительно талантливая. Она пишет картины фантастической красоты.

Я начал рассказывать о живописи Натальи Павловны, особенностях её мастерства. И о том, как позже, в процессе развития знакомства с ней, покупал её полотна и что они представляли собой, остановившись более подробно на последней из них под названием «Возрождение», но скоро понял, что моя попутчица заснула.

Улыбнувшись про себя, я повернулся лицом к стенке и тоже быстро отдался во власть Морфея. И мне приснился сон, почти в точности повторявший один из эпизодов моего пребывания на Ближнем Востоке.


Тогда мы четверо во главе с капитаном Борисом Александровичем Храмовым, командиром нашей группы спецназовцев, сопровождали караван верблюдов до оазиса Эль-Хамала, в пределах которого находился городок с тем же названием.

Каждый из нас был одет в шаровары, длинную светло-бежевую рубаху с просторными рукавами, на голове – бело-красный платок в клеточку, закреплённый жгутом из коричневых ниток.

В определённой степени этот арабский головной убор и наряд защищали от палящих солнечных лучей. Точно такая же одежда была и на шестерых погонщиках двугорбых, мехаристов по-здешнему. Мы мало чем отличались от них, потому как были загорелые до черноты по причине длительного пребывания под южным светилом. И наши спутники с заметной военной выправкой тоже были вооружены – автоматами.

Храмов, получив приказ на эскортирование, отобрал троих бойцов, в числе которых оказался и я.

Короткие сборы: проверка снаряжения, оружия, боеприпасов, подгонка непривычного облачения, получение продовольствия и питья на несколько суток – и караван двинулся.

Нам предстояло миновать двести шестьдесят километров по пустыне, являвшей собой открытую каменистую местность, перемежавшуюся гравийными участками и изрезанную редкими долинами с сухими руслами рек. Последние заполнялись водой только во время сильных зимних дождей, исключительно редких.

Пейзажи не самые радостные и в определённой степени однообразные. Температура же воздуха при зависшем над головой солнце зашкаливала за сорок пять градусов. И вся дорога – на высоте семьсот-восемьсот метров над уровнем моря.

Караван небольшой, всего восемнадцать верблюдов. Что за груз несли на своих спинах «корабли пустыни», никто из нашей группы не знал. Вероятней всего, это было оружие. А может, какой-то драгметалл. Или и то и другое. В нашу задачу входило только обеспечение его сохранности.

За день проходили около сорока километров.

На третий день, в первой его половине, на нас обрушился самум, песчаная буря. Плотная стена мельчайших частиц песка и пыли, ударившая с юго-востока, была, наверное, высотой несколько сот метров, а может, и более километра, на глаз трудно было определить. Небо окрасилось в тёмно-красный цвет. Атмосферная температура поднялась градусов до пятидесяти. Лицо секли бесчисленные песчинки и обжигал неистовый ветер. Все надели респираторы и герметичные очки.

Верблюды инстинктивно двинулись напролом через этот ад, и мы, погонщики и спецназовцы, последовали вместе с ними, преодолевая сопротивление ветра.

Песчаные или пыльные бури, наносившие ощутимый ущерб хозяйственной деятельности, – типичное явление на Ближнем Востоке. Но в последние годы их повторяемость и сила сделались беспрецедентными.

С наступлением темноты верблюды остановились, и люди устроились на ночлег. Арабы своей группой прилегли за туловищами верблюдов, спасаясь так от урагана.

Мы четверо – по другую сторону каравана. Трое легли спать. Один – на посту. Через два часа его сменил другой боец.

Ещё ночью, незадолго до рассвета, погода внезапно успокоилась, и наступило полное безветрие. С первыми лучами солнца караван снова тронулся в путь. Скорость движения – на уровне человеческой ходьбы.

О чём я думал, созерцая мрачные ландшафты? О разном. Мысль – такая штука, которая способна охватить мгновенно и прожитую жизнь, и человеческую цивилизацию, и мироздание на расстояния миллиардов световых лет – всё, что было и что есть, созданное неизвестным могучим Создателем.

Но больше всего я предавался размышлениям о скором – через месяц – окончании моей контрактной армейской службы. О том, что сразу же поеду в родной Ольмаполь, где меня ждут моя мать и… Томочка Манеева, девушка необыкновенной красоты и чудесных душевных свойств.

С Томочкой я был знаком ещё с подростковых лет. Она нередко присоединялась к нашей дворовой компании, когда я, аккомпанируя себе на гитаре или аккордеоне, пел разные блатные песни. В то время она была почти что ребёнком и не вызывала к себе никакого интереса.

И вот новая встреча. В мой очередной отпуск. Теперь это была особа, от которой глаз невозможно было отвести.

Мы столкнулись с ней на Мелких песках, главном городском пляже. Она была в купальном костюме, и её фигура привораживала своим совершенством и эротичностью.

Девушка поздоровалась со мной, я ответил. Но я не сразу узнал её, так она расцвела и похорошела, превратившись в настоящую красавицу. От прежней угловатой подростковости, у неё не осталось ничего.

Она же сказала:

– Помните меня? Я Тома Манеева. Я всё восхищалась, как вы во дворе дома играли на аккордеоне. И наслаждалась вашим чудным пением.

Если откровенно, я глаза вытаращил от удивления, глядя на неё, такую пригожую.

Мы как-то сразу разговорились, и слова наши были такими задушевными, проникновенными! Не думал никогда, что могу быть столь медоточивым.

Потом сделали заплыв чуть ли не до середины Ольмы. Она быстро плавала брассом, и было приятно и интересно видеть, как она выбрасывает перед собой сильные загорелые руки.

Вечером мы снова встретились. Ночь провели вместе в пустой квартире её родственницы. Жарким объятиям не было конца. У неё была исключительно упругая кожа, в складку невозможно было собрать, даже на животе, что указывало на отличное крепкое здоровье и один из признаков долголетия.

Когда я сказал об этом, она рассмеялась и сказала сквозь смех:

– Насчёт долголетия верно. Моей прабабушке девяносто два года, а она ещё управляется по дому и копошится на даче. Бабушке – шестьдесят пять, провизор, занимается вопросами снабжения местных аптек надлежащими лекарствами и совершает ежедневные пятикилометровые пробежки. Маме – сорок пять, а она почти на одно лицо со мной; мы с ней словно две сестры-близняшки.

Расстались мы только утром – солнце уже высоко поднялось над городскими кварталами.

Наши свидания продолжались до конца моего отпуска.

Мне нравилось в ней всё, до кончиков ногтей на ногах. Её ангельский голос доставлял неизъяснимое наслаждение. Случалось, одолеваемая вспышками чувственности, она громко стонала или кричала, и тогда я обескураженно шептал ей:

– Тише, тише, голубонька, соседей разбудишь, нельзя так.

В ответ она только смеялась и говорила:

– Нет, можно и так – ни в чём не хочу сдерживать себя. Ох, как мне хорошо с тобой!

Я улыбался и без конца целовал её грудь, бёдра, живот и плечи. Всё её тело бесчисленно исцеловывал.

– Я ещё девчонкой мечтала, что выйду за тебя замуж, – ещё говорила она. – И нарожаю тебе кучу детей.

После свидания я шёл отсыпаться. Она же отправлялась на работу. За три недели наших встреч девушка похудела килограммов на пять. Из-за постоянного недосыпания прежде всего.

Мы договорились, что поженимся через год. Когда закончится мой армейский контракт. И что у нас родятся четверо детей – две девочки и два мальчика. Нам ещё было неведомо, что волны провидения прибьют меня совсем к другому берегу и наши мечты так и останутся мечтами.

Когда я уезжал на службу, Томочка провожала меня на перроне железнодорожного вокзала, обнимала, целовала и плакала, словно прощалась навсегда.


Ближе к полудню в северо-восточной части неба послышался характерный звук вертолётных двигателей, и далеко над горизонтом показались две идущие уступом, быстро приближающиеся точки, вскоре превратившиеся в воздушные машины со сверкающими на солнце лопастями над фюзеляжем.

Вожатый каравана – его звали Джафар – дважды отрывисто крикнул, верблюды остановились, погонщики бросились врассыпную и приготовили оружие.

Капитан Храмов тоже скомандовал нам рассредоточиться и быть наготове.

Я прилёг за огромным валуном, защищавшим в какой-то мере. Храмов – справа в нескольких шагах за каменным же выступом.

Вертолёты быстро приближались на высоте примерно триста метров. Через оптический прицел различились лица пилотов первой машины.

Моя «Гюрза» была заряжена патронами с бронебойными пулями. В своё время по ходу снайперских учений я прошёл программу отражения атаки противника с воздуха на наши боевые порядки. Сейчас происходящее отчасти напоминало условия минувшей подготовки, и многие свои действия я выполнял автоматически.

Летательные аппараты замедлили скорость. Левый пилот первого из них был похож на знаменитого французского актёра, забыл его фамилию, красавец да и только, наверняка он был любимцем женщин. Бронебойная пуля легко пробила бы бронированное стекло. В прицел было видно, как там, в высоте, стрелок повёл стволом крупнокалиберного пулёмёта, наводя его на цели внизу.

Это был неприятель, и намерения его не вызывали сомнений.

– Стреляй, Карузо, стреляй! – крикнул капитан Храмов. – Ну что же ты, чего ждёшь?!

Вражеский пулемётчик и я открыли огонь одновременно; он ударил очередью, я – одиночным выстрелом.

Из всех стволов палили и погонщики.

Попадание в вертолёт, даже в двигатель, вряд ли делает его непригодным к полёту, потому как многие устройства этих машин удвоены или утроены. Но всё же есть у них уязвимые места, и одно такое – ротор летательного аппарата. Именно в него я и целился, немного ниже лопастей несущего винта. И не промахнулся.

Не берусь описать в точности, как всё происходило. Я заметил только, как воздушная машина начала заваливаться на бок и резко пошла вниз. Послышался жёсткий хрустящий звук удара о землю.

С позиций махаристов раздался хор восторженных возгласов.

В эти короткие стремительные мгновения в прицеле моей «Гюрзы» уже был ротор второго вертолёта.

Пулемётчик, находившийся в этом геликоптере, вероятно, различил мой оптический прибор и понял, кто автор случившейся катастрофы. Он хлестанул по мне длинной очередью. За ней последовала вторая очередь, более короткая. Крупнокалиберные пули выбили пригоршни щебня из моего каменного укрытия.

Я сделал ещё один выстрел, и второй летательный аппарат сначала клюнул носом, затем опустил хвост, едва не перевернулся лопастями вниз и… Падение его было ещё более стремительным, чем у первой машины.

И эту победу над врагом мехаристы приписали себе: в пальбе, которую они устроили, одиночных хлопков моей «Гюрзы» не было даже слышно.

Пулемётные же очереди крупнокалиберных пулемётов убили одного погонщика и двух верблюдов. Ещё один верблюд был ранен. Его прикончили выстрелом из автомата в голову.

Едва вертушки оказались на земле, наши арабы поднялись и, издавая пронзительные вопли, побежали к ним. Затем оттуда донеслись несколько одиночных выстрелов – там добивали выживших при крушениях.

Когда мехаристы вернулись, вожатый Джафар, подняв руки, на пальцах показал число двенадцать – столько аскеров было отправлено вертолётами на поиски и уничтожение нашего каравана.

– А что француз? – спросил я у него на английском.

– Какой француз? – переспросил он на английском же.

– Красавец, пилот ведущего вертолёта.

– Его мы прибили первым.

– Обязательно надо было их приканчивать?! – обращаясь к вожатому, хмуро произнёс по-арабски один из наших бойцов, сержант Голованин.

– Посмотри на него, – ответил тот. И показал на убитого погонщика, лицо которого было вдрызг размозжено крупнокалиберными пулями. – Он был самый молодой из нас, ему не было и двадцати. А все выжившие в вертолётах были тяжело ранены. Они едва шевелились и в случае опасности не могли оказать никакого серьёзного сопротивления. Так и так их заели бы гиены и шакалы. Пристрелив, мы только оказали им добрую услугу.

Голованин на его слова ничего не сказал, а только с отвращением сплюнул.

Капитан Храмов подошёл ко мне и протянул руку для пожатия.

– Спасибо, Карузо, выручил, – кашляя, хрипло проговорил он. – Не жалею, что взял тебя в этот вояж.

Я признательно кивнул ему головой.

Командир же хлопнул меня по плечу.

– Но если бы ты был расторопней, ничего этого не случилось бы.

Он, как и Джафар, показал на лежавших немного в стороне погибших верблюдов и погонщика.

– Исправлюсь, товарищ капитан, – сказал я, думая о том, что мой выстрел задержало удивительно красивое лицо пилота, поразившее меня. Но не мог же я сказать командиру об этом. – Обязательно исправлюсь.

Храмов же зачем-то опять толкнул меня в плечо, затем ещё и произнёс женским голосом:

– Проснитесь, Фёдор, проснитесь!

Я открыл глаза и… встретился взглядом с Сашей Новиковой, вагонной попутчицей. Она стояла передо мной и тормошила за руку между сгибом локтя и плечевым суставом.

– А, проснулись! – напряжённым шёпотом произнесла она. – Вы так тревожно вскрикивали. «Стреляй, Карузо, стреляй!» – кричали вы. Я посчитала нужным разбудить вас. Прошу простить мне, если…

– Нет, правильно сделали, что разбудили, – шёпотом же ответил я. – Действительно, приснилось что-то нелепое, какая-то пертурбация. Извините за беспокойство.

Я повернулся на другой бок и выполнил приёмы, способствующие быстрому засыпанию. Видения прошлого стали быстро исчезать из сознания.

Погибших лётчиков и пассажиров вертушек я не стал включать в свой перечень поражённых целей, потому как стрелял лишь в роторы боевых машин, в железо. И не я добивал этих людей.

Груз, находившийся на убитых верблюдах, перераспределили по другим их собратьям, и караван возобновил движение.

Трое суток спустя мы достигли Эль-Хамалы, городка с четырёхтысячным населением, теснившегося вокруг небольшого округлого озера, воды которого пополнялись подземной рекой. Одно- и двухэтажные каменные дома, зелёные каймы растительности. В глаза бросались высокие финиковые пальмы, защищавшие от избытка солнечной радиации другие деревья – фиговые, персиковые, оливковые. За окраинами городка – посевы проса и ячменя.

Ничего примечательного, доводилось видеть подобное ранее.

Вожатый каравана Джафар сдал доставленные вьюки какому-то местному шейху и несколькими сдержанными словами поблагодарил нас за сопровождение.

Что это был за «товар» и кому он предназначался, так и осталось нам неведомым.

Сутки отдыха, в который входили вкусная еда, ночная помывка в хаммаме – общественной бане с тёплыми мраморными скамьями и чудесными безалкогольными напитками, которых я ни до, ни после не пробовал. Но больше всего запомнилась стопроцентная влажность воздуха в парной при шестидесятиградусной температуре, приводящие тело в состояние бесконечного блаженства. В совокупности это было нечто, заставлявшее вспоминать о волшебных ночах Шахерезады.

Затем продолжительный полноценный сон и – в обратный путь.

Офицер спецслужбы, встретивший нашу группу по возвращении в часть, сказал, что операция с доставкой груза секретная и распространяться о ней не следует. То же самое он говорил перед отправлением каравана в пустыню.

Нельзя исключать, что путешествие к оазису Эль-Хамала имело отношение к обходу каких-то международных санкций. Пусть даже и так; солдатское дело – выполнять приказы командования, а не обсуждать их.


Утром, когда мы проснулись, Саша зачем-то продолжила разговор о своём бывшем муже; видимо, мысли о нём не переставали тревожить её.

– Я ведь не всё рассказала о причинах развода, – несколько волнуясь, сказала она. – Так-то он хороший и мастер на все руки. Но вот слова против не скажи! Бывало, голову ломаешь, что его завело. Насупится и прекратит общение и будет молчать месяц, два – до бесконечности. И всё с гордым оскорблённым видом, давая понять, что это я своим недружественным поведением виновата в размолвке. И не смягчится, пока не обратишься к нему с поклоном и покаянностью.

– Случай какой-нибудь приведите.

– Ну вот, допустим, уезжает в служебную командировку на три месяца. Говорю ему, отзвонись, как приедешь на место. Это же просьба, а не указание, верно? Но он воспринимает по-иному, обижается и молчит до самого возвращения, и не дозвонишься до него.

– Тяжёлый, выходит, человек.

– В этом отношении – безусловно. А так он хороший.

– На ровном месте заводит вражду, злобный, мстительный, не платит алименты, но хороший! – сказал я, не сдержав сарказма. «И мелочный ничтожный склочник!» – вертелось на языке.

– Нет, он не злобный, вспыльчивый только до болезненности и ранимый; а после долго не может войти в нормальное психологическое состояние.

Все эти её слова не совсем вязались с тем, что она рассказывала о своём бывшем вчера, но я не стал указывать на сию дисгармонию, а только спросил:

– Всё ещё любите его?

– Не знаю. Больно думать о нём.

– Вы говорили, что он опостылел.

– Обычно кажется, что да, а иной раз вспомнится то доброе, что было между нами, и задумаешься. Несчастный он, чувствую, погубит он себя своим характером, и так и останется одиноким, никому не нужным.

– А как насчёт сойтись?

– Это исключено! Хватит, натерпелась; всю душу измотал он мне.

Женщина вздохнула и закусила губы; на лице её проявилось выражение глубокой печали.


– Вы такой необыкновенный; приятно было познакомиться, правда, – сказала Саша, перед тем как расстаться со мной на перроне ольмапольского вокзала. Она улыбнулась и протянула мне руку. – До свидания, Федя.

– Всего доброго, – сказал я. – И вот что: больше не берите билет в купейный вагон. Это, как вы убедились, небезопасно.

– Не буду, – смеясь, ответила Саша. – А то нарвёшься опять на каких-нибудь попутчиков-дикобразов. Ой, чуть не забыла! Дайте-ка номер вашего телефона – на всякий пожарный, вдруг и в самом деле случится такое, что…

Она не закончила фразу.

– Хорошо, записывайте, – сказал я и продиктовал необходимые циферки.

– Удачи! – бросила попутчица напоследок, помахав мне рукой.

Она скрылась в вокзальных дверях, а я направился к стоянке такси. Подумалось, что надо было взять номер Сашиного телефона. Но для чего? Чтобы продолжить знакомство с ней? Это уже лишнее, не за тем я сюда приехал.

Мысли переключились на цель поездки.

## Глава пятая. В пункте назначения

В Ольмаполе я остановил свой выбор на «Заезжем доме «Таверна Кэт»» – это полное название гостиницы – небольшой, притулившейся в стороне от центра города, посередине тихого квартала, что меня в наибольшей степени и устраивало, ибо хотелось находиться подальше от избыточного шума, суеты и лишних глаз.

Старинное двухэтажное здание «Таверны» мало чем отличалось от других квартальных строений, не считая вывески.

Одноместный номер на втором этаже, который мне предоставили, показался вполне ничего себе. После аскетизма армейской жизни и шести лет пребывания на зоне я был не слишком требовательным к удобствам, а роскошь даже тяготила в некоторой мере: я не знал, куда девать себя в богатой меблировке, и постоянно боялся прикоснуться к какому-нибудь лакированному великолепию.

Почти квадратная светлая комнатка со столом у широкого окна, выходившего на пригостиничный дворик с куртинами зелёной подстриженной травы и в зелень же окрашенными дворовыми постройками, два стула с бархатными сиденьями, холодильник, телевизор, отдельный санузел, удобная кровать – всего этого было достаточно.

От подоконника до земли было метра три; вполне приемлемо для прыжка в случае поспешного бегства, что я сразу и отметил.

Приняв душ – контрастный, после горячей воды у меня всегда следовала освежающая холодная, – я спустился в ресторан и заказал мясную котлету с картофельным гарниром и светло-коричневой печёночной подливой, кусочек ржаного хлеба, пирожок с капустой и стакан компота из сухофруктов. На вопрос официантки о спиртном ответил: «Нет, благодарю, возможно, в следующий раз».

Незаметно оглядел посетителей.

Перед поездкой я немало поработал над собой, дабы избавиться от особенностей внешности и поведения, нажитых в Канаде, и принять облик, присущий обычному провинциальному русаку. Теперь невозмутимого, со спокойными манерами, в неброской одежде – периодически я посматривал в настенное зеркало рядом с выходом и видел своё отражение – даже опытный взгляд никак не выделил бы меня из других мужчин, пребывавших в ресторанном зале.

Еда была вкусной, а официантка весьма обходительной, но чаевых я оставил немного, чтобы излишеством опять-таки не привлекать внимание.

Затем променад по городским улицам, полным людей. Я был одет по погоде, как большинство прохожих мужского пола, что опять же вполне сливало меня с ними.

И я продолжал следить за тем, чтобы не вести себя подобно канадцу. Не улыбался и отводил глаза, если ловил устремлённый взгляд. Шёл твёрдой уверенной походкой, а не как большинство горожан на торонтской Бэй-стрит, например, или Янг-стрит – замедленно и часто с благодушным видом. Не стеснялся проходить почти вплотную мимо встречных пешеходов.

Двумя-тремя днями позже эта моя направленность превратилась в автоматизм, и уже не было особой надобности контролировать свой образ.

И вот ресторан «Магнолия». Перед тем как подняться по крылечным ступенькам – невольный взгляд под ноги, словно из боязни наступить на следы крови, оставшейся после убийства Филиппа Никитича. Именно здесь, у парадных дверей, его расстреляли автоматной очередью из проезжавшего автомобиля. Мне вдруг почудился сильный запах порохового дыма, и я рефлекторно задержал дыхание.

Но прочь переживания; напустив на себя деловой, с долей строгости вид, я решительно двинулся ко входу.

Столик, за которым мы с Натальей Павловной когда-то сиживали, обмывая куплю-продажу её картины «Возрождение», был занят симпатичной молодой парой, и я облюбовал место в дальнем от входной двери углу – спиной к стене. Это привычка у меня такая, выработанная ещё в подростковые годы, – всегда иметь надёжную защиту с тыла.

Всего я приобрёл у Веряниной четыре произведения живописи. Куда они подевались после моего поспешного бегства из России, осталось неизвестным. Возможно, пылятся у кого-нибудь за шкафом или висят на чьей-то стене, и я лишь жалел об их потере.

Подошёл официант. Я заказал стакан сладкого чая, и когда он принёс напиток, попросил сообщить владельцу «Магнолии» господину Болумееву, что его хотел бы видеть старинный друг с лесосеки. Последнее слово я выделил нажимной интонацией.

Спустя пару минут приблизился администратор ресторана и почтительно сказал, что Михаил Владленович готов принять меня.

Мы поднялись на второй этаж, администратор показал на дверь без таблички, после чего я вошёл в знакомое помещение. Всё в нём было как прежде, за исключением того, что на месте Татаринова сидел Жила, Михаил Болумеев.

Он поднялся мне навстречу, и на середине ковровой дорожки, застилавшей пол, мы обменялись рукопожатием и коротко обнялись.

– Прошу, – сказал мой давнишний знакомец, трогая спинку стула, на котором мне доводилось сиживать когда-то.

Новый хозяин кабинета предложил отметить встречу – всё же столько не виделись, но я отказался, сославшись, что в моём положении инкогнито лучше быть трезвым. И добавил, что предпочёл бы чашечку кофе. Он распорядился, и нам принесли эстрино со сливками и примерно по ложке липового мёда на блюдечках – как при Татаринове.

– Филипп Никитич так любил, – с некоторой грустью произнёс Михаил, угадывая мои воспоминания.

После обмена любезностями речь зашла об убийстве нашего старшего друга и товарища, и мой собеседник рассказал о расследовании, которое он и его люди вели в течение длительного времени.

– Заказчик – Лев Максимилианович Окунев, – сказал он в процессе повествования, – бывший полковник полиции. Тебе ли не знать этого господина! Это была месть за ограбление мансарды, в котором и ты участвовал в качестве снайпера. Тогда у него увели несколько миллиардов, а мы знаем, что и за гораздо меньшее головы откручивали.

Михаил достал курительную трубку – копию татариновской, а может, ту самую, – набил её табаком и, закурив, выпустил изо рта кольцо дыма; я терпеливо ждал, когда он закончит сию процедуру.

– Кое с кем из исполнителей заказа мы рассчитались полностью, – продолжил рассказчик, – но сам Окунев и его подручный Рыскунов, стрелявший из автомата – он непосредственный убийца, – оказались недосягаемыми. Мало того, служба полковника при поддержке полиции открыла встречную охоту на наших людей, и мы потеряли нескольких своих. Если откровенно, нам стало не до жиру, быть бы живу; двое наших даже уехали из города, чтобы спастись от преследования.

– А как этот прохиндей Окунев вызнал, кто обчистил его мансарду?

– Может, и не вызнал, а только подозревал. Сопоставил некоторые факты и пришёл к определённым выводам. Хотя не исключаю, что и настучал кто-то. Теперь Шуцман – кличка у него такая с некоторых пор – ведущий бизнесмен города и фактический его хозяин. Сам губернатор здоровается с ним за ручку, ставит в пример для подражания и называет «неустанным борцом против коррупции».

Новый владелец «Магнолии» сделал глубокую затяжку и выпустил очередной клуб белёсого дыма с кольцом в его глубине.

– Что он имел в виду под этим – не ведомо ни мне, ни кому-либо ещё. Шуцман хорошо подмазывает губера, встречается с ним на областных совещаниях и в компании общих приятелей на пикниках или ещё где-либо.

К кабинетному потолку устремился ещё один клуб табачного дыма.

– Недавно виллу ему роскошную совсем задёшево продал – за сущие гроши, простой электрический самовар стоит дороже. Местные депутаты все как один проголосовали, чтобы присвоить Окуневу звание Почётного гражданина Ольмаполя. Он вне какой бы то ни было критики, одни только похвалы со всех сторон. Всех критиканов давно прижала полиция – повторявшимися денежными штрафами и задержаниями на энное количество суток.

– Слышал, ему Почётную грамоту ещё вручили.

– Это давно было, вскоре после твоего бегства за границу. Приезжали генералы, возносили Шуцмана до небес и не переставали ручкаться с ним и обниматься. Сплетни ходили, что он чуть ли не миллиард им отвалил. Тут не только обниматься – взасос целоваться начнёшь от избытка приятных чувств.

Михаил выбил пепел из трубки и хотел ещё закурить, но передумал и сказал:

– Давай всё-таки по чуть-чуть. Что мы на сухую! У меня текила отличная есть. Давай! Столько лет не виделись.

– «Столько» – это три года.

– Пусть только три. Давай!

Я не устоял, и мы выпили по две стопки, закусив дольками апельсина, обмакнутыми в смесь сахара и корицы.

– Как тебе мексиканское пойло? – спросил Михаил после первой.

– Нормальное. Что-то вроде хорошего самогона, настоянного на мускатном орехе.

– А ты отказывался!

– Вот смотри, – сказал я по окончании возлияния. – Машина с убийцами оказалась у «Магнолии» в тот самый момент, когда Филипп Никитич вышел на крыльцо. Значит, они ждали, и их кто-то предупредил, и скорее всего из ресторанной обслуги.

– Да знаем мы, думали об этом. Подозревали двух официантов. Один по фамилии Гречаев, второй – Лямзиков.

– И?

– Наши втроём отправились к Гречаеву домой, хотели без лишних глаз поговорить по душам. Пришли, открыли дверь отмычкой, а он голый лежит в ванне и не дышит, захлебнулся водой.

– Понятно. А со вторым?

– Ничего пока. Не разобрались до конца. Снимать же голову с неповинного человека… сам знаешь. Однако не исключаем, что он был на крючке у Гречаева и как-то подначален ему, есть некоторые соображения. Ограничиваемся тем, что держим в информационном вакууме, так сказать. И потихоньку наблюдаем. В общем, не трогаем. Может, пригодится ещё. Чтобы какое-нибудь фуфло через него Окуневу впарить.

– А если он не при делах?

– Скорее всего, причастен. Почти уверены. Если не разобрались, то только в деталях.

– Долго разбираетесь, времени-то прошло сколько!

Михаил скорчил кислую мину и сказал:

– Знаешь, не в этом дело. Говорю, держим на всякий случай для возможной дезинформации противника. Усёк?

– Уяснил.

– Ещё по охапочке?

– Нет, хватит, у меня дела ещё сегодня.


Во второй половине дня я с телефона администратора гостиницы «Таверна Кэт» позвонил своему другу Петру Вешину.

– Здравствуй, Петя! – сказал я, немного напрягаясь от волнения.

– Кто говорит? – спросил он, не узнав меня по голосу.

– Помнишь суп из иван-чая? – произнёс я в ответ. Этот суп мы варили дня за три до прибытия в Салымовку, деревеньку, в которой отсиживались первое время после побега у его тётушки Дарьи Михайловны.

– Вас понял, – сказал Пётр. Мне показалось, что он там, на той стороне эфира поперхнулся. – Сегодня на нашем месте в то же время, как раньше.

И мы встретились. В вечерних сумерках, на крохотной полянке, окружённой узколистным лохом, рядом с берегом Ольмы, где в былые поры уединялись иногда для секретных разговоров. Встретились я, Пётр и его двоюродный брат Юрий Самойлов, сын Дарьи Михайловны, – наша троица, как мы иногда называли себя.

Соединяла нас не только дружба, но и общие дела, в числе которых были упомянутые выше изъятия миллиардных накоплений у местных чиновных воров.

Никакой выпивки, как большей частью и в прежние наши встречи. Просто пожали друг другу руки, словно расстались не так уж давно, похлопали по плечам.

Уселись на скамейке, неведомо кем врытой опорами в грунт, я – в середине, мои друзья – по краям.

– Рассказывай, зачем прибыл, – сказал Юрий по окончании церемонии приветствий и спаду восторженных эмоций.

Я рассказал. Так, мол, и так, для выполнения последней воли Татаринова. Приехал тихо, под чужим именем, чтобы сделать необходимое, желательно без каких-либо эксцессов, и так же тихохонько убраться восвояси. И вернуться в свою обитель на окраине Торонто, к мирной устоявшейся жизни, основа которой жена и дети.

– И в чём конкретно твоя задача? – спросил Юрий.

– Не знаю пока, – ответил я, усилив слова соответствующей мимикой. – Посмотреть надо, что в той спрятанной бумаге написано.

– Смотри-ка, даже не знает, что за этой «волей» стоит и чем придётся заняться.

– Нет пока, говорю.

– Что бы там ни было, можешь рассчитывать на нас, – сказал Пётр. – Полностью к твоим услугам.

И добавил, что за годы моего отсутствия на мой анонимный банковский счёт набежала довольно значительная сумма и что я могу воспользоваться ею в любой момент.

Это он о деньгах, которые начислялись всем нам троим как бы в качестве зарплаты с миллиардов, изъятых у судьи Митюковой, и бриллиантов прокурора Патрикеева. И предоставленных в распоряжение московского банка «Трапезит», руководимого моим с Петром другом по режимному лагерю Альбертом Брониславовичем Темниковым.

Однажды зимой в тайге, где мы, зэки, работали на лесоповале, я фактически спас банкиру жизнь – уберёг от блатных, вознамерившихся наехать на него, и позже из благодарности он отмывал упомянутые денежные ресурсы и брюлики.

Пётр Вешин так и продолжал управлять местным отделением этого банка, причём весьма успешно: по объёму денежных операций его контора превзошла всех конкурентов на региональном уровне. О финансовой политике и достижениях ольмапольского «Трапезита» писали как городские, так и областные газеты и рассказывало телевидение. И в интернете было немало сообщений и разных клипов.

Через месяц после моей вынужденной эмиграции он женился на своей Алёне, дождавшейся его из заключения, и сейчас в их семье росли два сына-погодка. Уже будучи женатым, Пётр купил трёхкомнатную квартиру в ипотеку с погашением банковского кредита за двенадцать лет. Можно сказать, вполне приемлемое житие, в каком находилась значительная часть населения страны.

Юрий же так и остался как бы холостым.

В дни моего пребывания в Ольмаполе и его окрестностях, когда мы с Петром уже легализовались после бегства из «Полярного медведя», он намеревался соединиться брачными узами с некой Марией Купцовой, но случилась прескверная грязная история.

Незадолго до намеченной свадьбы жених случайно узнал, что во время их знакомства у невесты завязалась интрижка с начальником конторы, в которой она служила, длившаяся около двух месяцев.

Собственно, Мария сама проболталась в минуту игривого настроения, при обмене шуточками и прибауточками с суженым.

На Юрия словно ушат холодной воды вылили. Он мгновенно посуровел, помолчал недолго, а затем сказал:

– Всего хорошего.

– Что? – вопросила невеста в замешательстве.

– Пошла вон!

– Ну что уж ты так! В то время между мной и тобой ещё не было серьёзных отношений, только поэтому я с ним водилась.

– Вон, говорю!

– Ах, вот как! Тогда сам пошёл отсюда!

Коллизия возникла на квартире Марии, и уйти пришлось ему, а не ей.

– Больше не приходи сюда, козлище! – вгорячах крикнула девушка вдогонку. – А по сравнению с Черняевым, – это фамилия её начальника, – как любовник ты никто! Вот он – наездник что надо, одно удовольствие от него получаешь, и ухаживать он умеет лучше некуда. Мы с ним ещё вдосталь побалуемся!

Впоследствии она несколько раз звонила своему несостоявшемуся супругу, вероятно, в надежде восстановить отношения, но тот сразу же отключал телефон. Не только видеть изменщицу – голос её не хотел он слышать.

Марии было уже под тридцать, она хотела замуж, но брать в жёны её никто не спешил, при том что девушка она была довольно аппетитная. Ею пользовались только для получения сексуальных наслаждений, о чём Юрий позже узнал от полицейского чина, имевшего полномочия в сфере контроля за проституцией. Даже упомянутый Черняев платил ей, и она с признательностью брала от него деньги, хотя и делала вид, что стесняется и что, мол, оплата за секс – это лишнее, у них же любовь и всё такое.

Через полгода после разрыва с Купцовой Юрий хотел взять в жёны бывшую одноклассницу по имени Светлана. Когда-то они учились вместе в сельской школе. Но и с ней ничего не получилось. Отчасти потому, что у него, дескать, мягкий характер, а ей нужен настоящий мужчина с жёсткостью и уверенностью в себе.

– Как был ты, Юрка, слюнтяем в детстве, – говорила Светлана, – так им и остался.

В сущности, за мягкотелость она принимала его доброе, внимательное отношение к ней. Мы-то, его друзья, знали, на какие отважные поступки он был способен.

Вторым, более серьёзным доводом была якобы его маленькая зарплата. А он намеренно занижал размеры своих доходов с целью выяснения истинных чувств новой избранницы. Светлана же прямо сказала, что не хочет соединять свою жизнь с нищебродом и что ей нужен супруг не только мужественный, но и с достатком.

– Не потянешь ты нас двоих, – заключила она. – А если ещё детки появятся, тогда конец всему.

В ответ Юрий зло рассмеялся, заявил, что пошутил и что, если по правде, денег у него навалом и несть им числа. Девушка хотела сделать обратный ход, но наш друг снова рассмеялся, повернул её за плечи и выпроводил за порог.

Светлана всё же нашла себе обеспеченного ухажёра с жёсткими манерами. Однако вскоре после знакомства тот зверски избил её на почве ревности и при этом сломал ей ключицу и повредил печень. В итоге она надолго угодила в больницу, а «жёсткий» кавалер – за тюремную решётку.

Прошло ещё полгода, и Юрий наконец бракосочетался с некой Таисией Егошкиной, беженкой из Средней Азии.

Начальное знакомство состоялось по интернету. Внимание Юрия привлекла фотография молодой особы, сидевшей с ногами на скамье в какой-то парковой аллее; особенно хороши были длинные полуобнажённые бёдра, способные вызывать желание.

Таисия показалась ему весёлой хохотушкой, услужливой, терпеливой и покладистой. С ней было до удивления просто, и Юрий постоянно чувствовал себя хозяином положения, а она словно была в его подчинении.

Девушка забеременела, и он посчитал долгом создать с ней семью.

Увы, появление брачного штампа в паспорте почти сразу изменило поведение Таисии; она сделалась грубой, резкой на язык, бесцеремонной по отношению к мужу и нередко на одно слово возражения отвечала десятью наполненными яростью; переговорить её было невозможно. Она уверенно рассуждала обо всех науках и жизненных вопросах, хотя не имела даже аттестата о школьном образовании и не прочитала ни одной книжки – ни художественной, ни какой-либо иной.

Дня уже не проходило без скандала, а от недавней покладистости не осталось и следа.

Особенно она сатанела вечерами; пока не наругается, спать не ложилась. А насобачится вдосталь, выльет на мужа ушаты словесной желчи – быстро засыпала и крепко спала до утра, разбудить невозможно было. Словом, не жена попалась, а настоящий энергетический вампир, хитрый и злобный.

По истечении положенного срока у молодой семейной пары родилась дочь, назвали её Любушкой.

С появлением ребёнка Таисия сделалась ещё лютее и, не ограничиваясь бранью, стала распускать руки, норовя угодить мужу прежде всего по голове. И била с остервенением, как бы входя в состояние наркотического опьянения от своей агрессивности.

Кулаки и оплеухи были вначале; позже, войдя во вкус, она стала вооружаться сковородой, скалкой и иными кухонными предметами, попадавшимися под руку.

Несколько раз Юрий являлся на работу с синяками под левым глазом и на левой же скуле; шишки на затылке или темени были как бы не в счёт. Силу против жены он не применял, а лишь защищался ладонями, пытаясь смягчить удары.

Сослуживцы посмеивались за спиной у него, а старшие по званию офицеры без стеснения спрашивали – что, колотушки дома получаешь?

Дарья Михайловна была в курсе их семейных отношений и возненавидела невестку лютой ненавистью; последняя возрастала по мере получения информации о всё новых скандальных сценах, сопровождаемых избиениями сына.

– На гладкие ляжки позарился, – с осуждением говорила она в лицо ему. – Не верную спутницу жизни искал, а ляжки. И получил их! И толстую задницу в придачу. Эх, горе ты моё горькое, когда же ты поумнеешь! Поучился бы хоть у своих друзей, у Петра Вешина, например; вот у кого не жизнь, а сказка.

Таисия называла её не иначе, как старая пердунья, правда, заглазно, но в присутствии мужа и других людей – мужниных знакомых и своей егошкинской родни. Она так и говорила Юрию, что, мол, опять к этой старой пердунье поехал?

Делала она это забавы ради, получая удовольствие от поносительных слов в адрес свекрови. А доброхоты рассказывали Дарье Михайловне о глумлении невестки, так что та знала всё до мелочей в её высказываниях.

Целый год Юрий терпел экзекуции и разные оскорбления, но в конце концов не выдержал и подал на развод, что немало ошеломило супружницу, ибо она никак не ожидала от него такой бесповоротности.

Впрочем, она быстро смирилась с новым положением, потому как ежемесячные алименты обеспечивали ей вполне безбедное существование; основную сумму денежек, получаемых таким образом, она тратила на собственные нужды. Кроме этого Юрий покупал дочери всевозможные подарки: игрушки, одежду, постельное бельё и лакомства – преимущественно фрукты и ягоды, как местные, так и заморские.

Однажды, когда они были втроём на совместной прогулке, доченька начала топтать красных жучков с чёрными пятнышками, обычно называемых солдатиками.

– Нельзя, Любушка, хорошая моя, нельзя их губить! – воскликнул Юрий. – Больше не делай так никогда.

– Пусть, пусть топчет, – возразила Таисия. – Я тоже всегда их топтала в детстве.

– Потом она животных начнёт обижать, – сказал бывший муж, не придумав ничего лучшего. – И до людей дело дойдёт.

– Я же никого не обижаю, – опять возразила Таисия. – А говорю, топтала в детстве этих тварей.

Спорить с ней было бесполезно. Юрию вспомнились только болезненные ощущения от ударов кухонной утварью, коими она потчевала его.

В другой раз, когда он приехал пообщаться с дочкой, Таисия сказала, что не прочь обзавестись ещё одним ребёнком.

– Самое лучшее, чтобы ты стал его отцом, а не кто-то там! – без обиняков заявила она.

Как Юрий понял, посредством сей манипуляции ей хотелось получать не четверть зарабатываемых им сумм, а треть, и тем самым ещё улучшить свою материальную обеспеченность. И более прочно закрепить за своими детьми, а значит и лично за собой, недвижимость вчерашнего мужа: квартиру, машину, весь скарб и то, что он сумеет обрести в перспективе. И часть того, что принадлежало бывшей свекрови. Не ахти какое имущество, но для обычной провинциалки оно выглядело весьма значительным.

Таисия была на десять лет моложе Юрия, отличалась мощным здоровьем и рассчитывала на долгие годы благоденствования после его кончины.

Несколько раз она говорила ему, чтобы он нашёл себе приработок. В расчёте получать дополнительные отчисления в свою пользу.

Дарья Михайловна знала о деловых намерениях недавней снохи и тихо кипела в негодовании.

От сих «высоких материй» зеленело в глазах, я старался не думать о них и только жалел своего опрометчивого друга, связавшегося с жестокой, бессердечной женщиной. Мне она виделась змеёй, заползшей за пазуху человеку и кусающей и жалящей его нескончаемым ядом.

Никакого продвижения на службе в полиции у Юрия Самойлова не было. Он так и остался с капитанскими погонами на прежней должности начальника подразделения, занимавшегося сигнализацией и прочими электронными штучками, препятствовавшими проникновению воров в производственные и жилые помещения.

Я спросил у него, как Дарья Михайловна поживает теперь? И выслушал ещё одну невесёлую историю.

Спустя малое время после моего бегства за границу, односельчане её, престарелые Иван Кузьмич и баба Настя, почили с разницей в неделю. Кузьмич ушёл из мира сего во сне, а баба Настя возвращалась с огорода, упала возле двора и так испустила дух. В руке она зажимала пучок огородной зелени.

Ладно, Дарья Михайловна заходила проведать обоих; предвидя печальные события, они заранее условились о взаимных посещениях, что регулярно и проделывали.

Хоронить усопших приезжали капитан полиции Самойлов и двое его товарищей по работе. Никто из Абреков, сыновей Кузьмича, так и не появился. Несмотря на то что двум «законным» Юрий отправил телеграммы по местам их жительства, а трём внебрачным, кого удалось отыскать в соцсетях, сообщил по интернету.

Один из сынков, Семён Абрек, последний из народившихся от колхозного бригадира, прямо ответил ему, что на свет они появились только потому, что папаше захотелось получить сексуальное удовольствие, и за эту его давнишнюю похоть никто из них никаких проблем иметь не желает: окочурился предок, и хрен с ним.

Юрий аж обомлел от таких беспардонных слов Абрека-младшего и по некотором размышлении отнёс их к воздействию ликёроводочных угаров, в которые этот бывший односельчанин любил регулярно окунаться ещё с молодых годов.

Оставшись одна в деревне, Дарья Михайловна сильно заскучала и повела разговоры о переезде в Ольмаполь. Сын поддержал её в этих намерениях.

Немного погодя она и в самом деле переехала. Присмотрела небольшой деревянный домишко в пригородном посёлке Тихоновка и купила его, благо имелось на что.

По странному стечению обстоятельств это оказалось то самое жилище о два фасадных оконца, в котором мне довелось укрываться после огневой схватки у моста через речку Агапку. Услышав о том, я сразу подумал о пистолетах, закопанных в подпольной завалине сего строения.

Машину «Нива», скотину и большую часть птицы, которую Дарья Михайловна держала долгими годами и которой в основном кормилась, пришлось распродать. При переезде она взяла с собой лишь три десятка кур с петухом, собаку Шарика и кота Тимофея. Четвероногие друзья пребывали в полном здравии, хоть и заметно постаревшие.

Дом же в Салымовке остался брошенным, как и жилища всех уехавших ранее; покупателей на него не нашлось.

– Как же она обходится теперь? – спросил я, выслушав рассказ. – Пенсия-то у неё, бывшей колхозницы, всего ничего. Это раньше она торговлей жила.

– Огород выручает, – ответил Юрий. – Овощи, фрукты – всё с него. Ещё мать садовую клубнику наловчилась выращивать – на продажу, тоже кое-какой доход. Ну и курочки хорошо несутся. Часть яичек себе на пропитание, а остальное соседи раскупают – цены-то она умеренные держит, опять приварок, пусть и небольшой.

– И ты помогаешь? – снова спросил я.

– А как же. Землю вскопать или по дому чего отремонтировать – всё на мне. Предлагал и денег, но она отказывается, говорит, и того, что у неё есть, хватает. Тогда я по-другому начал: то пальто зимнее куплю ей ко дню рождения, то сапожки или кофточку какую-нибудь. А в прошлом году компьютер преподнёс; она так им увлеклась, особенно интернетом, что телевизор не нужен стал – отдала подружке одной на своей улице.

– Совсем, значит, Салымовка обезлюдела.

– Ага, никого там нет. Да разве мало таких деревенек по району и области – заброшенных и просто исчезнувших!

– Как же дом-то ваш?

– Дому ничего особо не сделалось, стоит, даже стёкла в окнах целёхоньки. Но это до времени, потом на глазах ветшать начнёт. Пока же только краска с дверных косяков и оконных наличников облезать стала да бурьян к стенам со всех сторон попёр. Заглядываю иногда в деревню по старой памяти, вижу.

Под конец встречи с друзьями я сказал, что в Салымовке мне и надо побывать. Не в самом урочище, в каковое она превратилась, а в одном из лесных схронов, где мы прятали дензнаки и бриллианты, отчуждённые у вороватых госчиновников.

– Зачем тебе туда? – спросил Пётр.

– Вот бумаги и закопаны там.

– Интересно, что в них может быть такого особенного?

– Посмотрим – узнаем. Я раньше как-то не задумывался об этом; просто выполнил просьбу Филиппа Никитича – принял документ, убрал подальше, и всё.

## Глава шестая. Последняя воля

– Давай, я тебя подброшу до Салымовки, – предложил Юрий.

– Буду признателен, – ответил я. – На тебя я и рассчитывал.

– Можно и мне с вами? – спросил Пётр. – Что я буду тут один без вас!