Константин Бахарев
Княжна Мстиславская

Первая глава. Москва

В марте вечера короткие. Только солнце укатилось с бледного неба, сразу тьма упала на Московское царство. В постоялой избе запалили лучины, воткнув их в щели в бревенчатых стенах.

– Ну и жмот ты, Данилка, – сплюнул царский пристав Облезов. – Сожжёшь так дом, по недосмотру. Светец не можешь заказать в кузне?

Хозяин избы только хихикнул в ответ. Светец денег стоит, а щели в брёвнах даровые. А изба уж двадцать лет стоит, не сгорела ведь, даст бог, и ещё столько же простоит.

Облезов икнул и погладил живот. Два дня он пировал с казаками, посланными от Строгановых к царю. Завтра их ждут в Москве. Встанут затемно и тронутся, во дворе четыре воза с подарками – атаман разбойничий Ермак шлёт Ивану Васильевичу соболей и куниц. Глядишь, и царскому приставу чего перепадёт, зря он, что ли, встречать отправлен казаков.

Старший у них, Иван Кольцо, сегодня запретил пить своим головорезам. Весь день чистились, тёрли бархатными тряпками сабли и бляхи на ремнях и перевязях, чтоб блестели. Шубы зашивали, портки свои, что изорвались в дальнем пути от Сибири до Москвы. Лисья шуба хороша у Ваньки Кольца! Облезов опять икнул, надо будет выпросить её, да самому носить.

Сейчас ложиться будут казачки, караульные у возов сменятся, повечеряют и тоже улягутся. А царскому приставу никто не указ, помощники у него на конюшню спать ушли, хватит им пировать. Облезов кликнул Данилку, велел подать пива овсяного.

– Пожрать осталось чего? – пристав почесал растрёпанные волосы.

– Только кулеш да гусь жареный, – Данилка уже притащил долблёную кружку с пивом. Облезов махнул рукой, не надо, дескать, еды.

– Ты к утру-то проспишься? – к нему подсел Иван Кольцо. – Смотри, Андрей, ждать тебя не станем, уедем, догоняй потом.

– Не переживай, казак, всё устроим, – Облезов отхлебнул густого пива и закряхтел от удовольствия. – В жизни всякое бывает. Вот я тебя с отрядом конных искал три года назад, когда ты ногайского посла ограбил, а сейчас самого тебя, как посланника, встречаю. Я, Ваня, все ходы-выходы в Москве знаю, ты держись меня, и своё дело сделаешь, и Строгановым подсобишь.

Он снова хлебнул пива. Кольцо усмехнулся и встал. Царя он не боялся, богатую казну ему вёз, а Москва деньги любит, так что все грехи ему спишут. Сейчас караульных сменить, да и на боковую, спать пора.

Во дворе кто-то закричал, заржали лошади, Кольцо нагнулся к прорубленному в стене маленькому волоковому окошку, – не видать ничего. Казаки, уже лежавшие на шубах, приподняли головы. Иван махнул рукой тем, что шли в ночной караул – Егору Сломайнога и Арефию. Те сидели за столом, хлебали кулеш. Заслышав шум во дворе, отложили ложки и схватив сабли, быстро вышли за дверь.

Быстрой лёгкой мышью вскочил в избу мальчишка-конюх в сером тулупчике.

– Литва приехала! – звонко крикнул он. – С конвоем. Спрашивают, есть где поспать или им на сеновалке ночевать?

Пристав рыгнул, нахмурился, и двинув кружку в сторону, кивнул лохматой головой. Мальчишка выскочил во двор. Дверь осталась открытой. Кольцо подошёл к ней, встал у косяка, молча поглядывая то на двор, где мелькал факел, то на пристава.

В избу вошёл Егор Сломайнога и ещё четверо, два литвина и посольские подьячие. Облезов знал всех. Ротмистр Лютый, шляхтич из Вильно, на службе тамошнего каштеляна с оруженосцем своим и конвой их с границы. Видно, дьяк Щелкалов ждал литвинов, коли своих послал встречать.

– Спаси Христос! – старший подьячий, как его, Дымов, что ли, снял шапку и перекрестился, повернувшись к углу с образами. Прямо под ними сидел Облезов. Он опять икнул и вытер рот.

– Здорово, Дымов, – царский пристав улыбнулся. – Чего по ночам литвинов по дорогам нашим водишь?

– Надо, и вожу, – сухо ответил подьячий и подозвал к себе хозяина избы. Тот улыбался и кивал. Иван Кольцо так и стоял у дверей, и чуть прищурясь, рассматривал ночных гостей.

Егор Сломайнога взял с лавки забытую шапку и развернулся, чтобы выйти. Его лицо осветилось лучиной.

– А ну-ка, стой! – вдруг крикнул Лютый. Он левой рукой ухватил казака за плечо.

Лежавшие на полу казаки зашевелились, но Кольцо махнул им рукой – лежите!

– Колдун! Попался мне! – оскалился ротмистр. – Есть бог на небе, всё видит, сейчас не уйдёшь!

Он толкнул казака и отскочив назад, дёрнул саблю из ножен. Но оказавшийся вдруг сзади Иван Кольцо крепко обхватил его.

– Угомонись! – крикнул он.

Второй литвин качнулся к дверям. Но тут вскочил Облезов.

– Тихо! – он ударил кулаком по столу. – Это послы к царю! Кто их тронет, двух дней не проживёт! Дымов, успокой своих приятелей!

Загрохотали сапоги на крылечке, в дверь полезли усатые краснорожие литвины. Казаки вскочили с шуб, загремели саблями о ножны.

– Убью! – дико заорал Кольцо, прижав засапожный нож к шее Лютого. – Стоять! Убью!

Хмурый Дымов с товарищем шагнули к двери, закрыв путь литвинам. Те заворчали.

– Хватит! – Облезов вышел из-за стола. – Лютый! Ты никого не тронешь! И ты! – он повернулся к Егору. Тот оскалился, прижавшись спиной к стене, в руке сабля. Лютый напротив. Оба высокие, плечистые, крепкие, глаза злобой плещутся. Не останови, так порвут друг друга!

– Данилка! – крикнул царский пристав. – Избач, где ты?

– Здесь, здесь, – Данилка вылез из-под стола. В драке там лучшее место.

– Отдай литвинам и конвою ихнему гуся и кулеш, – приказал Облезов. – Вина не давать! Ночуют пусть на сеновалке, в избу не суются.

Он развернулся к Лютому.

– А ты запомни, это послы к царю! Если с них хоть волос уронишь, болтаться тебе на колу! Когда государь дела с ними окончит, тогда и разбирайтесь! Отпусти его, Ваня!

Егора Кольцо во двор не пустил, отправил в караул другого казака, наказав присматривать за литвинами. Облезов ещё что-то нашептал Дымову, тот молча кивнул, натянул шапку и вышел с товарищем своим.

Данилка вернулся со двора, осмотрелся, поднял с пола упавшую кружку и хотел унести её за печку, в кухонный угол, но пристав его остановил и велел наполнить её чем надо.

Облезов опять пил овсяное пиво, и поглядывая на храпящих казаков, шептался с Кольцо.

– Чего литвин Егорку колдуном назвал? – спросил он. – Может, он знает чего?

Иван хмыкнул.

– Егор хороший товарищ, несколько раз и вправду заговоры читал, когда нас татары зажали. Не зря его Сломайнога прозвали, на ровном поле два бойца Кучумовы упали и поломались. Потом, раны лечил травами всякими, – вполголоса ответил он. – Прямо не знаю, что у него с этим шляхтичем. Ничего, кончится посольство, уедем в Сибирь, к Ермаку, а там никто не найдёт.

Облезов кивнул, а сам задумался. При дворе грозного Ивана Васильевича недавно загулял слух, что ищет царь колдуна сильного. Зачем, непонятно, а спрашивать прямо нельзя. Государь православный, в церковь ходит и со всякими нечистиками ему знаться вроде не по чину.

– Пошли спать, – Облезов допил пиво. – Шубу вот мне подаришь свою, тогда всё обстряпаем как надо, безопасно для тебя.

Кольцо глянул на него с недоумением, дескать, чего стряпать, как оно надо, но уточнять не стал. В поле, лесу или на реке-море он бы не растерялся, порубил бы литву или кого другого. А сейчас, втягиваясь в гущу отношений, смутно видимых интересов разных людей, атаман решил, что лучше помалкивать, пока не спросят. А шуба, да и бог с ней, с шубой. Он себе с десяток ещё добудет! Хотя, непонятно атаману, за что царскому приставу шубу дарить?

Ещё затемно казаки начали собираться. В селе ударил колокол. Облезов перекрестился. Избач Данилка тоже.

– Сегодня Сороки, память севастийских мучеников, – царский пристав мотнул головой. – Да и пост великий идёт. А я тут согрешил с вами в питии и скоромной пище. Прости, Господи!

– Поехали! – громко сказал Кольцо и подозвав Данилку, рассчитался с ним за постой. – Ты про каких мучеников толкуешь, Андрей? Сегодня Василий-капельник, калачи печь надо. А постовать казакам некогда, добычу упустить можно.

Облезов махнул рукой, дескать, что с тобой, диким, толковать.

За хлопотнёй с возами, с дорогой, волнением от предстоящей встречи с царём, и пристав, и атаман забыли про ночные дела. Тем более что литвины поднялись рано и вместе с Дымовым наверняка уже были в Москве, у дьяка Щелкалова.

Егор Сломайнога ехал у последнего воза. Полозья шуршали по серому уже, весеннему снегу.

– Грязный на дороге снег, – подумал казак. – В лесу и полях до сих пор белёхонек.

Ехавший слева Арефий вдруг подъехал ближе.

– Егор, поведи моего коня в поводу, – сказал он. – Мне по нужде надо.

Сломайнога обмотал поводья на заднюю луку, бросил взгляд на присевшего на обочине Арефия и на память ему пришёл Лютый. Вот дотошный литвин! Как он узнал его? Столько лет прошло с тех событий в Ковно! Пришлось тогда ему бежать оттуда в чём был. И не куда-нибудь, обратно в Московское царство, где за него мзду хорошую давали. Ладно, господь тогда уберёг. Удалось пробраться на Волгу, в дикие леса, там, где она с Камой сливается. Зиму прожил у отшельника, научился отвары лечебные делать, да раны с болезнями кое-какие лечить, заговоры узнал. Потом с казаками ушёл в окраинные города. Звался Егором Травником, потом уж сам Ермак Сломайногой окрестил.

Вот и Москва скоро покажется. Дом родной увижу, подумал Егор, если не сожгли его в тот страшный масленичный Разгуляй. Семнадцать лет прошло, как раз перед Пасхой всё произошло.

– Погоди! – закричал сзади Арефий. – Погоди!

Взобравшись на коня, он шумно выдохнул: Ну, слава богу, с лёгким сердцем и к царю можно теперь!

Казаки захохотали. Арефий крутился в седле, смеялся, нёс похабщину, веселил народ. Ехавшие впереди пристав Облезов и Иван Кольцо обернулись, усмехнулись и продолжили разговор.

– Тебя дьяки начнут пытать, выспрашивать, что и как, – пристав оглянулся, рядом никого, и продолжил: – Про Строгановых ничего не болтай. Знаешь, не знаешь, говори, что припас от них получили и всё. А как они живут, что делают, ты не знаешь. Твоё дело воевать, ясак брать. Понял меня?

Атаман помолчал, усмехнулся.

– Мне без разницы, что и как у тебя со Строгановыми, – сказал он. – Я про них плохих слов не скажу. Но царю врать не стану. Спросит, если знаю, отвечу.

Облезов выпятил губы и быстро кивнул.

– Это верно, казак, царю врать нельзя, – он склонился к атаману. – Но с дьяками много не говори. Они тебя обдерут и если что, под топор быстро подведут. Щелкаловых бойся, и Андрейку и Ваську.

– Ты-то сам, с кем? – повернулся к приставу Кольцо. – Кто хозяин над тобой?

– Ну, хозяин не хозяин, – Облезов оскалился. – Мы люди маленькие, нам без помощи никак.

Он подмигнул атаману и взяв того за руку, легонько дёрнул к себе, потянувшись ртом к уху. Кольцо легко наклонился, чуть прищурившись.

– Годунов, – шепнул пристав. – Он самый главный после царя в Москве сейчас. Но хитёр и осторожен. Если ты ему без утайки будешь рассказывать, жить тебе в золоте. Никому не говори про него. Он сам тебя найдёт.

Дорога пошла вверх, и с гребня холма открылся царствующий город Москва. Чёрные избушки, белые пустыри огородов на окраине. А дальше сияют золотом купола, стоит несокрушимо московский кремль.

– Третий Рим, – Облезов стащил волчью шапку и перекрестился. – А четвёртому не бывать! Слава богу, доехали.

По наезженному тракту лошади резво бегут, сани покачиваются на кочках. Казаки ухарски развалились в сёдлах, поглядывают на москвичей. Прохожие глядят открыв рты – уж больно богатый поезд едет. Впереди в волчьих шапках набекрень царские приставы, плетьми сгоняют с дороги зевак.

– Это ведь казаки вроде, по ухваткам-то, а, кум Матвей? – говорит стоящий на крылечке покосившегося пятистенка дядя в длинном кафтане с оторванным воротником, видать, с чужого плеча одёжа. – А едут, как посланники Мамая, с грохотом, да свистом.

– Да пёс их разберёт, кум Фома, – пожимает плечами сосед и сморкается, вытирая пальцы о шершавые брёвна в стене дома. – Кого только к государю нашему не возят.

Поезд давно уже умчался к Кремлю, а Матвей с Фомой стоят, молча смотрят ему вслед, иногда тяжко вздыхая и шмыгая носами.

Царь не спал, молился. Сегодня он рано встал, и опять с лицом, мокрым от слёз. Поглядел в ещё тёмное окошко, толкнул створки. С улицы потянуло сыростью.

– Тепло идёт, – подумал Иван Васильевич и закашлявшись от свежести, отошёл от окошка. Сейчас помолиться, а потом можно и перекусить. Сороки сегодня – праздник великий, в честь него стряпухи из теста птичек всяких налепят. С чаем хорошо их.

Когда царь вышел из церкви, уже светало.

– Кто там есть? – спросил он, сидя за столом и попивая травяной настой. Служка Гаврилка нагнулся, шепнул на ухо: «Щелкалов ждёт, только что приехал из приказа своего, гонцы из Вильны прискакали».

Иван Васильевич засопел носом, ткнул кулаком серебряную чарку с настоем. Та опрокинулась. Гаврила бросился рукавом вытирать.

– Брось! – хрипло сказал царь и облизнул губы. – Пусть ждёт дьяк. Стряпухи булок напекли?

Служка кивнул, бережно взял чарку, поставил и налил в неё из кувшина ещё настою. Царь хлопнул ладонью по столу, чарка снова упала.

– Сказал же, брось, – усмехнулся Иван Васильевич. – Булки, скажи там, пусть тащат. А Щелкалову ждать!

Стряпухи постарались, булки походили на жаворонков, поднявших крылышки. Заедая их мочёными яблоками, царь размышлял. Гонцы из Вильно должны были привезти ответ Петра Скарги, тамошнего главного иезуита. Два года назад Иван Васильевич уже имел дело с братьями Ордена Иисуса. Тогда в Московское царство приехал Антон Поссевин.

– Козёл, – пробормотал царь, вспомнив небольшую острую бородку иезуита. Когда тот говорил, она мелко тряслась, как у козла на лужайке.

Поссевин предлагал московскому царю заключить союз-унию с папой римским. Ничего бы не изменилось, только главным над православной верой стал бы хранитель престола святого Петра. Тогда Иван Васильевич долго спорил с иезуитом и в конце концов вышиб его за пределы царства, запретив въезд и ему, и его орденским братьям. Но потом случилась беда – умер сын Иван.

Вспомнив наследника, царь заплакал, сжав кулак. Бывшая в ладони птичка вскинула крылья и развалилась крошками.

– Так и Ваня мой, – вытирая слёзы, пробормотал Иван Васильевич, собирая остатки булки и закидывая их в рот.

Московский престол переходил сейчас к младшему сыну – Фёдору, а тот был простоват.

– Обдурят его, ох, обдурят! – застонал царь и со всех сил ударил по столу кулаком. Ухватив ещё одного жаворонка, ободрал у того крылья, но есть не стал, раскидал по сторонам.

– И царство моё также на распыл пустят, – пробормотал он и поднял глаза на застывшего в углу Гаврилку. – Какие горницы протопили сегодня?

– Твоя, великий государь, – начал тот, но царь поморщился.

– Ещё верхняя, откуда Москва-реку видать, – быстро заговорил Гаврила.

– Хорошо, – царь порвал ещё одного жаворонка. – Зови туда Щелкалова, а у дверей поставь двух стрельцов.

Он поднялся, сутулясь и перекосившись на правый бок – что-то болело внутри.

– А кто велел верхнюю горницу протопить? – повернулся царь к служке.

– Борис Годунов, – Гаврила мигнул. – Он говорит, что великому государю, может, отдохнуть захочется после молитвы. А во дворе ещё прохладно. А там, дескать, хорошо.

– Ну, Борис, Борис, – Иван Васильевич мотнул головой. – Расторопен, догадлив.

«Сожрут они Фёдора, как пить дать, сожрут» – думал он, поднимаясь по скрипучей лесенке. Гаврила поддерживал его за локоть.

– Всё, иди, – оттолкнул царь служку перед дверью в горницу. – Скажи стряпухам, пусть пирог с редькой испекут. Зови Щелкалова. А стрельцов тут поставь.

Гаврила ссыпался вниз. Крикнул что-то, царь слушал. Снизу раздались тяжёлые быстрые шаги. Стрельцы торопились на пост. Раздалось шуршание.

– Щелкалов поднимается, – решил Иван Васильевич. – Шаркает шубой своей по стенкам. Даже во дворце моём не снимает, боится, что упрут. Хитёр, ой, хитёр, Андрейка Щелкалов с братом своим Васькой! Сожрут они Федьку, дурака моего блаженного!

Зайдя в горницу, царь уселся у окна на лавку и бросил взгляд в окошко. Москва ещё снежная, но тут и там, на солнечных местах видны вытаявшие прогалины. Весна идёт, скоро лето, но все ли доживут до тёплых дней?

Вошёл Щелкалов, поклонился в пояс, оглянулся, плотно прикрыл дверь за собой.

– Садись, – царь хлопнул по лавке. – Да ближе, не укушу.

И он выжидающе уставился на дьяка. Тот сел, засопел носом и посмотрев царю прямо в глаза, тихонько сказал: «Иезуиты согласны на все ваши условия. Только римский примат над церковью и всё. Больше им ничего не надо».

Иван Васильевич откинулся назад, опёрся рукой на подоконник и забрал в ладонь бороду.

– Это всё? – спросил он.

– Нет, – Щелкалов склонился ближе. – Лютый, тот шляхтич, что из Вильно приехал, колдуна нашёл под Москвой, просит на расправу его.

Царь прищурился.

– А ну-ка, давай подробней расскажи, что там иезуиты передают, и какой вдруг колдун на Москве объявился? – оскалился он. – Больно хорошо день начинается. Не подвели меня, чую, мученики севастийские, не зря с утра им молился.

Сидевший за стеной, у просверленной малой дырочки Гаврила от напряжения даже рот приоткрыл, вслушиваясь и боясь упустить хоть слово.

Поезд с казаками выехал на берег Москва-реки. Слева кремлёвские стены; Облезов снял шапку, молится на церковные кресты за каменными зубцами. Не помешает, если вдруг царь увидит. Поговаривают, он частенько смотрит за городом своим.

Справа дома, усадьбы, заборы. Арефий ткнул Егора в бок – чего, дескать, грустишь? Тот отмахнулся, что-то не по себе, мол.

– Царя опасаешься, – кивнул Арефий. – Я тоже подрагиваю, аж спина чешется.

– Батоги чует твоя спина! – захохотали казаки. Снова пошло веселье, да так громко, что Облезов повернулся и погрозил кулаком, дескать, вы не в Диком Поле и не за Камнем гуляете, спокойней надо быть.

Вот и родной дом. Ворота новые, у них таких не было, с резьбой поверху. Крышу перекрыли, и больше ничего не изменилось. Егор протяжно вздохнул, он поневоле поддёрнул на себя повод, конь пошёл тише. Сбоку сунулся Арефий.

– На красавицу московскую загляделся, Сломайнога? – шепнул он. – Хороша девица, да не для нас.

Егор как очнулся, и правда, у ворот стоят две боярыни. Одна постарше, лицо хмурое, видать, хозяйка. Вторая розовощёкая, глядит с любопытством на казаков, глаза широко распахнуты, в них ярко-синее мартовское небо сияет. За боярынями пара мужиков, ворота отворяют, видать, поедут сейчас куда-то.

Сам не понимая почему, сорвал Егор шапку и поклонился синеглазой. Та фыркнула котёнком и за хмурую боярыню спряталась.

– Испугалась красавица глаз твоих колдунских! – захохотал ехавший рядом Яшка Бусый. – Один карий, другой травяной! Как бы не сглазил боярыню.

Криво улыбнувшись, Егор оглянулся на дом, на сани, запряжённые парой гнедых лошадей, выезжающие из ворот.

Да, ворота новые, старых-то нет.

Пятнадцать лет назад, в тот злой Разгуляй, ночью ворвались во двор десятка два опричников. Тесовые ворота прорубили топорами вмиг, снесли засовы и принялись копья, да поленья с чурками в окна метать. Егор, тринадцатилетний паренек, вскочил с постели, и тут стёкла в двойной раме разлетелись, и в комнату влетело копьё с погнутым наконечником. Внизу загремели и заухали.

Сквозь разбитое окно потянуло морозом, но Егор подбежал к нему – глянуть, кто там, что там.

Посреди двора на вороном с серебристой гривой коне гарцевал главный московский чёрт – любимый царский опричник. Приехал мстить за брата, убитого нынче Степаном Парамоновичем на льду Москва-реки. Факела мотаются в руках государевых людей, те кричат, улюлюкают.

Не раздумывая, Егор бросился в двери, вниз, ко входу. Там уже стоял средний брат Калашников – Кирила, в руке сабля, рядом два приказчика с топорами.

– Егор! – обернулся Кирила. – Беги, спасай Алёну с дочкой! Уводи их из дома!

Двери затрещали, в них снаружи били бревном. Егор переступил на месте, напряжённо глядя на брата, ему хотелось схватки.

– Беги! – крикнул Кирила. – Скорее!

Как стриж чёрной молнией носится над рекой, чертя неуловимые глазу зигзаги, так и Егор стремительно проскочил по тёмным переходам и лесенкам дома. В один миг он добежал к опочивальне Алёны Дмитриевны. Та распахнула двери, одетая в шубу соболиную, на голове пуховый платок.

– Накинь на себя одёжу! – быстро сказала овдовевшая сегодня купчиха. – Убежим задним ходом.

Егор вернулся к себе, натянул толстые штаны, чулки вязаные, валенки, шубейку свою, шапку новую из куницы. Замешкался, вспомнил, что Кирила вечером положил ему в сундук ключи от лавки. Откинул крышку сундука, взял их с собой. С гвоздика над сундуком снял гайтан с тяжёлым медным крестом, остался от старшего брата. Тускло-багровый щербатый камешек в ногах Иисуса на кресте вдруг блеснул тревожным отсветом от факелов за окном. Гайтан на шею, крест за пазуху.

Внизу уже слышен рёв – опричники выломали дверь, лязгают сабли, кто-то воет.

На столе в спальне свечка горит, Алёна Дмитриевна копается в своих шкатулках, что-то быстро кладёт в кошель, сверкнули синие и красные огоньки на серьгах, что старший брат прислал. На кровати свёрток с откинутым краешком, глянул Егор, племянница годовалая Мариночка, спит, посапывает.

– Бежим! – Алёна подбежала к кровати, хотела дочку схватить. Да вдруг крики, шум совсем рядом, кто-то упал, вопит. Свет факела заметался по коридорчику. Застыл Егор, только ключи тяжелущие, кованые, в руке сжимает.

Купчиха повернулась, к дверям открытым кинулась. И сразу же назад отлетела, на пол легла с разрубленным лицом.

В левой руке факел, в правой сабля. В спальню зашёл главный московский чёрт, царёв любимчик Бельский Богдан.

– Сдохла, ведьма! – заверещал он. – Брата моего погубила, так и сама сгинь!

Егор от него сбоку стоял; даже не думая ни о чём, размахнулся и со всей силы ключами по опричной морде заехал. Видно, крепко пришлось, силой бог не оделил братьев Калашниковых – рухнул Бельский, только сабля звякнула. Прямо на факел упал, и загасил его.

Алёна Дмитриевна не дышит уже. Схватил Егор племянницу, ключи за пазуху сунул, увидел на полу кошель купчихи, к ключам его отправил, и побежал к заднему входу, к дверям на огород.

Откуда-то выскочил Максим, Алёны Дмитриевны младший брат.

– Где сестра? – крикнул он.

– За мной беги, – негромко прохрипел Егор. – Опричники всех убивают.

Максимке семь лет, совсем маленький, испугался.

– За мной, – снова тихонько сказал Егор. Максимка и побежал, он уже одетый был, видать, сестра успела ему сказать.

По всему дому опричники бегают, нашли Бельского, завыли.

Егор хотел через баню уйти, но там уже кто-то копошился. Смогли они через окно во двор вылезти. Коновод держит вороного с серебряной гривой, сам на дом глядит. Егор племянницу Максимке сунул, сам, как рысь прыгнул, ключами по голове оглоушил опричника.

Вскоре вороной вынесся из разломанных ворот и рысью к лавкам купеческим понёсся. В седле Егор, в одной руке поводья, в другой Маринка, за спиной Максим, вцепился ему в шубу.

Пятнадцать лет прошло. Помотал головой Егор Сломайнога. Огляделся, выдохнул. Казаки, возы, атаман Кольцо впереди. Всё позади и слава богу. Но вспомнил он про Лютого и тяжко вздохнул – нет, ещё не кончились его мучения.

Вот и торговые ряды, каменные лабазы, возле распахнутых дверей прохаживаются приказчики. Смотрят, прищурясь, на богатый поезд.

Егор выглядывает свою лавку. Вот она. Дверь открыта. Кто там сейчас торгует? И снова вспомнил казак ту страшную ночь. Вороной аргамак вынес их к лавке, здесь на коня оскалился и заворчал сторожевой пёс Разгудай, но узнав Егора, успокоился. В лавке было ещё тепло, топленная утром печка не остыла.

Оставив здесь детей, Егор на коне метнулся по ночной Москве. Братнин друг, купец Сажин закусил губу, узнав, что опричники напали на дом Калашниковых. Но помочь не отказался.

Дал коня с санями, мешок хлеба, горшок с кашей, да горшок с топлёным молоком для Маринки. Денег ещё сунул в кошеле. А вороного велел отпустить, больно приметный конь.

В ту же ночь Егор с Максимкой и Маринкой умчались из Москвы на запад, в Литву. Кроме помощи от Сажина в санях лежали две штуки шёлка, да за пазухой кошель Алёны Дмитриевны с золотыми серьгами да горстью червонцев. За санями бежал сторожевой пёс, Егор его не оставил. Бог миловал, добрались они до Ковно. Там и устроились, и жили, пока не нанесло чёртом на них ту бабу проклятую.

Навстречу поезду выскочил всадник. Снег летит из-под копыт коня во все стороны, лихо мчит аргамак, серый в яблоках. Возле Облезова круто осадил.

– Велено прямо в Кремль казаков! – крикнул всадник. – В Приказе Казанского дворца ждут уже. Там и скажут, что делать!

Егор помотал головой, отгоняя прошлое. Всё будет хорошо, а с Лютым можно будет как-нибудь разобраться. Пора к царю.

К ночи похолодало. Караульщик у ворот годуновской усадьбы закутался в рваную шубу из овчины, высморкался и зевнул. Поднял глаза. В окнах хозяйской горницы мелькал свет.

– Свечи жгут, денег-то много, покупают, сколько надо, – подумал караульщик и усевшись на бревно, лежавшее у забора, задремал.

Бельский наклонился над глубокой тарелкой, втянул ноздрями запах от налитой жидкости и поморщился.

– Горьким пахнет, хлебный дух есть, но противно, – он вытащил надушенный платок и протёр нос, не удержался и чихнул: – Вот, правду говорю!

– Ты, Богдан, не разумеешь, – сморщился Годунов. – От хлебного вина деньги в казну рекой польются. Пьянеют с него быстро, веселятся, да и нравится оно мужикам. Кроме тебя, никто его нюхать не собирается.

– Ну, гляди сам, Борис, – Бельский брезгливо отодвинул подальше тарелку с водкой. – Хлеба в Москве много, пусть гонят пойло это. Ты скажи, что там слыхать у царя?

Годунов поднёс горящую свечу к тарелке, наклонил. Вспыхнуло синеватое пламя. Бельский подскочил и перекрестился.

– Напугал ты меня! – выдохнул он. – И впрямь вино-то горит!

Оглядевшись, Годунов махнул пальцами, дескать, наклонись ближе. Богдан придвинулся.

– Щелкалов был нынче у царя, – Борис начал шептать. В комнате, кроме них двоих никого не было, но Годунов знал, что и у стен могут быть уши, даже в своём доме. Романовы, Мстиславские или Шуйские немало золота отсыплют, чтобы знать, о чём шепчутся Годунов и Бельский, ближние царёвы люди.

– Говорил ему, что гонцы от иезуитов привезли, – Годунов приподнял голову, огляделся и прислушался. Тихо. Он продолжил: – Царь согласился церковь нашу под римского папу отдать.

– Зачем? – Бельский посмотрел в глаза Бориса.

Тот дёрнул щекой и отмахнулся.

– Это не важно пока, – сказал он. Богдан оторопел и начал открывать рот, но Годунов прикрыл его ладонью.

– Тихо, – прошептал Борис. – Дело очень важное. Щелкалов сказал, что царь колдуна нашёл.

Бельский слегка дёрнул вперёд подбородком, как бы спрашивая, зачем царю колдун.

– Он смерть свою чует, – Годунов отодвинул подальше тарелку с бегающими синими огоньками, отставил и свечу, стукнув подсвечником по столешнице. От внезапного звука Борис с Богданом замерли на миг.

– Чует, что скоро помрёт, – зашептал Годунов дальше. – И решил, что нехорошо ему помирать, а врагам его жить. Он князя Курбского решил извести. Убивать его нельзя, переговоры с Литвой идут, он же в Ковеле живёт, решил колдовством взять.

Бельский выпучил глаза и покачал головой.

– А с Римом через литовских иезуитов царь разговор ведёт, чтобы они помогли его сыну, царевичу Фёдору на престоле усидеть, – продолжил Борис. – Опасается, что как только умрёт, его отодвинут и прикончат. Мне про это Ирина, сестра рассказала. Фёдор-то, муж её, он плачет, не хочет православных под Рим подводить, а с отцом не спорит.

– Нам-то что? – пожал плечами Бельский. – Проживём и с иезуитами. А Фёдора убирать никому не с руки.

– Царь в это не верит, – мотнул головой Годунов. – Но самое страшное мне Щелкалов не открыл.

– Что? – напрягся Бельский.

– Царь ему сказал, что, дескать, Курбский первым будет, – прошептал Годунов. – А потом, мол, и с остальными надо будет покончить. Про это хитрый дьяк Щелкалов умолчал.

– А с кем? – Бельский сжал кулаки. – Кого он хочет казнить? Как ты про это узнал?

Борис пожал плечами.

– Как узнал, это тайна моя, а вот кого он хочет на тот свет отправить, это неизвестно.

– Что ж делать? – Бельский закусил губу. – Может, нам царя-то подвинуть?

– Куда подвинуть? – прищурился Борис.

Богдан ткнул пальцем в потолок. Годунов засопел носом и поднялся из-за стола.

– Поглядим, что за колдун такой нашёлся, – он потянулся за свечой, подвинул её ближе и быстро, резко взглянул в глаза Богдана. – Он вроде бы из казаков, что от Строгановых приехали. Завтра царь их примет. Решил не ждать, как хотел сначала, пару недель. Невтерпёж ему колдуна на Литву послать, князя Курбского заполевать.

– Утром кулачные бои будут. Государь, пока Страстная неделя не пришла, повеселиться хочет. Митрополит отговаривал его, дескать, Лазарева суббота, не стоит кровь пускать, а он только усмехается, – Бельский тоже встал. – Значит, после обедни царь с казаками встретится. Тогда и посмотрим, что и как.

Он пошёл к дверям и вдруг развернулся.

– А зачем тебе Щелкалов это говорит? – спросил он.

– Дьяк не хочет в ответе быть, если что не так пойдёт. Спрос-то с него будет, дескать, знал, а не сказал. Хотя бы про иезуитов, да римский примат, – ответил Борис. – Вот он мне и рассказывает кое-что, вроде как не молчит. Вроде как и против.

Бельский хмыкнул.

– Завтра увидимся, – сказал он и вышел. Вскоре во дворе послышались крики и лязг железных запоров. Заспанный караульщик отворял ворота для Бельского.

– Бог даст, так увидимся, – пробормотал Борис. – Если царь не удумает чего.

Он подошёл к углу, где перед иконой Петра и Павла теплился огонёк лампадки.

Годунов встал на колени и начал молиться древним святым апостолам.

С кремлёвских стен убирали висельников. Те болтались на концах брёвен, просунутых меж каменных зубцов. Мужики, затаскивающие казнённых на стену, ругались. Брёвна играли и били по ногам. Висельники норовили сорваться вниз.

– Не скучают на Москве, – усмехнулся Яша Бусый. – А чем помешали-то эти, чего их убирают?

Пришедший с казаками царский пристав Облезов прищурился. В одном из висельников он узнал соседа. Когда Облезов уезжал встречать Ивана Кольцо, тот был живой, а сейчас уже отвисел своё в царской петле.

– Так Вербное воскресенье завтра, а потом Страстная неделя, – глухо сказал он. – Негоже покойниками любоваться на Пасху.

Он перекрестился.

В это время один из висельников сорвался и рухнул вниз. Он упал в сугроб, так что только ноги торчали. Мягкий снег просел, и покойник дёрнулся. Стоящие рядом казаки и московские жильцы отшатнулись от неожиданности.

– Не боитесь! – захохотал Арефий. – Он не Лазарь, не воскреснет, хотя и суббота ныне его!

– Молчи, богохульник! – одёрнул его Облезов. При виде повешенного соседа у него испортилось настроение.

Вскоре под кремлёвскими стенами, на берегу Москва-реки началась кулачная потеха. Царь сидел в резном деревянном кресле, закутанный в медвежью шкуру. Его знобило. Ночью царь видел страшные сны и не мог понять, что они значат. Пасхальные куличи сочились кровью. Он резал их ножом, но лезвие не брало тесто и ломалось.

– К чему такие сны? – Иван Васильевич невидяще уставился на утоптанную площадку, где бойцы уже сбили ногами снег до земли: – Может, потому, что римский папа пасху по новому календарю праздновать станет? В этом году последний раз вместе православные и католики. Последняя пасха. Последняя. Для кого последняя?

Царь засопел и повёл плечами. К нему подскочил Гаврилка.

– Сбитень дай, – хрипло велел Иван Васильевич.

Выпив пару глотков парящего на холоде горячего медового сбитня, царь как будто повеселел. Он огляделся. Слева, шагах в пятидесяти стояли казаки, приехавшие из Сибири. Впереди Иван Кольцо. Вчера царь видел из окна, как атаман приходил к дьякам, уточнял насчёт харчей и хранения подарков.

– Здоровый бугай, – подумал Иван Васильевич и усмехнулся.

К Ивану Кольцо подбежал окольничий Рязанов, атаман говорил с ним поутру. Тогда это был надменный дворянин, слова сквозь зубы медленно сочились, на Ивана не глядел – невместно, дескать. Сейчас глаза окольничего бегали, дышал тяжко, пришлось бежать с царёвым приказом, тот медленных не любил.

– Государь велел бойца тебе выставить, – задыхаясь, сказал Рязанов. – Или сам иди, если не побоишься.

Кольцо вспыхнул, ничего он не боялся и никого. Молча атаман принялся развязывать кушак на поясе. Тут же подскочил царский пристав Облезов.

– Давай, Ваня, я шубу-то подержу, да и приберу, пожалуй, – заворковал он. – Тебе Иван Васильевич со своего плеча подарит, а эту не выбрасывать же.

Облезов уже взялся за лисью шубу, и атаман начал скидывать её с плеч, как его крепко взял за руку Егор Сломайнога.

– Спокойно, Ваня, – он вышел вперёд. – Дай-ка я с царским бойцом переведаюсь. А ты наш главарь, тебе башку оберегать надо, разговоры тонкие с царём и дьяками водить.

Кольцо оглянулся. Даже всегда смешливый Арефий, насупившись, кивнул, дело, мол, Яша говорит.

– Не ходи, атаман, – пробурчал Ефим Бусый. – В Москве не кулаками махать надо, а головой мозговать.

Казаки закивали.

Егор Сломайнога не уступал Ивану Кольцо в ширине плеч, только ростом чуть пониже, да постройнее. Скинул шубу свою волчью – пристав Облезов внимательно её оглядел, шапку соболиную, передёрнул плечами. По ним рассыпались волнистые русые волосы. Егор узким гасником собрал их в пучок на затылке. Кафтан, перешитый из бухарского халата, шёлковый, алый с зелёным, скинул на руки Арефию. Из выреза льняной рубахи выглядывает потемнелый медный крест.

Противник Егора как колода дубовая, с какой стороны не глянь – будто пень кряжистый. Брови рыжие лохматые на глаза свисают. Нос, ломаный не раз, набок глядит.

– Царский слуга Бельской Богдан бойца своего против казацкой силы ставит! – прокричал окольничий Рязанов и покосился на царя. Тот рыгнул. Стоявший от него по правую руку Бельский заложил руки за спину, воткнул большие пальцы за шёлковый кушак, прищурился. Любил Богдан кулачный бой. Ярость и страсть к схватке в крови от прадеда, беглого ордынского мурзы Кирибея.

Царь видел, как казаки остановили атамана и хмыкнул – соображают разбойники. Ладно, посмотрим, как эти бродяги драться умеют. Без сабли или пищали трудновато, да и нож под рёбра не сунешь. Честно надо биться, сила на силу.

Егор засучил рукава и левым боком вперёд пошёл по кругу к сопернику. Тот стоял на месте, медленно поворачиваясь, пристально глядя на казака.

Кто-то охнул в толпе боярынь да княгинь, стоявших поодаль. Егор кинул туда быстрый взгляд – синеглазая! Та самая, что у своего бывшего дома видал; стоит – рот ладошкой закрыла, испуганно смотрит прямо на него.

– Не бойся, красавица, – бормочет про себя Егор. – Сейчас я переведаюсь с рыжим.

Пальцы царя задрожали, застучали по подлокотникам. Грозный почуял силу, окутывающую казацкого бойца.

– Не зря бой затеял, – радостно подумал царь. – Напьюсь жизни вдоволь сегодня! Полюбуюсь кровушкой досыта!

Где-то в толпе ему показались знакомые глаза. Никак, Дионисий пришёл глянуть, здесь ли царь. Вчера отговаривал его от кулачных боёв, дескать, грех, в такое день кровь лить.

– У тебя что ни сделай, всё грех! – прищурился, отвечая, царь. – Иди лучше за Фёдора с Ириной молись!

Митрополит ничего не ответил, заколыхал седой бородой и ушёл. А сегодня высматривает, кто здесь. Не здесь глядишь, Дионисий! Римскому папе скоро кланяться будешь!

Царь засмеялся и тут же закашлялся, из открытого рта потекла жёлтая слюна. Гаврилка бросился отирать её с бороды.

– Уйди! – царь толкнул его. – Мешаешь!

Рыжий боец выставил руки перед собой полукругом и ворочая крутыми плечами, пошёл к Егору. Тот размахнулся и правой рукой наметил в висок противнику. Но рыжий чуть пригнулся, убрав голову в плечи, и кулак пролетел поверху, погладил макушку только. Казак качнулся, разворачиваясь. И сразу рыжий бросился вперёд в прыжке и головой угодил Егору прямо в грудь.

Зрители услышали глухой удар, Бельский сжал кушак в кулаках и подался вперёд, шагнув поближе к бойцам.

Царь покосился на него – горяч Богдан, может не помнить себя, только бы нрав свой бешеный в разгул пускать. Не бывать ему боярином с такой хваткой, слаб против тех, кто сейчас в бобровых шапках ходит. Пусть лучше надеждами себя тешит, так больше пользы.

А Егор не упал. Заметив летящего соперника, он успел повернуться боком, и хотя удар головой был силён, всё же прошёл скользом. Рыжий уже разворачивался к нему, когда казак изо всех сил треснул его кулаком по макушке. Да не сверху, а наотмашь, как саблей!

Противника повело в сторону, он мотнул головой, длинные рыжие волосы выскочили из перевязки.

– Дай оправиться! – бешено крикнул Бельский. Егор отступил на шаг – можно и подождать, повёл головой в сторону боярынь. Синеглазка улыбнулась ему, вдруг лицо её напряглось, казак качнулся вбок, и в грудь ему прилетел пудовый кулак.

Рыжий так и не заправил волосы, а увидев, что противник повернулся, атаковал. С размаху его кулачище врезался Егору аккурат посреди груди. Медный крест врезался в кожу, что-то мягко хрястнуло. На белой льняной рубахе показались красные пятна.

– Бей, Евдоха! – орал Бельский. Он вошёл в раж и грыз кулак от злой ярости.

Казаки стояли хмурые, поведение рыжего им не понравилось. А тот размахнулся и со всего маху нацелил удар прямо в лицо Егору. Но тот просвистел мимо. Казак быстро присел. Рыжий вложил столько силы, что его развернуло кругом, и он едва удержался на ногах.

Не дожидаясь, пока тот устоится на ногах, Егор, подскочив, как на пружинах, врезал ему снизу, левой согнутой в локте рукой, прямо от бедра.

Царь, от возбуждения приподнялся, опираясь руками на подлокотники. Он и все зрители увидели, как рыжий будто стал выше ростом, голова даже выскочила из плеч. Но тут же у него обмякли ноги, и он мешком соломы свалился на перемешанный с землёю снег.

Бельский от досады плюнул, а царь захохотал, хлопая ладонями по подлокотникам кресла. Стоявшие рядом бояре ухмылялись.

Рыжий дёргал руками и ногами, но в себя не приходил. На него плеснули ведро воды, он утих. Ярыжки, глядящие за порядком, утащили побитого в сторону, и кинули в сани, набитые соломой – пусть отлёживается.

Егора позвали к царю.

– Кто таков? – спросил Грозный, вглядываясь в казака. – Лихо ты Евдоху свалил.

Егор поднял на царя глаза. Пятнадцать лет назад, когда тут же бился его брат Степан, он глядел на Грозного издали, а сейчас совсем рядом с ним стоит.

– Зовут меня Егор, прозвище Сломайнога, верный твой слуга, государь! – ответил он и немного склонил голову.

– Ишь, гордый какой, кланяться не хочет в пояс! – захохотал Иван Васильевич и тут же прервал смех, упёршись взглядом в лицо казака.

– У тебя глаза, глаза разные, – вдруг стих царь. Он невольно огляделся, ища дьяка Андрея Щелкалова, нашёл, секунду смотрел на него, дьяк уже шагнул к нему, но царь опомнился, махнул рукой – не ходи, и повернулся к Егору.

– Молодец! – он подозвал дворянина Рязанова. – Дай ему червонец за честный бой!

Егор с поклоном принял царский подарок, но не забыл попробовать золотую монету на зуб.

– Иди, – махнул казаку царь и откинулся на спинку кресла, ждать начала другого боя.

Отходя в сторону, Егор бросил взгляд на того, кто кричал ему: «Дай оправиться!». Видать, из высоких родов этот, в шапке из чёрно-бурой лисы, с яростным, ещё не остывшим лицом. Где-то он видел его, вроде бы. Вот тот повернулся к царю и Егор увидел на правой щеке рваный бугристый шрам, идущий от виска.

– Так это ночной чёрт! Бельский! – молнией метнулось воспоминание. – Привёл господь встретиться. Ладно, не последний раз видимся.

Он подошёл к казакам. Иван Кольцо, улыбаясь, похлопал его по плечу.

– Не любишь ты рыжих! Вон как врезал ему! – захохотал Арефий. Вслед за ним загоготали остальные.

Егор обернулся, ища глазами синеглазку. Но той уже не было видно. Ушла, наверное.

– Увидела, что всё в порядке у меня, и ушла, больше не на кого смотреть, – улыбнулся про себя казак и подбросил вверх золотой червонец: – Ну что, браты, гуляем нонче?!

– С такими деньгами за два дня раскатаем Москву на брёвнышки! – вновь захохотал Арефий. – Гуляй рванина, от рубля и выше!

Вечером Лазаревой субботы царь вернулся из бани и улёгся на пуховики. Боль в правом боку поутихла, после тёплой парной меньше стала ныть шея и спина. Шёлковое бельё приятно холодило разгорячённое ещё тело.

Грозный ещё раз перебрал в голове разговор с казаками. Атаман у них простой, как нож засапожный. Всё рассказал. Впрочем, ничего особенного. Хорошо, что кучумовых людей прогнали. Пусть Строгановы там управляются. Траты из казны не будет, а прибыль от ясака пойдёт немалая.

На приёме царь всё время поглядывал на разноглазого. Щелкалов ему шепнул, что, дескать, это и есть тот колдун, чью голову литвин Лютый просит. Боец-то опытный, лихо он рыжего сегодня навернул. Лицо знакомое у этого казака, и глаза, глаза колдовские, прямо как заноза засели в голове! Памятные, знакомые глаза, до боли прямо. Да мало ли таких, знакомых-то! Щелкалов, нет, Бельский сегодня с ним поговорит, да и отправит завтра же в Ковель. А Лютый за ним присмотрит, наверное, от такого не сбежать. Хотя, пусть сами разбираются. Решу, как быть, чтобы не сбежал колдун. А он точно колдун! Два удара от самого Евдохи принял, не качнулся, и глаза такие – пусть колдует на Курбского, казацкое отродье!

Из Вены, от цесарского двора гонец от Истомы Шевригина, посла московского, письмо привёз сегодня. Надо прочесть. Истома, сын Василия, боярина, разумен, ловок и разворотлив. Три года назад дело сладил с самим папой римским, да и сейчас, видать, общается со знакомцами из Столицы Апостольской. Шустёр, и полезен.

Себе на удивление легко царь сел на пуховиках, придвинулся к трёхсвечнику, взял зашитый и запечатанный красной смолой мешочек. Внутри грамота от Истомы.

Прочитав её, Иван Васильевич едва не задохнулся от ярости. Он крепко сжал в руке пустой мешочек и тяжело дышал. Нет передыху ему! Как чуют стервятники, что он скоро на тот свет отправится.

Истома писал, что ему сообщил папский нунций при цесарском дворе. Дескать, Стефан Баторий, король польский, просит у папы римского двести тысяч золотых. На эти деньги он снарядит войско для войны с турецким султаном. Но сначала завоюют Московское царство.

«Двадцать четыре тысячи конных и пеших бойцов обещал король Степан, – писал Истома. – И как только Москву покорит, сразу на турок пойдёт. Но папа ему не верит и велел тебя о том известить. Ему не надо такого. Он хочет, чтобы и поляки, и литва, и ты, государь, вместе с цесарским, испанским и венецианским войсками на османов навалились. Мне про то нунций сказывал».

Отдышавшись, Грозный вновь завалился на пуховики.

– Турецкий оплёвок этот Стефан, – зло подумал он. – Нищеход, бродяга, ко мне на службу просился, а султану и вовсе туфли, говорят, целовал, когда шертовал. И папу решил обмануть, выродок собачий. Ох, прости господи!

Царь не любил брани, и сейчас, когда выругался, даже мысленно, укорил себя. Он занёс двуперстие, намереваясь коснуться лба, но задрожавшая рука подвела, и он ткнул пальцами в глаз.

Вздрогнув от неожиданности, Иван Васильевич зло засопел.

– Вот помяни чёртова сына, как сразу дьявол под руку бьёт! – подумал он. Но сразу успокоился и трижды перекрестился.

Дальше царь стал думать. Если Баторий, несмотря на подписанный в прошлом году мир, всё-таки нападёт, придётся туго. Этот турецкий ставленник на польском троне хитёр. Он, наверное, подождёт, когда Фёдор станет царем, тогда и навалится.

– Ох, сожрут моего Федьку блаженного, – снова загоревал Грозный. По лицу потекли слёзы. Они ползли по щекам, неприятно щекотя их.

Проплакавшись, царь высморкался и решил, что нечего реветь, надо дело делать. Сперва с Курбским расправиться надо. Потом подумать, как с иезутами и Баторием быть. Если под власть папы римского Москва отойдёт, польский король сюда не сунется. Иезуиты не дадут. Вот и сохранится царство для Фёдора, детей его и всего дома святого Владимира.

– Гаврилка! – крикнул царь, повернув голову. Из угла метнулась тень к пуховикам.

– Зови сюда Бельского, – велел Иван Васильевич. – Быстрее!

Богдан в тот вечер командовал стрельцами охраны, что Кремль берегли, потому прибежал быстро. Вошёл, шапку лисью сорвал, поклонился, глаза свои дикие уставил.

– Иди к столу, садись! – царь махнул рукой. – Гаврилка!

Тот подскочил ближе.

– Уйди отсюдова, – Иван Васильевич шмыгнул носом. – Скажи на кухне, пусть мне квасу принесут, да не кислого, а пышного, на ягодах басурманских.

Дождавшись, пока за Гаврилой не заскрипела дверь, закрываясь, царь исподлобья глянул на Богдана. Тот чуть прищурился, ожидая.

– Завтра пошли слугу в приказ Казанского дворца, – вполголоса заговорил царь. – Казак там есть, Егор. Сломайнога его кличут. Да ты его знаешь, он твоему Евдохе башку нынче стряс. К себе его вызови.

Богдан чуть приподнял голову, и немного опустил, расслабляясь, плечи. Речь шла о колдуне, скорее всего, о чём они с Годуновым говорили.

Грозный почуял облегчение Бельского (Что это он? Неужто знает, о чём скажу? С чего бы это?)

– Дашь ему пятьдесят рублей и велишь ехать в Ковель, извести там князя Курбского, – вглядываясь в глаза Богдана, сказал царь. И тот снова не удивился. Лицо опричника даже не дёрнулось, в глазах плясали огоньки свечей.

– Передашь ему поручение от себя, – Иван Васильевич повернулся боком к Бельскому. – Скажешь, чтобы за пару месяцев обернулся. А вздумает бежать или хитрить, так всех казаков, что с ними пришли, на кол посажу. А про меня ничего не говори. Понял?!

Богдан кивнул. Это было очень странно, что он не удивляется, даже не меняется в лице, подумал царь. Он общался со многими разными людьми, видел их в жизни и смерти. Напитанная многими страстями и волнениями душа его почуяла что-то неладное в этом.

Опершись на стол, Бельский встал и тут же поморщился и охнул.

– Что с тобой? – царь свёл брови, насупившись. Он уже насторожился.

– Да чирий у меня на заднем месте, – Богдан медленно распрямился. – Второй день мучаюсь, думать ни о чём не могу. Сегодня на кулачном месте разошёлся я, так он у меня после этого ещё сильнее болеть стал.

– Лекаря позови, пусть лечит, – расслабился царь (Так Богдан о заднице своей думает, вот почему спокойный к моим словам). – Иди, и чтоб колдун этот поскорее из Москвы выехал. Пообещай ему тысячу рублей, если Курбского уморит. Вернётся если, и дело сделает, я тебе их дам, передашь. И при себе оставишь колдуна этого. Если вернётся. Ступай, Богдан!

В дверь горницы стукнули. Гаврилка принёс квасу, пенного, пышного, сладкого. Махнув рукой Бельскому, царь отпил пару глотков и снова завалился на пуховики. Вскоре он засопел. Гаврилка на цыпочках тихонько подошёл к столу и плюнув на кончики пальцев, по очереди зажал ими огоньки свечей – потушил. Вернулся в свой угол, лёг на расстеленную там овчину, и забылся лёгким сном, всё время ожидая царского зова.

В Успенском соборе пахло ладаном. Митрополит Дионисий оканчивал заутреню. Невидимый Егору хор грянул «Господи, помилуй!». Казаки, стоявшие у стены, истово крестились и кланялись в пояс, хотя в церкви тесно, плечами толкаются.

Иван Кольцо бормотал под нос молитву. Только сейчас, на службе Вербного воскресенья, казаки поняли, как им не хватало молитвы в храме. Иные уж лет двадцать в церкви не бывали, вот как Арефия взять. А сейчас казак глаза закрыл и только знай отмахивает кресты.

Егор приподнялся на носках и повернул голову влево. Среди молящихся он высматривал синеглазку. Уже знал казак, что это княжна Ирина Мстиславская, дочь могущественного боярина. И что не ровня она ему, тоже знал.

Но сердце билось чаще, когда Егор видел её, и неспроста. Он помнил, как Ирина ахнула вчера, когда рыжий ударил его.

– Может, и я ей приглянулся, – думал казак и краснел. Вечером, положив распаренный донник на ранки на груди, он прикидывал, надо ли ему это. И много старше он княжны, и голодранец, казак перекати поле, и на службе у Строгановых ему по уговору ещё лет восемь быть.

Поймал себя Егор на том, что ничего это неинтересно ему, а хочется Ирину на руках носить, да в цветы, меха и шелка укутывать.

– Будь что будет, – решил казак. – Единова живём, любить так любить!

В собор Успенский, главный московский храм, посольство Ермака распорядился пустить царь. Все двенадцать казаков пришли. В дорогих шубах, шёлковых портах, на пальцах перстни золотые с яркими камнями. Сапоги тонкой кожи, булгарской выделки. Ничуть не хуже бояр, князей и прочих, кто на праздник здесь собрался.

Егор заметил, что на них посматривают жены боярские – приглянулись лихие казаки, видать. А какой-то седой дед в потёртой шубе, из волка, что ли, нахмурился, когда Иван Кольцо прошёл мимо, дескать, всякая голь в царском соборе шляется.

Вот она, синеглазая Ирина! Увидела казака, шалью кашемировой прикрыла лицо, а сама потихоньку посматривает в его сторону.

Митрополит руки кверху, провозглашает славу господу, а Егор с Ириной друг с друга глаз не сводят.

– Великому государю дорога державная, люду православному слава вечная! – провозгласил Дионисий. И опять певчие грянули, да так громко, что Егор ничего не разобрал, да и не слушал.

Народ в церкви заволновался, расступаясь. Митрополит с царём шли к выходу. Перед ними несли Донскую икону Божьей Матери.

– Богородица, заступница земли Русской, – услышал негромко сказанное Кольцом Егор. Атаман неотступно глядел на казацкий подарок. Донскую икону Божьей Матери нёс на вытянутых руках один из священников.

Толпа повалила из церкви. Егор аккуратно проталкивался, норовя протиснуться поближе к Ирине. Вроде вот только что мелькала рядом, казак закрутил головой и вдруг услышал лёгкий смешок.

Вот она, по правую руку, еле до плеча достаёт.

– Как ты крепко рыжего турнул, – засмеялась Ирина.

Егор покривил ртом в надменной усмешке – дескать, и не таких ещё побеждал. Но тут рядом возникла суровая княгиня.

– Тебе чего надо?! – напустилась она на Егора. – Иди к своим оборванцам, не надо нам тут такого!

– Тише, тише, – зашикали на неё сзади. – Чего в церкви разоралась!

Кто-то дёрнул Егора за руку и утащил в сторону. Иван Кольцо.

– Давай побережней заигрывай с красавицей, – склонился атаман к Егору. – Это князья Мстиславские, вторые после царя люди на Москве. Не надо с ними ссориться.

А княжна со своей матушкой уже в дверях. Обернулись было, перекреститься, но толпа вынесла их из церкви.

– Ох, сколько народу! – покачал головой Арефий.

На площади в самом деле яблоку негде упасть.

Монахи, священники, в руках хоругви, иконы, образа. Царь с митрополитом отошли в сторону, смотрят, головами не спеша вертят.

Сбоку подходят стрелецкие полковники, тут же бояре, окольничие, дворяне. Все густой колонной идут к воротам. Крестный ход начался. Грянули певчие, народ крестится.

Казаки выждали, пока поток не вывалился из Кремля, тоже не спеша пошагали. Кольцо хватился, Арефия нет. А тот на стене уже, шапкой им машет, ощерился в улыбке прямо до ушей.

Ударили колокола. Царь с митрополитом недовольно вверх глядят, рано ещё. Но раскат колокольный не остановишь, да и не прервать так просто, народ не поймёт. Потому звонари качают тяжёлые верёвки, за которые языки колокольные привязаны. Перезвон пошёл по всей Москве.

К царю подбежал стольник, что-то на ухо говорит и рукой на стену показывает. Иван Кольцо глянул, Арефия там уж нет. Видно, это он сигнал нечаянно подал раньше, шапкой замахал своей.

На Красной площади все с вербовыми ветками в руках. Крестятся, молятся, толкаются. Смотрят, как митрополит после молитвы на лошадь садится. Та попоной разрисованной крыта, так что вроде осла получилась.

– Шествие на осляти, – рядом с казаками появился царский пристав Облезов. – Как Иисус.

Он перекрестился и повернулся к атаману.

– Иван, – пристав откашлялся. – Твой казак звонарей сомустил. Те раньше положенного в колокола ударили. Государь велел найти его, да и в подвал пока посадить.

– Найдём, так посадим, – спокойно ответил Кольцо.

Облезов кивнул и вздохнул, рассматривая атаманскую шубу. Если поможет казака из беды вытащить, то непременно шубу у Кольца заберёт. Что-то никак она ему не даётся.

Над Красной площадью метался колокольный звон, давая знать о Вербном воскресеньи и то, что завтра уже Страстная неделя.

Егор крутил головой, выглядывая Ирину Мстиславскую, но наткнулся только на взгляд её брата Фёдора Ивановича. Тот как раз оглядывал казаков. Лицо порублено, бывалый вояка, видать, суровый. Встретился глазами с Егором, усмехнулся презрительно и отвернулся. Не ровня казак Гедиминовичам!

– Красная девка из клетки в клетку летать станет, а сокола своего дождётся, – прохрипел кто-то рядом. Глухо забрякало железо.

Чавкая на коленях по грязи, около казаков ковылял, опираясь на руки, оборванец. Чёрная от грязи рубаха болтается на худом теле, и больше никакой одежды нет. Улыбается оборванец беззубым ртом и подмигивает Егору.

– Что он сказал? – наклонился Облезов, глаза даже вытаращил. – Скоба, что ты сказал, повтори, – ласково сказал он оборванцу.

– Кому праздник золотой, а кому бежать собакой, – тот захихикал. – Дай копеечку, боярин, пирогов куплю, царя угощу.

– Держи, держи, – Облезов рылся в кафтане, нашёл кошель, вытащил медяки. – Держи, Скоба, держи. Молись за меня.

Оборванец сунул монетки в рот и ловко опираясь руками, утащился на коленях в толпу.

– Скоба появился, Скоба, – зашептался народ.

– Юродивый московский, – Облезов тяжело выдохнул. – Три года его не видали. Что-то случится, хорошее или плохое. Но случится. Он с кем разговаривал? Что говорил?

Казаки пожимали плечами. Только Егор задумался. Он не верил предсказаниям и гаданью, но Скоба своим пронзительным взглядом что-то зацепил в казацкой душе.

Щелкалов разодрал копчёного леща, и отделяя по одному длинные, упругие ребра, принялся не торопясь их обсасывать. Дьяк раздумывал. Вчера, после кулачных боёв царь призвал его к себе и надиктовал ответ иезуитам. Он просил уточнить, как будут отмечаться церковные праздники в случае подписания унии римского папы и московской митрополии. И особенно указывал, что при царе Фёдоре Ивановиче нужны крепкие волей люди, чтобы владения московские не распались.

– Печатью какой грамоту скрепить? – спросил после окончания записи дьяк. – Твоей, государь или Посольского приказа?

Иван Васильевич засопел носом, встал, отошёл к окну, почесал щёку.

– Я тебе дам личную печатку, ею и скрепишь, – ответил он, развернувшись к Щелкалову. Раскрыл шкапчик, где лежала всякая дребень, порылся там и вытащил замызганную деревянную коробочку.

– Держи! – царь сунул её в руки Щелкалову. Тот принял коробку, взял грамоту, поклонился и вышел. У себя открыл царское вручение. Там оказалась личная печать давно казнённого дьяка Висковатого.

– Однако, – хмыкнул Щелкалов. Бережётся государь, ох бережётся. Да и как иначе, узнают бояре да князья, бунт ещё поднимут, с отступниками от веры круто на Москве обходились.

В рот попала чешуйка, дьяк сплюнул, но та прилипла к губе, пришлось отколупывать её пальцем.

– Господи прости, ругаться не хочу, – пробормотал Щелкалов. – Так и иезуиты прилипли к нам. Что же мне-то делать?

Вчера же он заметил на столе царя печатные листы, прищурившись, прочёл несколько строк. Это был «Остров святых», написанный умершим царевичем Иваном.

– Тоскует по сыну государь, – понял дьяк. – И оберегает потому Фёдора. Ладно, что же Годунову-то сказать?

Но додумать он не успел, в горницу ввалился Лютый.

– Садись, – мотнул головой на скамью у дверей Щелкалов. – Слушай.

Не спеша, вспоминая наказы Грозного, дьяк начал говорить. Лютому надлежало передать ответ прямо Петру Скарге и больше никому.

– Там Антон Поссевино трётся, наверное, в Вильно, – Щелкалов сорвал мясо с хребта у леща и начал потихоньку его жевать, сплёвывая на стол мелкие косточки. – Ему ничего не сказывать.

– Дело сделаю, не впервой, – Лютый выпрямился, поставил перед собой саблю, висевшую в деревянных, обшитых кожей ножнах и сложил на темляк ладони. – Про колдуна что скажешь?!

Дьяк сделал большие глаза и махнул на литвина рукой, потом опасливо огляделся. Бросив недогрызённого леща, встал, не спеша обошёл горницу и присел рядом с Лютым.

– Колдун не нашего ума дело, – прошептал Щелкалов. – И ты не торопись. Царская воля в нём. Не дай бог, что случится.

Он покосился на дверь.

– К Бельскому его вечером зовут, больше ничего тебе не скажу, – сказал дьяк.

Литвин исподлобья глянул на него.

Щелкалов встал, в углу горницы, поплескал руками в деревянном ведре, вытер их о кафтан и вернулся за стол.

– Эй, кто там есть?! – крикнул он.

Тут же дверь распахнулась, вбежал подьячий.

– Вельяминова позови сюда, – велел дьяк. – И Кобылина с подьячими его.

Вскоре званые явились и при них Щелкалов передал Лютому кожаную суму.

– Письма великого князя царя Ивана Васильевича каштеляну виленскому Евстафию Воловичу и дочери своей названной Марии, – дьяк оглядел присутствующих. Те закивали, давая понять, что видели, как он отдал почтовую суму.

– Езжай не медля! – надменно сказал Щелкалов.

Лютый склонил голову и вышел.

– Ступайте, – сказал Щелкалов остальным и остался один.

Многоопытный царедворец размышлял, всё ли он сделал верно. Письма царские отправил, правда, написаны они его рукой. На всякий случай. Вдруг кто перехватит послания иезуитам. Государь будет ни при чём, да и написаны они так, что только ведающий разберётся. Да и печать там Висковатого, если чужаки станут читать, вовсе запутаются.

О том, что царь шашни с иезуитами затеял, он Годунову сообщил, пусть что хочет, то и делает. Ему так это на руку. Придут сюда римские правители, они англичан вышибут, а то те наловчились доносы царю на Щелкаловых таскать. Так что при новой власти не пропадёт дьяк. Можно и веру поменять, бог то один на всех.

А Иван Васильевич крепко сдаёт. Слезливый стал, всё грехи замаливает, за убитых дары по монастырям рассылает. Щелкалов вспомнил, как казнили дьяка Висковатого. Хохотал тогда государь, глядя на муки нечеловеческие, что терпел глава Посольского приказа. А сейчас молитвы за упокой Висковатого приказывает, даже митрополиту. Боится встречи на том свете.

Как же с колдуном быть? Хотя это не его забота, пусть Лютый разбирается. Царь разноглазого на Литву шлёт, там и встретятся. Лишь бы письма успел передать. А там, что хочет, то пусть и делает с колдуном казацким. Щелкалову до них никаких забот нету.

Тень, мелькнувшую справа, заметил Ефим Пятница. Не раздумывая, он одним движением выхватил саблю и рубанул. Что-то звякнуло, и тут же послышался сдавленный крик.

– Грабят! – крикнул Арефий и приученные к этому тревожному воплю кони сразу понесли. Сзади грохнуло раз, другой! Обернувшийся Егор увидел при вспышке выстрела лицо Лютого. Этой ночью ротмистр поджидал их со своими людьми среди заборов в узких московских переулках на Ивановой горке.

Лошадь под Ефимом споткнулась и он кубарем вылетел на дорогу.

– Стой! – бешено закричал Егор. Резко осадив своего коня, он развернулся. Тут же что-то ударило его в грудь, прямо в незажившие ещё после кулачного боя ранки. Оскалившись от боли, Егор пригнулся и выдернув ноги из стремян, прыгнул на землю.

Небо до этого было затянуто тучами, а тут вдруг появился просвет и оттуда полился вниз лунный свет. Впереди, справа, шатаясь, тащился к забору монастыря Ефим, сзади его билась раненая лошадь. А прямо на Егора набегали сразу трое, с саблями в руках.

– Молись, колдун! – заорал Лютый, с размаху опуская саблю ему на голову.

Но сзади грохнул выстрел. Это стрелял Арефий. Пуля прошла мимо, но на миг остановила атаку литвинов и удар скользнул по толстому рукаву шубы. Егор выдернул саблю из запутавшихся в ногах ножен и не раздумывая, ударил сбоку, наискось по Лютому. Но тот смог отбить удар.

Тут же справа от него появился литвин. Он в длинном прыжке, вытянув перед собой саблю, попытался достать Егора. Тот не успевал отбить укол и потому просто упал и откатился в сторону.

– Зарублю! – раздался сверху крик Арефия и рядом прочавкали в грязи копыта. Развернув к литвинам коня правым боком, казак принялся рубить атакующих. Залязгала сталь. Егор вскочил, огляделся, увидел своего коня, и ухватившись за гриву, прыжком вскочил в седло. Ударил пятками и ринулся вперёд. Арефий дико верещал, литва рубилась молча, тяжко выдыхая.

Но с двумя всадниками им справиться было тяжело. Те махали саблями, норовя попасть по головам, с которых уже слетели шапки. Лютый не отступал. Он перебрасывал саблю из руку в руку, прыгал в стороны и пытался рубануть Егора по ноге. Остальные два литвина дрались с Арефием. Один держал в левой руке разряженный пистолет за ствол и отбивался им от казацких ударов, норовя пырнуть саблей всадника в бок. Второй, улучив момент, подбегал и подпрыгивал, норовя ударить Арефия со спины.

Внезапно Лютый вскрикнул и отскочил в сторону. Егор увидел за ним качнувшуюся за ним фигуру. Это встал Ефим. Он-то и ударил литвина по спине саблей. Но рука, придавленная при падении с лошади, плохо слушалась, и удар вышел слабый.

Егор тут же направил коня вперёд и с размаху рубанул литвина с пистолетом. Тот закрылся им, но удар был силён. Пистолет выскочил из руки.

– Рубай, браты! – завыл Арефий. Он развернул коня и тот грудью сшиб литвина наземь.

Лютый оскалился.

Но тут послышались крики. Это от рогатки бежали стрельцы, размахивая факелами.

– Стой, собачье племя! – кричал кто-то.

Литвины с Лютым исчезли.

– Тихо, тихо, мы казаки, – громко сказал Егор, когда вокруг закачались бердыши. – Напали на нас люди лихие, видать, подстерегали.

В это время в темноте, где-то за поворотами заборов послышался частый лошадиный топот. Кто-то поскорее убирался отсюда.

– Разбойники, да ещё верхом, в Москве? – ухмыльнулся старший стрелец. – Сказки бабушкины. Кто такие, отвечайте, по какому праву ночью ездите, с оружием?

– Мы послы к царю от Строгановых, – сунулся Арефий. – Сейчас по государеву делу к окольничему Бельскому ездили. Нас чуть не убили, пока вы там собак бродячих ловили да жарили!

– Что ты болтаешь!? – возмутился стрелец. – Каких собак!? А ну-ка, пошли с нами. А это кто?

Шатаясь, подошёл Ефим Пятница.

– Коня моего убили, – качнулся он и ухватился за седло Арефия. – А вот и добыча наша.

Он показал два пистолета. В дрожащем свете факелов Егор увидел клеймо на рукоятке одного из них – два кружочка рядышком.

– Немецкая работа, – сказал стрелец. – Такие у нашего полковника есть, я видал. Ладно, поехали в ночной приказ разбираться.

Егор мотнул головой и тяжело выдохнув, только сейчас понял, как он устал, и как сильно у него болит грудь.

– Поехали, – согласился он. – Ефим, садись ко мне, я пешком пойду.

– Нет, нет, – встрял Арефий. – Тебе досталось крепко.

Он посадил Ефима на свою лошадь, дал поводья Егору, а сам побежал снимать седло с убитого коня.

– Посвети, – попросил он одного из стрельцов с факелом. – Я тебе копеечку дам.

– Две копеечки, – уточнил тот.

Арефий посмотрел на него с уважением.

Через пару часов казаков отпустили. Приехавший за ними Иван Кольцо всю дорогу молчал, а потом, когда Егор перевязал себе грудь, вновь заточившую кровью, и помог Ефиму, велел отдыхать: «Утром поговорим».

Вторая глава. Литва

На полях, где ещё только-только проклюнулись зелёные ростки, там и тут виднелся народ. Мужики, бабы, дети, все нарядно одеты. День погожий, а никто не работает.

Казаки ехали, молча удивляясь. И только завидев возле села кучу народа с иконами и двумя попами, Яша Бусый догадался, в чём дело.

– Сегодня же Егорий вешний, Юрьев день! – хлопнул он рукой по колену. Конь под ним даже испугался, зафыркал и пошёл боком.

– Куда ты?! – натянул поводья Яша и повернулся к Егору: – А ты не знал, что ли? У тебя же именины нынче!

Тот пожал плечами.

– Никогда не знал про это, – Егор глянул на поля. – Парнишкой был, так зимой вроде родители отмечали у меня. Не помню уже.

Дорога проходила мимо села и поднималась в гору. Казаки ехали, поглядывая на молебен. Попы что-то пели, один размахивал кадилом.

Вдруг из-за домов выскочило с десяток всадников. Они намётом помчались к казакам. Те поправили шапки, нащупали рукоятки пистолетов, торчавших за поясами. Время лихое, всякое может быть.

Народ сторонился, пропуская бешено скачущих всадников. Егор разглядел, что на двоих, которые впереди, зелёные кафтаны со стоячими высокими воротниками, алые штаны, видать, урядники местного пана. За ними кто в чём одет. Но у всех болтаются сабли на боку, за поясами видны пистолеты. Один держит в руке пику, на ней значок болтается.

– Стой, кто такие?! – закричал подъехавший первым урядник, высокий, худой, лицо костистое, злое, на щеке шрам.

– Купец московский Егор Калашников, едем покупать зерно на Волыни, – ответил Егор.

– Рожи у вас бандитские, – хмуро сказал второй урядник, седой, кряжистый, на левой руке – Арефий заметил – двух пальцев нет.

– Рожи у всех одинаковые, – ответил спокойно Егор. – А бумаги у нас в порядке.

– Покажи! – крикнул тот, с костистым лицом. – Глянь, Демьян!

Всадники окружили казаков полукругом, смотрят сурово, руки на саблях держат.

– А ты кто такой, чтоб тебе показывать? – Егор прищурился. – Староста местный?

– Мы люди князя Вишневецкого, – надменно сказал седой Демьян. – А вы, может, лазутчики московского государя или князя Курбского!

Егор хмыкнул.

– У нас тамга от Посольского приказа, – он полез в притороченный к седлу мешок. – И дозволение от воеводы киевского зерно покупать.

– Здесь князь Вишневецкий решает, кому ездить, а кому нет, – снова крикнул худой урядник.

– Ваша честь! – вдруг дёрнулся один из всадников. – Це беглый холоп, от князя, из села Порыдубы утёк!

Он ткнул пальцем в Ефима Пятницу. Тот вздрогнул от неожиданности.

– Я вольный казак, с Волги! – закричал он в ответ.

– Вяжи их! – заорал худой урядник. – Подосланы Москвой!

Егор выпустил из руки горловину мешка и тут же выхватил саблю. Всадники Вишневецкого уже тянули к ним руки и Егор, привстав на стременах, ударил ближнего к нему седого урядника плашмя по голове. С того слетела шапка и он качнувшись, уткнулся лицом в гриву своего коня.

– Грааабят! – заверещал Арефий.

Казацкие кони встрепенулись. Егору наперерез выскочил худой урядник, своей саблей он ударил наотмашь, целясь в грудь. Казак успел выставить свою саблю, зазвенела сталь, Егора чуть не выбросило из седла, но конь вынес его.

Сзади грохнули два выстрела. Ефим Пятница стрелял в того, кто признал в нём холопа. Тот, схватившись за плечо, страшно завыл.

Вторая пуля, пущенная Арефием, угодила в того, что хотел ткнуть его пикой. Выстрел был в упор, нападавшему опалило лицо, а пуля оторвала ухо.

Сутолока, крики. Худой урядник, оскалившись, опять рубанул Егора, казак подставил саблю, отводя удар, и ткнул остриём, угодив в руку противника.

Яшка Бусый рубился сразу с двумя. Сабли мелькали в воздухе, кружась и падая вниз. Свист, звон.

Вытащив пистолет, Егор пальнул в худого урядника, но промахнулся. Тот ловко уклонился на сторону, но конь его испугался грохота и пламени и встал на дыбы. Урядник упал ему под копыта.

Оставшиеся без командиров, всадники Вишневецкого оторопели. Тут выстрелил и Яша, уловив момент. Он палил прямо в морду коня одного из противников. Лошадь сразу понесла, размахивая головой и спотыкаясь.

– Бежим! – крикнул Егор. Он опасался, что из села прискачет подмога.

Казаки помчались. Им вслед загремели запоздалые выстрелы, но никто за ними не погнался. Народ на дороге, с любопытством смотревший на схватку, разбегался по сторонам.

Выскочив в гору, казаки огляделись. Всадников не было видно.

– Тикать надо, – Арефий обтёр об кафтан правую руку, по ней текла кровь, зацепили его саблей.

– Ничего не потеряли? – спросил Егор. – Пистолеты заряжаем и едем. До Ковеля нам бы добраться к вечеру. Если Вишневецкий и впрямь враг Курбского, то его урядники туда не сунутся!

Снарядив пистолеты, и перевязав Арефию руку, казаки рысью пошли вслед за солнцем. Надо было торопиться. Только Арефий кричал Ефиму: – Ты ж здешний холоп, все дороги должен знать! Давай напрямки!

Ефим погрозил ему плетью: – Я тебе дам холоп! Отполосую вечером.

И хотя было не до смеха, Егор и Яша ухмылялись, поглядывая на двух спорщиков. Шли то рысью, то шагом, давая отдыхать коням. Наконец, когда лошади уже заметно устали, вдали показался город.

– Ковель, – сказал Егор. – Добрались.

В полдень откуда-то набежали тучи и заморосило. Андрей Курбский, князь Ярославский, князь Ковельский, погубитель Витебска, бич Казани, удачливый беглец от застенков московского царя, обладатель герба Льва, громко выругался. Спал туфель, одетый на босу ногу, и князь ступил в грязь.

– Кому было велено дорожку камнем проложить!? – закричал Курбский, стоя на одной ноге и пытаясь вздеть туфель на ногу. Но тот намок, покосился, в него набежала вода.

– Бездельники! – проворчал князь, подумал секунду, скинул второй туфель и пошагал босиком к дому. На крик из дверей выскочила челядь. Не обратив на них внимания, Курбский прошёл в дом и сел на мягкий стул возле окна. Грязные ноги он вытер об ковёр.

Подумал и натянул на них шерстяные носки.

– До ветру сходить, в грязи быть, – вздохнул князь.

Дверь в залу распахнулась, зашёл Пётр Вороновецкий, старый приятель, бежавший вместе с князем из Москвы.

– Что у тебя? – Курбский был не в духе.

– Гонцы от Вишневецкого, князя Андрея Ивановича, – Пётр прикрыл за собой дверь, подошёл ближе и прошептал: – С жалобой, что к тебе ехавшие московские засылы у него урядную стражу побили.

Курбский крякнул от удивления. С Андреем Вишневецким у него шла многолетняя война, бывали набеги и пленные и даже убитые. Но последнее время между ними царило молчаливое примирение.

– Какие засылы? Что случилось? – спросил он.

Оказывается, вчера возле Дубанино четыре московских казака, один из них беглый вишневецкий холоп, напали на стражу. Та на Юрьев день приехала в село, присматривать за порядком. Никого не убили, но один урядник с шишкой на голове, у второго рука сломана, у стражника ухо пулей порвали, ещё у одного пуля плечо ободрала, да лошадь ранили. Потом, после драки, уехали в Ковель.

– Кто такие? – князь приободрился. Хорошие новости Пётр принёс, давно пора Вишневецкому холку намять.

– Утром из Ковеля приехал управляющий, сборы привёз. Так он говорил, что четыре московита были. Один купец, зерно покупать собрался, с ним три казака, для охраны. Им место отвели на постоялом дворе Егуды Зимчака, – ответил Пётр.

Курбский встал, повёл плечами и посмотрел в открытое окно. Дождь, уже не на шутку разошедшийся, шумел травой, ветками груш и яблонь, сбивая с них цвет.

– Что ещё за новости есть? – повернулся князь к Петру.

– Пока всё, – пожал тот плечами.

– Ну тогда ступай, отдыхай, скоро обедать станем, там ещё поговорим, – Курбский сел на стул. – Мне подумать надо.

Пётр вышел, заскрипела, закрываясь за ним.

Князь Курбский взял в руки шкатулку со стола, открыл, вынул письмо от Марии Старицкой, вдовы ливонского короля Магнуса. Тот умер недавно, перед самой Пасхой. Мария же приходилась князю Курбскому троюродной племянницей. Её мать, урождённая Евдокия Одоевская, была ему двоюродной сестрой.

Курбский вспомнил, как царь московский Иван Васильевич, силком выдал её за своего двоюродного брата Владимира. А потом заподозрил в заговоре и отравил обоих. Поговаривали, что царь приказал расстрелять из пистолетов всех детей Владимира Старицкого, только одна Мария и уцелела. Курбский хотя и написал об этом в своей «Истории князя Московского», но верил с трудом. Кроме Марии был жив ещё и Василий из выводка Старицкого, правда, не было ничего известно о двух его младших сыновьях и дочери. Но князь предполагал, что они где-то укрыты царём для своих интриг.

А двоюродную сестру свою Евдокию, Дунечку, отравленную царём, ему до сих пор было очень жаль. Детьми они играли вместе.

– Твою брошь храню до сих пор, – загрустил Андрей Курбский. Он покопался в шкатулке, нашёл потускневшую уже латунную брошку с цветными стёклышками. Дунечка в детстве очень её любила. А он подарил ей в ответ медный крест, что отцу привезли с Афона.

От воспоминаний о тех, кого князь любил, и кого уж нет на земле, у него заныло в груди. Прямо как будто кто-то охватил его железными щипцами по бокам и тупым гвоздём тычет в груди. Вытерев пот, Курбский насилу встал, подошёл к шкапчику, открыл его и достал бутылку наливки. Выпил немного, серебряный стаканчик всего, боль стала утихать, но голова ещё кружилась.

Сев на стул, князь немного повздыхал и ещё раз перечёл концовку письма от Марии. Та просилась переехать к нему. «Никому я не нужна в Ливонии, а в Москву ехать страшно, боюсь царя», – писала королевская вдова.

– Пусть приезжает, – решил князь. – Родня ведь мне. Причём, такая же, как и Ивану московскому царю.

Когда боль совсем ушла, он решил после обеда ехать в Ковель, встретиться с купцом, который поколотил стражу Вишневецкого. Надо порасспросить его о делах московских, да помочь потом проехать мимо владений вишневецких, а то ещё под замок посадят или покалечат или совсем убьют. Да и Вознесение скоро, через два дня, надо обязательно на службе быть в соборе светлого воскресения Христово.

В дверь поскреблись.

– Да! – сурово крикнул князь.

– Обед накрыт, – пропищал дворовой казачок.

– Иду, – откликнулся князь, встал и стянув носки, надел короткие сапоги. Пыльные вроде, да ладно. А Марию Старицкую, королеву Ливонскую, он сюда привезёт. Надо будет подумать, где её место для жилья определить. Здесь её московский царь не достанет.

В комнате, что отвёл казакам шустрый держатель постоялого двора Егуда, пахло клопами и кислятиной. Зато сухо и нары целые, сверху серые заношенные, но туго набитые сенники брошены. Если на них лечь, то запах сухой травы, пусть даже и прошлогодней, перебивает прочие ароматы.

Перекусив парой жареных зайцев, и запив их ядрёным пивом, казаки завалились отдыхать. Егор сменил повязку у Арефия, огляделся, высунул голову в окошко – тихая улочка, заваленная отбросами, и зевнул.

– Ну что браты, спать будем? – он бухнулся на сенник. Взлетела тонкая пыль, Яшка Бусый зачихал.

– Завтра погуляем, – поморщился Арефий. – Хотя, мы же по делу приехали. По купеческому.

– Спите, – Егор стянул сапоги, спохватился, встал, взял саблю и подпёр ею дверь изнутри. Запору из толстой щепки и ржавого гвоздя он не доверился: – Кому до ветру надо будет, осторожней ногами шаркайте, не зацепите.

На улице стемнело, казаки спали, Егор потихоньку проваливался в дрёму, когда Ефим всхрапнул, как злой жеребец. Тут ещё травинка пробилась сквозь мешковину и пощекотала щёку. Дремота прошла.

Егор потянулся и тихонько, стараясь не шуметь, встал и подошёл к окну. Оглянувшись на спящих казаков, он вытащил из-за пазухи тонкий шёлковый платочек. Поднёс к носу, и на него пахнуло нежностью, да так, что у Егора слегка закружилась голова.

– Ирина, – пробормотал казак и ещё раз оглянувшись, спрятал платок обратно. Арефий сквозь веки углядел, как Егор милуется с платком, ничего не сказал, повернулся на бок и уснул.

А тот вспомнил, как перед самым отъездом, в чистый четверг, сумел украдкой встретиться с княжной. Поболтали о чепухе, за руки подержались, обоих при этом в жар кинуло. Егор Ирине жемчужину большущую, что в Оке из раковины вытащил, подарил, а она ему платочек с буковкой вышитой «И». Пообещали друг другу, что ещё увидятся, и тогда решат, как им быть.

– Да, как бы царское дело исполнить, да живым вернуться, – подумал Егор. Бельский ему строго-настрого приказал, чтобы с Курбского ни один волосок не упал, ни одной кровиночки не пролилось. Извести его так требуется, чтобы никто не догадался.

– Ты же колдун, травил уже людишек-то, – оскалился Бельский, шрам на щеке побагровел. А Егор подумал, что взял бы немного выше ключами тогда, зимней ночью, угодил бы аккурат ему в висок. И не было бы указчика этого сейчас. Но ничего, придёт время, и за брата Кирилу отомстит, и за Алёну Дмитриевну. Никуда опричник царский не денется.

И надо же было так, нанесло Лютого на Москву в это время. От него и узнали, что Егор как будто бы отца его извёл снадобьем лютым. Хотя и травознаем он был, но людям вреда не причинял, помогал отцу Лютого с травами, да лекарствами. Всё это баба проклятущая! Наговорила на него, сама отравила и поверили ей. Пришлось бежать из Ковно, как зайцу под стрелами. Оставил племянницу Мариночку на дядю её, брата Алёны Дмитриевны – Максимку. А тому тогда едва десять годков исполнилось. Ладно, хоть жили у людей хороших они. Даст бог, приглядели за сиротками. Повидать бы их. Марина уж невеста поди, сколько ей сейчас? Егор пошевелил губами, считая, ей уже семнадцать годков, совсем, как Ирине Мстиславской, женихи, наверное, бегают. Максимке уже двадцать один, или двадцать два. Соскучился по ним Егор, никого ведь, кроме них, из родни не осталось.

Ладно, надо о деле думать, да чтобы не высказаться где, не попасть в подозрение. Мышьяк у него есть, травы с собой везёт ядовитые – красницу, суровень. По дороге увидал цветущий татарский пустыник. Сильное снадобье, взял с собой десяток соцветий. Только как всё это подмешать князю в питьё или еду? Был бы он настоящий колдун, так сидел бы, ворожил. Эх, наплюнуть бы на это дело, так царь Ивана Кольцо казнит и других братов.

А в Москве Грозный пытал казачьего атамана. Тот висел на дыбе, из разбитых губ текла кровь. Палач принёс сухие березовые веники. Сейчас подпалит их, да попарит огнём атамана. Царь велел узнать, кто надоумил его извести?!

Иван Васильевич не мог забыть разноглазого казака. И почему-то вспоминалась ендова с мёдом, чуть подёрнутым синевой от яда. Кто её пил, когда? Царь мучился, потом решил, что казаки к нему подосланы польским королём Степаном, чтобы погубить.

Недолго думая, вспыхнул яростью Иван Грозный и велел всех восьмерых в Разбойничий Приказ определить и пытать, пока не сознаются.

Уже второй день Борис Годунов мягко уговаривал государя отпустить казаков.

– Они же от Строгановых прибыли, – увещевал он царя. – Целую страну к твоим гербам добавили. Честь и слава тебе.

– Страшно мне, Борис, – Грозный сидел, опустив голову. – Чую смерть везде. А тут ты прав. Опять невинных гублю. Хватит уже.

Царь махнул рукой.

– Вели отпустить казаков, да пусть их лекарь посмотрит. Золота отсыпь им.

Годунов, склонившись, вышел. За деньги, что он получал от Строгановых, Борис Фёдорович всячески блюл их интерес. А казацкий поход за Урал обещал большие барыши, ну как тут не заступиться за строгановских людей.

И тут, только вспомнил, прибежал гонец – первый караван пришёл по Москва-реке. Восемь лодий с мехами, солью, орехами кедровыми. От Строгановых всё – значит, и Годунову кое-что причитается.

В Ковеле Егор зевнул и решил, что утро вечера мудренее. Он высморкался в окошко, и улёгся на душистый сенник. Вскоре казак уже сопел, и видел сны.

Возле двухэтажного, с башенками деревянного здания городской ратуши Курбский велел остановиться. Хотел он со старостой поговорить, как ярмарку провести, чтоб прибыль побольше получить. Была мысль сбор повысить с купцов, так они ездить перестанут сюда. Переметнутся ещё на земли Вишневецкого, им ведь главное денег хапнуть. Так что думать надо.

– И ведь не выпорешь никого просто так, – вздохнул князь. – Не в Москве, сразу жалобы начнут строчить королю да и всем, кому можно.

Сзади по мощёной тесаным камнем площади загрохотали колёса. Курбский обернулся. Его казаки внимательно рассматривали поезд из пяти повозок, втягивающийся на площадь. Карета, ещё одна, три больших телеги, верховых десятка полтора. У одного в руке пика, на ней пёстрый значок.

Прищурившись, князь пытался увидеть герб на значке, но тут к нему с лошади склонился урядник Кравец.

– Острожского люди, – сказал он. – Вроде и сам воевода здесь.

И точно, из остановившейся кареты вышел грузный, в богатом кафтане, в заломленной на бок шапке из куницы князь Константин Острожский, киевский воевода, самый близкий друг Курбского в Литве.

Маршал Волыни и староста Владимирский недовольно наморщился, увидев чьи-то повозки. К нему подбежал казачок и что-то сказал.

– Эгей! – крикнул Курбский. – Киньстаньтин Киньстаньтиныч! Добро пожаловать!

Он оттолкнул Кравеца и пошёл навстречу другу. Тот заулыбался. Князья обнялись и расцеловались.

– Здравствуй, принц! – Острожский взял Курбского под руку. Он назвал того принцем, так как полагал Курбского царского роду. – Я к королю еду, думаю, тебя дождусь в Ковеле, на Вознесение всё равно приедешь сюда.

При упоминании праздника князья перекрестились, оглянувшись на церковь воскресения Христа.

– Пойдём к старосте, – сказал Курбский. – Я только приехал, отдохнём с дороги, да и поговорим.

Наказав своим свитам ехать в городской дворец князя Андрея, друзья зашли в ратушу. Староста уже поджидал их. На стол выставили холодную варёную телятину да жбан с мёдом.

– Потом поговорим, – махнул старосте Курбский и сняв шапку, уселся на скамью. Подтянув к себе жбан, начал разливать мёд по чаркам.

– Зачем король зовёт? – спросил он.

– Война будет с Москвой, – ответил Острожский. – Что-то не поделили король с царём. Вроде и мир в том году подписали, всё равно неладно. Только шляхта воевать не хочет, устали от сражений.

– А с турками что? – Курбский отпил из чарки. – Не безобразят?

– Нет, – мотнул головой Острожский. – Они с нами тихо себя ведут. Вот с цесарцами режутся. И ещё я слыхал..

Он наклонился к Курбскому и зашептал то, что ему сообщали верные люди из Стамбула. Якобы султан шлёт немалые деньги королеве английской, чтобы та помогала протестантам во Франции и Германии. А те за это Испании покоя не дают. Пока король испанский с еретиками воюют, то помогать ни Священной Римской империи, ни Венеции не может. Те с турками одни сражаются.

– Папа римский хочет, чтобы и мы покоя османам не давали, да нам это ни к чему, – сказал Острожский, двигая к себе полную чарку. Та зацепилась за трещину на неровном столе, плеснулся мёд.

– Да чтоб тебя! – мотнул головой князь Константин. – Иезуиты-то власти всё больше забирают в Речи Посполитой, и норовят нас на турок натравить. Только ничего не выходит у них.

Он отпил из чарки и поморщился, кисловат медок, у него получше будет.

– Говорят, в Москву иезуиты зачастили, хотят царя на войну сподвигнуть, – Острожский потянулся, оторвал кусок телятины и начал жевать: – Как бы Иван унию какую с римским престолом не подписал.

Курбский хмыкнул. Иван Грозный православной веры крепко держался, и чтобы они с иезуитами сошёлся, он и представить себе не мог.

Выпив по паре чарок, князья заговорили о других делах. Курбский сказал, что в Ковель купец приехал из Москвы, зерно покупать. По дороге он со своими казаками подрался с урядной стражей Вишневецкого. Острожский вздохнул, опять скандал будет.

– Ладно, потом об этом, смотри, что мне из Стамбула привезли, – он поднялся, подошёл к окну, растворил его и крикнул, высунувшись: – А ну саблю мне турецкую принесите!

Через пару минут Острожский показывал Курбскому кривую с широким концом саблю, рукоять покрыта бархатом, украшена изумрудами и рубинами.

– Гляди, Андрей, – князь Константин ударил плашмя поперёк скамьи. Сабля прогнулась и загудела.

– Хороша, – Курбский воин бывалый, сразу оценил оружие. – Купил?

– Нет, – рассмеялся его друг. – Подарили, это такой подход у них. Дескать, оружие дарим своим союзникам. А ещё, вот смотри.

Он немного задрал бархат на рукояти, показался белый остов. Взяв саблю в руку, Курбский поскрёб ногтем.

– Костяная рукоять, – сказал он. – Зубр наверное или рыбий зуб.

– Нет, – Острожский аккуратно приладил бархат обратно. – Это из костей Ивона Лютого.

Курбский вытаращил глаза.

– Это того, что лет десять назад казнили? – спросил он. – С ним ещё гетман Свирговский был, погиб с казаками своими.

Острожский убрал саблю в ножны и кивнул.

– Турки из его костей рукоятей понаделали, чтобы храбрость Ивона сохранилась в оружии.

Князья выпили ещё по чарке, помолчали.

– Поехали, – встал Курбский. – У меня во дворце ещё поговорим. Надо же, из человечьих костей сделали.

Он покачал головой, глядя на саблю. Острожский взял её и подмигнул.

– Сейчас мне никто не страшен, – захохотал он. – Стану лютым, как Ивон!

Курбский ухмыльнулся. Взяв друг друга под руки, они пошли на площадь, где их ждали кареты.

Над площадью у костёла Святых Иоаннов стояла пыль. Ветер с реки крутил её и бросал в окна. Пётр Скарга поморщился, отряхнул шёлковые манжеты камзола и обернулся.

– Надо полагать, что к зиме крыша костёла будет готова? – спросил он подрядчика. Тот держал в руках пухлую кипу бумаг. Это были счета: на камень, на известь, на доски, оплата возчиков и мастеровых. Скарга поморщился – хотя работы по восстановлению костёла шли без остановок, но первоначальный бюджет был уже превышен почти в два раза. Пришлось пока отказаться от всех украшений, сперва надо застелить крышу, чтобы храм не топило в дожди и уж тем более не завалило снегом.

– Опять притащил невесть что! – недовольно буркнул Скарга. Будучи ректором вильнюсской коллегии иезуитов, он хотел заниматься укреплением мощи ордена, вести дискуссии, обращать в католичество заблудших еретиков и язычников. А приходится через день сверять расчёты, проверять, что и как сделали рабочие. Но это тоже угодно престолу Святого Петра, так что надо считать.

– Оставь, – Скарга показал рукой на стол. – Утром придёшь, разберёмся.

Подрядчик засопел, положил бумаги, и поклонившись, вышел. Иезуита раздражало и то, что костёл восстанавливают под началом немца-подрядчика, лютеранина. Ничего, подумал Скарга, отстроим храм, освятим, выметем весь протестантский дух. Он перекрестился. На площади что-то ухнуло и грохнуло. Иезуит вздрогнул, и вспомнил, что сегодня выгружают камень, привезённый для укрепления стен.

Вздохнув, он закрыл окно и уселся за стол. Отодвинул в сторону счета, поднял голову и огляделся. Никого в келье нет, но осторожность не помешает.

Из железного ящика под столом Скарга вынул дубовую шкатулку с вырезанным на крышке крестом. Здесь хранилась переписка с московским царём.

Привезённое вчера ротмистром Лютым письмо Скарга прочёл сразу и до утра не спал, обдумывал, как поступить. Вот-вот должно было произойти колоссальное событие – переход под римский престол огромной страны, по размеру больше всей Европы. Торопиться не следовало, нельзя было спугнуть царя, как выразился генерал ордена иезуитов Клаудио Аквавива. Он лично курировал вопрос заключения унии с московитами.

По опыту иезуиты знали, что главное это перетянуть на свою сторону верхушку. А чернь не разбирается, кто там и что говорит и как правит. Их забота работать, и наполнять сундуки своих хозяев золотом.

В Польше и Литва гордая шляхта уже увидела преимущества католичества и целыми родами переходила туда из православия. Настал черёд и Москвы. Царь просил помочь ему с сохранением престола за его потомством. И уже согласен на унию. Из Рима сообщили, что все обряды русской церкви должны быть сохранены, только в молитвы включить папу. Ну и конечно, московский иерарх, кто там у них, митрополит, что ли, будет рукоположен в Апостольской Столице. Пусть отмечают праздники как хотят, по старинке, пусть молятся как угодно. Главное, чтобы московиты привыкли к управлению Рима. А там сто-двести лет пройдёт и католичество потихоньку вытеснит греческую схизму.

Скарга перекрестился, у него от волнения задрожали пальцы. Шутка ли, такое просторное царство привести к истинной вере.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь в келью отворилась и в неё зашёл Антон Поссевин.

– Приветствую вас, господин ректор, – он склонил голову. Скарга прищурился и тоже кивнул.

Поссевин быстро прошёл к столу, уселся на скамью и оглядел кипы бумаг.

– Ох и жулик этот немец, – сказал он, рассматривая счета.

– Нет пока здесь католиков строителей, – вздохнул Скарга. – Ничего, всё во славу божью.

– Аминь, – подытожил Поссевин и перешёл к делу: – Книгу вашу читал «О единстве Церкви Божией под единым пастырем». Вы как ясновидящий, господин ректор. Всё по-вашему происходит.

Пётр Скарга искоса, как и учил иезуитов Игнатий Лойола, взглянул на него. Что-то с лести начинает господин советник. Никак что случилось?

– Сообщили мне, что в Минске некий пан православный Иеремия Голыштяк сжёг вашу книгу и кричал при этом, что бесовство это, – продолжил Поссевин. Он постучал пальцами по столу: – Ответ прибыл от царя? Я ротмистра Лютого с утра видел. Торопился к молодой жене, сказал, что привёз суму из Москвы.

Скарга встал, потянулся, заложил руки и начал прохаживаться по келье.

– Царь согласен, но требует сохранить своё потомство на московском престоле, – негромко сказал он. – Нужно бы всё-всё здесь подробно обговорить. Я думаю, что вопрос надзора за московским царством необходимо решить вместе с нашим генералом.

Поссевин потёр руки.

– Сначала мы вышлем наши предложения, их обдумают в Риме, – он тоже встал. – И потом уже то, что получится и будет устраивать нас, покажем царю. Надо с ним очень осторожно, нрав у него бешеный. Я еле ноги унёс из Москвы, когда из церкви убежал.

Остановившись, Скарга ухмыльнулся. Поссевин рассказывал ему, как царь Иван настойчиво звал того в церковь, а иезуит увиливал от входа в православный храм. Пришлось ему дойти до самых дверей, а потом незаметно отстать и убежать. Два дня после этого Поссевин трясся, ожидая расправы за отказ исполнить царскую волю. Но обошлось.

– Содрал бы кожу, – Скарга потёр щёку. – В Москве обычное дело сейчас.

– Царь до сих пор находится в расстройстве. – Поссевин усмехнулся. – Никак не может прийти в себя от смерти сына. И, конечно, чувствует себя обязанным нашему ордену за прекращение войны, хотя король Стефан и был против этого.

Скарга кивнул. Поссевин, безусловно, болтун и может приврать, но услуги его недооценивать не стоит. Он весь исхудал в прошлом году, когда крутился и с московитами, и с поляками, чтобы те заключили мир. Сам Пётр Скарга потратил немало сил, чтобы уговорить на это короля. Но всё получилось. Так, маленькими шажками иезуиты завоёвывали доверие Москвы.

Хорошо вышло и с английскими еретиками. Поссевин отлично сыграл на разногласиях могущественных дьяков Щелкуновых и британскими купцами, особенно на их надменности.

– Мы разрушили его союз с Англией, – улыбнулся Поссевин. – Можно было бы завоевать московское царство, но зачем терять воинов? Войска Батория пригодятся для разгрома Швеции, он станет нашим паладином, здесь, на севере. Москва уже упала к нашим ногам. Сейчас главное – уговорить римского папу и его кардиналов, чтобы принимали условия Грозного. А как только мы заключим с ним договор на власть ордена над Москвой, все условия можно уничтожить. Россия будет наша, а дальше будут уничтожены еретики в Швеции, Германии и других странах – на них мы нашлём армии русских, литвы, татар.

Скарга поднял руку, давая знать, что согласен.

– Присаживайтесь, господин советник, – он указал рукой на скамью. – Сейчас я попрошу принести нам греческого вина и мы начнём обдумывать наши предложения для Рима. Если всё сбудется, то, надеюсь, мы с вами доживём до того времени, когда вся Европа и дикая Московия окажутся под властью престола святого Петра.

К Вознесению Господню Егор свёл знакомство с тремя ковельскими панами. Те выращивали в избытке ячмень и рожь и были рады продать его московскому покупателю. Как водится, разговоры они говорили целый день, просидев в корчме юркого Мордехая Калушты за пивом до заката. Уговорились по цене, как возить, кто ответ будет нести в случае всяких неприятностей.

У Егора даже голова разболелась от хитрых панов, те свою выгоду строго блюли. Подписали два договора, староста городской шлёпнул свою печать, казаку пришлось даже оставить задаток – восемь червонцев, полученных от Бельского и подписаться – купец московский Калашников. Вспоминая свою встречу с жестоким опричником, Егор ухмыльнулся. Тому не понравилось прозвище «колдуна» – Сломайнога.

– Фамилию тебе такую дадим, – Бельский задумался. – Будешь купец Калашников.

– А кто это такой? – прикинулся незнайкой Егор. – Как бы не спутали меня с настоящим-то купцом.

– Были такие на Москве, да все вышли, – Бельский сплюнул на пол. – Не спутают.

Так к Егору вернулась его фамилия. Знал бы опричник, кто перед ним, так по-другому бы разговаривал.

Заутреню казаки проспали, пошли в церковь к обедне. Ефим утянулся с Арефием куда-то на окраину. Там, дескать, друг у Пятницы живёт, надо попроведать. Яша Бусый оскалился и предложил Егору деньги у них забрать – пропьются до ниточки. Но тот махнул рукой, дело житейское, жизнь казачья, что вода в ключе, была и утекла, пусть погуляют.

Сам же пошёл в главную церковь Ковеля. Ему, как купцу, в другую и ходить невместно. Яша увязался за ним, интересно ему поглядеть, как здесь службу правят.

Там Егор и увидал князя Курбского. Тот стоял немного впереди: крепкий, лоб в морщинах, глядит сурово, крестится неспешно.

– Как бы мне тебя извести? – думал казак под проповедь. – Хоть и не виновен ты передо мною, а работу мне такую дали, что не взыщи уже. Господи, о чём я в церкви то думаю!

Занятый мыслями, Егор не заметил, как один из княжеской свиты шептал Курбскому на ухо и показывал на него пальцем. Тот полуобернулся, казак стоял слева от него, шагах в трёх.

С полузакрытыми глазами истово творя молитву, прося прощения у бога, Егор по казацкой привычке выпростал крест из-за пазухи, положил на ладонь и поцеловал его. Курбский замер. Крест был очень похож на тот, что он подарил своей двоюродной сестре Евдокии. Не успел только камень в подножии рассмотреть. Князь дёрнул к себе слугу.

– Купца этого ко мне сегодня вечером позовёшь, – негромко сказал он. Тот быстро кивнул.

Стоявший рядом князь Острожский покосился – не любил, когда в церкви болтают. Курбский посмотрел на него и помрачнев лицом, тяжко вздохнул. Сейчас ему служба в ум уже не шла, он не слышал проповеди, полностью уйдя в воспоминания.

Афонский крест, с рубином внизу, он подарил Евдокии. И если это он, то как мог попасть к купцу? Князь прикрыл глаза, вроде бы она говорила ему, что была крёстной матерью у кого-то. Да, да-да. Евдокия Старицкая как-то обмолвилась, что купеческая семья подарила ей на именины жемчужное ожерелье. Ох и сверкало оно на солнце мягкими лучами – жёлтыми тёплыми и белыми холодными! Где оно сейчас?

И разговор был, что приглашал её купец на крестины дочки своей. Может и подарила им крест? Ничего зазорного в этом нет. Не важно, кто святыню носит, к ней ничто не пристанет.

Может, и этот купец родственник тем знакомцам Евдокии?

Тогда, много лет назад, царь обезумел от страха, что его хотят извести. Помстилось ему, что князь Старицкий, едва ли не единственный из его родни, кто остался жив, решил сам на престол сесть. Было это в самый разгар опричнины. Что творилось тогда, словами не передать, ладно, хоть сам Курбский успел ещё раньше убежать, а то бы и его голове болтаться на колу возле Кремля.

Но прилюдно казнить Старицкого Иван Васильевич не посмел, негоже, чтобы чернь надсмехалась над тем, как князья царского роду корчатся на лобном месте. Послал к ним опричников и велел выпить Старицкому и жене его Евдокии, вина греческого, куда яду подмешали.

Как узнавал потом Курбский, недолго сестра мучилась. Только отпила, сразу рухнула, а сам Старицкий кровью блевал, долго страдал, вроде кто-то из опричников его придушил.

Да, надо будет потолковать с купцом этим. И узнать, чего он приехал – зерна, что ли, в самом деле, на Москве не осталось, чтоб в Литве закупаться.

Князь Острожский рассказывал Курбскому, как отец его, Константин Иванович, добивался от короля защиты для православия.

– Тогда многие, кто даже отшатнулся о нашей веры, обратно вернулись, – говорил он, обтирая мёд с усов. Они с Курбским сегодня распробовали корчагу прошлогоднего. В голове потихоньку начинало шуметь.

– Сейчас купец московский придёт, – сказал хозяин. – Поговорить с ним хочу, непонятно кое-что. Посиди, послушай, Киньстантин Киньстаньтиныч.

– И послушаю, – кивнул Острожский. – Самому хочется узнать, как там.

Калашников спешился у ворот, передал коня служке и зашагал по княжескому двору. Вышедший из дома мажордом нахмурился и махнул рукой, дескать, шапку долой!

Князья покосились на московского гостя. Острожский быстро окинул Егора взглядом – видно, бывалый воин, как же его в купцы-то занесло? Хотя, всякое бывает.

Курбский же прямо впился в лицо Егора. Его даже немного зазнобило. Он увидел глаза Калашникова, так это же как у Евдокии – один карий, другой зелёный. И лоб морщит, как она. Что за наваждение?! Ведь погубил же царь всех Старицких! Или нет?!

– Садись, купец, – Курбский указал тому на скамью у дверей. – Говори, зачем приехал в Литву.

Егор помял в руках шапку и рассказал, что хочет новое дело на Москве завести – вино гнать из зерна. Много надо будет ячменя и ржи. Вот и решил посмотреть, где купить можно. А на Москве столько, сколько ему надо, нет зерна.

Острожский прищурился, вглядываясь – так это тот купец, которому он грамоту давал на прошлой неделе. Не сам конечно, а каштелян киевский. Ему-то потом доложили. Ну-ка, послушаем, какое вино из зерна собрались на Москве делать. Может, и в Киеве попробовать?

Но разговор Курбский повёл не о делах, а про Москву, кто там и как живёт. Ему было удивительно, что купца выпустили без всяких проволочек. Обычно царь с неохотой давал проездную на выезд из царства. Но Егор и тут ответил, как надо.

– Годунов Борис решил заняться этим, – он пожал плечами. – Я и поехал, за его деньги. А уж тамгу проездную ближнему цареву человеку легко сделать.

– Ладно, потом про вино поговорим, – Курбский вздохнул, потёр грудь, повернулся к Острожскому: – Что-то всё чаще и чаще меня прихватывает, порой будто огнём жжёт. Только мёдом да настойками спасаюсь от щипцов этих калёных, что дерут мне в груди.

Морщась, повернулся к гостю.

– Покажи крест свой, – сказал князь.

Егор вскинул брови, удивляясь, но спорить не стал, выпростал крест из-под рубахи, снял и подойдя к Курбскому, отдал. Тот внимательно рассмотрел и увидев у подножия красный щербатый камень, покрутил головой.

– Откуда он у тебя? – князь тяжело задышал.

– От брата остался, – Егор не понимал, зачем эти расспросы.

– Этот крест много-много лет назад мой отец привёз с Афона, ездил когда послом к султану, – Курбский вытер пот. – Мне он его отдал.

Он перевернул крест, поморщился и потер обратную сторону рукавом кафтана. Пригляделся и кивнул.

– Вот, написано здесь «Да воскреснет господь», это с детства помню, – князь, выдыхая, аж щёки надул. – Крест я сестрице Евдокии подарил, жене князя Старицкого.

Острожский поднял брови и отодвинул чарку с мёдом. Тот плеснулся на стол и князь поморщился, опять запятнал рукав. Но слушать было интересно.

– А как же твой крест, принц, оказался у купца? – спросил он. Курбский пожал одним плечом и вернул крест Егору.

– Я слыхал, Евдокия крёстной матерью была у купцов каких-то, может, и подарила. Крест-то святыня, кто его носит, не важно, к нему грязь не липнет.

Егор застыл, держа в руках гайтан, сплетённый из суровых ниток. Крест тяжко висел, слегка покачиваясь, потому что руки казака задрожали. Он с детства слыхал, что родители раньше торговали с князьями какими-то и даже подарки делали им, но про крест ничего не знал. Он обычно висел в горнице у отца с матерью, потом старший брат там жил. Степан Парамонович одевал его несколько раз при Егоре – когда сделки были рисковые, да на кулачный бой с Кирибеевичем.

– Тебе достанется, – говаривал иногда старшак, улыбаясь. – Подрасти только.

Крест был увесистый, княгиня Старицкая, поди-ка и отдарилась им, чтобы самой тяжесть не носить такую.