Евгений Бугров
Свадьба вампира

Сон разума порождает чудовищ.

«Капричос». Гойя.

Глава 1

Кот

Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей,

И тем ее вернее губим.

«Евгений Онегин». Пушкин.

(Тетрадь Драмы)

Драма – моя кличка, профессия сутенер. Впрочем, обозвать меня можно и аферистом, и шантажистом, и даже негодяем. Но это не так! Я – Драматург, сокращенно – Драма.

Путь к вершинам моей профессии или, если хотите, к глубинам нравственной пропасти, начинался с невинного хобби, незаметно переросшего в пагубную страсть. А именно – с увлечения прекрасной половиной человечества. Хочется, конечно, спросить, что же в этой половине прекрасного, если приводит она к столь печальным последствиям? Но не будем торопиться.

В то далекое и юное время я уже открыл, что пресловутая женская психология со всеми ее тайнами и загадками – просто миф. Никаких тайн и загадок, а тем более сложной психологии, там нет и быть не может. А есть одна голая физиология, прикрытая для приличия очаровательным кокетством. Желание! Точнее, масса желаний постоянно бушует во чреве каждой женщины. Мы смотрим на нее, и изумляемся: как она идет!? А она не идет – она кипит. Кипит, и при этом думает – как она идет! Любовь и измена, нежность и коварство, невинность и продажность, и еще много чего. И все это сплелось в один клубок, и все это в весьма неустойчивом равновесии находится. Пойди-разберись невооруженным глазом, какое желание вдруг взыграет, и какую штучку она выкинет. И, сделав очередную глупость, женщина мило пожимает плечиками и благоразумно отходит в сторону, а голову ломать над всем этим приходится нам, мужчинам. Она непонятная! Она не такая как все! Единственная и неповторимая… Тьфу ты, напасть. Поразмыслив над этой нехитрой механикой, легко сделать вывод: человек, научившийся разжигать желания дам по своему усмотрению, добьется многого.

Экспериментируя в заданном направлении, я и сам не заметил, как переспал с женами и подругами всех своих друзей и знакомых, причем делал это не для получения удовольствий, а исключительно в исследовательских целях: а что у тебя внутри, спрашивал я, раздевая очередную пассию. Библейские заповеди нравственность мою не обременяли, тем более, что во всех грехах я винил исключительно женщин. Три струны, три могучих желания – любопытство, жадность и порок, подогретые словами, что поделаешь, если я такая сволочь, – толкали жеманниц в мои презренные объятия. Но хобби есть хобби! Растущее увлечение, точнее, мои дамы уносили немало денег. Естественно, я начал думать, где их взять? Заработать честно просто невозможно, не тот масштаб. Значит, надо зарабатывать другим способом. Но как? Конечно, существуют еще не старые дамы, охотно воздающие за постельные услуги, но весь мой юный организм против этого взбунтовался! Продаваться молодым и красивым женщинам еще куда ни шло. Но беда в том, что молодые и красивые скорее сами продадутся, чем отдадут хоть рубль. В таком вот крайне затруднительном положении я стал впервые задумываться о драматургии, и однажды мне в голову забрела странная мысль. Мир напичкан трагедиями! Если бы, скажем, все обманутые мужья-рогоносцы вдруг разом прозрели, началось бы неслыханное побоище. В этих, пока еще не свершившихся трагедиях кроется огромный потенциал: потенциал человеческих страстей. И как всякий другой потенциал, он должен иметь свое денежное выражение.

Итак, мои первые шаги на поприще профессиональной любви. Начну сначала, с выбора клиенток. Размышлял я, примерно, следующим образом. Ориентировочный возраст: от двадцати до тридцати лет. Поясняю. С молоденькими девушками возиться смысла нет, а с пенсионерками – душа не лежит. Кроме того, к тридцати годам большинство советских женщин проходят такую артподготовку, что напугать их практически невозможно. Профессионалки и особы легкого поведения восторга моего также не вызывали. Первые были не по зубам, а вторым терять нечего, все богатство они сами. Короче говоря, я пришел к выводу, что самые лакомые кусочки – это прекрасные замужние провинциалки. Почему прекрасные? Уродин терпеть не могу. Почему именно провинциалки? Боятся сплетен, скандалов и прочей чепухи, это у них в крови. Но муж их главное достоинство! В деревнях мужики полюбовников топорами рубят, это вам не инженеры. Значит, есть кого страшиться. Это – во-первых, а во-вторых: есть что терять. Дальше, где знакомиться и как? В окрестностях Оперного театра, после спектакля. Как правило, к этому времени я уже находился на боевых позициях, прогуливаясь по бульвару в ожидании «жора». Ошибался я редко, тем более, что Оперу посещает великое множество провинциалок, среди которых немало заблудших. Их видно сразу: по широким обручальным кольцам, по нарядной одежде, по марширующим походкам, но главное – по блудливым взглядам исподлобья. Что означает: вырвались на волю женщины порядочные, мучит и сжигает жажда приключений!

Обычно я представлялся драматургом, пишущим либретто к опере без слов. Не знаю почему, но эта плоская шутка им ужасно нравилась. После первых оживленных улыбок я скромно спрашивал, понравилась ли им моя опера. В немом восторге распахивались глаза, а я уже на правах маститого автора бросал на спутниц циничные взгляды. Дамы для вида слегка смущались и не верили в свою удачу. Впрочем, при знакомстве я заимствовал имя автора из театральных справочников текущего репертуара или прямо с афиши. Если даже недоверчивая особа догадывалась заглянуть в программку, то всего-навсего убеждалась в моей кристальной честности, хотя порядочность в данных случаях как раз и не котируется, в конце концов, не так уж важно, драматург я или нет. Если да, то вопросов нет. А если нет – тоже хорошо, и даже лучше! Провинциалки приезжают в город отнюдь не для посещения театров, толчеи в гостиницах или досаждения родственникам. Они приезжают развлекаться! Им порядочность еще дома надоела.

Техника простая. Побольше комплиментов, лучше двусмысленных, типа: ах, какие чудные глаза! Особенно левый. Любая глупость лучше натянутого молчания, а обилие комплиментов создает иллюзию стихийного бедствия и служит даме главным оправданием. Дескать, что она могла поделать, было некогда думать о приличиях! Не все и не сразу. Не сегодня, так завтра. Но соглашаются. На бокал шампанского. А что здесь такого? Это же не измена. В коне концов, имеет она право выпить бокал шампанского с приличным человеком? Имеет. А дальше все как по нотам. Приходит в гости, ставлю на стол бутылку водки. Она: как, а где шампанское?! Шампанское, мадам, в этом доме пьют в полночь, такова традиция! Вежливо и романтично. И даме приятно: она чувствует, что попала в настоящее приключение, ее завлекают. Разве она виновата, что ее обманули? Настаивать неприлично, традиция есть традиция. В конце-то концов, живем один раз!

Через час дело на мази. Глаза провинциалки сверкают как электросварка в метро, тормоза отпущены, муж далеко. И потом, да ну его к черту! Надоел противный. В общем, дама выпадает из действительности и попадает обратно в оперу. Она рассказывает скабрезные анекдоты, открыто кокетничает, истерически смеется и водку запивает шампанским. Выключаю лишний свет, врубаю аппаратуру и, поклонившись, приглашаю потанцевать. Лазеры, блики и прочие световые эффекты, излучаемые в ритме западного рока, производили на блудниц сногсшибательное впечатление, в прямом смысле этого слова. Наступало состояние эйфории, предвестницы экстаза. И тут я шел на штурм! Впрочем, чаще штурмовали меня.

Молодо-зелено. Элементарные знания драматургии давали свои первые незрелые плоды. Но я не хотел ждать, возможность легкого шантажа искушала неопытную душу. Вся будущая трагедия моих доверчивых клиенток заключалась в автоматическом фотоаппарате «Никон». В световую установку была вмонтирована фотовспышка, срабатывающая от контактного реле. Когда доведенная до сладкого изнеможения партнерша засыпала, я принимал освежающий душ и закрывался в лаборатории. Утром наступала развязка. Ласковым голосом я просил взаймы. Рублей хотя бы двести. Срочно надо выкупить одну вещь, а гонорар получу только завтра. Развратницы понимали плохо. Вздыхая, я показывал свежие фотографии и деликатно намекал: подумала бы о муже, рожа бесстыжая!?

Сейчас-то я понимаю, почему это их так шокировало. Им жалко было не денег. Рушился сверкающий мир. Это не был звон стекла! Это был звон разбившейся мечты.

Глава 2

Пума

Свою любовь я продаю,

Скажите: кто меж вами купит

Ценою жизни ночь мою?

«Египетские ночи». Пушкин.

Зазвенел телефон. Пума чуть вздрогнула и посмотрела на часы. До условленного времени оставалось 5 минут. Немного помедлив, сняла трубку, через паузу услышала сиплый голос:

– Пума?

– Да, – она не выказала страха. – Кто это?

– Валет, – голос хрипло рассмеялся. – Помнишь такого?

Пума закусила нижнюю губу. Однажды летом четверо молодчиков окружили ее и бритвами срезали одежду. Платье, бюстгальтер, трусики, все подчистую. Сели в машину и уехали. И было это среди бела дня, прямо на проспекте Ленина. В одних модальных туфлях голосовать пришлось.

– Опять исподнее понадобилось?

– Не остри, киска! Поговорить надо.

– Все стрелки на Драму.

– На два слова, киска, всего на два слова, – уговаривал Валет. – Спустись на пять минут, я внизу дожидаюсь.

– У киски кот, а у меня полон рот. Некогда мне!

– Хана твоему коту, Пума, – просипела трубка. – Хочешь, сам к тебе поднимусь? Хуже будет.

– Усохни, Валет! Не такие пугали, – Пума презрительно рассмеялась. – Один звонок, и тебя перьями набьют, под завязку. Понял?

Трубка умолкла. Пума уже хотела положить ее, как послышался свистящий шепот:

– Тебе привет от Федора Ильича.

– От кого? – автоматически переспросила она, однако руки и ноги начали цепенеть. – Что же ты сразу не сказал.

– Спускайся! Жду тебя в фойе, – развязным тоном заключил Валет и повесил трубку…

Гостиничное фойе было немноголюдно. Несколько человек томились в низеньких креслах, расставленных по периметру вестибюля, несколько сгрудились возле стойки, преданно заглядывая в глаза рыжей администраторше. Красная табличка с надписью – «мест нет» – намекала, что взятка норма жизни и без нее тут никак не обойтись. Видимо, из соображений экономии в фойе царил печальный полумрак. Время от времени стеклянная дверь, завешанная с обратной стороны бархатной портьерой, приоткрывалась. В фойе врывался ресторанный шум, музыка и оживленные парочки, которые, сладострастно смеясь, устремлялись на этажи. Этот предвкушающий фантастические удовольствия смех вызывал естественное раздражение и зависть у гостиничных неудачников, тщетно ожидающих поселения. Впрочем, скука и уныние скоро вновь овладевали кроткими, бесправными душами, глаза тускнели.

Створки одного из трех лифтов раздвинулись и в ярко освещенном проеме показался силуэт Пумы в роскошной шубке, незамедлительно привлекший к себе рассеянное внимание присутствующих. Парень лет тридцати незамедлительно покинул кресло и валкой походкой двинулся навстречу Пуме, остановившейся в самом центре фойе.

– А ты ништяк телочка! – одобрил он, приблизившись вплотную, и мотнул головой в сторону выхода. – Пойдем.

Пума не подчинилась.

– Здесь говори, я слушаю.

Валет, криво усмехнувшись, повел глазами. Они находились под перекрестными и неравнодушными взглядами.

– Пойдем! Нечего тут базар устраивать. Федор Ильич в тачке ждет.

– Если нужно, пусть сюда зайдет, без тебя договоримся.

Пума стояла, как вкопанная, посреди фойе. Валет придвинулся и ощерил рот, показав при этом целый ряд золотых зубов. Брызгая слюной, он злобно зашипел:

– Хиляй за мной, шалава! А то на месте замочу.

Пума отшатнулась, но Валет не выпустил жертву, собираясь силой тащить ее к выходу.

– Эй! Супермен. Отпусти девушку, – негромко сказал чей-то уверенный голос.

Валет лениво повернул голову. Рядом с ними стоял мужчина в клетчатом пальто с дипломатом в руке, очевидно, командировочный. Валет покосил взглядом, небрежно процедил:

– Продерни, козел. До трех считаю. Раз! – и сунул руку в карман.

Напряженная сцена, разыгравшаяся в гостиничном фойе, завладела всеобщим вниманием. Хотя действующие лица говорили негромко, зрители чувствовали, происходит нечто любопытное, а чего тут еще делать. Какое-никакое развлечение! Все видели, как «клетчатый» примирительным жестом положил ладонь на плечо хулигану, как тот резко дернулся навстречу, на мгновение замер, и вдруг неловко завалился набок, и рухнул. Никто не понял, что произошло, только Пума, стоявшая в непосредственной близости, успела заметить, как Валет, разворачиваясь, наткнулся на палец незнакомца, который угодил ему куда-то пониже уха. Бандит упал и лежал неподвижно.

Самые отчаянные поднялись с мест.

– Смотрите, нож! – храбро воскликнул один.

– Не трогайте, – предостерег другой, видимо, более опытный. – Всем оставаться на местах, до прибытия милиции.

Не обращая внимания на попутные комментарии, мужчина в клетчатом пальто протянул Пуме свой дипломат и ободряюще улыбнулся.

– Будьте добры. Подержите мой кейс. Хорошо?

Пума подчинилась, а ее спаситель ухватил лежащего в беспамятстве парня под мышки, оттащил к ближайшему креслу и усадил, вернее, уложил в горизонтальном положении. Голова в спортивной шапочке безжизненно откинулась на спинку, на лице застыл золой оскал, ноги в белых кроссовках вытянулись, вывернувшись носами врозь. Пока зрители разглядывали поверженного бандита и делились сомнениями, защитник Пумы подошел к стойке и обратился к рыжей администраторше.

– У вас найдется нашатырный спирт?

– Зачем вам, – подозрительно спросила та, но тут же сообразила, достала аптечку, подала пузырек и, поджав губы, посмотрела сердито. – Милицию вызывать?

Оглянувшись, он заметил, как Пума отрицательно мотнула головой, пожал плечами.

– Думаю, не стоит, – открутив на ходу колпачок, он вернулся к нокаутированному противнику, одну руку запустил Валету под затылок и приподнял голову, другой рукой приставил открытый флакончик к носу и стал им массировать верхнюю губу. Зрители затихли. Через пару мистических пассов Валет встрепенулся, ошалевшими глазами уставился на своего врачевателя. Тот отступил на пару шагов.

– Живой? А теперь считаю до трех, – передразнил он хулигана. – Раз…

Валет подскочил в кресле, словно его пнули из преисподней, и кинулся к выходу. Зеваки запоздало переглянулись.

– А нож-то забыл! – растерянно заметил один.

– Администратору отдать, – откликнулся второй. – Милиции не дождались. Зачем вы его отпустили? Мы бы в свидетели пошли! Правда, товарищи?

– Милиция занята, – прокомментировал третий. – Мало дел у них? Борьба с пьянством, виноградники вон рубят. Рэкетиры голову подняли…

Публика рассосалась по окраинам полутемного фойе, обсуждая происшествие, нож остался лежать на полу, никто к нему не притронулся, все были умными: мало ли кого этим ножом резали, пришьют отпечатки, не отмоешься.

– Спасибо вам большое! – от пережитого волнения на глазах Пумы выступили слезы, кажется, она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

– Не стоит благодарности, – герой инцидента смутился. – Все хорошо, правда? Подождите, я сейчас.

Он подошел к стойке, вернул нашатырь администраторше, вернулся обратно. Ножа на полу уже не было. Пума платочком как раз промокнула слезы. Он с любопытством глянул на нее и молча протянул руку за дипломатом. Она неправильно истолковала его жест и всунула свою хрупкую ладошку.

– Илона, – дрогнувшим голоском представилась она.

– Сергей Петрович. Можно Серж, – неуклюже пожав дамскую ручку, он смущенно улыбнулся. – А кейс вы мне все-таки отдайте, а то неудобно получается. Вас проводить?

– Нет, спасибо, я… в порядке, – она одарила его улыбкой, рассчитанной на роман с продолжением.

– Тогда всего хорошего, – попрощался новый знакомый и на секунду задержался. – И все же вам не мешает в милицию обратиться. До свидания!

– До свидания, – упавшим эхом откликнулась Пума вслед своему спасителю, который откланялся с нетактичной торопливостью и убежал по лестнице вверх, хотя имелись целых три лифта. Проводив его клетчатую фигуру взглядом, исполненным сожаления, она повернулась и, ступая с цокотом на высоких каблучках, под алчущими взглядами горящих в полумраке мужских глаз направилась к выходу.

Смеркалось. Февральский ветер мгновенно растрепал копну вертикальной химии. Запахнув шубку поплотнее, Пума покосилась на вереницу машин, припаркованных вдоль гостиничного комплекса. Не сомневаясь, что за ней наблюдают, она вынула из сумочки «кнопарь». Щелкнув, выскочило хищное лезвие. Осторожно взяв нож за острие двумя пальчиками, она демонстративно опустила его в мусорную урну у входа и, не оглядываясь, возвратилась в гостиницу.

Следующие полчаса Пума провела в мучительном ожидании. Когда она окончательно потеряла терпение, телефон наконец-то зазвонил. Выдержав несколько секунд, она сняла трубку и как можно спокойнее произнесла:

– Да?

– Это я.

Услышав голос с мягким акцентом, она рассердилась:

– Я просила не звонить!

– Мне плохо.

– Мы договорились! Как только все решится, я сама зайду. Звонить не надо! Ты понимаешь русский язык? – она хотела положить трубку, но в последний момент услышала тонкий всхлипывающий звук. В ее душе шевельнулось нечто, похожее на жалость. – Дорогой. Все будет хорошо, мы поженимся. Надо немного потерпеть, и мы будем счастливы.

– Мне плохо без тебя, – канючил телефон. – Приходи.

– Возьми себя в руки, дорогой.

– Я хочу тебя! Сейчас, немедленно.

– Мне должны позвонить, потерпи.

– Сейчас! – голос прозвучал требовательно, почти угрожающе.

– С ума сошел, – Пума сдерживала досаду. – Увидимся через час! Всего один час, потерпи.

– Приходи сейчас! Или прощай, – взвизгнул телефон и отключился.

– Кретин, – она положила трубку. Задержавшись у трюмо, она поправила прическу, оглянулась на молчащий телефон и, не выключая свет, вышла из номера. Пройдя по коридору, остановилась у двери 308 номера, прислушалась, легонько стукнула. Знакомый голос с акцентом отозвался:

– Кто там?

– Кто еще, – фыркнула она. Тут же стерла с лица брезгливую гримасу. – Это я!

Дверь начала открываться в темноту, потянуло ледяным сквозняком. Пума торопилась уйти из ярко освещенного коридора, который просматривался насквозь, сразу шагнула в номер. Ноги тут же оторвались от пола, хрустнули суставы, дверь захлопнулась. Чьи-то руки стиснули ее тело железной хваткой. Пума не успела даже пискнуть, задохнувшись от боли. Вспыхнул свет. Она увидела распахнутое настежь окно, чернильное небо и своего черного друга, привязанного к стулу посреди комнаты.

– Мы выбросим ее в окно! Не убьется, но хромать будет, – из-за угла выступил Валет. – Привет, киска! Давно не виделись. Я же говорил, хуже будет!

Ее цепко держал кто-то третий.

Глава 3

Народный артист

Я, командор, прошу тебя прийти

К своей вдове, где завтра буду я,

И стать на стороже в дверях.

«Каменный гость». Пушкин.

Близ ресторана «Центральный» остановилось такси. Из машины вышел начальственного вида мужчина в коричневой дубленке. Швейцар, доселе маячивший в глубине застекленных врат, поспешил к выходу. Массивная дверь, несмотря на табличку «Спецобслуживание», торжественно распахнулась навстречу посетителю.

– Здравствуй, Борода! – вошедший улыбнулся.

– Многие лета вам! – нараспев протянул швейцар, густой бас которого вполне соответствовал окладистой бороде, что бывает нечасто.

– Интуристы или совдеп?

Ресторанный служитель презрительно махнул рукой.

– Наши! Нехристи.

– Коммунисты оккупировали?

– Хуже! Театр жидовский на гастроли пожаловал, – швейцар щурился. – Комплексы кушают. Их при гостинице поселили, а у нас столоваться будут. – Использование старинных словечек было его коньком, сам Борода считался городской достопримечательностью. – Не токмо целковым, гривенником даже не одарят! Ироды и есть.

– Непорядок, – согласился посетитель и, сунув червонец швейцару, прошел в вестибюль…

Водитель такси, убедившись, что пассажир надежно скрылся в ресторане, развернул машину и медленно поехал прочь. Снежная поземка весело понеслась по дороге, но машина остановилась. Грузная фигура таксиста покинула салон, съежилась на холоде, и короткими перебежками на полусогнутых приблизилась к телефону-автомату. Повернувшись спиной к ветру, толстяк вставил монетку, набрал номер. Занято. Чертыхнувшись, нажал на рычаг, через несколько секунд повторил набор. Монетка провалилась.

– Драма в Централе! Спецобслуживание, – таксист повесил трубку и поспешил к машине…

В зале было шумно, почти все столы занимали люди артистической наружности. В вечерних нарядах и украшениях, они сопровождали полуденную трапезу оживленными беседами. Официантки носились как угорелые, мечтая поскорее отделаться от невыгодных клиентов. Драма, расположившись за угловым столиком, пропустил пару рюмок и, в ожидании горячего блюда, ковырял вилкой салат. Он иронично посматривал на собственное отражение в зеркале на боковой стене. Бледное одутловатое лицо, сбитый набок нос и круги под глазами вызывали болезненное ощущение. Если добавить залысины, бесцветные глаза и солидный живот, то нерадостная получалась картина. Никак не скажешь, что этому молодящемуся пижону в кожаном пиджаке исполнилось тридцать три года. Кого-то в эти годы к кресту прибили. Пора подводить итоги, пусть промежуточные, а у него конь не валялся. Жизнь катилась под откос и ничего хорошего не предвиделось, в стране грядут перемены, и Драма не верил, что к лучшему. Точнее, он верил в людские пороки, которые неизменны. Он усмехнулся несвойственным в обычное время мыслям и смотрел на артистов, поглощающих дешевые комплексы. Можно сказать, коллеги, сочувственно вздохнул он, и потянулся рукой к хрустальному графину, наполненному холодной водкой.

– Извините. Не помешаю?

Голос поставленный: тоже артист, кто еще. Драма поднял голову. Перед ним стоял мужчина благородной наружности, и с вежливым любопытством ждал ответа.

– Не помешаете.

Драма не собирался сегодня работать, все-таки день рождения, но привычка взяла свое. Он не просто был любопытен от природы, но в каждом незнакомом человеке видел потенциального клиента. Пока новоявленный сосед изучал меню и объяснялся с официантом, Драма получил возможность рассмотреть его подробней. Лет сорок пять или немногим больше. Крупное рубленое лицо, волевой подбородок, раскосые глаза с цепким взглядом, стриженые волосы с проволокой седины, все это говорило о крутом и решительном характере. В то же время манерность поведения, подчеркнутость жестов, расчетливо выпущенные манжеты с брильянтовыми запонками и галстук-бабочка говорили об артистической принадлежности. Крепкие короткие пальцы, золотая печатка и обручальное кольцо завершали портрет незнакомца. Драма ощутил легкий кураж.

Официант принял заказ и, высоко вскинув голову, как только что подкованный жеребец, стремительно ускакал в свои прерии. Драма выпил налитую рюмку, ткнул вилкой, символически закусил и открыто поднял глаза. Сосед рассеянно барабанил пальцами по столу и смотрел по сторонам. Убедившись, что в зале курят, вынул из кармана пиджака роскошный золотой портсигар, поймал заинтересованный взгляд Драмы, дружелюбно улыбнулся.

– Угощайтесь! – украшенная вензелями крышка открылась с мелодичным звуком. На скатерть прыгнул золотой зайчик. – Пожалуйста, прошу вас.

– Дорогая игрушка, – уважительно протянул Драма, наклонившись, заглянул в портсигар и вынул коричневую сигару с красным ободком. – Кубинские?

Вообще-то сигары он не любил, но разговор требовал взаимного расположения.

– Так точно! Кубинские, – отозвался владелец портсигара и щелкнул, опять же, золотой зажигалкой: похоже, стремился произвести впечатление, но излишняя доброжелательность портила мужественный облик и внушала подозрение. Глубоко затянувшись, Драма кашлянул, покачал головой и неожиданно признался:

– Не умею сигары курить. Николай Николаевич! У вас какое звание?

– Пауза, наполненная сизым дымком, повисла над столом, вежливые улыбки окаменели. Вопрос застал собеседника врасплох.

– Мы разве знакомы?

Как раз возник официант с нагруженным, как крестьянская телега, подносом. Он поставил перед Драмой блюдо с огнедышащим цыпленком, горшочек с острым соусом, перед собеседником выставил трехсотграммовый графин с коньяком, закуску ассорти, какой-то салат и предупредил:

– Говядина с грибами будет готова минут через двадцать. Приятного аппетита!

По-белогвардейски щелкнув каблуками, официант испарился. Молчание слегка затянулось. Драма чувствовал себя на грани провала, как Штирлиц в кабинете Мюллера.

– Николай Николаевич, – смущенно сказал он. – У вас на портсигаре дарственная надпись имеется. Извините, если оказался нескромен.

– А насчет звания, как понимать?

– Думаю, если вы артист, то народный. Другие звания по заграницам редко разъезжают и золотые портсигары им не дарят. Вы оперный трагик, верно?

– Допустим, – каменное лицо собеседника прояснилось. – А как догадались, что я артист?

– Того проще. Ресторан закрыт на Спецобслуживание. Следовательно, тут все артисты. Кроме меня, разумеется, я по другой части. Могу добавить, что у вас молодая красивая жена и великое множество завистников.

– Гениально! – патетически воскликнул артист. – Вероятно, вы следователь.

– Боже упаси. Разрешите представиться. Константинов! Валерий Петрович. Кандидат наук, психолог. Работаю над докторской диссертацией.

– Рад знакомству! Волошин. Остальное вы уже знаете…

Словно гроссмейстеры перед началом игры, они привстали и обменялись рукопожатием. Усевшись, оба схватились за свои графины. Разумеется, первый тост выпили за знакомство.

В течение следующего часа новоиспеченные приятели пили за удачу и успехи, рассказывали анекдоты, ругали политиков и взаимно исподтишка приглядывались. Обсудили упадок культуры, поделились музыкальными вкусами и, наконец, почувствовали себя закадычными друзьями, выпили за дружбу. Симпатия и расположение были вроде обоюдными, но чересчур натуральными. Каждый раз, поставив очередную рюмку на стол, они взаимно вскидывали глаза и убеждались, что собеседник абсолютно трезв. Игра шла втемную. Наконец, артист Волошин расслабился, и по праву старшинства предложил перейти на «ты», что послужило сигналом к более решительным действиям. Драме фамильярность была на руку, он перешел в наступление.

– Ну что, Коля-Николай. Может, по девочкам ударим?

– В смысле, – тот не понял.

– Говорю, классные «брошки» есть, высший сорт.

– Золотые? – артист Волошин, погрузнев от обеда, тупо смотрел на собеседника.

– Сам ты золотой! Я имею в виду путанок пощупать. Можно в сауну. Как у тебя с деньгами?

– Не.

– Что «не»?

– Не могу, брат. Я свою жену люблю.

Волошин демонстративно провел ребром ладони по горлу, что означало, видимо, клятву супружеской верности.

– Любовь? – Драма сморщился.

– Точно.

– Друг дружке не изменяете? Не верится.

Вместо ответа Волошин распрямил ладонь и повернул к свету, любуясь обручальным кольцом.

– Давай, брат. За любовь выпьем!

– Не, – передразнил его Драма.

– Что «не», – парировал тот.

– За любовь не пью. Все бабы шлюхи, а кто им верит – осел! Причем рогатый осел.

– Не согласен, брат. Все женщины разные, – артист был настроен миролюбиво.

– Разные! Но все шлюхи, тут они одинаковые.

– Моя не такая, – заявил Волошин, как будто этим все сказано.

Драма непринужденно рассмеялся.

– Думаешь, она у тебя лучше всех? А хочешь, такую девочку подарю, ты о жене позабудешь? На одну ночь. Это эксперимент, психологический. Я в этом деле разбираюсь?

– Не требуется, брат, – Волошин снова открыл свой шикарный портсигар с вензелями. – Извини, но лучше любимой женщины женщин нет, просто не бывает. Угощайся.

Драма вздохнул и развел руками.

– Слепой не увидит, глухой не услышит, а влюбленный муж хуже обоих! Ты Шекспира читал?

– Обижаете, гражданин начальник! – Волошин снова прикуривал. – Завтра спектакль, и называется он «Отелло». Приглашаю на премьеру. Между прочим, я в главной роли, в гриме не узнаешь.

– Спасибо за приглашение, тогда вопрос. Зачем Шекспир задушил Дездемону?

– Отелло задушил, и совершенно напрасно! Она была верна.

– Вот, – победно воскликнул Драма, словно объявлял противнику шах. – Единственный способ добиться верности: вовремя задушить свою возлюбленную. Шекспир не дурак был, знал, что делает. Потому и рыдаем, что умерла непорочной. Осталась бы жить, таких дел наворотила! Вместо трагедии, комедию смотрели.

– Не обязательно, – артист сидел с непробиваемым видом, как скала на берегу моря, возле подножия которой волны разбиваются пенными брызгами. – Полно счастливых браков! Живут люди и радуются семейной жизни. Что плохого?

– Плохо то, что одни изменяют да посмеиваются, а другие глаза закрывают, предпочитая не видеть, не слышать, не знать!

– Мужчина, не доверяющий своей избраннице, сам себя обкрадывает, – артист с сожалением и даже сочувствием смотрел на Драму, не желающего понимать очевидных истин. – Лично я, например, жене не изменяю, и не вижу причин сомневаться в ней. Логично?

– Женщины логике не подчиняются. Неверность – их сущность, природа. В верной жене есть что-то монашеское, унылое, как запах ладана. Ее и любить-то не хочется!

Волошин снисходительно улыбнулся, располагаясь в кресле поудобней.

– Я бы так не сказал.

– Ты собственник, сразу видно. И это само по себе причина для измены, вот женская логика. Обман у них песней зовется, блуд праздником, а измена доблестью. Ввести награды за постельные подвиги, бабы с ног до головы в орденах ходить будут, грамоты над кроватью развешивать, дипломы почетные. Как им верить? Лучшая из них – змея.

– Ошибаешься! В любом случае, если изменит, я первым узнаю.

– С чего ты взял? – Драма искренне опешил.

– Она сама расскажет, мы так договорились.

– И ты поверил!? – Драма всплеснул руками. – Простота хуже воровства. Напрасно ждать будешь! Мужиков она на себя перетаскает, знакомых и незнакомых, а вот рассказать забудет. Наивная твоя душа! Извини за прямоту, такой уж я человек. Мужья последними узнают! Весь мир шептаться будет, кулисы рвать, животики надрывать. И жены смеются громче всех!

– Моя не такая. – Волошин достал платок и промокнул вспотевший лоб, было душно. Глянув по сторонам, он отцепил «бабочку» и спрятал в карман. – Стала бы она со мной по гастролям мотаться? Если бы не любила. Ни одного спектакля не пропускает, я на сцену, она в зал. Измена времени требует. Когда? Мы не расстаемся.

– Предлагаю тост за твою жену. Ей богу! Даже завидно.

– Святая женщина, – Волошин отнюдь не шутил. – Коньяк кончился, я пас.

Драма привстал, налил водку в обе рюмки вровень с краями.

– За святых женщин!

Они выпили… Волошин закусывать не стал, партия переходила в эндшпиль. Драма не унывал, даже наоборот, он поймал кураж, и готовил решающую атаку.

– Смотрю на вас, артистов, и удивляюсь! – Драма запланировал торжественную паузу, чтобы вызвать повышенное внимание, но икнул. – Пардон… Смотрю на вас, и удивляюсь. На сцене вы можете все! Трагически любить и величественно ревновать, стреляться на дуэлях и душить возлюбленных. Вы умны и бесстрашны, вы красивы даже в уродстве. И мы, публика, восхищаемся вами, готовы носить на руках, потому что вы человечны! Но эффект имеет место, пока вы на сцене, когда вместе со светом рампы на вас падает отблеск гения, его сияние. Но стоит столкнуться лицом к лицу? И полное разочарование. Ваши истинные чувства мелки, и напоминают картонную бутафорию. Кто сказал, что слава – синоним счастья? Кто сказал, что деньги гарант верности и любви? Не сомневайтесь, вы рогаты давно и навсегда. Скажи, что согласен, и кончим с этим. Аминь!

– Зачем ты так, – укоризненно сказал Волошин: раскосые глаза округлились от столь откровенной тирады. Черты лица утратили монументальность, кадык прыгнул и застыл. Казалось, артист готов встать и уйти, но тем самым докажет правоту собеседника. А Драма уже мотал головой, собираясь препарировать душу клиента, вскрыть язву до печени.

– Жалко смотреть, как ты лапшу хаваешь, нахвалиться не можешь.

– Лапшу?

– Макароны флотские. Это ты думаешь, что она в зале сидит, глаз не сводит, а на самом деле в гостинице тазобедренным суставом работает. Жену твою не знаю, говорю про жен и мужей в целом. А после спектакля встретит, расцелует и клюкву развесит. Сегодня ты был великолепен! Я не могла сдержать слез. Особенно удался финальный акт. А сама хохочет про себя, птичкой заливается. Да ее тошнит от Оперы, она же не артистка. На измену время требуется? Хочешь, расскажу, как моя бывшая женушка в обеденный перерыв со своим начальником успевала? Все сотрудники в кафе отправлялись, а они в кабинете закрывались, любовью обедали. И никто не знал, думаешь? Вся контора хохотала. Как я узнал? Подруга ее рассказала, когда по пьянке трахнул, можно сказать, нечаянно. Она хвасталась, понимаешь? Перед подругой своей хвалилась, как успевает в рабочее время мужу рога наставить. Доблесть, хитрость, отвага женская. А мне каково? Противно вспоминать, как боготворил, на руках носил. Одно утешение, сам не безгрешен. Если бы не та подруга, до пенсии рогами стучал: моя не такая, моя не такая! Еще хватало наглости сцены мне закатывать, если хотя бы на полчаса с работы задержусь. Нет у них логики!

Рассказ Драмы, похоже, произвел на артиста Волошина сильное впечатление. Он было задумался, но потом, словно стряхивая наваждение, произнес как заклинание.

– Нет, не может быть!

– Как хочешь.

– Но, если женщина любит, она не будет изменять!

– Да кто тебе сказал? Заладил свое, любит не любит. Без разницы…

Прискакал усталый официант, выложил счета тому и другому.

– Просим извинить, господа, начинается санитарный час.

Артист Волошин, все еще пребывая под впечатлением, механически взял счет и начал изучать. Зал опустел, только несколько официанток сервировали столы, готовясь к вечернему наплыву посетителей. Драма, не притрагиваясь к счету, вынул две 50-рублевые купюры, протянул официанту.

– Бутылку водки, пару салатов, и мы в расчете, за двоих.

– Позвольте! – Волошин достал объемистый бумажник. – Я рассчитаюсь отдельно.

– Николай Николаевич, сегодня я угощаю, день рождения у меня, а ты распоряжаться в следующий раз будешь. – Драма кивнул официанту.

Тот умчался, через минуту вернулся с запотевшей бутылкой водки, выставил пару салатов, и молча ушел. Артист смотрел укоризненно.

– Мы так не договаривались. Завтра премьера, надо быть в форме.

– Отоспишься! Разговор интересный, прерывать не хочется. На чем остановились? Ах да, любит не любит. Выпьем, – Драма свернул пробку.

– За несуществующего именинника?

– Жене веришь, а мне нет? Могу паспорт показать.

– Не надо, – Волошин махнул рукой.

Задел артиста разговор, еще как задел! Они выпили, символически закусили, взялись за сигары. Под ароматный дымок Драма продолжил:

– Мы их не понимаем, и женщины этим пользуются. Хочешь знать, как женщина превращается в патологическую шлюху?

Артист неуверенно кивнул.

– Тогда слушай! Представь, супруги разругались. Обиженная жена выбежала из дома в чувствах. Она рассержена, хочет излить душу, звонит из ближайшего автомата. Кому? Бывшему однокласснику. Или однокурснику, бывшему любовнику, без разницы. Да хотя бы случайному проходимцу! Зачем? Ей надо поднять самооценку, которую муж растоптал, оскорбил грубым словом. Это ей так кажется. Она идет по улице и готова отдаться первому встречному, который сделает комплимент, и заманит в гости. Там они выпивают и, чтобы ускорить процесс, проходимец предлагает руку и сердце. По пьянке все получается легко и стремительно! Чуть с кровати не падают. Да, они играют в любовь. Иллюзия страсти. Через пару часов она возвращается домой, кроткая как овечка, муж ранен в самое сердце и просит прощения. Какая тонкая психика! Ушла мегерой, вернулась рыбкой, эти женщины! Существа с другой планеты. Они легко примиряются, и она шепчет, что он у нее самый любимый, самый-самый! Он усмехается и не замечает, что «самый-самый» вовсе не означает единственный. Она поначалу раскаивается, но утешает себя словами: сам во всем виноват! Не зря же он просил прощения?..

Драма замолчал, словно сомневаясь, стоит ли продолжать.

– Все? – Волошин усмехнулся.

– Нет. Вначале была трагедия. Измена, падение в пропасть, с кем не бывает. А вот ночью начинается комедия! Рогатый супруг вдруг принимается рьяно доказывать, что он супермен, и очень-очень ее любит. Неутомимо трахая супругу, доводит ее до животного состояния. Она вскрикивает, ахает и громко стонет, но никак не решается сказать, что сегодня он безнадежно опоздал. Наконец, пытка кончается, супруга откидывается на подушки: как здорово, я чуть с ума не сошла. Муж смотрит, и вдруг хватает за ногу. Она пугается, но поздно. Все повторяется! После акта жена начинает хихикать. Знаешь, почему? Пышущий страстью рогоносец имеет неотразимо глупый вид. Именно в тот момент она начинает ощущать прелесть измены. С этой минуты рога мужа будут расти не по дням, а по часам, и ни одного случая женщина не упустит! Она их будет копить на старость. В этом их секрет, вот и вся история.

– Какой секрет? – Волошин тяжело дышал.

– Жена запросто может любить, и при этом изменять, еще и ревновать, поскольку считает, что муж – ее собственность. Ты любишь свою дачу, машину? Но мечтаешь купить еще лучше. Так и женщина. Она любит мужа, но с великим удовольствием ему изменяет, при этом еще воспитывает, дрессирует. Он стал такой милый, домашний, я его еще больше люблю, никому не отдам! И она думает совершенно искренне, без угрызений совести.

Волошин перевел дух, справился с эмоциями, хмыкнул.

– Тебе откуда знать? Не повезло в жизни, вот шлюхи и мерещатся.

Сюда Драма и вел свою комбинацию.

– Рогат я был, но я развелся. А ты чему радуешься? Думаешь, миновала чаша сия.

– Представь себе, радуюсь.

– И думаешь, жена тебе верна?

– Сто процентов! Голову даю на отсечение.

– Тогда предлагаю пари. – Драма для вида разгорячился. – Мажем на сотню, что пересплю с твоей верной супругой?

Улыбка артиста стала походить на сморщенный блин.

– Перепил, брат, – глаза его недобро сверкнули.

– А чего ты плечи поднял? Ты не голову на отсечение даешь! Или для красного словца побрякал, так и скажи. Тогда извини, я думал, тебе стольник не лишний будет.

– Плевать я хотел на твой стольник.

– На тысячу спорим. Или слабо?

– Просто смешно.

Драма не унимался, дрова летели в топку страстей.

– 10 тысяч! Или ты лжешь, закрывая на измены глаза. Мне десять штук не жалко, десять косарей, только бы убедиться, что не все они такие. А ты в собственной жене усомнился, как до дела дошло. Какой Отелло? Одна бутафория. Правды боишься, так и скажи.

– Боюсь в дерьме изваляться.

– Ты в нем по уши сидишь! Знать не желаю, лишь бы любить дозволяла. А потом удивляемся, почему бабы нас не уважают, веревки вьют. Обещаю. Застукаешь жену в чужой постели, другим человеком станешь. Чувства пережить надо, измену и ревность, в реальности испытать, на сцене пригодится. Зрелище, достойное богов, не сомневайся! Это стоит 10 тысяч.

– Не может этого быть.

– Честь не трону! Только в кроватку уложу, чтобы тебе показать.

– Она не такая.

– Фирма гарантирует!

– Вы даже не знакомы.

– Вот Фома неверующий. Завтра же увидишь! Своими глазами.

– Да она с тобой разговаривать не захочет.

– Не твоя забота. Значит, проиграю пари и принесу извинения.

Волошин молчал, обдумывая дерзкое предложение. Драма мешать не стал, молча налил рюмки и стал ждать. Наконец, Волошин решился.

– Допустим. И как это устроить?

– Элементарно. Рядом с театром, за углом гастроном. Там я живу, над гастрономом, вход со двора, квартира 148. Дверь будет открыта, милости прошу. Гарантирую, самой измены не будет. Премьера, когда кончается?

– Вечером, примерно в одиннадцать.

– Чудно! Сразу дуй ко мне, тут два шага. Она будет голая, в моей постели.

Волошин тяжелым взглядом испытующе рассматривал Драму, тому стало неуютно. Кто их знает, народных артистов. Он поежился. Нет, и не надо. Развлекся, поболтали душевно.

– Шустрый ты мужик, Валерий Петрович. Договариваемся так. Если моя жена окажется в квартире, этого достаточно, получишь 10 тысяч. В постель затаскивать не надо. Применишь силу, жить не будешь. Понятно? А если ничего у тебя не выйдет, что вероятнее всего, купишь на сто рублей цветы, она розы любит, в ножки ей поклонишься и ручку поцелуешь. Идет?

– По рукам. Только без обиды, старик! Для тебя стараюсь.

– Да уж постарайся. И кстати, я не старик, голову на раз оторву. – Волошин криво усмехнулся. – Тогда увидишь, какой из меня Отелло. Кандидат наук, психолог? Проверим тезисы на практике…

Они допили водку, артист сообщил свой гостиничный телефон, желательно звонить после 5 вечера, он сам будет уже в театре, и все. Они разошлись довольные друг другом.

Спектакль обещал быть интересным.

Глава 4

Ежов

Что ты ночью бродишь, Каин?

Черт занес тебя сюда.

«Утопленник». Пушкин.

Оглушительная телефонная трель подбросила Ежова на кровати. Он включил свет. Ровно час ночи. Взял трубку:

– Да?

Ответом послужила тишина.

– Я вас слушаю, говорите…

Легкое потрескивание мембраны. Снова тишина. Он положил телефон, не успел выключить свет и лечь, телефон снова загремел. На этот раз послышались приглушенные всхлипывания то ли ребенка, то ли плачущей женщины. Звуки были ненатуральные и раздавались в недрах эфирного пространства, как будто шел спектакль. Ежов защелкал кнопками приемника, расположенного в изголовье гостиничной кровати. Все линии молчали. В трубке послышались короткие гудки, связь прервалась. Он перевернул телефонный аппарат и повернул рычажок, убавив громкость вызова до минимума. В ожидании новых звонков Ежов развернул газету и перечел статью, которая накануне привлекла его внимание.

«Найти вампира. Городская общественность взбудоражена очередным убийством. На этот раз жертвой насилия оказалась тридцатилетняя женщина, проститутка по кличке Багира, обескровленное тело которой обнаружили на загородной свалке. По просьбе органов следствия публикуем приметы возможного убийцы или сообщника. Рост выше среднего, плотное телосложение. Глаза темно-карие, нос широкий с горбинкой, волосы темные, коротко стриженые. Особые приметы: на правой щеке шрам. Предположительно, носит усы…».

Телефонный звонок, пусть и негромкий, заставил его вздрогнуть. Ежов механически потер указательным пальцем зачесавшийся шрам на подбородке, отложил газету, снял трубку.

– Серж! Умоляю. Серж… – женский голос захлебнулся рыданиями.

Телефонная трубка заскрипела, мембрану на том конце провода плотно прикрыли ладонью, плач исчез. Ежов молчал. Наконец, чей-то искаженный голос пискляво произнес:

– Триста восьмой номер! – и снова короткие гудки.

– Странно, – подумал он вслух…

Через минуту, облачившись в спортивный костюм и кроссовки, Ежов вышел из номера. Пока он дожидался лифта, дежурная по этажу, сидевшая за отгороженным столом, выразительно взглянула на часы, покачала головой.

– В гости направились?

– На тренировку.

– Ночью?..

Лифт открылся. Если звонили, назвали по имени и сообщили номер без объяснений, скорее всего, номер гостиничный. Лифт остановился на третьем этаже, в холле никого. Вероятно, дежурная спит в служебной комнате, спросить некого. Ежов бесшумно зашагал по длинному коридору, застеленному красной ковровой дорожкой. Вот он – 308 номер. Дверь прикрыта неплотно, щель. Прислушался – ни звука, в номере темно. Он бесшумно открыл дверь, вошел готовый к неожиданностям. Свет падал в номер из коридора, Ежов нащупал выключатель. Свет! Никого. По комнате разбросаны вещи, мужская одежда, открытый чемодан. Заглянул в туалет, ванную – пусто. Никого в номере не было. Ежов вынул носовой платок, быстро протер ручки дверей, к которым прикасался, выключатели, вышел, аккуратно прикрывая дверь. В это время далее по коридору громко щелкнул замок соседнего номера, рука дернулась, дверь захлопнулась. Из номера за спиной кто-то выглянул, но он, не оглядываясь, быстрым шагом удалялся прочь, лифт был на месте. Дежурной на его этаже не оказалось, он проник в свой номер незамеченным.

Минут через пятнадцать к нему в дверь постучали. Он не ложился, поэтому открыл сразу. Перед ним стояла Пума. Она светилась. Черные, блестящие от возбуждения глаза, искрящееся черное платье, очень короткое, и ослепительно красивые ноги. Одной рукой она прижимала к груди полиэтиленовый пакет, в другой – держала небольшой магнитофон.

– Можно к вам, Сергей Петрович?

Ежов молча отступил, пропуская ночную гостью. Постукивая высокими каблучками, Пума прошла в номер, остановилась посреди комнаты.

– Я вас не разбудила?

– Нет, – он был сильно смущен, даже откашлялся.

– Что же вы, Сергей Петрович? – насмешливо сказала она. – Закрывайте дверь, проходите. Будьте как дома!

Пума поставила на тумбочку магнитофон, вытащила из пакета сразу две бутылки коньяка, баночку черной икры и шутливо, но вполне торжественно объявила:

– Праздник, посвященный дню нашего знакомства, можно считать открытым!

Лакированный ноготь коснулся магнитофона, зазвучал марш Мендельсона. Довольная выдумкой, она повернулась к хозяину номера, который стоял с растерянным видом, совершенно не понимая, что происходит. Она выключила магнитофон.

– Сергей Петрович! Теперь вы не сбежите. Что же вы такой бука! Не рады меня видеть?

– Почему. Присаживайтесь, – скованным жестом он указал на кресло.

– А в фойе вы ловким были! Если сейчас же не улыбнетесь, я заплачу.

Пригрозив таким странным образом, она опустилась на краешек кресла, рекламируя и без того потрясающие ноги, один вид которых мог свести с ума кого угодно, даже каменную статую, а Ежов статуей не был. И он сел на кровать, тщетно пытаясь скрыть свою беспомощность.

– Илона. Это вы мне звонили?

– Надо же! Хотя бы имя запомнили. – Пума наслаждалась. – Я звонила. Напугать хотела! У вас стаканы имеются?

– Вначале расскажите, что произошло.

– Господи, да ничего не произошло. Я вас разыграла.

Она приняла скучающий вид и отвернулась к окну, за которым светились огни ночного города.

– Разыграли?

– Вы убежали от меня. – Пума повернула обиженное лицо. – Будто я прокаженная, ни капельки не заботясь, что со мной будет. А вдруг меня бандиты похитят? Вот и похитили.

– Бандиты, – от обвинений он растерялся. – Я же предлагал вас проводить.

– Ах, оставьте! – она состроила гримасу. – Вы предложили таким тоном, будто делали одолжение.

– А как вы узнали номер телефона? – он покосился на аппарат, разбудивший его среди ночи.

– Какой зануда. Я хочу выпить! Несите стаканы. Почему не ухаживаете?

Он молча ждал ответа, не шевелился.

– Господи! Проще простого. Спросила внизу, у этой рыжей коровы, где проживает мой спаситель. Что непонятного? Мужчина! Лучше о закуске подумайте. И стаканы. Накрывайте стол!

– А триста восьмой номер. Как объясните?

– Что? – она вскинула на него измученные глаза. – Сергей Петрович, миленький. Я так устала, день был ужасным. Думала, обрадуетесь, а вы допрос устроили. Как не стыдно? Красивая девушка сама пришла, с музыкой и закуской, с коньяком, вы пылинки сдувать должны. Благоговеть, а вы пытать вздумали? Не понимаю мужчин.

– Вы там были?

– Где.

– В 308 номере.

– А что там, – Пума спросила равнодушно, однако глаза отвела в сторону. – Я шла по коридору, мой номер в конце. Вижу, одна дверь приоткрыта. Случайно номер запомнился, цифры отпечатались. Надо было вас разыграть, вы бы туда прибежали, начали разбираться, а они знать не знают! Глупо. Я очень виновата? Пожалуйста, простите меня, я больше не буду.

– Кто они. Бандиты?

– Да откуда я знаю. Честное слово! – Пума и в самом деле заплакала. Молча, без единого звука, она сидела в кресле, смотрела на мучителя, а из глаз ручьями потекли слезы. Как из крана.

– Да что вы, – Ежов мгновенно раскаялся. – Разве можно так переживать? Илона!

Она молчала и смотрела, ручьи превратились в водопад.

– Извините меня, пожалуйста, – он заметался по номеру в поисках носового платка, вспомнил, что он в кармане, достал, но усомнился в свежести, бросился в ванную за полотенцем. Когда он вернулся, Пума смеялась. Как он перепугался! Слезы еще сочились, а она уже хохотала, не в силах вынести его глупого вида. Ошарашенный взрывом эмоций, он беспомощно улыбался посреди комнаты и комкал в руках вафельное полотенце. Обстановка разрядилась, ситуация стала контролируемой. Тумбочку развернули и покрыли салфетками. В холодильнике нашлась бутылка минеральной воды, сыр, два вареных яйца, полбулки хлеба. Пума с нескрываемым удовольствием наблюдала за приготовлениями. Наконец, появились и два граненых стакана.

– Кажется, все? – Ежов вопросительно посмотрел на гостью. – Будем приступать.

– И немедленно!

Он открыл коньяк и аккуратно налил, едва покрыв донышки.

– Сергей Петрович, так мы с вами до утра сидеть будем. Не жалейте! Лейте на треть, а лучше по полстакана! Закуски все равно мало.

– Если бы я знал заранее…

– Не оправдывайтесь! Если убежали, все равно виноваты. Не бойтесь, я вас тут не изнасилую. Или вы только драться умеет? Наливайте. Если женщина просит, грех отказывать.

Ежов подчинился, налил по полстакана.

– За знакомство?

– Разумеется, – она встала с кресла, чуть прошлась перед ним, показывая фигуру. Глаза его тут же ослепли, он боялся смотреть на нее, и она подсела к нему на кровать. – И обязательно на брудершафт.

Он пытался что-то сказать, но она придвинулась вплотную, подала ему стакан и взяла свой, после чего заглянула в глаза так ласково, что деваться стало некуда. Не бежать же из номера. Они выпили, символический поцелуй затянулся, закусывать не пришлось, и так было сладко. К трем часам ночи они превратились в сомлевшую парочку, самца да самочку. Прикроватный светильник оснащен полотенцем, в комнате царил полумрак, из магнитофона лилась саксофонная ностальгия. Кандидаты в любовники сидели на кровати и без устали целовались. После того, как очередной платонический акт завершился, Пума отодвинулась, поправила растрепанную копну на голове, и невзначай поинтересовалась:

– Серж, а ты кем работаешь?

– Я художник, – скупо ответил он. Его мысли витали вокруг гораздо более приятной процедуры, чем рабочий процесс. Но партнерша не спешила его осчастливить.

– А сюда: в командировку приехал? Ты не похож на художника.

– По семейным обстоятельствам. – Ежов убрал руки, выпрямился и отвернулся.

– А! – Пума вздохнула. – Ты женат.

Он не желал комментировать, взял бутылку. Пума не отставала.

– Хорошо. За твою жену выпьем! Кто она?

Он молча наполнил стаканы. Они ополовинили уже вторую бутылку.

– Ее убили, – выдавил он, голос дрогнул. – Год назад. Вечная память.

Выпили не чокаясь. Пума почувствовала себя виноватой.

– Извини, Серж. Я же не знала. Ты ее очень любил?

– Очень. – Ежов уставился невидящим взглядом куда-то в одну точку, и продолжил в порядке информации. – Мы были созданы друг для друга. Когда встретились, не могли поверить своему счастью. Ты понимаешь? Что ты понимаешь. А вот она понимала, по-настоящему понимала. Мы любили друг друга, такое раз в жизни бывает, только раз. Я за ней год ухаживал, пальцем не смел притронуться. Она не то что ты.

– Ну, знаешь, – Пума хотела обидеться, но он не услышал.

– Я свадьбы ждал, как манны небесной! Думал, это сказка, сон несбыточный. – Ежов вдруг тяжело задышал. – А на следующий день пропала. После свадьбы, как расписались. Исчезла без объяснений. Я не понял. Кто-то ей позвонил, она вышла из дома и не вернулась. Через три дня нашли. Ни кровинки не осталось, горло зубами разорвано, на волка подумали. Бывает, собаки людей рвут, экспертиза показала. Зубы человеческие.

– Ужас какой! – Пума представила и содрогнулась.

– Я этого урода достану. – Ежов повернулся, глаза сверкнули звериным огнем. – Никакого суда, я его лично на куски порву. На части.

Слишком страшен был его взгляд. Пума поспешила сама налить коньяк.

– Серж, миленький! Выпьем, легче станет.

– Легче мне никогда уже не станет. Первая жена с братом спуталась, вторую убили, а третью даром не надо! Хватит. Поганая штука жизнь. Верно?

– Менты у нас поганые, это точно, – заявила Пума. – Взятки брать они могут, а как маньяка поймать, кишка тонка. Мою знакомую недавно убили. Наверно, тот же самый гад! Что и твою жену. Это пятое или шестое убийство, с таким почерком. Может и больше, кто знает. Несколько лет продолжается. Кого-то поймали «вышку» дали. Вдруг новое убийство, говорят, подражатель. Ненавижу ментов!

Ежов достал из тумбочки газету, показал статью:

– Найти вампира! Проститутка Багира. Твоя знакомая?

– Учились вместе, в институте.

– А ты?

– Что я.

– Тоже проститутка?

Пума без лишних разговоров залепила пощечину. Левой рукой, но получилось звонко. Он растерянно потер скулу, виновато кашлянул.

– Понял, прошу прощения. Выпьем на мировую?

– Я и так пьяная.

Она привстала и повернулась к нему задом, чтобы перевернуть в магнитофоне кассету. Он покосился на пикантно обтянутое место. Очень выразительный зад! Но взяться за него не решился, можно еще пощечину схлопотать. Пощечина не страшна, обижать не хотелось. Пума включила музыку, сделала чуть потише, выпрямилась, с любопытством посмотрела на кавалера.

– Хочешь, погадаю? Моя бабка цыганкой была, научила. Могу порчу навести, приворожить. Боишься меня?

– Нет, – он протянул руку, надеясь обнять, усадить, снова целоваться.

Пума истолковала по-своему. Наклонившись через него к стене, он чуть сознание не потерял. Но она только сняла полотенце со светильника, и села рядом. Обеими руками взяла его голову в ладони, и повернула в профиль. Он поймал ее руку, хотел поцеловать пальцы, она рыкнула, и он подчинился, затих и сидел смирно, пока она наблюдала его черты.

– Серж! А ты страстный мужчина, – она коснулась ноготком шрама на подбородке, он вздрогнул как от удара током. – Ты драться любишь, водку пить и за женщинами подглядывать. Ах, забыла. Ты художник? Это одно и то же. Рисовать, подглядывать, – она перехватила его руку, которой он пытался ее обнять, развернула ладонью к свету. – Тебе 37 лет, на сердце роковая тайна. Так-так, дорогой! Никакой ты не художник! Ты военный начальник. Точно? Ага, сейчас посмотрим на семейную жизнь. Ты холост, это хорошо. Попался?! – она так обрадовалась, что он дернул рукой, она удержала. – Ты на мне женишься! Ура, ура, – она деловито разглядывала его ладонь, водила по ней пальчиком, ногтем царапала, словно расправляла невидимые складки. Вдруг расстроилась и отпустила руку.

Он недоуменно посмотрел на свою ладонь:

– Что-то не так?

– Брат у тебя есть, ты сам говорил. Так вот! Очень опасный человек, бойся его.

– Выпьем лучше.

– Я тебе серьезно говорю. Слышишь? Он убить тебя хочет.

– На брудершафт, – с трудом выговорил он.

– Я не хочу, пей.

Он повернул к ней лицо, посмотрел в упор, осторожно ткнулся губами в щеку.

– Я люблю тебя, понимаешь. Ты не уйдешь?

– Если не выгонишь. Не спеши, Серж, успеем, – она отвела его руку, соскочила с кровати, подала ему стакан с остатками коньяка. – Все у нас впереди, ты выпей пока. Мне в ванную надо.

Он выпил, она ушла в туалет, потом в ванную…

Ежов прилег и перевернутой ладонью прикрыл глаза от лампы. Когда та, о которой мечталось, приняла душ и вернулась, опоясанная одним лишь полотенцем, ее встретил могучий храп. Раскатистые звуки вырывались из приоткрытого рта, рука Ежова висела над полом, и чайная ложечка дребезжала в стакане, словно они ехали в поезде.

– Уснул дьявол, – пробормотала она и осмотрелась.

По-кошачьи она скользнула в прихожую, и первым делом обшарила карманы клетчатого пальто, висевшего на вешалке, ничего не нашла. На цыпочках вернулась в гостиную, и отворила скрипнувшую дверцу стенного шкафа. На миг замерла, прислушиваясь к обертонам и переливам, несущимся с кровати. Это надо так храпеть, словно гром гремит без остановки. Она достала с верхней полки дипломат, знакомый кейс, осторожно положила на стол возле окна. Пума стояла спиной к кровати, но контролировала ситуацию по храпу. Недоверчиво попробовала замки, они открылись, мягко щелкнув. На пару секунд снова замерла. Помедлив, подняла крышку, и сразу заинтересовалась красными корочками, торчащими из кармашка. Вынула, рассмотрела надпись, и облегченно вздохнула. Союз художников СССР! Она сунула удостоверение обратно. Электробритва, одеколон. Бумажник в глубоком кармане? Достала, но открыть не успела. Меж голых лопаток ей словно горчичник прилепили. Она застыла в неловкой позе, склонившись над дипломатом. Краем глаза показалось, что по стене скользнула тень, но храп не прекращался, звучал ровно и мощно. Она повернулась и вскрикнула.

Ежов сидел на кровати и смотрел на нее, продолжая храпеть. В такт дыханию верхняя губа приподнималась, обнажая крепкие ровные зубы, нос морщился в переносице, глаза пьяные, почти безумные. Возникло полное ощущение, что он рычит. Пума выронила бумажник, и повалилась в обморок.

Глава 5

Дуэт

Нина

О, сжалься! Пламень разлился

В моей груди, я умираю.

Арбенин

(смотрит на часы)

Так скоро? Нет еще.

Осталось полчаса.

«Маскарад». Лермонтов.

(Тетрадь Драмы)

Ненасытные провинциалки превратили меня в инвалида труда. Мне было плохо. Бледный, худой, не выспавшийся, я шатался по квартире и с дрожью вспоминал ночь минувшую. Дело дошло до того, что без отвращения и ужаса я не мог приблизиться к собственной кровати. Каждая женщина казалась мне последней, роковой. Не в том смысле, что они могут кончиться, а в смысле – я кончусь. Эксплуатацию надо прекращать, я забастовал. Наступил кризис перепроизводства.

Итак, профессионального альфонса из меня не вышло. Необходимо подвести итоги, чтобы смело выбирать путь грядущий. И положил я нравственность свою на мраморный стол, взял скальпель и провел вскрытие. Каковы перемены? О, ужас! Я стал циничен. Даже одна женщина способна вытоптать душу, а когда их много? Будьте уверены, даром денежки никто не платит. Но нет худа без добра! Я стал вынослив, как мул в горах или верблюд в пустыне. Постельная каторга выработала иммунитет, нечто вроде автопилота. Я научился отдыхать прямо во время акта, иногда даже дремал. Как говорится, солдат спит, а служба идет. До анекдотов доходило. Однажды сплю, вижу, немцы окружают. Я их из автомата – не помогает, гранатами – лезут, собаки. Встал в полный рост, заорал и в рукопашную. Самого здорового повалил и метелю его, метелю. А он трепыхается, мерзавец, бока мне царапает. Сука! И как хрястну его по морде. От всей страны нашей врезал. Тут он и заверещал, друг сердечный, жутко так. Я-то проснулся, а фашист голой женщиной обернулся. Конфуз. Со временем я оценил автопилот по достоинству.

Короче говоря, прекрасные провинциалки начисто уничтожили мою нравственность, зато развили технические и деловые навыки, своего рода, школа менеджеров. И стал я наблюдать жизнь глазами профессионала. Шел по проспекту, а мне казалось – по саду-огороду. Смотрел на хорошеньких женщин, а видел – дойных коровок. Говорил изысканный комплимент, а мысленно уже за титьки дергал, молочко доил. И ничего поделать-то не могу! Она еще по улице идет, меня знать не знает, а на самом деле, уже лежит. Только приостановилась и улыбнулась, а я уже прикинул, каким способом она больше любит. И так все время, в том и беда. Кошмар какой-то. Хобби стало второй натурой, хобби достигло мастерства. Весь процесс обольщения, от первой улыбки до постельного вздоха, я укладывал в час-полтора. Поначалу мне нравилось знакомиться, наблюдать, как холодные глаза зажигаются любопытством, я запоминал черты лица незнакомого, будил страсть, и она меняла эти черты, происходило чудо, лицо чужое становилось близким. Самое забавное, что в сексе я вовсе не стремился к общепринятому финалу. Выработав привычку экономить, я часто вспоминал о себе на третьем или четвертом дубле, иногда на другой день и совсем на другой женщине. Получался парадокс. Я возводил женщину на пьедестал и творил из нее божество. Но едва богиня входила во вкус, как пьедестал оборачивался эшафотом, а ласковый раб – палачом. И все равно. Даже в роли жертвы они бывали благодарны, а некоторые умудрялись влюбиться. И в этом нет ничего удивительного!

Женщины всегда любили и будут любить тех, кто заставляет их страдать, испытывать всю гамму переживаний, от тщеславия и восторга до уничижения и ненависти, потому и обожают всяких негодяев. Превратившись в матерого кота-профессионала, я с усмешкой вспоминал добрых провинциалок, молодость, которая отошла вместе с ними, и свой первый кризис. Еще не поздно было стать примерным семьянином, нарожать детишек, обернуться честным тружеником, трясущимся над каждой копейкой, и с утра до вечера мечтать об одном: поскорей бы эта советская власть кончилась. Но я предпочел другой путь. Жестокая борьба за рынок, когтистая лапа рэкета, мир отпетых негодяев и продажных женщин, авантюры за гранью закона наложили на меня суровый отпечаток. От юношеского романтизма не осталось следа. Времени и обществу требовался не романтик, им требовался сутенер. Прошли годы.

– Девушка, милая! Как же так? Скоро свадьба, а мы не знакомы, – я обратился к стройной брюнетке лет двадцати, стоящей на обочине в ожидании такси. Был теплый летний вечер, я решил устроить себе выходной.

– I don’t understand, – и она отвернулась.

Услышав такой наплевательский ответ, я несколько опешил.

– Ты что, сучка. Американка, что ли?

Я знал, что она не выдержит, а если иностранка – не поймет, интонация была дружелюбной. Последовал обратный поворот, стрельнула глазами. Не ожидала хамства от приличного на вид гражданина.

– Какой чудный вечер… – томно начал я, льстиво улыбаясь.

– Отвали, козел, – оборвала мою песнь «иностранка».

– I don’t understand, – не растерялся я, и посмотрел бесцеремонно, как бык Буян на корову Машку, даже облизнулся. В ответ она презрительно фыркнула.

– Тебя как зовут, крошка, – я едва удержался, чтоб не хлопнуть ее по симпатичному заду. – Новенькая? Что-то не припомню.

– Я тебя тоже не припомню, – бровки у нее встопорщились.

– Меня зовут Валера, – мое лицо смягчилось, давая понять, что разговор неофициальный, никто ее в багажник засовывать не собирается. – А тебя?

– Илона, – представилась она, взгляд оставался настороженным. Интуиция ей подсказывала, что меня следует опасаться. Тут она заметила приближающееся такси и поспешно взмахнула рукой. От меня так просто не отделаешься. За ее спиной я сочинил зверское лицо, и посмотрел на водителя. Чуть притормозив, машина рванула прочь. Таксист оказался знакомым, вот ему со мной, действительно, связываться опасно. Для души, не для работы. Студентка?

– Илона, не сердитесь. Дело в том, что я давно вас искал…

Тут я нарочно замешкался. Женщины чувствуют интонации, через них угадывают содержание и составляют образ, которому верят или не верят, а говорить можно что угодно. В замешательстве я вытащил пачку фирменных сигарет, выронив при этом десяток хрустящих купюр. В отличие от таксиста, она моего настоящего лица не видела и, когда повернулась на голос вполне безопасный, десятирублевки красными птичками уже порхали в воздухе. Не обращая на деньги внимания, я щелкнул зажигалкой. Заинтригованная не столько вступлением, сколько внезапной переменой в голосе, студентка с любопытством наблюдала. Три струны! Любопытство, жадность и порок.

– В общем, люблю. Много лет люблю, – заворковал я, как голубь на помойке.

Чушь и глупость. Какие много лет? Неважно. Она думает, что я несу вздор, потому что потерял соображение, красота сводит с ума. В это они верят сразу, это их катехизис, молитвослов, способ существования. Признание получилось нелепым и потому убедительным.

– Даже так? Приятные новости, – на прехорошеньком личике отразилось сомнение, белоснежные зубки матово блеснули, зато зеленый огонек такси проплыл мимо нас незамеченным. Это радует и окрыляет, вдохновляет на подвиги. Куда без женщин? Жить не интересно.

– Мучился, мучился, и вот, решился. Посвятить вам жизнь…

Алые паруса, заморские принцы и несметные богатства мерещатся им с пеленок и до гробовой доски. Если не скупиться на комплименты, из женщин можно веревки вить или до нитки обобрать, кому что нравится. Мы стояли на краю тротуара, как над пропастью. Гудели машины, звенели трамваи, а мы пребывали в другом измерении. Деньги валялись под ногами, а нам было наплевать. Романтический удар достиг цели, леди к джентльмену прониклась симпатией. Какой-то мужик шел мимо и, уловив нашу лирическую отвлеченность, замедлил ход и потянулся к червонцу, отлетевшему чуть в сторону. Я не реагировал. Мало ли, человеку бумажка понравилась, многие люди этикетки собирают, марки коллекционируют или значки. Кому червонцы нравятся, бывает.

– Чего надо?! – грубо обратилась она к мужику, напугав его до смерти.

Он отпрянул, пожал плечами, глянул на меня с обидой, и продолжил путь. Защитница моих финансов, которые она теоретически уже считала своими, изящно присела и собрала деньги. Жаль, лукошка нет, в деревнях так огурцы с навозных грядок снимают. Сложив купюры пачкой, неохотно протянула мне. Помогла, спасибо. Плохо ориентируясь во времени и пространстве, думая только о неразделенной любви, которая рядом, только руку протяни, я принял червонцы.

– Выходи за меня замуж?

Одно как-то не соответствовало другому. Мой голос волновался, а глаза смотрели насмешливо. Это для нас шутки, а для женщин – естественный отбор производителя, отца будущих детей, такими вещами не шутят.

– Замуж! А ты не слишком торопишься?

Она улыбнулась, и ахнула.

– Что случилось? – обеспокоился я.

– Деньги, – выдохнула «студентка». Она уставилась на мои руки, которые бездумно разорвали пачку пополам. Я держал порванные червонцы, сигарета дымилась в зубах.

– Что «деньги»?

– Вы их порвали, – сообщила она.

– Ну и что, – я взмахнул руками, половинки разлетелись, порхнули в воздухе красноперыми стайками. Как загипнотизированная, она присела на корточки и начала собирать обрывки с тротуара, как землянику на поляне, разве только в рот не складывала. А колени какие? Ум отъешь и пальцы отгрызешь. Блеск и нищета куртизанок.

– Тебе что, делать нечего? – пытался я урезонить. – Брось! Не пачкайся.

– Отнесу в банк, обменяют. Или сама склею.

Она головы не подняла, пока не собрала их все. Выпрямилась и посмотрела. Вдруг затребую добычу! Понять можно. На 10 рублей влюбленной парочке можно в кафе посидеть, коньяка грамм по сто выпить и закусить вполне прилично.

– В банк не ходи, – я протянул руку. – Отдай, я их в урну выброшу.

– Нет, – она готовилась бежать, пока не отняли.

– Неудачная партия, – я вздохнул. – Ерунда, новые напечатаю. Ты что сегодня делаешь?..

Эффект был потрясающий. Девушку закачало, как пьяного матроса на берегу, чуть не свалилась с высоких каблучков, соскребай потом с тротуара.

– Не хочешь спешить, понимаю. Предлагаю посетить ресторан и обсудить. Что скажешь?..

Ошеломленно рассматривая половинки самых настоящих червонцев, стройная брюнетка кивнула головой. Пожертвовав незначительной для себя суммой, я провел изумительную ночь, которую ни за какие коврижки не купишь, но главное – приобрел незаменимую партнершу. Утром наше знакомство продолжилось в реальном времени и пространстве. Мы возлежали на моей широкой кровати и опохмелялись холодным шампанским, которое она с готовностью принесла из холодильника, хозяйка. Они быстро осваиваются в чужих квартирах. Горел ночник, из-за неплотно задернутых штор пробивался дневной свет. Залпом осушив запотевший бокал, я сардонически усмехнулся. Соблазнил девушку, нечем гордиться. Надо к делу приступать, пока не испортилась. Это у них быстро, глазом моргнуть не успеешь, она дворцы строит, замки хрустальные, рушить потом хлопотно и обидно. Она сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, в дежурном кимоно, для того и приобретенном, чтобы гостьи чувствовали себя гейшами. Негромко хрипел саксофон, исполняя восточную тему. Красавица и в самом деле походила то ли на японку, то ли на неведомого зверя, попавшего в западню. Она безмятежно тянула шампанское через соломинку, чувствуя себя счастливой.

– Должен тебя огорчить, дорогая. Деньги вчера были настоящими. Червонцы я не печатаю и воровать не умею.

– Знаю, – сказала она равнодушно. Это огорчило, я ждал удивления.

– Да ну? Скажи еще что-нибудь.

Японка распахнула ресницы и навела на меня прекрасные очи, черные как омуты. Словно две пропасти, всю жизнь можно падать. Опасная девочка, влюбиться можно запросто. Это я не про себя. Нужна девочка, которая клиентов будет с пол-оборота заводить.

– Ты лурикан.

Она издевалась надо мной?! Так называют фотографов, промышляющих порнографией. Вот сучка. Я нехотя приподнялся и влепил ей пощечину. Сам не люблю радикальных методов, но надо. Можно долго объяснять, доказывать и убеждать, чертить схемы, ей по барабану. Пройдут годы, а то и жизнь, причем напрасно. А тут один миг, и девушка приземлилась. Остатки шампанского выплеснулись на кровать, соломинка улетела на пол, но бокал не выпустила. Ого! Побелевшие пальчики сжимали кровавым маникюром запотевшее стекло, глаза сверкали, зверек разгневался? Я принял исходное положение, взял сигарету и, холодно глядя сквозь ее пылающее, как пожарная машина, лицо, проинформировал:

– Еще раз так пошутишь, уйдешь хромой, кривой и беззубой.

Спрашивать, поняла или нет, не стал. Лишние вопросы мешают, подумает, что раскаиваюсь. Она справилась, поставила на поднос пустой бокал, взяла зажигалку, в руке вспыхнул огонек, приблизился к моему лицу. Не дура, это хорошо! Я прикурил.

– Спасибо, – это она сказала, благодарила за воспитание. Черт!

Она мне нравилась. Таких женщин не бывает. Не верю. Слишком умна. Или шампанское легло на старые дрожжи и закипело в мозгах. Мечты сбываются внезапно. В знак примирения я сам налил ей шампанское. Для приличия мы помолчали, прислушиваясь к джазовой импровизации, бьющейся в припадке синкопированного ритма. Наконец, саксофон угомонился, я поинтересовался:

– Кто тебе про меня рассказывал?

– Сима, которая Монро.

Точно. Была такая блондинка, вылитая Мерлин Монро. Клиенты от нее балдели, только она была бестолковая. Кое-что ей показывал, пытался обучить, но не в коня корм. Считала, что ноги раздвинула, и все мужчины счастливы, и платят деньги, зачем что-то выдумывать. Красота товар скоропортящийся, но женщины обнаруживают это слишком поздно, а характер не исправить, вот и получаются стервы с амбициями принцесс. Мужья терпят, куда деваться, носятся лохи со старыми кошелками, как расписными торбами, еще и ревнуют. Оно надо? Ничего путного из нее не вышло, пришлось выдать за капитана очень дальнего плавания. Я же не зверь, бывает. Мужик в рейс, она в бордель, на подработку. Монро было за тридцать, если не сорок, а тут молодая девчонка. Как познакомились? Впрочем, мир тесен.

– Постой-постой, – в голове мелькнула догадка. – А ты случайно не Пума?

– Здравствуйте! – она не обиделась, удивилась. – Я думала, ты вчера это понял, когда ко мне подошел. А я зачем тут стараюсь?

Забавно. Выходит, она еще вчера сообразила, кто я такой, высший пилотаж показывала, значит, хочет со мной работать, я не въехал. Слышал, что девочка шустрая, будто любовница самого Барина, тут бы я остерегся, про него легенды ходят, но никто в глаза не видел. Туфта все это, байки криминального мира. Можно спросить напрямую, но палка о двух концах. Потом разберемся. Пока я размышлял, она встала на кровати, выгнула спинку, по-кошачьи широко зевнула, облизнула губки, потянулась. Кимоно соскользнуло вниз.

– Классный станок, – одобрил я. – Что просишь?

– Твоей заботы.

– А в процентах?

Она переменила позу, и посмотрела сверху-вниз.

– Фи, – она выражала презрение к процентам, и ко мне заодно.

– Мы не сойдемся, – я говорил сухо. – Мне нужна актриса, а не проститутка, и даже не фотомодель. Кривляки без надобности.

– Я буду стараться, – она аккуратно переступила мои ноги, сошла с кровати, завернулась в кимоно, присела рядом. – «Fifty-fifty». Тебя устроит?

– Нет.

– Это почему?

– С проститутками дел не имею. Хочешь зарабатывать телом, флаг тебе в руки и скатертью дорожка, нам не по пути. Приятно было пообщаться.

– Не понимаю, – она хмурила бровки, ждала пояснений.

Так ей все и расскажи.

– Давай по душам, откровенно. Сколько ты зарабатываешь? Без рекламы.

– Сто пятьдесят.

– На ставке, значит. Это плохо, нет стимулов для роста.

– Почему? Премиальные до 30 процентов.

Мне стало смешно. Я сдержал улыбку.

– Еще скажи, клиенты на чай дают.

– Дают.

– Молодец, качественно работаешь, – я разговаривал, сам не понимая зачем. Детский сад какой-то. Мне нужна матерая девочка, хищница. Ремеслу обучить можно, а вот характер, как и мозги, либо есть, либо их нет. – Допустим. А сколько обслужить можешь?

– За смену? От настроения зависит.

– Назови предел.

– Мужиков двадцать запросто делаю! Двадцать пять могу.

– На общак пускали, – я посмотрел на нее с жалостью… и расстроился. Сломанная психика, обидно. Совсем юная девушка. Вот звери, нравы бандитского мира. За чьи-то долги отдувалась. Так и быть, денег дам побольше, старалась все-таки. Она заметила мое разочарование.

– Почему «на общак», – заявила она бодро. – Половина клиентов мальчишки и пенсионеры. Я с ними не церемонюсь. Чик-чик, и готово! И вообще с мужиками проще. А вот с бабами морока.

Моя челюсть упала, чуть сигарету не проглотил. Во избежание пожара не стал докуривать, и сердито ткнул бронзовую голову Мефистофеля, словно хотел окурком выткнуть ему глаз.

– Ты лесбиянка.

– Ты что? Нет, конечно, – для убедительности она помотала головой. – Бабы дешевки, ненавижу. Впрочем, вы тоже хороши.

– Ага, – я не стал возражать. – И что делать?

Вообще-то я себя спросил. Это не детский сад, это сумасшедший дом. Ее и деньги могут не устроить. Вдруг свадьбу затребует или нотариуса?

– Хочу уволиться, – делилась она служебными секретами. – Надоело все. И заявление уже написала, не отпускают. Просят до осени поработать.

Голова пошла кругом, захотелось лечь понадежней, я проверил подушку. Вроде на месте.

– А кто не отпускает. Барин, что ли?

– Барин, – она безмятежно кивнула, словно речь шла о сущей безделице. – Директор наш. Сейчас, говорит, пора отпусков. А ты откуда знаешь, как его зовут? – она надула щеки и обеими ладонями хлопнула по ним с двух сторон, словно шарик лопнула. – Он толстый.

– Ты где работаешь, детка? – спросил я зловещим голосом.

– В парикмахерской, – ответила она растерянно.

– В парикмахерской, значит, – я наливался гневом, как атомная бомба на полигоне. – Двадцать мужиков за смену делаешь!

– Вообще-то я дамский мастер, а что?

Мы смотрели друг на друга со взаимным недоумением.

– Что же ты, ворона, мне тут мульки крутишь, – внутри меня булькало и клокотало, того и смотри, лава пойдет с выбросами огня и пепла. – Так ты не Пума!?

– Нет, – она хлопала ресничками. – А кто это?

Это был удар ниже пояса. Самолюбие профессионала, обманутое самым беспощадным образом, провалилось под кровать, проломило пару этажей и скорчилось среди посетителей гастронома от стыда и позора. Рушились все мечты, взлелеянные в связи с этой идиоткой.

– Зачем ты выдала себя за Пуму? – простонал я, сдерживая бешенство.

– Пошутила, – пролепетала она. – Тебе хорошо было со мной, правда?..

Сейчас она меня любимым назовет, и я ее убью. Задушу в кровати. Идиотка, слабоумная. Ее губки дрожали от страха, на ресничках повисли слезинки. Мои зубы заскрипели, как ржавые петли на воротах ада. Ум зашел за разум.

– Пошла отсюда! – прошипел я, зажмурившись, чтобы не видеть безобразия. – Глухая!?

– Ты сказал, тебе актриса нужна, – сказала она грубым тоном.

Глаза открылись. Она стояла на фоне светлой шторы, все еще в кимоно.

– Сдерни, девочка! Оденься, и сумочку не забудь, чтобы не возвращаться. Или я выброшу шмотки с балкона, будешь в гастрономе одеваться. Уснула?

И тут! На меня обрушился отборный мат, да еще голосом старого пропойцы. Повторить невозможно, джаз. Буйство красок, пиршество смысловых импровизаций. Глаза закрылись от удовольствия, я млел и наслаждался. До меня только тут и дошло, что ни в какой парикмахерской она никогда не работала. Это была Пума, настоящая! Просил актрису, и она показала способности. Наконец, у нее перехватило дыхание, умолкла. Снова открыв глаза, я наблюдал чудо перевоплощения. Сорванное кимоно яркой кометой мелькнуло в воздухе. Разъяренная фурия стояла предо мной в естественном своем облачении, она уже сделала шаг и подняла когти, собираясь прыгнуть на кровать. Предо мной стояла хищная самка, человеческая тварь в первобытной красе. Я не стал ждать.

– Пума!! – свалившись с кровати, я встал на колени и поднял руки. – Прости дурака!

Слезы умиления бежали по моим небритым щекам, но мне не было стыдно. Наконец-то я встретил женщину, о которой мечтал долгие годы скитаний по душам пустотелых женщин. Мечты сбываются внезапно! Надо только дождаться.

Первая премьера. Я нагрянул в тот самый момент, когда незадачливый клиент, доведенный Пумой до отчаяния, пытался ее изнасиловать. Этого торгаша она качала целую неделю. Он забросил семью и безумствовал, осыпая подарками царицу своего сердца, покорял и не мог покорить. Она была лукава, заставляла целовать свои ножки, отвергая более существенные притязания. Изнемогая от страсти, он решил проявить характер и повел себя настойчиво. Чувствуя растущую агрессию, Пума показала острый язычок и невзначай приподняла подол, засветив трусики. Клиент взревел как носорог, теряя остатки благоразумия, и набросился на возлюбленную, срывая одежды. Крик несчастной заметался по квартире, вызывая парализующий эффект. Прохожие застыли с авоськами, трамваи заверещали, паника всегда заразительна, автомобилисты ударили по тормозам, сотрудники ГАИ схватились за кобуры. Замешательство было недолгим, движение постепенно восстановилось, а вот в квартиру зашел прокурор соседней области. Старший брат приехал повидать сестричку, соскучился. И как назло, она все уши ему прожужжала про героического братца, задержавшего однажды целую банду головорезов. Я зашел и застыл, пораженный картиной насилия.

Несчастная сестра сидела на кровати, прижимая к груди остатки бюстгальтера, ее хрупкие плечи содрогались от рыданий, на невинном личике застыла гримаса боли и обиды, по полу разбросаны предметы дамского туалета. Насильник, мерзкий толстяк с расцарапанным до крови лицом, стоял посреди комнаты, спешно застегивая брюки. Со лба струился пот, ему было страшно. Поруганная честь сестры взывала к отмщению! Я двинулся на него, вращая белками. Увидев дикие глаза прокурора, толстяк пал ниц к стопам возлюбленной, умоляя немедленно выйти замуж. Я выдерживал паузу, с шумом раздувая ноздри. Кто знает этих женщин, вдруг любовь? Не следует карать с плеча. Пума тоненько всхлипнула:

– Он женат! – и залилась рыданиями. Немезида в моем лице сняла трубку с телефона:

– Милиция? Срочный вызов.

Толстяк униженно запричитал.

– Я… мы с вами. Договоримся. Я готов возместить ущерб! Пожалуйста.

Моя рука положила трубку. Он пустил слезу, просил не губить детей, помянул тещу и больную жену, брат и сестра выжидающе молчали.

– Если соблаговолите принять в дар…

Да что он мямлит? В нетерпении я топнул ногой, закачалась люстра.

– 5 тысяч, – заключил толстяк упавшим голосом.

– Что?!

– 10 тысяч! – горячо заверил толстяк и посмотрел на Пуму, боясь продешевить.

– 20, – сказала она, промокнув платочком остатки слез и высморкалась. Вообще мы рассчитывали на 5-7, зачем крайности? По тем временам «Жигули» или квартира однокомнатная. И это без грязного секса, и это только начало, проба пера. Но пострадавшая есть пострадавшая, ей решать. Толстяк начал торговаться, я отошел к окну, чтобы не мешать возлюбленным. Он просил сбавить до 15, стенал и канючил, жена с детьми по миру пойдут, он всенепременно повесится. Признаться, растрогал! Прокурорское сердце смягчилось, зачем доводить советскую торговлю до суицида. Я готов был пожурить его и отпустить с миром восвояси. Но Пума даже бровью не повела, стояла на своем: 20, и все тут.

– Вампиры! – с ненавистью сказал он. – Будьте вы прокляты!

Вот и делай добро. Премьера прошла блестяще, а мое хобби вступило в новую, творческую стадию. К сожалению, только на этом этапе я начал постигать смысл и разумность бытия, но… поздно. Законы драматургии, которыми я нещадно оперировал своих клиентов, предписали мне суровый конец. Раскаяние и приговор меня ожидали, а пока? Жизнь продолжалась.

Глава 6

Мэр

Для них не скажешь: «Ленин умер!»

Их смерть к тоске не привела.

Еще суровей и угрюмей

Они творят его дела.

«Ленин». Есенин.

В Приемной председателя Горисполкома было людно. Пышнотелая секретарша в зеленой блузке посмотрела на стремительно возникшего из коридора мужчину. Темный костюм-тройка, подтянутая фигура и решительная походка подсказали ей, что посетитель попытается проникнуть в кабинет мэра без очереди. Действительно, тот с ходу взялся за массивную ручку полированной двери, но, услышав негодующий возглас секретарши, задержался и неучтиво произнес:

– У себя?

– Петр Тимофеевич занят, срочное совещание, – высокомерно изрекла секретарша. – Вы по какому вопросу?

– По личному, – сообщил посетитель, отпуская ручку. – Надолго?

– Совещание не запланированное, могу записать на конец рабочего дня или на понедельник, – секретарша выразительно покосилась на добрый десяток разных посетителей, которые смирным рядком сидели на стульях, ревниво прислушиваясь к разговору. – Как вас записать?

– Я сам представлюсь, – посетитель широко распахнул дверь, и вошел в кабинет. Секретарша ахнула и, не смотря на тучность, подпрыгнула зеленым мячиком и поспешила следом.

Сидевшие за длинным Т-образным столом чиновники, человек двадцать, дружно воззрились на вошедшего без предупреждения мужчину. По пятам возникла возмущенная секретарша, однако по реакции сидевшего во главе стола хозяина города поняла, что ее участие не требуется, и тихо исчезла, аккуратно прикрыв дверь снаружи. Наглец поздоровался общим кивком и застыл в ожидании, словно ватага чиновников должна немедленно прервать заседание, вооружиться лопатами и заняться делом. Присутствующие обратили преданные взоры на хозяина кабинета. Морщинистый невысокий лоб переходил в плоскую, похожую на блюдце, лысину; седые волосы, подстриженные ровным газончиком, напоминали одуванчик; бифокальные очки в модной оправе; дряблые щечки вокруг рта. Председатель горисполкома вполне бы сошел за стареющего профессора, ему было лет семьдесят, если бы не ледяной взгляд водянистых глаз и не крючковатые цепкие пальцы, которые вызывали ассоциации с пауком или осьминогом.

– Здравствуй, Сережа, – будничным тоном сказал мэр, обратившись к посетителю. Как по команде, присутствующие закачали резиновыми улыбками в знак приветствия. Хозяин кабинета кивнул на мягкие стулья, расположенные вдоль стены. – Присаживайся, мы заканчиваем.

Ежов, а это был он, с независимым видом опустился на один из стульев, в сомнении осмотрелся. Кабинет был отделан в стиле советских времен. Коричневые панели из мелко тисненой кожи матово светились, их хотелось потрогать. Простенки меж окнами были скрыты портьерами цвета запекшейся крови, на полу раскинулся традиционно красный ковер, предназначенный для промывания мозгов и прочих экзекуций. Мебельная стенка с множеством створок, наверняка, скрывала в себе полезные шкафчики, например, тайный сейф или бар, ход в бомбоубежище или дверь соседнюю комнату, где имелось же самое со всеми удобствами, еще и постель для отдыха с секретаршей, недаром же она блондинка, еще и пухлая. Думалось не от скуки, но, чтобы сократить время ожидания, а скучать Ежов мог и в гостинице. Совещание подходило к концу, хозяин кабинета давал последние указания, а за его спиной щурил бронзовый глаз вождь мирового пролетариата В. И. Ленин. Аж три хрустальные люстры висели над длинным столом, угрожая жизни заседающих в случае своего неожиданного падения. Наконец, совещание кончилось.

Присутствующие поднялись и, наступая друг другу на пятки, покинули кабинет начальника. Мэр поднялся последним, оказавшись невысокого роста и весьма щуплой комплекции. Провожая подчиненных, он естественным образом приблизился к посетителю, одновременно тот двинулся навстречу и протянул руку.

– Здравствуй, папа.

– Какими судьбами? – мэр рукопожатием не ограничился, обнял Ежова за крепкие плечи, получив тем самым родительское удовольствие, заулыбался, но, заметив мрачное настроение сына, посерьезнел. – Что-то случилось?

Прервав семейную сцену, в кабинет зеленой тучкой заплыла секретарша.

– Петр Тимофеевич! Извините. Какие будут распоряжения? Посетители ждут приема.

– Сколько человек?

– Записалось одиннадцать.

– Четверых на завтра! Остальные после обеда.

Секретарша с подозрением смотрела на Ежова.

– Петр Тимофеевич. Разрешите напомнить. Завтра расписано по часам.

– Сережа, поскучай пару минут, я сейчас!

Стремительным шагом мэр вышел из кабинета, секретарша выкатилась следом. До Ежова донесся отцовский голос, который решал вопросы по-ленински картаво, легко и просто. Кому-то дал текущее поручение, кому-то что-то подписал, кого-то перенес, а кого-то без стеснения послал матом. Вот и все. Вернувшись, как и было обещано, через пару минут, мэр закрыл дверь поплотней, присел рядом с сыном.

– Я тебя случаю, Сережа. Выкладывай.

– Это я тебя слушаю. Ты просил помощи, я приехал.

– Я просил помощи? – мэр улыбнулся. – Поясни, пожалуйста.

– Следует понимать, что ты ничего не писал и не просил меня срочно приехать.

– Разумеется, нет. Ты недавно был в гостях.

– Вот как?

– Это не значит, что я тебе не рад!

Вместо объяснений Ежов достал из кармана аккуратно вскрытый конверт, протянул отцу. Тот сразу посмотрел обратный адрес, хотел что-то сказать, но промолчал, потом вынул листок писчей бумаги, сложенный вдвое, развернул, и хмыкнул. Письмо было напечатано на машинке. Он кинул взгляд на сына поверх очков, и стал читать.

«Здравствуй, Сережа! У меня неприятности, серьезные. Желательна твоя помощь. Приезжай, как только сможешь. Не хочу доверять подробностей письму, телефону тоже, все объясню при встрече. По приезду остановись в гостинице «Центральная», номер будет забронирован. Свой приезд постарайся оставить втайне, домой не приходи и не звони, все очень серьезно. Жду тебя на работе с 11 до 12, буду на месте, в приемной не задерживайся. Жду тебя! Твой отец».

Мэр закончил чтение, снова глянул на сына поверх очков.

– Ты из-за этого приехал?

– А разве мало?

– Теперь более чем достаточно, – не отдавая письмо, мэр легко встал, вернулся к своему столу и взялся за телефон. – Вызову начальника милиции, пусть займется.

– Папа, не спеши, – остановил Ежов. – Вначале объясни.

Мэр положил трубку. Поразмыслив, сел в кресло.

– Это не мое письмо, – он показал конверт. – Оно не подписано. На машинке я печатать не умею, а если попросил секретаршу, то подписал бы. Пусть милиция займется! Безобразие.

– Вначале я тоже всерьез не принял, но есть одно «но». Это письмо отпечатано на твоей старой машинке. Я отыскал образец и сравнил. Обнаружилось полное совпадение, сомнений быть не может. Это именно наша машинка, домашняя. – Ежов подошел к отцу и вынул из кармана еще один листок. – Помнишь, я как-то рапорт составлял, это черновик. Можешь сравнить. Буква «р» слабо пропечатывается, «с» подпрыгивает. – Он положил листок рядом с первым письмом и, взяв карандаш из канцелярского набора, стал показывать отцу. – Видишь? Литер «б» вообще из другого шрифта.

– Глазам не верю, – мэр, поправив очки, следил за карандашом. – Это точно?

– Ошибка исключена. Литер «б» я собственноручно когда-то с другой машинки переставил.

– Но письмо-то я не писал! – мэр в расстройстве снял очки и потер уставшую переносицу. – С утра бумагами завалили. Линзы менять надо.

– Лучше объясни, что тут вообще происходит? В городе.

– В городе порядок! Старая машинка, значит. Не хотел тебя вмешивать, придется, раз уж приехал. В общем, недели две назад отравили собак. Ты в гости приезжал, после этого. Дня через два, кажется. И что странно. Ты же знаешь! Жанна и Боцман. Дрессированные овчарки, их охрана боится, не гавкнули, отравы нажрались. Утром как бревешки лежали. И в тот же день, прямо в Исполком, письмо доставили дикого содержания, – мэр выдвинул ящик стола, достал похожий конверт, положил рядом. Рисунки на конверте, марки одинаковые, и адрес тоже на машинке отпечатан. – Читай, сынок, до чего дожил твой папа на старости лет.

Письмо гласило:

«Старый хрыч! Убирайся на пенсию, приготовь банк и архив к изъятию. Даю 2 недели со дня, как сдохли твои собачки. Если обратишься в милицию, тебе кишки выпустят. Привет от Багиры. Фауст».

– Та же машинка, – Ежов вопросительно поднял глаза.

– Скажешь, тоже я написал? Старый хрыч, убирайся на пенсию, кишки выпущу. Нет, этого я так не оставлю! Пусть милиция разбирается.

– Только дров наломают. Тут дело личное!

– Это служебное дело. Архив, пенсия… Пусть профессионалы работают.

– Не забывай, я тоже профессионал, хотя и бывший, – Ежов сел на ближайший стул. – Я задам тебе несколько вопросов, а потом решим, как быть. Договорились?

– Спрашивай, Сережа, – мэр надел очки, глянул на часы. – Предупреждаю сразу, времени мало, в 12 надо быть в Обкоме.

– Начнем с обратного конца. Кто такой Фауст?

– Понятия не имею, – мэр посмотрел с иронией. – Не общался, не знаком, никогда не слышал. Вот только читал про него. Доктор Фауст, договор с дьяволом. Может, Гете позвоним?.. Извини, шутки тут неуместны. Предположений не имею. Что еще? Спрашивай.

– Проститутка Багира! Тоже не слышал?

– С данным контингентом не общаюсь, – сухо сказал мэр и неожиданно подмигнул. – Возраст.

– Весь город знает, – Ежов не принял шутку, на скулах играли желваки – В газетах пишут. Ее убили как раз 2 недели назад, а тело обнаружили на городской свалке, на днях. Очередная жертва маньяка. Понимаешь?

– Понял, – мэр обеспокоился. – Пусть милиция разбирается! Тебе не надо ввязываться.

– Что значит, не надо? Письмо я получил. Проститутку убили, собаки отравлены. И отравил их, судя по всему, кто-то свой, во всяком случае, хорошо знакомый. Из чужих рук они не ели, сам знаешь. Если ты письмо не писал, кто забронировал номер? А он был забронирован! Опять же, пишущая машинка. Кто имел доступ, бывал в доме? Про какой архив идет разговор, какой банк? Вопросы требуют ответа, тогда вычислим преступника, хулиган это или что похуже. Это не шутки!

– Понимаю, осознал, – мэр глянул на часы. – Впопыхах ничего не решим.

– А навскидку? Нужны зацепки. Может быть, домработница? Кто-то из охраны имеет доступ. Это близкий человек. Дарья Семеновна, ее знакомые? Ты можешь не знать.

– Что ты, Сережа. Мачеха твоя святая женщина. Она и домработница, хозяйка и повариха. Никто не бывает. Как же я забыл? – мэр хлопнул ладонью по столу. – Этой машинки давно в доме-то нет! Валера как-то попросил, у него электрическая машинка сломалась, отдал в ремонт, тут понадобилась, да зачем она? Хлам старый, потом выбросил, наверно. Это года два назад было, я и забыл.

– Братец мой сводный, о нем речь?

– Послушай, Сережа, – мэр постучал пальцем по часам. – Наверно, у тебя дела в городе?.. У меня предложение. Ты вечером приезжай домой, не спеша посидим и все обсудим, под пельмени. Дарья Семеновна обрадуется! Старка припасена, твоя любимая, водочки выпьем. Без повода не разрешает, заботится. Решено? Ставлю на голосование.

– Принято единогласно. – Ежов поднялся. – До вечера дел хватит.

– Отлично, – мэр тоже соскочил. – Тебе куда? Если по пути, подброшу. Или доедем до Обкома, потом Юра тебя доставит, куда скажешь.

– Думаю начать с Валерки, Центральный гастроном.

– Поаккуратней, пожалуйста, – мэр уже открыл стенной шкаф и облачался. – Он хороший парень. Собака меж вами пробежала. Прямо Каин и Авель. Может, его позвать? Заодно и помиритесь.

– Это вряд ли.

– Как тебе? – мэр стоял в сером пальто с каракулевым воротом и такой же папахе.

– Кокарды не хватает, – усмехнулся Ежов. – Хоть сейчас на трибуну Мавзолея.

– А что, – в тон ответил мэр. – Я подумаю. Были предложения, но! Здесь я хозяин. А что Москва?.. Отказался, в общем. Ты в гардеробе разделся или в приемной?.. По коням.

Они вышли из здания Горисполкома и по широкой лестнице спустились на грешную землю, где ходят и живут обычные люди. Против вчерашнего значительно потеплело, сыпал реденький снежок. Мэр покосился на клетчатое пальто сына, явно демисезонного покроя, без теплого воротника, ничего не сказал, решив при случае сделать подарок. Черная «Волга», хищно вывернув широкие колеса, сыто урчала на холостых оборотах, поблизости старательно пыхтел трудяга-самосвал, скребком вылизывая исполкомовскую стоянку. Мэр по-хозяйски приблизился к «Волге», распахнул переднюю дверку, перед тем как сесть, обернулся к сыну, протянул ему свой портфель.

– Возьми, положи там. Знаешь, в чем разница? Раньше ездили на заднем сиденье, а теперь рядом с водителем, вот и вся Перестройка. Зато машина новая. Здравствуй, Юра.

– Здравствуйте, – толстяк Юра растянул холеную физиономию в улыбке. – Куда едем?

– Добросим товарища до Центрального гастронома, и сразу в Обком. Учти, опаздываем.

– Сделаем, Петр Тимофеевич.

Водитель дождался, пока пассажиры захлопнут дверки, повернулся, вдруг подпрыгнул на сиденье, и начал яростно давить на клаксон. Прямо на них задом пятился самосвал. Массивный зад грузовика с заляпанными грязью номерами замер в каком-нибудь полуметре от их капота. Мэр города с веселым любопытством рассматривал полукруглый борт, нависший над лобовым стеклом. Юра перестал давить на клаксон и ревел мотором в ожидании, пока грузовик освободит проезд. Но самосвал вдруг дернулся и заглох.

– Ездюк! – выругал шофер Юра незадачливого коллегу. Сам он был в костюме с галстуком, тут сбоку выскочил чумазый парнишка в ватнике и брезентовых рукавицах, мельком глянув на озверевшего Юру, схватился за металлический трос, прикрепленный к станине, начал разматывать.

– Этого еще не хватало. Сломался, – мэр начал волноваться.

«Волга» стояла под углом к тротуару и оказалась запакована между бордюром и грузовиком. Паренек, взявшись за стальной крюк на конце троса, отступил в сторону и поднял руку. Самосвал дернулся и завелся, выплюнув отработанные газы. «Волга» окуталась черным дымом.

– Что он делает?! – воскликнул мэр.

Паренек нырнул к передку исполкомовской машины, лязгнуло железо.

– Не смей!! – закричал Юра, выскакивая на улицу.

Но самосвал уже тронулся, а паренек сиганул в сторону стоявшего неподалеку такси. «Волгу» резко дернуло и потащило со стоянки. Шофер Юра остался стоять с разведенными в стороны руками. Никто не ничего понимал. Ежов сообразил первым. Перегнувшись через спинку водительского кресла, он дернул ручник. «Волга» визгнула, их потащило юзом, тут раздался хруст, ручной тормоз сорвало. Мэр в панике завертелся, папаха слетела на колени, газончик седины растрепался, лысина сверкала как бильярдный шар, глаза достигли размера бифокальных очков.

– Не мешай! – рявкнул Ежов, пытаясь протиснуться между креслами на водительское сиденье, но в болтающейся из стороны в сторону машине это было невозможно. Тогда он налег всем весом, рванул кресло на себя, спинка упала. Опершись на руки, он бросил ноги вперед, и тут же ухватился за баранку. И вовремя! Самосвал, почти не сбавляя ход, совершил правый поворот, прицеп по инерции вынесло на встречную полосу, Ежов нащупал ногами педали. Машина не слушалась, они едва избежали встречного столкновения с автобусом. Кое-как он выровнял движение.

Бешеная езда продолжалась. Ехали как раз не быстро, центр города все-таки, но движение было не управляемым, потому и казалось бешеным. Мимо проносились фасады, деревья и машины, пешеходы. Мимо проносилась обычная жизнь. Она была мирной и удивительно счастливой, чужой и недоступной. Шагавшие по тротуарам люди даже не подозревали, как они в сущности счастливы, им дела не было до черной исполкомовской «Волги», ни до ее пассажиров, до перепуганного насмерть мэра. Их волокли по улице как старый ненужный хлам, как допотопную пишущую машинку, которой самое место на свалке. Кто написал? Да плевать миру на это письмо с угрозами. В стране Перестройка, старье тащат на свалку, вместе с его начальниками. Казалось, их сцапало какое-то жуткое чудовище и, хрюкая, тащит в бездны мироздания.

Впрочем, философствовать Ежову было некогда. Очередной перекресток проскочили с запозданием на красный свет, водитель самосвала не пытался затормозить, его мало заботило самочувствие прицепа. Мелькнуло изумленное лицо инспектора ГАИ, бедняга хотел свистнуть и чуть свистульку не съел, распознав мэра, точнее, номера машины. Понеслась беспорядочная толпа народа, штурмующего винный магазин. Очередь занимала целый квартал и напоминала гигантского ящера с чешуей из человеческих голов. Потянулся зеленый забор строительный площадки.

– Приготовься! – крикнул Ежов. – Сейчас выйдем! Слышишь?

Глаза сверкали, он был в азарте. Тело мгновенно реагировало на указания мозга, который даже не успевал осмыслить обстановку, но посылал импульсы. Прыгающий перед самым носом зад самосвала заслонил всю прожитую жизнь и почти все небо, но вот ход бешеной гонки замедлился, близился большой перекресток, который нахрапом не проскочишь. Ежов, по возможности сохраняя дистанцию, нажал бесчувственной ногой на тормоз, еще раз. Снова. Все! Остановились.

– Выходим! Папаху не забудь.

– Портфель! – мэр поднял из-под ног свой каракулевый убор, с которым не стыдно подняться на трибуну Мавзолея. – Портфель! Там папка…

Едва они покинули горемычную «Волгу», как самосвал злобно зарычал, и потащил свою жертву. Ежов проводил его взглядом. Такой прицеп без водителя далеко не уедет. Он присоединился к отцу, стоявшему на обочине с непокрытой головой. Сыну показалось, что тот не в себе, иначе не понять, почему ярый коммунист, перед тем как водрузить папаху, истово перекрестился. Глаза под очками были совершенно дурными, зрачков не было. Они сократились до булавочного укола.

– Скорую? – Ежов искал глазами телефон-автомат.

– Волки, – не своим голосом сказал мэр, безумными глазами глядя на сына. Это был не голос, а скрип железа по стеклу. Похоже, пережитый стресс не прошел даром.

– Какие волки, ты что. Пап! Может, в больницу. Как себя чувствуешь? – Ежов приподнял портфель, поводил им перед носом мэра, надеясь, что вид важного предмета приведет отца в чувство.

– В Обком, Сережа! – мэр забрал портфель. – Поймай машину.

Ежов вышел на дорогу и поднял руку, останавливая любого частника в потоке машин. С обочины неподалеку тут же отъехал оранжевый «Москвич», и остановился перед ними.

Глава 7

Макс

Принц Уэльский

Я мертвых дядей вовсе не боюсь.

Глостер

Ну, а живых, надеюсь, тоже?

«Ричард III». Шекспир.

– Здесь остановите, – сказал пассажир в клетчатом пальто, и сунул руку в карман. Макс, нижнюю половину лица которого скрывал широкий шарф, угрюмо кивнул. В последний момент они проскочили перекресток, желтый свет уже мигал. Глянув на знак, запрещающий остановку, Макс прижался к тротуару возле гастронома, и резко затормозил. Старенький «Москвич» от такого обращения дернулся и заглох. Клетчатый пассажир сочувственно вздохнул.

– Три рубля устроит?

Макс в ответ что-то буркнул и, не удостоив клиента взглядом, взял протянутую купюру и небрежно бросил в бокс на панели. Пассажир с любопытством глянул на неразговорчивого водителя и вышел из машины. Макс проводил его пустым, ничего не выражающим взглядом, заблокировал двери. Когда спина пассажира скрылась за углом, Макс тяжело повернулся, отчего сиденье под ним жалобно скрипнуло, взялся обеими руками за увесистый кофр, какими обычно пользуются киношники, и переставил его на соседнее сиденье. Огляделся.

Снег усиливался, начал валить крупными хлопьями. У винного отдела толпа прессовалась в шевелящийся массив, от которого тянулся безнадежно длинный хвост черной очереди. Падающий снег превращал мир в кадры старой кинохроники. Подавшись корпусом вперед, через облепленное снежинками лобовое стекло, Макс глянул круто вверх, на окна объекта. Затем достал из бардачка баллончик с аэрозолем, и тонким слоем запылил стекла специальной эмульсией, вздохнул. Теперь салон машины и сам водитель защищены от взоров случайных зевак. Народу возле гастронома толклось множество, и меры предосторожности могли оказаться не лишними.

Макс снял шапку и сдернул с шеи основательно надоевший шарф, бросил маскировочный антураж на заднее сиденье и рукавом куртки вытер вспотевший лоб, на котором отпечаталась багровая полоса. Закурив, он с наслаждением затянулся. Чуть приоткрыв боковое стекло, выпустил клуб дыма, после чего взялся за дело. Откинув крышку, извлек диктофон и наушники, вытянул антенну и, склонившись над кофром, где находилась профессиональная аппаратура, защелкал переключателями. Появилась возможность описать Макса поподробней.

Это был массивный темноволосый мужчина лет сорока. Угрюмое лицо с выпирающими надбровными дугами, кустистые брови и нечитаемые глаза с неподвижным взглядом производили тяжелое впечатление. Бесформенные уши, приплюснутый нос с разбитой горбинкой, жестко очерченный рот, на правой щеке шрам, упрямая челюсть с черной щетиной, он только что начал отращивать бороду, одним словом, милашка. Мрачное лицо Макса несколько оживилось, мясистые пальцы, испещренные белыми шрамами, зависли в воздухе над сумкой, оставив в покое кнопки и регуляторы. С минуту он выжидал, прислушиваясь к голосам, доносящимся из наушников, потом проворчал что-то себе под нос и нажал на диктофоне клавишу записи. После этого он отодвинул кресло и устроился поудобней, собираясь провести в этом положении немало времени, во всяко случае, сколько потребуется. Так хищный зверь, устроив засаду на тропе, проводит долгие часы в абсолютной неподвижности.

Несмотря на свою, мягко говоря, неинтеллигентную внешность, Макс был умен, точнее, хитер, так как ум его был скорее звериный, чем человеческий. В настоящее время он выполнял обязанности шефа службы охраны, так обозначил его должность босс городской мафии, человек, которому он был всецело предан до последнего времени. Сейчас, записывая на пленку разговор, происходящий на квартире своего знакомого, Макс выполнял указания Хозяина. Впрочем, на то имелись и другие причины, личного характера. Например, ему очень хотелось ответить на вопрос: каким образом его, Макса, приметы оказались опубликованы в газетах? Маньяком он, конечно, никогда не был, но к этой истории, тем не менее, имел отношение самое непосредственное. Вот и пришлось в срочном порядке сбривать усы, отращивать бороду и ездить по городу на чужой машине, кутаясь в широкий шарф и натянув меховую шапку, опасаться каждого встречного и поперечного. От неприятностей Хозяин его, конечно, избавит, но тут, Макс это чуял сломанным носом, нечто другое, более сложное. Отсиживаться нельзя, обстоятельства вынуждали действовать.

Чтобы понять ситуацию, в которой Макс оказался, надо знать предысторию его жизни. Родился в тюрьме, уже весело. Мать воровка, умерла при родах. Отец неизвестный солдат ВОХРы. Воспитывался в детдоме, где голод и побои обычное дело, обучался на малолетке, в колонии для несовершеннолетних, куда угодил за покушение на жизнь Кобры, очкастого директора детдома: зарезать не сумел, слишком мал был и худ. Завершил образование в ИТК строго режима, отбывал срок за ограбление сберкассы. Откинулся жестким парнем, с дубленой душой и уверенностью, что эта жизнь не для слабых духом. Работать не собирался, да и при всем желании устроиться с его биографией невозможно. Что дальше? Без вариантов. Сколотил банду из молодых уголовников: доили проституток, барменов, пивных жуков, прочую шваль, но случалось, что кидали крупных фарцовщиков, перекупщиков машин, валютчиков и разных барыг, тут и начались неприятности. Пока партизанили по мелочам, в захудалых районах, их не трогали, хотя не раз предупреждали. Но аппетиты у начинающих гангстеров росли, они все чаще влезали в так называемый «котел», центральный район города, где находились лучшие рестораны, гостиницы и тусовки разного рода фирмачей. Этот район тогда считался вотчиной картежных шулеров, держащих под контролем теневой бизнес.

И вот однажды случилось так, что Макс со своей бандой помог взять и отбить большой банк заезжему гастролеру. Тот нанял бригаду Макса на сутки, заплатив 10 кусков до игры, и 10 после. Оно, конечно, 20 тысяч вещь приятная, если бы рассерженные шулера не кинули Максу предъяву в 100 тысяч и не включили счетчик, добавляющий каждый день по штуке. Вооружить своих парней он бы сумел до зубов, но воевать вчетвером против всей мафии и многочисленной банды Шипилова, нанятой для выбивания долга, не говоря уж про силовые структуры, которые несомненно вмешаются, было чистым безумием. Отдавать половину, меньше или больше, также не имело смысла, их бы все равно убили, поскольку война шла не за деньги, дело попутное, а на полное уничтожение. Один из четверки не выдержал, прихватив долю, бежал на юга, другой переметнулся к Шипилову, надеясь заслужить прощение. И зря. Перебежчику отрезали голову, и прислали в качестве весомого аргумента Максу. Скоро пришла точно такая же «посылка» с юга. Макс запил. Кончался последний срок, объявленный для отдачи выросшего как снежный ком долга, а он беспробудно пил и, честно говоря, прощался с жизнью, прогуливая остатки денег с проститутками. И вот одна из них, еще юная Багира, посоветовала обратиться к Драме. Макс никогда о нем даже не слыхивал, справки наводить было некогда, а утопающий, как известно, хватается за любую соломинку. Встреча состоялась.

Вначале Драма ему не понравился. Холеный тип, каких на зоне, мягко говоря, не любят. Но после довольно продолжительной беседы Макс начал трезветь, более того, появилась надежда. В общем, они договорились до следующего. Драма с лучшей стороны его рекомендует сильному человеку, который не только спасет жизнь и свободу, но обеспечит работой до конца дней своих. Разумеется, Макс должен будет подтвердить свою готовность служить честно и преданно. Для себя же Драма выговаривал скромное и приемлемое условие. Услуга за услугу, когда потребуется, он к нему так же обратится без денег и дополнительных обязательств. Что и говорить, Макс согласился с радостью. Правда, он не представлял тогда, чего это будет ему стоить. Через пару дней должна была состояться встреча с нынешним Хозяином. Макс волновался и, что для него было делом непривычным, привел себя в порядок. Надел купленный специально для этого случая костюм, белоснежную рубашку и даже галстук, чего не только никогда не делал, но презирал тех, кто на это способен. Наодеколонившись, он посмотрелся в зеркало, и решил, что стал походить на жениха, идущего делать предложение.

Он сидел в боковой аллее в парке культуры и отдыха, на третьей от центрального входа лавочке, где была назначена встреча. Была пятница, предвыходной день, погода хорошая, люди прогуливались, пенсионеры читали газеты, все было мирно, но он опасался, что знакомство может сорваться в результате какой-нибудь непредвиденной случайности, примерно так и вышло. За пять минут до назначенного времени привязался высокий парень, явно подшофе, который попросил закурить, потом предложил выпить, и показал зеленое горло бутылки, торчащей из кармана.

– Отвали, дорогуша, – вежливо посоветовал Макс, сдерживаясь, чтобы не послать как положено. Но парень оказался настырным и, нависнув над ним фонарным столбом, задышал перегаром.

– Брезгуешь, гнида?

Алкаш выхватил бутылку и замахнулся. Обстоятельства, что называется, неодолимой силы. Макс, откинувшись на спинку, носком одной ноги захватил его щиколотку, а другой ногой толкнул под колено. Долговязый, как стоял столбом, так и упал во весь рост, затылком об асфальт стукнулся, и бутылка разбилась. Бормотуха растеклась лужей под лежащим неподвижно телом. Неподалеку остановились гуляющие. Зеваки боялись идти мимо. Какая тут встреча! Макс с досадой посмотрел вокруг, на соседней лавочке мужик прикрылся газетой. Остановилась молодая пара, боясь пройти. Девица при виде парня в красной луже вскрикнула и нырнула за очкарика. Из кустов выскочили два бравых молодца с повязками на рукавах. От кого не хватало! Активистов. Кто их ждал, кто просил? Одна дура вскрикнула, двое на помощь бегут. Сидел мирно, никого не трогал. Макс поднялся.

– Стоять! Милиция! – кричали дружинники, храбро наступая. Ладно бы, милиция! Он знал, что бежать бесполезно, еще хуже будет, озвереют-засвистят, поэтому повернулся навстречу и приподнял ладони. Здесь он, на месте. Они и размечтались, надеясь с ходу взять под белы руки. Если выходка алкаша огорчила, то сытые рожи разозлили, и деваться некуда. Не теряя времени на уговоры, Макс с разворота пнул одного молодца в пах, тот сделал ноги буквой «X» и схватился за покалеченные органы, закричать не успел: ударом локтя в лицо Макс отправил его отдыхать в кусты. Второй, видимо, был начинающим боксером с чубом на голове. Прическа полубокс, а кто еще подскочит и будет наносить удары в живот? Макса в детском доме так били пацаны постарше, тренировались на малышах. Он не стал отбиваться и схватил за чубчик одной рукой с поворотом пальцев, удары прекратились. Боксер вскинул руки, больно. Этого и надо. Второй рукой Макс взял его за нижнюю, оттопыренную губу и дернул вниз. Пальцы соскользнули с мокрого, дело сделано. Кровь хлынула из порванного рта на подбородок, на грудь, брызнула на землю. Макс отстранился от водопада, похлопал боксера по плечу и, не оглядываясь, пошел к выходу из парка. Никто его преследовать не будет, от него шарахались, как от бешеной собаки, пенсионеры прятались за газетами. Драма нагнал его у самого выхода.

– Ну ты даешь! Это была проверка. Хозяин хотел посмотреть, на что ты способен.

Макс остановился и смерил Драму злобным взглядом, сказать ничего не успел, мог и убить под горячую руку, раздалась милицейская трель. Драма воскликнул:

– Быстро в машину.

Они сели в тачку, ожидавшую у входа, и уехали. Встреча с Хозяином состоялась через полчаса. Драма отослал водителя перекусить, велел Максу пересесть вперед, и не оглядываться, сам исчез. Несколько минут он провел в ожидании, наконец, дверка за спиной открылась.

– Не оборачивайся, – предупредил чей-то суровый голос.

Макс промолчал, чего ерепениться. На заднее сиденье кто-то сел, дверка захлопнулась, он не шевелился. За спиной слышалось мерное дыхание. Человек, устроивший ему проверку, не спешил начинать разговор. Что-то не так? Молчание затягивалось, на лбу Макса выступила испарина. Пот скапливался в бровях, глаза щипало, а незнакомец продолжал испытывать его терпение. Сопляка нашли, мальчика для битья? И тут сообразил, это тоже проверка. На лояльность, как сказали бы в Комитете. Вербовали однажды, и тоже мариновали. Ничего не вышло, не сломали, а что теперь?.. Наконец, сопение прекратилось, и совсем другой голос, не который дверь открыл, сказал:

– Здравствуй, Макс, – голос не строгий. Высокий, чуть дребезжащий. Таким разговаривают пожилые люди, уверенные, что их внимательно слушают. Они как бы изображают немощь, самые опасные люди. Им рисоваться не надо, строгость изображать, кричать или воспитывать, зачем. Для этого подчиненные есть. Они шутить любят, по душам поговорить, а потом приговор подпишут. Нет, Макс дураком не был. Со слухом у него полный порядок. И он тоже выдержал паузу.

– Привет, – буркнул он в ответ, решив не очень-то заискивать.

Голос чуть удивился, не ожидал ответной твердости.

– Что же ты, Макс, моих ребят покалечил? Одного «Скорая» увезла.

– Фуфло ваши ребята.

– Драться умеешь, – задумчиво размышлял голос. – Вроде не дурак. Терпение имеется. Тогда зачем картежникам карты спутал? Жадность фраера сгубила. Так?

– Другая причина.

– Какая?

– Я не один, у меня команда. Была. Требовалось дело, не из-за денег. Уважение, авторитет. Без этого нет команды. Духа нет.

– Значит, лидер? – смешок за спиной. – И где твоя команда. Карасей в пруду кормит? Это не авторитет, Макс. Это колосс на ножках. Если не сойдемся, что делать будешь?

Опять пауза. И что ответить? Все очевидно. Дальше ничего не будет, дальше смерть. Против системы не попрешь, даже убей Шипилова, конец предрешен. Ждет, что он начнет молить, просить, унижаться? Да пошел он. Макс начал злиться.

– Не твое дело, дорогуша. Нет так нет.

– Не хами. Обращайся на «вы». И мне до всего есть дело. Если спрашиваю, значит, есть причины.

Макс мысленно обрадовался. Голос его воспитывал, проверки окончены. Это главное! Он достал носовой платок и, не делая резких движений, промокнул лоб, затем вытер влажную под воротником шею. Костюм чертов. Рубашка синтетическая. Недооценил его Хозяин, слишком умным быть тоже не следует. Пусть думает, что он волнуется, впрочем, так и есть.

– Извините. Я ждал делового разговора, а вы активистов натравили. Теперь мозги парите. Будет разговор или решить не можете?

– Будет разговор, а как же, – голос подобрел. – Стоит тебя из беды выручать?

Пошло воспитание, значит, порядок. Макс контролировал ситуацию.

– Нет, – буркнул он.

– Что?

– Не стоит.

– А ты не так глуп, – голос перешел на отеческий тон. – Возможно, мы сработаемся.

– Поживем-увидим.

– Не подведешь?

– Лишний базар! Испытайте.

Сидящий сзади человек протянул ему через плечо листок бумаги. Макс его взял. Голос пояснил:

– Это первое задание. Запомни адрес.

– Запомнил. Что дальше?

– Верни.

Не поворачивая головы, Макс вернул исток обратно, через плечо. Голос продолжил:

– Завтра, ровно в 12 часов дня. Ты должен прибыть по этому адресу. Там будут находиться двое мужчин, их надо убрать.

– Убрать. В смысле убить?

– А ты думал, я работу уборщицы предложу? Шофер у меня есть, телохранители тоже. Не задавай глупых вопросов.

– Я по мокрым делам не работаю.

– Это сделка. Я предлагаю тебе жизнь, твою собственную, поменять на чужую.

– Там две жизни.

– Своя жизнь дороже двух чужих. Бригады нет, но у тебя есть товарищ. Нельзя быть эгоистом, Макс. Привлеки друга по несчастью, он не откажется. С ним знакомиться не буду. Справишься?

Макс скрипнул зубами. Недооценил он Хозяина, цепкий дядя.

– Подумать могу?

– Ты видел адрес, – голос поскучнел. – Назад хода нет. Завтра, в 12.

– А долг? Мне нужны гарантии.

– Гарантия полная. С картежниками я решу. Считай, долга нет. Кроме того, если сработаешь чисто, получишь круглую сумму, и твой товарищ тоже, это будет премия.

– А Шипилов? Он получил аванс, не отступится.

– Макс. Если я беру человека, то и проблемы его решаю. Единственное, мне тоже нужны гарантии, что ты не предашь, я должен быть уверен, – голос сделал паузу. – Для этого такое задание. Я знаю, ты умнее, чем кажешься, у тебя отличные рекомендации, справки я навел. Ты мне нужен для других дел, а убрать этих двоих? Как два пальца. Ты меня понял?

– Да.

– Отлично, тогда по делу. Один или вдвоем? Могу дать помощника.

– Кореш у меня есть, с ним и сработаем, вдвоем.

– Разумно. Теперь рабочая информация. Дом, куда вы завтра пойдете, обкомовский. В подъезде дежурит милиционер. Завтра с 12.00 до 12,30 его не будет. Полчаса достаточно, даже с запасом, надо уложиться, в ваших интересах. Если попадетесь или засветитесь – не обижайся, сделка отменяется, я говорю, чтобы иллюзий не возникало. Понял?

Макс угрюмо молчал. Хозяин не намекал, он прямо сказал. Вообще-то правильно, лучше так, чем обман или ложные надежды. Все жестко, так и должно быть.

– Не понимаю, Макс. Что тебя смущает?

– Валить обкомовцев – это беспредел.

– Я думал, мы договорились, – голос за спиной потускнел. – Да? Или нет.

– Да, – прошипел Макс, и обернулся. Кто бы мог подумать?

Видел он его в парке: на скамейке газету читал…

На следующий день была суббота. Две девицы по обслуживанию партийной номенклатуры прибыли по телефонному звонку на квартиру, где их должны были ожидать два слушателя Высшей партийной школы, намеренные расслабиться после тяжелой учебной недели. Квартира оказалась открыта. Девицы зашли в прихожую, игриво позвали: мальчики, ау, мальчики? А в ответ – тишина. Прошли в апартаменты: стол накрыт, хозяев нет. Решили подождать. Одна расположилась на софе, другая отправилась в туалет, но скоро вернулась весьма побледневшая. Оба функционера были зарублены топором. Секретари райкома лежали в ванной, плавая в собственной крови. Буквально на следующий день, в воскресенье, началось нечто, потрясшее преступные устои города. Двойное убийство несчастных райкомовцев было воспринято городскими властями как прямое покушение на коммунистический режим. За отсутствием признаков ограбления и других видимых причин, это преступление приобрело политическую окраску в глазах основательно перетрусивших партийцев. Как учил Ленин, на террор ответили террором. Первым делом была проведена крупнейшая войсковая операция на денежно-вещевом рынке. Огромная территория барахолки была внезапно окружена автоматчиками ВВ и боевыми группами Комитета госбезопасности. Впускали всех, не выпускали никого. Перепуганная толпа жалась к высокому забору, глядя на вооруженных солдат и не понимая, что происходит. Паника рождала слухи один ужасней другого, от военного положения и химического заражения до расстрелов: всех расстреляют из пулеметов и зароют бульдозерами в овраге, благо барахолка находилась в окрестностях города. После долгого ожидания началась повальная проверка. Взбудораженных людей пропускали через контрольно-пропускные пункты, тщательно обыскивая, конфискуя товары и проверяя документы, которых при себе у большинства не оказалось. Составлялись протоколы и акты изъятия, проверялись адреса и прописки, автозаки и автобусы заполнялись сомнительными личностями разного пола и возраста, все без объяснений, под вымышленными предлогами.

Эта неслыханная по масштабам облава забила до отказа городские тюрьмы, следственные изоляторы и вытрезвители. Устанавливались личности, выяснялись преступные связи, сотрудники ОБХСС, уголовного розыска, прокуратуры и привлеченные специалисты работали круглосуточно, падая от усталости и засыпая прямо в кабинетах. Через три дня основная масса задержанных была выпущена, но тут же прокатилась новая волна арестов. Во вторую сеть попалась крупная рыба, серьезные дельцы и махинаторы. В городе наступил мертвый сезон, криминальный мир замер в ожидании третьей серии обысков и арестов. Невиданная по оперативности и масштабу акция уже принесла немалые плоды и результаты. Сдвинулись с мертвой точки множество старых дел, пойманы опасные преступники, находившиеся в федеральном розыске, всплыли и попали в поле зрения новые имена, о существовании которых правосудие даже не подозревало.

Паханы и авторитеты вели свой, куда более жестокий розыск, стремясь найти беспредельщиков, из-за которых поднялся такой кипеж. Но все было тщетно, убийцы партийных функционеров как в воду канули. Неделя относительного затишья, во время которой проводились уже допросы с пристрастием, закончилась настоящей войной. В городе начались беспорядки, спровоцированные ворами в целях противодействия властям, в ответ было объявлено чрезвычайное положение, введен комендантский час, из соседних областей стягивались войска, по ночам и даже среди бела дня гремели выстрелы, мафия без боя позиции не сдавала. Начались новые аресты. Улов был немногочислен, однако на этот раз за решетку угодили акулы, дельцы республиканского уровня, и обычные крюки, милицейские и судейские чины, на этот раз бездействовали, не смотря на огромные взятки им предлагаемые. Все объяснялось просто. Следственные дела находились в ведении особых бригад под управлением московских специалистов, региональные схемы оказались в коллапсе.

Именно тогда на авансцену криминального мира выступил Макс, и от имени своего босса, который продолжал оставаться в тени, повел переговоры с представителями различных группировок, обещая покровительство Хозяина в обмен на безоговорочное подчинение и солидный процент с оборотного капитала. Путем кадровых перестановок и отдельных акций монополия была установлена, несогласные были арестованы или попали в розыск, оплаченные дела прекращены, а банда Шипилова, например, целиком и полностью разгромлена, и сам Шипилов убит при задержании. Все закончилось как нельзя лучше, райкомовское убийство списано на мертвых, город очистился, множество преступников были осуждены и понесли наказание, сотрудники органов получили награды и звездочки, столичные специалисты отозваны не солоно хлебавши, но их начальство, конечно, внакладе не осталось. Макс, благодаря Хозяину, чьи интересы представлял, быстро поднялся по лестнице криминального мира, даже те самые картежники, что обложили его и загнали в западню, отстегивали долю с бизнеса.

Макс открыл глаза и поправил наушники. Разговор, который он записывал в машине, коснулся интересующей его темы. Драма и его гость обсуждали убийство Багиры и других жертв маньяка. Кто-кто, а он знал подоплеку этих преступлений. Тогда, десять лет назад, Багира родила ему сына. Макс, не подозревавший в себе склонности к семейным заботам, тем не менее, был взволнован этим событием. Все-таки, до встречи с ним Багира была проституткой, он оказался в щекотливом положении, хотя не сомневался в главном – ребенок его. Решил посоветоваться по этому поводу с Хозяином, опасаясь, что тот не одобрит его отцовство. Но сомнения оказались напрасными, босс от души поздравил и даже вызвался быть крестным. После крестин они напились, празднуя данное событие, растроганный Макс клялся в любви и преданности. Глядя на счастливого папашу, тот вдруг залился слезами. Не понимая в чем дело, Макс на всякий случай тоже пустил пьяную слезу и попросил Хозяина открыть душу. Лучше бы он этого не делал! Тот долго не соглашался, но, в конце концов, излил свое горе, не забыв при этом пригрозить смертью в случае несоблюдения тайны. В общем, выяснилось, что у босса есть взрослый сын, больной ногами, парализованный, который медленно и мучительно умирает. От чего?

Неизвестная болезнь крови. Что врачи? Разводят руками. Неужели безнадежно, может, за границей? Нет, не помогут. Но есть одно средство. Какое? Свежая кровь… Макс посмотрел в водянистые глаза босса и содрогнулся. Пожалел, что вызвал на откровенность, но отступать было поздно. Между тем, семейная жизнь его разладилась, застал он Багиру за старым занятием. Раз такое случилось, ее не исправить, заставил отказаться от прав на ребенка, она нимало не расстроилась, подписала все документы и напоследок посмеялась, сделала ручкой. С тех пор прошли годы, и вот совсем недавно Багира позвонила и настояла на встрече. Случилось то, чего Макс опасался: в ней проснулись материнские чувства. На требование увидеть сына он ответил решительным отказом, никакие адвокаты ей не помогут. Багира плакала, умоляла, а потом начала угрожать: она, мол, знает, кто настоящий маньяк и вампир. Макс только посмеялся, намекнув, что, если она хочет жить, пусть выбросит глупости из головы. И тут Багира заявила, что у нее есть приятель, хороший знакомый, который всю их мафию вместе с боссом на уши поставит, и из штанов вытряхнет, если не вернут ее кровиночку. Макс отмахнулся, а зря. Очень скоро после их разговора Багира умерла. Хозяин категорически отрицал свою причастность к этому делу, мало того – в газетах оказались опубликованы приметы маньяка, которые вполне подходили Максу. Кто-то вел сильную игру, но кто?

Сегодня, с 11 часов Макс по приказу босса пасся в окрестностях Горисполкома. Произошло там нечто любопытное. Следуя на «Москвиче» за буксируемой «Волгой», Макс засек в такси Хряка еще и Валета, которые точно так же наблюдали за происходящим. За маскарадом они его не узнали. Когда мэр и его попутчик выскочили из машины и проголосовали, Макс воспользовался случаем, разумно полагая, что Валет и Хряк никуда не денутся. Мэра отвезли в Обком, а пассажир в клетчатом пальто изъявил желание ехать к Центральному гастроному и, как Макс убедился, посетил не кого-нибудь, а именно Драму, их разговор он сейчас записывал, сидя внизу под окнами. Он вздрогнул, услышав глухой стук.

Макс поспешно снял наушники и, повернув голову, увидел перед носом белую портупею гаишника, который жезлом настойчиво барабанил по стеклу «Москвича».

Глава 8

Братья

Разве я сторож брату моему?

Бытие 4, 9.

Они расстались при сомнительных обстоятельствах, не виделись много лет, поэтому и встретились настороженно, руки друг другу не подали. Драма замаскировал удивление широким зевком, впрочем, абсолютно натуральным, и, предложив гостю раздеваться, скрылся в ванной. Очевидно, не смотря на обеденное время, он только что встал и не успел умыться. Пока хозяин приводил себя в порядок, Ежов быстро осмотрел квартиру. Интерьер большой комнаты, начиная с громадной кровати и заканчивая шторами цвета корриды, напоминал бордель. Массивные кресла с бархатными чехлами, антикварный столик с изогнутым торшером между ними, матерчатый абажур с кисточками, зеркала, где надо и не надо, даже на потолке над кроватью, все это говорило об испорченном вкусе и низменных склонностях хозяина. Брезгливо усмехнувшись, Ежов приоткрыл дверь в смежную комнату, его встретила темнота и запах химикалий. Фотолаборатория? Он нащупал выключатель, вспыхнул свет.

Настоящий павильон! Посреди комнаты старинный аппарат на треножнике, штативы с мощными лампами, кабеля, на месте, где должно быть окно, белый экран с драпировками, низкий подиум. На боковой стене фотографии обнаженной женской натуры, в глубине комнаты сдвинутая в гармошку ширма, за которой виднелась внушительная профессиональная аппаратура. В лаборатории царил тот особый творческий беспорядок, где занимаются любимым делом, где нет посторонних предметов и быть не должно посторонних людей.

Хлопнула дверь ванной и Ежов, выключив свет, поспешил ретироваться. Не успел опуститься в кресло и принять вид пассажира в зале ожидания, появился бодренький Драма. Влажные волосы, зачесанные назад крупной расческой, напоминали колхозную пашню, только грачей не хватало, махровый халат сменился спортивными брюками и белой футболкой, обтянувшей живот. Он напоминал футбольного тренера, который всю ночь праздновал нечаянную победу, а утром требовалось вести запланированную тренировку.

– Что будем пить? – светлые глаза Драмы азартно блеснули. – Коньяк, виски, вермут. Амаретто не предлагаю. Или ты при исполнении? Наша служба и опасна, и трудна, ты не думай о секундах свысока! Ваш выбор, Штирлиц. Или сразу в подвал, будем пытать радистку?

– Я по делу зашел, – сухо сообщил Ежов. – Поговорить надо.

– Ты пока поговори, мешать не буду, надо голову поправить, – озабоченно сказал Драма, удаляясь на кухню. Захлопал холодильник, застучал нож, громыхнули тарелки, цыкнул рюмки и через пару минут в комнату заплыл большой поднос, уставленный бутылками и закуской.

– Товарищ, дремать не время! Сдвинь телефон, – Драма, присев с прямой спиной, водрузил поднос на столик. – Извини, горячего супа не предлагаю. Свобода холостяка чревата бутербродами и прочими неудобствами. – Он поставил гостю рюмку, высокий фужер, положил вилку. – Стол накрыт! Желаете музыку или девочек? Стриптиз с утра, пиши, день пропал, – усевшись в кресло, Драма остановился взглядом на трех разнокалиберных бутылках, выбрал коньяк, глаза увлажнились. – Может, все-таки виски? – не дожидаясь ответа, вытащил пробку, помедлил, вдыхая щекочущий ноздри аромат, потом дрожащей рукой наполнил рюмки. Ежов наблюдал за ним с явным пренебрежением. – Закуску сам выбирай, подносить не буду! Водочку пей, рябчиков жуй, день твой приходит последний, буржуй. – Драма осторожно, боясь расплескать коньяк, поднял рюмку. – Ну что, брат. За встречу? Спасибо, не забываешь. Раз в десять лет, это обязательно, как штык. Что сидим? Не поминки. Тамаду вызвать! Мужиков с гармошкой… Или в табор поедем? Повеселимся! Вприсядку походим, и стенка на стенку, вспомним молодость, масленица, чучело запалим! Бери рюмку. Чокаться не будем, уроню.

Ежов нехотя взял рюмку, пригубил. Драма выпил залпом, сморщившись, отломил кусочек хлеба, понюхал, прислушиваясь к организму, облегченно вздохнул, закусывать не стал.

– Да, Серега. Давно не виделись, – задушевно начал он.

– Соскучился, – Ежов иронизировал.

– А что. Мы с тобой не люди, фашисты какие-нибудь? Конечно, соскучился. Даже во сне видел! А проснулся, нет братика. Под кроватью искал, в кладовке. Весь день плакал. Чуть не удавился.

– Я по делу пришел.

– Потом, – отмахнулся Драма, поймал рукой коньячное горлышко. – Вот, уже лучше. Надо резкость навести, диафрагму поправить, а то я дальше стола не вижу и не соображаю, – тут он заметил полную рюмку Ежова, возмутился. – Это что, бунт на корабле? Свистать всех наверх. Ты почему не пьешь?

– Я выпил.

– Как бритвой отрезал. Кремень. Мужик, бригантина, маузер. Зашился, что ли? Бедняга. Учти! Пока бутылку не хлопнем, ты меня не расколешь, никаких дел. Или помогай на равных, или один халкать буду. Напьюсь как скотина. Что делать будешь? Завтра придешь.

– Алкаш.

– Ага, – весело согласился Драма. – Вы с пьянством боретесь, а кто сопротивляться будет? Товарищи, не на того напали. До коммунизма все равно не дожить, лучше умру героем, со стаканом в руке.

– Ты паясничаешь, а разговор серьезный.

– Это ЦК ваше паясничает, а я лечусь. Погубили страну, довели до ручки, а теперь удивляются, почему люди пьют.

– И почему.

– На вас работать не хотят. Партийные бонзы, паразиты народные.

– Для информации. Из партии я вышел.

– Да ну тебя! Циник, – Драма округлил глаза. – Бегут крысы с корабля? Значит, тонем. Откуда такие сведения? Ах, да! Ты же разведчик. Майора получил?

– Из органов я тоже уволился.

– Удар прямо в печень, – удивлению Драмы не было предела. – Порадовал, так порадовал! За что тебя, так жестоко? И папа не помог. Сочувствую отставникам.

– Сердце, инфаркт перенес. Не возражаешь, если я «Белую Лошадь» попробую?

– Только копыта не откинь, надо же. А на вид почти здоровый. Ты меня на пять лет старше! Пора готовиться, таблетки пить, по утрам бегать. И на что живешь, пенсия выручает?

Ежов взял прямоугольную бутылку, свернул пробку, понюхал. Плеснул себе в фужер.

– Пенсия, конечно, выручает. Плюс художник, хобби. Редко, но кое-что продается. Выставку готовлю. А ты чем занимаешься?

– А что я, как все, безработный, – Драма пожал плечами. – Сценарии для кино, пьесы для театра, пока мимо. Драматург, в общем. Выпьем, брат! За перемирие.

– И поговорим.

Они чокнулись и, наконец-то, выпили дружно, как и полагается.

– Только начнем разговор со свадьбы, – заявил Драма, поставив рюмку.

– С какой свадьбы, – Ежов нахмурился, на скулах заиграли желваки. – Я все забыл.

– Зато я не забыл. Если не дашь оправдаться, то говорить не о чем.

– Зачем оправдания? Ты был пьян, залез в постель. У отца неприятности…

– Не желаю знать! Или ты выслушаешь, или встретимся еще лет через десять, пятнадцать! Спасибо, что зашел.

– Хорошо, выслушаю, – Ежов поднялся, снял пиджак. – Есть плечики? С утра в Исполкоме был, одел старый костюм, под мышками жмет.

– В шифоньере есть плечики.

Ежов отворил шифоньер, повесил пиджак и тут заметил большую пишущую машинку, стоявшую внизу гардероба.

– Электрическая. Работает?

– Моторчик крякнул. Надо в ремонт отвезти, руки не доходят. Да я не пишу сейчас.

– Механические машинки надежней. – Ежов закрыл шифоньер, вернулся в кресло. – Отец сказал, что ты на его старой машинке работаешь.

– Чего-чего? – Драма искренне удивился. – Как-нибудь без Петра Тимофеевича обойдусь. Это тебе отец, а мне он никто, и звать никак. Вернемся к свадьбе!

– Вначале выпьем. – Ежов понял, что иначе Драму на разговор никак не вызвать, легче сыграть по его правилам. Они выпили, несколько минут сохранялось молчание. – Что молчишь! Расскажи, как ты моей невесте в постель забрался.

Драма закурил.

– Нет моей вины, – твердо сказал он. – Она сама.

– Так я и думал. Все?

– Нет, не все. После обеда я хотел выйти на улицу, покурить. Тут Галя нарисовалась. За руку меня взяла, говорит, срочный разговор. Откуда я знаю, что там у вас стряслось? Ничего худого даже в мыслях не было! Завела в спальню, дверь на ключ сама закрыла. Понять не могу, разыгрывает, что ли. Пьяные все. Думаешь, мне она нужна? Да этих баб девать некуда, буду я брату подлянку делать! Она меня к окну подвела и начала платье расстегивать, а глаза дурные. Сбежать хотел, чтоб не связываться, дуры они, а дверь закрыта и ключ у нее. Тут ты и постучал! Галя, открой, ты где? И что мне делать, а?! Можно было отмолчаться, ты бы ушел дальше искать, так она голос подала. Вот что на уме? Некогда нам! Крикнула. Некогда нам? Хотел ключ отобрать, она его в окно выкинула, я сам чуть не выпрыгнул. Ты в дверь барабанишь, а она меня обхватила руками и на кровать повалила. Да я в сапогах был, на улицу собирался. Вырываюсь, а сам боюсь ей больно сделать. Больше всего за постель испугался, что сапогами испачкаю. Ужас прямо.

– Вы под одеялом как голубки лежали, – лицо Ежова пошло пятнами. Может, от виски, но скорее от неприятных воспоминаний.

– Да мы в штаны от страха навалили. Она со своего края одеяло закинула, вцепилась, не вырваться! Еще ногу закинула, дура. Я трепыхался, пока ты дверь не выломал. Все, думаю, амба! И биться сердце перестало. Ты глянул, разбираться не стал, повернулся и уехал. Откуда мне было знать, какая кошка меж вами пробежала? Только я ни при чем. И ничего не было!

– Чего теперь. Как расскажешь, так и будет.

– Серега. Я не люблю и не умею оправдываться. Грехов у меня на сто человек хватит, одним больше, двумя меньше. Я должен был рассказать, а верить или не верить – это твои проблемы. Мне без разницы, и прощение твое не нужно. Я не виноват перед тобой, вот и все.

– Было. Прошло. – Ежов протянул брату ладонь, усмехнулся. – Будем считать, не было.

– Хоп! – Драма откровенно расцвел.

Братья обменялись рукопожатием, выпили, закусили бутербродами. Ежов отмахнулся от табачного дыма и перешел к делу.

– Все началось с того, что отравили собак. Две недели назад, во дворе. После этого отец получил письмо агрессивного содержания. Некий Фауст, угрожая расправой, потребовал ухода на пенсию, а также банк и архив. Передал привет от Багиры.

– Багиры? Любопытно.

– Привет от последней жертвы маньяка. К тому времени она была мертва, но тело нашли только сейчас, на городской свалке. Еще как любопытно. – Ежов помолчал. – Ты не в курсе, наверно. У меня была еще одна невеста, расписались лет пять назад, ее убили. Судя по всему, тот же маньяк. Кого-то поймали, осудили, расстреляли, почерк один. Возможна ошибка следствия. Или подражатель.

– Из-за этого ты приехал. Отец позвал?

– В том-то и дело, что он отрицает. Однако я тоже получил письмо, отпечатанное на той же машинке. Оба письма написал один и тот же человек. Получается, Фауст написал отцу, а потом уже мне. Ошибки быть не может, я сравнил образцы.

– А тебе не кажется, что он тебя разыграл? Соскучился, маразм. Из ума выжил.

– Отец утверждает, что эту машинку ты у него одолжил.

– С чего вдруг? Мы не общаемся. Ты же видел, машинка в шифоньере.

– Он так и сказал, что твоя машинка сломалась.

– Купил бы новую машинку, буду я старую просить! Да еще у Петра Тимофеевича? Нужды такой нет.

– Собак отравили, и Багиру убили, это реальность, не маразм. Еще. В общем, я приехал, в гостинице остановился, на меня был номер забронирован, и представь себе. Там я познакомился с одной девицей, зовут Илона. Не слышал? – Ежов говорил буднично. – Имя редкое.

– Пума? Проститутка бывшая. И что?

– Среди ночи напросилась в гости. Я притворился, что сплю. Она начала в номере шарить, обыск устроила, с проверкой документов.

– Да уж, – Драма хмыкнул. – Опустилась девочка! Ты ее сцапал?

– Сказала, что голова болела, начала таблетки искать, в обморок упала.

– Артистка, – Драма усмехнулся. – Искупила вину сексом? И ты ее простил.

– Без секса. Ей было плохо, ушла в свой номер. А утром я к отцу на службу приехал, там тоже история приключилась. Машину его угнали, служебную. Ты мне про Пуму расскажи.

– А что рассказывать? Когда-то были знакомы довольно близко, но интимные стороны Пумы, надо думать, разведку не очень интересуют.

– Интересует другое. Чем она промышляет?

– В настоящее время отношений с ней не поддерживаю, и тайных сношений тоже. Видел около года назад, встретились в ресторане. Она была не одна, мы не здоровались, зачем настроение портить? Ничего сказать не могу, – заключил Драма.

Испытующий взгляд Ежова сверлил безмятежное лицо собеседника.

– Я знаю, ты был сутенером, – вкрадчиво начал Ежов. – И эта самая Пума…

– А ты был чекистом, – прервал его Драма. – Напомнить тебе 37 год? Ваши руки в крови. Я раскаялся, вы тоже, на этом закончим. С органами дел не имею.

– Вот как! – Ежов не отступал. – Под угрозой находится жизнь отца. Помочь не хочешь?

– Насколько я понял, под угрозой находится его карьера, это не одно и то же. Пусть идет на пенсию, пора и честь знать, и никакой Фауст не страшен. И потом! Фамилии у нас разные, напомнить, почему? А потому, что он мою мать, кстати, твою тоже, беременной из дома выгнал. Ты с папашей вырос, а мы в коммуналке жили, пока она диссертацию не защитила. Квартиру, вот эту самую, нам дали, когда мне аж 16 лет исполнилось.

– Не нам родителей судить, – Ежов не ожидал такой бурной отповеди, но сдаваться не хотел. – Я тоже напомню. Она ему изменила, факт! Сама призналась.

– Правильно сделала! В любом случае, не вижу причины становиться стукачом на том основании, что ему, видите ли, угрожают. Он мэр, глава города! Ему подчиняется милиция. Он советская власть! А я кто такой? Бывший сутенер, мелкий жулик. Смешно говорить. Пусть поищет помощи в другом месте, да я уверен, он ни в чьей защите не нуждается! Ты его просто плохо знаешь, в детстве он тебя берег, ныне ты живешь в другом городе, а мы с ним сталкивались. Та еще акула.

– Не ему! Ты мне помоги, – Ежов не терял надежды. – Мы-то с тобой все равно братья, мама одна. Ради нее помоги! Мне нужна информация. Кто такой Фауст?

– Понятия не имею. А насчет мамы ты зря напомнил! Где вы были с папашей, когда меня по башке молотком ударили?

– Когда? – Ежов поднял брови.

– Вскоре после твоей свадьбы, я даже на тебя думал! – Драма несколько опьянел, начал горячиться. – Сидел себе в кабаке, никого не трогал, мирно ужинал. Вдруг сзади подошел какой-то псих, и прямо по темечку молотком! И спокойно вышел. Говорят, мозги на тарелке валялись. А какой-то доброжелатель, сука, позвонил матери и сказал, что убили сыночка, убили родимого, – на глазах Драмы выступили слезы, он заморгал, поискал сигареты, лежащие прямо у него под носом. Закурил. – Я ничего, очухался, а она так и не оправилась после приступа. Дождалась, увидела, что я жив, и успокоилась.

Драма взял бутылку виски, сдернул пробку, и сделал два больших глотка, чтобы затушить пожар в груди. Закусывать не стал, просто медленно выдохнул воздух и затянулся сигаретой. Ежов отвел глаза, давая время прийти в себя. Драма немного успокоился, по-мальчишески шмыгнул носом.

– Между прочим, того психа так и не нашли.

– Может, это связано с твоей работой? Мстил кто-нибудь.

– Какая работа. Мне 17 лет было, весной в армию собирался, Родине послужить. В то время я ничем таким еще не занимался, криминала не было, конкурентов тоже, сутенером позже стал, когда понял, что никому в этой жизни я не нужен, в том числе и Родине. Разбили человеку голову, мать в могилу уложили, и никому заботы нет. Где вы тогда были с Петром Тимофеевичем? Почему не дали пинка следствию? Ты в органах, он во власти. Почему официантов как следует не допросили, и очевидцев в вечернем ресторане только двое? И те близорукие оказались.

– Честное слово, Валера. Я даже не знал ничего, первый раз слышу.

– Вот именно. И к матери на похороны не приехал. Начальство не отпустило?

– Отец не сообщил. Я через полгода узнал.

– Вот пусть и катится куда подальше! – Драма наполнил рюмки. – Фауст, говоришь. Организация это. Не человек. Слухи только, ничего конкретного. Дальше ты сам. Связи имеешь, папа тоже. Зла не держу, но и любви не имею. Никакой машинки я у него не брал, он что-то напутал.

– Как можно напутать. Вы общаетесь?

– Общались несколько раз, по делу. Интересы не мои, поэтому без подробностей. Чай, кофе?

Ежов понял предложение как намек: пора и честь знать. Взял рюмку.

– Спасибо за откровенность! Я тебе тоже кое-что скажу. Мою вторую невесту тоже убили, как Багиру. Я ее любил, очень, и дела этого не оставлю! Маньяка найду, и кровь выдавлю. За это и выпьем.

– Поддерживаю. За то, чтоб ты его нашел!

Они чокнулись. Драма глянул в расширенные зрачки Ежова и содрогнулся, выпили.

– Кстати, о приметах! – Ежов поставил рюмку. – Разумеется, со следствием я пообщаюсь, но вдруг? В газетах приметы опубликованы. Он высокого роста, плотное сложение, на правой щеке шрам, темные волосы. Никого не напоминает? Глаза карие, усы носит.

– Напоминает! Только у тебя сложение не очень плотное. Шрам на подбородке есть, и рост средний, усы отрастить плевое дело. Свидетели близорукие, могли напутать. Значит, кофе? Сейчас сварю. – Драма помассировал ладонью живот, встал и пошел на кухню. Ежов тоже поднялся.

– Мне покрепче! – сообщил он, и пошел в туалет.

Драма сполоснул грязную кофеварку, наполнил водой, поставил на газ; в ожидании, пока закипит, подошел к окну, распахнул форточку. Холодный воздух коснулся разгоряченного лица. За окном валил снег, отдельные снежинки умудрялись со смехом ворваться в квартиру и в безумстве таяли на лету, не успевая достигнуть подоконника. Что наша жизнь? Те же снежинки. Черные фигурки на заснеженном тротуаре казались отсюда не до конца забитыми гвоздиками, они сновали, куда-то спешили, им надо было в магазин, наверно, они мечтали о детях, женах и деликатесах, как молекулы сталкивались и разбегались, а чем все кончится? Растают на подоконнике. Бессмысленное броуновское движение. Или не бессмысленное? Завороженный черно-белой картиной, он не заметил, как сзади приблизился Ежов, поэтому вздрогнул, когда тот возник рядом.

– Вот это номер!

Ежов смотрел на грязно-оранжевый «Москвич», одиноко прилепившийся к тротуару, на крыше и капоте образовался приличный слой снега. Сварливо зашипела кофеварка, разбрызгивая вскипевшую воду.

– Ты это о чем? – Драма отвлекся.

– Кажется, тут остановка запрещена, – Ежов продолжал наблюдать. – Это он меня подвез.

К машине, пересекая проезжую часть, направлялся инспектор ГАИ. Драма колдовал над плитой, остро запахло кофе.

– Тебе сколько сахара?

– Нисколько.

Драма налил кофе, понес в комнату. Ежов продолжал с интересом наблюдать, брови нахмурились. Инспектор постучал жезлом по стеклу «Москвича», наклонился к окошку водителя, выпрямился. Вдруг поднял голову и глянул вверх, обводя глазами окна, натолкнулся на встречный взгляд Ежова, и тут же опустил голову, отдал честь нарушителю, и отправился восвояси.

– Странно. – Ежов вернулся в комнату.

Драма словно протух, его тело безвольной массой растеклось по креслу, казалось, земные радости и заботы оставили его навсегда. Ежов молча за ним понаблюдал, включил и выключил свет. Глаза Драмы не реагировали, смотрели в одну точку. Ежов налил коньяка, сунул рюмку ему под нос.

– Что? А? – Драма очнулся, взглянул на брата. Тот стоял над ним с рюмкой в руке.

– Прими вот. Лекарство.

– Спасибо.

Ежов сел на место, соблюдалось молчание. Драма закурил, Ежов маленькими глотками пил кофе, за окном незаметно смеркалось. Наконец, Драма заговорил:

– Вот что я тебе, Сережа, скажу. В это дело я вмешиваться не буду. Не подумай только, что я кого-то или чего-то боюсь. Поверь на слово, в этой жизни нет ничего такого, что бы могло меня испугать. Сама смерть стала для меня понятием если не очень желанным, то вполне приемлемым. Я просто не хочу впутываться в драку, как не хотел бы вязнуть в болоте. Не моя это история! На свете существует только одна вещь, за которую не стыдно в грязи изваляться, даже напиться. Но просто так я в дерьме копаться желания не имею, сами разбирайтесь.

– И что это за вещь такая?

– Драматургия.

– Поясни. Не понял.

– И не надо. Достаточно того, что я сам понимаю. Когда-то был сутенером, каюсь, грешен. Много всего было, но у меня есть принципы, которые никогда не были нарушены.

– Звучит серьезно. – Ежов чуть иронизировал. – Например?

– Я не участвую в делах, которые мне неинтересны.

– Всего-то.

– Это много. Очень много! Я никогда не был и не буду, скажем, рабом, поскольку мне это попросту неинтересно. Не люблю, когда меня водят за нос. Я никогда не работал, и не буду работать ни за какие деньги, пусть очень большие, поэтому никогда не убью, не украду, не возжелаю жены ближнего своего. Ты понимаешь, о чем я?

– Прямо Иисус.

– Не иронизируй. Заповеди соответствуют моему чувству прекрасного, это заложено в каждом человеке, но мы этим пренебрегаем, потому и живем дурно, что ищем наживы. Мне противны те и другие, которые дураки и которые ими правят, и вешают лапшу про светлое будущее. Семьдесят лет дурят народ. А на самом деле? Одни наживаются, другие им служат. Честность стала убожеством, потому что честный раб хуже, чем просто раб, это убожество, инвалид души. Уж лучше быть жуликом. Понимаешь? Не ради денег, ради интереса! Тогда и жизнь в радость.

– Жизнь ради удовольствий? Старо. А как же справедливость?

– Закон и порядок, – Драма усмехнулся. – Удовольствие разным бывает. Стражи порядка получают удовольствие, избивая заключенных в камерах, и берут взятки, чтобы отмазать виновных. А я живу, не насилуя природу, никого не эксплуатирую и в государственный карман не лезу. Разве мало?

– Все равно за чей-то счет, иначе не бывает.

– Я живу за счет драматургии, за счет головы и вдохновения. Мне хватает.

– За счет гонораров?

– Можно сказать. Помнишь «Маленькие трагедии»? Пушкина. Дон Гуан соблазняет вдову на могиле им же убиенного супруга. Кощунство, парадокс? Он-то мне и нужен. Это же интересно! Соблазнителю плевать на вдову, его манит возможность осуществить невероятное. В этом энергия жизни. Ему важно не только наблюдать, но управлять грехом, процесс интересный. Его вдохновляет не тело, но соблазнение. Понятно?

– Это литература, не жизненно.

– Еще как жизненно! Просто не видим, пользоваться не умеем. А Пушкин гений, он это видел и понимал. Жить за гранью добра и зла, вот что интересно. Вчера, например, я заключил пари на крупную сумму. С одним мужем, что трахну его жену. Я в глаза ее не видел, но сегодня должен уложить в постель. Невероятно? Муж сомневается в ее верности и готов рискнуть, тоже ради интереса, деньги ему не важны. Кто выиграет, неизвестно, но адреналин будет точно. Словом, в своем деле я Пушкин и Дон Гуан в одном лице. Разве плохо!

– Ты тщеславен, это грех. – Ежов взглянул на часы. – Спасибо за угощение, мне пора.

– Может, еще посидишь?

– Толку от тебя мало, – гость поднялся, отправился к шифоньеру. – Надеешься в стороне устоять? Попробуй, только секи поляну, могу прибить ненароком. Если окажешься на пути, сочувствия не жди, тогда посмотрим, кто был прав. Понял?

– Учту, – поблагодарил Драма. – И горжусь, что ни одного рубля в жизни честно не заработал.

– И еще один совет, – Ежов надел пиджак. – Никогда не думай, что ты умнее всех. Это опасно и глупо, не говоря о том, что совершенно не соответствует истине. Я предупредил, а дальше сам.

Зазвонил телефон, Драма снял трубку.

– У аппарата… Кого-кого? – Драма удивленно смотрел на брата, протянул трубку. – Спрашивают Сержа. Не тебя, часом?

Ежов взял трубку.

– Слушаю.

– Серж! – просипел мужской голос. – Тебе привет от Илоны. Она просит тебя подъехать.

– Куда?

– К Крупскому. Она подойдет сама, – послышались гудки.

– Ничего не понимаю, – Ежов опустил трубку, посмотрел на брата.

– Что-то случилось?

– Просят подъехать к какому-то Крупскому. Кто это, не знаешь?

– Знаю, – Драма кивнул. – И ты знаешь. Мужик стоит на площади. Памятник Ленина, рядом сквер, куда он рукой показывает. Место встречи фарцовщиков, барыг, и вообще. Излюбленное место свиданий. И поосторожней там. Пума девочка хищная, голову откусит и не подавится. Если прижмет, ты звони, не стесняйся. Петру Тимофеевичу пламенный привет, а на алименты пусть не рассчитывает.

Ежов быстро оделся и, попрощавшись, вышел во двор дома, стемнело. Снег еще сыпал, но как-то лениво, без энтузиазма, снежинки падали тихо. От соседнего подъезда как раз отъезжало такси. Он махнул рукой, привлекая внимание, зеленый огонек погас. Рядом с водителем силуэт пассажира. Машина мигнула фарами, притормозила. Ежов подошел, водитель открутил окно.

– Тебе куда? – у таксиста было мясистое лицо с опухшими веками.

– До площади.

– У нас их много, площадей. Из деревни?

– В центр. К памятнику Ленина.

– Садись, – таксист мотнул головой. – С той стороны.

Ежов обошел машину, сел на заднее сиденье. Такси тут же тронулось. Сидящий впереди пассажир обернулся, в полутьме он его не сразу узнал. Валет! Поздно. Паралитический газ со змеиным шипением струился в лицо. Ежов потерял сознание.

Глава 9

Марина

Ты перед сном молилась, Дездемона?

«Отелло». Шекспир.

(Тетрадь Драмы)

Первое время дела шли успешно. Пума имела кураж и смелость, адреналин дает радость бытия. Не жалея сил и времени, я натаскивал подопечную на клиентов, как собаку на дичь, разъяснял тонкости мужской или женской психологии, разницу в подходах, терпеливо вдалбливал в ее красивую головку азы ремесла. Ее талант и мой опыт приносили ощутимые плоды, мы отрабатывали схемы, как бы прогоны, тренировались на обычной публике, но уже имели больше, чем можно выжать из целого отряда честных проституток. Сутенерскую ниву, кстати, я полностью оставил, чтобы не разбрасываться по мелочам. В бандитском мире как? Только зазевался, хлоп! Дырка в башке, похоронный марш. В любой бухгалтерии желающих оттяпать ваш кусок пирога всегда предостаточно, готовы оторвать вместе с пальцами, а тут профессиональные головорезы с кастетами и пистолетами, ножами и бритвами в рукаве. Нет, лучше дать дорогу молодежи, уйти под крики браво и аплодисменты, чем плыть на руках бывших товарищей под поминальный перезвон в направлении кладбища.

Про женщин я знал немало, про их слабости и пороки, как ими пользоваться, и это звучит цинично, однако мы, советские сутенеры, только кажемся негодяями, а по сути такие же лохи, как большинство мирных граждан. Пума мое все! В это я поверил незыблемо, иначе бы не рискнул привязаться. Мы стали неразлучны, как сиамские близнецы, как самые верные и любящие молодожены, которых объединяют не только брачные узы или гармония жаркой ночи, но общее дело и планы на будущее, и деньги тут вовсе не главное, но сам процесс, любовь к авантюрам, игра. Я уже планировал переход на более почтенную публику в виде подпольных миллионеров, начал объяснять тактику длительного контакта, и тут Пума вдруг заупрямилась.

– Чего это ради я должна какому-то идиоту хранить верность! Еще прикажешь пироги печь, или носки стирать, из дома не выходить? Я в рабство не нанималась.

– Пойми, детка, все окупится сторицей. Но при одном и непременном условии. Клиент должен тебя любить по-настоящему, доверять как родной матери, и даже больше. Лучше работать редко и метко, чем суетиться по мелочам.

– А ты! Ревновать не будешь? – она язвила. – Скучать без меня?

– Что ты, дорогая! Все прощу, – я беспечно обнимал гадюку за талию, не понимая, что играю с огнем. – Это просто работа, за которую платят деньги, и деньги хорошие.

– Вот и работай, женись на старушке с брильянтами, будешь с нею спать, а деньги поделим.

– Не дури, милая, – я шутливо печалился. – Обязательно женюсь! Есть одна старушка на примете, только слишком молода и красива. Я жду, пока ты состаришься, тогда погуляем от души, шторы оборвем и пододеяльники в клочья. Слезать с тебя не буду. А пока идем в магазин! Пора брильянты покупать, а как? Выберу, а вдруг тебе не понравятся, деньги на ветер…

Она кидалась на шею с детской непосредственностью. Господи, как они глупы, это приятно. Тут-то они и ловят нас. Так, или примерно так, заканчивались разговоры на тему подпольных миллионеров, которых надо культурно ограбить, но сделать это могла только Пума. Понятно, девочка набивает цену и, опять же, я тупо верил, что деньги не важны. Мы договаривались работать пополам, разумеется, за вычетом всех расходов, и чего надо? Это я был глуп. Ей надо было все! То есть, она играла по-крупному, а я доверчиво выкладывал ей все секреты мастерства, которые копились годами, выстраданы опасной жизнью. Душа моя от рождения была черной, как антрацит в преисподней, а со временем, пройдя через горнило сутенерских лет, уголь спекся и стал походить на отработанный шлак. Пума это поняла, и воспользовалась, вернув меня к жизни, и она это знала. Тут женский расчет, и безумец влюбился. Она мечтала взять меня полностью, поработить оружием, которое я сам дал ей в руки. Это я понимал, но был уверен, что отчаянная борьба закончится в мою пользу, никуда она не денется. Я же кремень! Без меня ее красота ничего не стоит. Дебил.

Квартиру ей купил отдельную, отчасти из благородных побуждений, любой женщине нужно логово, от этого много зависит. Как она держится, как разговаривает! Игра предстоит крупная, чего мелочиться, пусть обустраивается. Хотел нанять дизайнера, но девушка экономила. И что она там устроила? Квартиру для встреч. Проститутка. Она заявлялась к обеду усталая и гордая, навеселе, и швыряла засаленные сотни на кровать, закатывала истерику. Репетировала? Меня не проймешь. Я собирал бумажки, тщательно пересчитывал, как жадный эксплуататор, рвал на глазах, и спускал в унитаз. Потом доставал новенькие хрустящие купюры из старых запасов, и выдавал ей положенную половину. Договор есть договор. Дура! Я надеялся, что она рано или поздно образумится, поверит в серьезность отношений, но она играла в свою женскую игру. Угрозы и внушения не действовали. Силу применять не решался, мне нужна умная помощница, пусть с дерзкими выкрутасами, а не психопатка с реакциями бешеной собаки. Я надеялся на случай, который расставит все по своим местам и выстроит отношения, как полагается, по ранжиру. Такой случай представился: нарвалась она на левых рэкетиров.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.