Нина Дьячковская
Исповедь исчезнувших

Исповедь исчезнувших

Выжженная солнцем желтая земля и копошащиеся в горячих песках две черные точки – это мы с братом в пустыне, маленькие, голодные, чужие и гордые, заброшенные по воле случая в далекие края, или вернее, по воле великомученицы матери, оказавшиеся в пустынях Каракум и Кызылкум. Две нелегкие судьбы, затерявшиеся на иссохшей земле в диких зарослях джантака – верблюжьих колючках. Десять лет мы блуждали на чужбине. Десять лет наши души, опаленные безжалостным солнцем пустыни, тосковали по свежим северным ветрам, белому искристому снегу, родным якутским просторам…

Шел 1991 год.

* * *

Майя долго пролежала без сна, борясь с навязчивой мыслью. Глядела в окутанный темнотой потолок, пытаясь найти единственный ответ и развеять мучительные сомнения: ехать – не ехать, ехать – не ехать… Сквозь сомкнувшиеся ресницы ей привиделись манящие жаркие зрачки Сабдуллы, и, она, счастливая, тихо провалилась в черную пропасть. Мягкое кружение по бесконечному лабиринту погрузило ее душу в туман страха и паники. От тревожного сна Майю разбудило теплое прикосновение маленьких ручек. «К чему бы такой сон? Айтал, сынок, что мне делать?.. Куда же я без вас… А если возьму с собой, что я вам смогу дать?! Кроме любви, у меня за душой ни-че-го! Знаю, что люди говорят и что скажут обо мне. Но вы, рожденные в любви, всегда в моем сердце», – горячие слезы скопились в уголках глаз и струйкой покатились к пухлым ладошкам безмятежно спящего мальчугана.

– Все! Пора! – смахнув слезы, женщина вскочила с кровати, потянулась сильным красивым телом к пробивающимся сквозь ситцевую занавеску лучам раннего солнца, ощущая прилив бодрости, уверенности и надежды. Сегодня ей предстоит тяжелый день.

Она бежала по утренней росе к старшей сестре. Саргылаана поймет… простит… отпустит… В сердце бились строки из ночи: «Эти глаза напротив ярче и все теплей… Воли моей супротив, эти глаза напротив…», а ноги сами несли ее по привычному пути к пригорку, родительскому дому. Выйдя на опушку леса, Майя в сомнении остановилась. Неуверенно оглянулась назад, как будто прося совета и поддержки у протоптанной ею дорожки: сколько раз по ней она уходила в новую жизнь и сколько раз возвращалась в свою деревню Таас Олом под косые взгляды суровых односельчан. Жгучие слезы, смешавшись с потом, соленой росинкой осели на ее засохших губах. А тропинка загадочно вилась в березовой роще, маня в неизведанные дали. На этот раз в неведомый Узбекистан.

Сквозь застившие глаза слезы Майя углядела родной дом, окутанный в бликах солнца, и, очарованная, застыла от волнения. Как бы ей хотелось остановить это мгновение, чтобы навсегда сохранить увиденное в памяти и сердце. В этот миг она еще не знала, что это чудесное видение, как мираж в пустыне, будет преследовать ее до конца жизни. Утренний летний ветерок, словно поддакивая и подталкивая к действиям, ретиво разметал ее волосы и разноцветье лепестков на поляне. Отряхнув подол платья, будто отмахнувшись от навязчивых мыслей, Майя решительно зашагала к дому.

– Эдьиий[1], мы уезжаем, – с порога выпалила она.

Задорно крутившаяся в воздушной молочной пене деревянная мутовка в руках молодой женщины, склоненной над большим кытыйа[2] с кюерчэхом[3], неподвижно застыла в воздухе. Обернувшись, Саргылаана вопросительно глянула на сестру:

– Куда?..

– Сабдулла зовет с собой… в Ташкент… он уезжает… навсегда, – с каждым выдохом решительность и уверенность Майи покидали ее, наполняя растерянностью и испугом.

– А как же дети, Майя?! У тебя их четверо, мал мала меньше. Какой Ташкент?! Одумайся! Сабдулла сегодня есть, завтра – нет. Сколько их было да уплыло?.. Вон, старшие твои, как сиротинки, мыкаются по родне. Папа их совсем забросил. Конечно, у него теперь своя семья, другие дети. А где твой нуучча[4] Никола, отец малышей, тоже исчез в неизвестном направлении – ищи теперь ветра-пройдоху в поле! – Саргылаана, сдерживая срывающийся крик отчаяния, как ужаленная пчелой, заметалась по кухне и резко остановилась перед старинным резным шкафом. – Были бы живы родители, ты бы послушалась их, Маайыс?

– Нет мне здесь жизни, сама знаешь… Осуждают. Обсуждают. Хочу счастья! – обессиленно рухнув на стул, Майя затряслась в безмолвном плаче.

«Оо дьэ[5], бедная моя! А как я хочу тебе счастья! Зря я лишнего наговорила. Был бы жив твой Нюргун, как сложилась бы ваша жизнь? Как он любил тебя! Каким славным отцом был бы… Счастье будто с рождения тебя стороной обходит. Мама подарила тебя нам, а сама ушла из жизни. Видать, судьба твоя такая… Я, как могла, старалась заменить тебе мать. Наряжала бусинками шиповника. Откуда ж мне было знать, что жизнь твоя будет усеяна не цветами его, а шипами», – боль и жалость кольнули ее сердце. Не везет в жизни их младшей сестре Маайыс.

– Ладно, приходите с Сабдуллой вечером. Как брат воспримет, не знаю. Сэмэн не отдаст своих в чужие руки. Если хочешь, уезжай сама. Без детей… Ребятишки останутся дома, в Таас Оломе. На родине, – бессильно прислонившись плечом к отцовскому шкафу, Саргылаана, пряча слезы растерянности, отвернулась к окну. – Все рвешься куда-то… Когда же поймешь, что от себя никуда не убежишь, и никакой Сабдулла тебе не поможет! Тени прошлого неотступны, всегда будут преследовать по пятам. Нужно просто смириться.

– Может, в других краях все и позабудется… – прошептала Майя.

– Детей оставляешь из-за шабашника. Он за длинным рублем приехал, а не счастье искать. Тимка с Айааной скоро совсем отвыкнут от тебя. Лучше бы думала о детях своих, как поднимать их будешь.

– Они уходят, потому что в сердце моем места себе не находят… С Сабдуллой я забуду его, чувствую.

– Майка, Майка, бедовая ты моя! Чувствует она… Чувства порой бывают обманчивы, – Саргылаана, подойдя к сестре, прижала ее голову к себе.

– Почему вы мне не сказали тогда правду о Нюргуне? Почему скрыли от меня? – пробормотала Майя, уткнувшись в теплую грудь старшей сестры. – Если бы я попрощалась с ним, мне было бы легче забыть и отпустить его.

Саргылаана промолчала. Вот уже много лет сестренка спрашивает ее об одном и том же, а у нее прямого ответа нет – слишком много неясностей было вокруг гибели одноклассника и первой большой любви Маайыс. Нюргуна из армии привезли в необычном закрытом гробу, и хоронили военные. Родные молчали. Для земляков было много непонятного в смерти молодого солдата, лишь год назад ушедшего в армию, как и все их сельские парни. Афганская трагедия, унося жизнь Нюргуна, коснулась и их глухой деревни. Тогда об этой войне много не говорили, и никто ничего толком не знал. А дух его до сих пор витает над судьбой Маайыс.

В доме Чугдаровых воцарилась необычная тишина. Ребята, как разбежались с утра играть, так и не появлялись. Видать, малыши увязались за старшим братом на речку рыбачить. Саргылаана, оставшись одна в затихшем доме, целый день промаялась, прикидывая, как убедить сестру и отговорить ее от безрассудного шага: «Как затишье перед бурей», – промелькнуло в голове. Встревоженное сердце ее ныло и кололо словно было пронизано сотнями раскаленных иголок.

* * *

Я часто размышляю о судьбе… Говорят, человек не властен над судьбой. Мы, братья-бродяжки, с малых лет скитавшиеся по кишлакам, городам и грязным вокзалам Средней Азии со стайкой беспризорников развалившегося Союза, сами изо всех сил ковали свою судьбу, как могли. Чтобы выжить…

Немногие знают причину нашего длительного блуждания по пустыне. Много лет мы с братом воздерживались от откровенных разговоров о той жизни, которую нам пришлось не просто прожить, а пережить. Моя исповедь посвящается маме. Той, которая, падая и разбиваясь, наперекор судьбе сохранила в нас веру в жизнь, надежду на лучшее. Благодаря ее якутским песням и сказкам мы не забыли родной язык. Ее светлые воспоминания о родных давали нам ощущение дома, чувство опоры и силу корней. Вместе пройдя через тяжелые перипетии, мы ее никогда не осуждали. Ни в детстве, когда рядом с мамой всегда было хорошо, ни тем более теперь, с высоты пережитой жизни. Оказавшись с ней на самом дне земного бытия, мы эту беду разделили поровну. Поэтому как никто понимаем, не мать была плохая, а время – трудное. Какой бы непутевой ни была, какие бы судьбоносные ошибки ни совершала, она любила нас, как могла. Я помню ее радостной, веселой, когда летели в Ташкент. Никогда больше не видел маму по-настоящему счастливой.

История маминой любви с Сабдуллой, приехавшим в наши северные края из Узбекистана на заработки, неведомо переплетясь с нитью судьбы великой могучей страны, стала для нас роковой. Его мы звали дядей, а для остальных он был заезжим шабашником. После нашего переезда в Ташкент Советский Союз распался. Мы, никто и ничьи, никому не нужные, остались в независимом Узбекистане. Оказавшись на стыке двух миров, мы шагнули в бездну.

А все могло быть иначе. Если бы я не погнался тогда за газиком… В тот фатальный июль мне только исполнилось четыре года. Я хотел быть рядом с мамой.

* * *

– Ийээ![6]… Маама-аа! – Айтал, махая ручонками, бросился за стремительно удаляющимся тентовым газиком. Его исступленный крик взметнулся над синей дымкой утреннего тумана, будоража предрассветный сон просыпающегося села. Спотыкаясь косолапыми ножками на глубоких ухабах якутского бездорожья, малыш бежал за мамой: «Барыма-аа![7] Я буду слушаться… не буду драться…».

Майя, незаметно от детей юркнувшая в кабину машины, до онемения в пальцах вцепилась обеими руками в Сабдуллу, то ли сдерживая материнское желание остаться со своими мальчишками и подросшей дочкой, то ли боясь упустить свое залетное женское счастье. Сквозь рев мотора старого газика и сильное биение своего сердца она услышала детский плач: до нее эхом донеслось звонкое надрывное «Ма-аа!..».

Айталик!

– Останови машину! Останови, говорю!.. – поспешно распахнув дверь автомобиля, она почти на ходу выпрыгнула из него. Подбежав к сыну, упавшему лицом в серую глинистую пыль, подняла его на руки и понеслась в дом. По пути схватила в охапку понуро сидевшего на корточках у обочины сонного пятилетнего Алгыса:

– Собирайтесь, птенчики! Уедем вместе. Там тепло, солнце, яблоки…

– Маайыс, уезжай! Не береди детям душу… Не отдам, не отдам мальчишек! Погубишь ведь…

– Саргы, эдьиий, благослови нас на новую жизнь. Прошу тебя! – Майя, судорожно обняв сестру, медленно сползла на колени. – Береги Тимку с Айааной…

Младшие мальчики, оживленные внезапной переменой обстановки, ринулись собирать разбросанные по полу игрушки. Собирать-то особо было нечего. Они всегда жили скромно.

– Убаай[8] Тимир, эдьиий Айаана, мы привезем вам большие красные яблоки. Дядя Сабдулла рассказывал, что у него в саду много-много яблок. А еще мы будем кататься на верблюде, – Алгыс с Айталом, крутясь возле старшего брата, радостно щебетали без умолку. Обычно всегда веселый, задиристый Тимир, насупив брови, молчал. Им с сестренкой, выросшим в заботе большой родни, не привыкать к разлуке с кочующей матерью. Ее всегда не хватало. Но она хочет разлучить с братьями, увозит их к горбатым верблюдам. Сестренку жалко. Он-то точно знает, как сильно Айаанка будет скучать по матери и спрашивать его, с надеждой заглядывая в глаза, когда мама придет. «Не нужны нам яблоки», – хотелось крикнуть ему изо всех сил, но комок безысходности застрял в груди. В его черносмородиновых глазах, вместо привычных живых огоньков, блеснула слеза. Тимирхаан отвернулся. Краем глаза он увидел под длинными шторами маленькие босые ноги. Майя, осторожно раздвинув плотные гардины, замерла перед фигуркой дочери, залитой блестящими лучами восходящего солнца. Кончиками пальцев коснулась пушистого ореола волос, взлохмаченных от сна, и уткнулась губами в теплую золотую головку девочки, с замиранием сердца смотревшей на нее снизу вверх.

– Устроимся, и я вас заберу… – выдавила тихо она, отводя взгляд. Через секунду хлопнула дверь веранды, в окне промелькнула выпрямленная спина уходящей Майи. Девочка мокрым от слез лицом уткнулась в живот застывшей у окна Саргылааны и, жадно вдыхая родной запах, прошептала:

– Эдьиий, почему не ты моя мама? Ты нас никогда не бросаешь. А мама… мама…

– Не плачь, Айаана, не надо. У нас, якутов, не принято провожать в дальний путь со слезами. Аньыы![9] Ты осе-нью в школу пойдешь, купим тебе школьную форму, бантик белый. Будешь у нас Кэрэ куо[10], – Саргылаана прижала к себе племянницу, силясь подавить тяжелый вздох.

Майя, с повисшими на ней младшими сыновьями, словно на двух крылах, поспешила к машине. Загрузив внезапных пассажиров с наспех собранным рюкзаком, газик с нетерпеливым урчанием тронулся в путь. Серое облако пыли зависло в неподвижном воздухе над грунтовой дорогой. Дом на пригорке затих, прислушиваясь к удаляющемуся гулу мотора и тайно благословляя оторванные от вековых корней свои истонченные побеги.

С того жаркого июльского дня родня Чугдаровых пребывала в томительном ожидании. Майя, обещавшая дать телеграмму, когда доберется до Ташкента, на связь не выходила: ни письма, ни телеграммы. Дни, тянущиеся в полном неведении, ничего не предвещали. Августовское высокое небо, отражаясь в каменистой речке, безмятежно повисло над Таас Оломом. Сенокос закончен, скот выпущен на скошенные совхозные угодья. Последние летние деньки, как легкий вздох облегчения и передышки, погнали тружеников запасаться на долгую зиму таежными витаминами. Лишь старики да курицы, кряхтя, остались за главных хозяев подворья. Село словно вымерло.

– Айаана, погляди-ка! Это кто расхаживает по двору? Не таай[11] ли Сэмэн? Что его привело в такой день, вроде на рыбалку собирался в Дэлим, – вглядываясь в сторону дома, заслонив глаза ладонью от прямых лучей закатившегося солнца, спросила Саргылаана.

– Таай! Таай, мы здее-есь! – сорвав платок с головы и подпрыгивая, девочка замахала руками.

– Ну-ка, осторожно! Ягоды опрокинешь… Целый день собирали, не разгибаясь. Айа-айа[12], спина моя… Туес[13] не забудь, – Саргылаана, хромая от долгой ходьбы и раскачиваясь в обе стороны под тяжестью полных ведер на руках, устало побрела к дому.

– Тыый[14], Байанай[15] расщедрился! Глянь, смородина-то еще не опала, оказывается, – удивился Сэмэн, забирая у сестры поклажу с крупными золотисто-черными горошинами. – А какая наливная!

– Матушка-природа нынче нас не обделила. Прошлогодний куст разросся, прогнулся весь под обилием ягод. Вот никто и не заметил, видать. Сэмэн, туох сонун?[16] – предчувствуя неладное, спросила Саргылаана, глядя в упор на старшего брата.

– От Маайыс есть вести? – вопросом на вопрос задумчиво ответил Сэмэн.

– Не тяни, рассказывай…

– К соседям только что из города приехали родственники. Говорят, в Москве переворот. Знакомые по телефону из столицы сообщили. Боятся, что и в Якутске могут быть волнения. Помнишь, драку на озере, студенты на улицу выходили? Вот они с детьми на всякий случай и сбежали подальше.

– А в новостях что рассказывают? Тимир, включи-ка телевизор. Тимирка! Опять куда-то запропастился, сорванец! – с голубого экрана полилась знакомая музыка. Танцевали прекрасные лебеди Чайковского.

Неожиданная новость о таинственном перевороте в сердце Родины к ужину достигла каждого дома в Таас Оломе, оторванного от цивилизации. Встревоженная всерьез Саргылаана, с раздражением разрываясь между бесконечными деревенскими хлопотами и телевизором, переключала кнопки с первого канала на второй. По центральному телевидению вот уже третий день подряд крутили балет «Лебединое озеро». Нехорошие предчувствия, устремленные в Узбекистан, откуда вот уже месяц не было вестей, не давали ей покоя. Дел было полно, ведь действительно в суровой Якутии летний день год кормит, а у нее все валится из рук. Сидя перед телевизором, невольно вспомнила свою юность, как в один ноябрьский день всех студентов, кто был в общежитии, загнали в читальный зал и сообщили о смерти генерального секретаря партии Леонида Ильича Брежнева. Потом в той же читалке, набитой всерьез испуганными студентами, по телевизору смотрели трансляцию похорон. Народ прощался со своим вождем, многие студенты плакали, и каждый думал как дальше будет жить страна без Брежнева. На следующий день солнце встало, и жизнь потекла своим чередом. Ничего не изменилось, и это очень удивило юную Саргылаану. Затем один за другим умерли Андропов и Черненко, которых многие молодые люди даже не успели узнать. «А может, Горбачев…?» – стыдливо отгоняя тайную надежду, она уставилась на экран. По телевизору лебеди в пышных пачках плавно взлетали под самую известную музыку, унося на нежных крыльях ее тревожные мысли в пустынные дали… Слух о путче в Москве подтвердился лишь спустя несколько дней.

* * *

О своем детстве мы с братом предпочитаем умалчивать. Порой я задумываюсь, а было ли оно у нас? Детство наше – более, чем уличная вольница, это открытый мир без границ и условностей. Для Алгыса детские воспоминания, как большое приключение под стук вагонных колес, а для меня – немая боль в глазах матери. В те непростые времена многие семьи стали бедными, а наша мать с рассвета до темна вкалывала за проживание и пропитание. Нам в чужой среде, уже с первых дней предоставленным самим себе, приходилось самостоятельно учиться выживать. Подобно северному тонкому тальнику, который гнется и не ломается на ветру, мы усваивали, с достоинством и с честью сохранять себя в диких условиях. Мамины рассказы про большую родню и снежную родину придавали нам силу. И тогда казалось, что устоять на зыбком песке легче, чем на жгучем снегу.

Мы с братом до 14–15 лет не ходили в школу. Я понимаю, что в наш век это сродни дикости. Но это случилось: нищета, голод, холод, побои и побеги – реально пережитые нами испытания, как в фильме «Миллионер из трущоб». Такова была суть времени, тяжким бременем бедствий выпавшего на нашу долю. Мы, дети из руин разрухи, вынуждены были столкнуться лицом к лицу с вызовами лихого безвременья.

Конечно, мама отдала нас в школу, в ту, которая находилась поближе. Поскольку мы с братом были погодки, из-за трудных жизненных обстоятельств Алгыс в первый класс пошел с опозданием вместе со мной. Учились мы то ли на узбекском, то ли на каракалпакском языке, я уже не помню, да и проучились мы там недолго. У мамы не было возможности устроить нас в русский класс. Надо было каждый день ходить далеко, уводить-приводить в другой микрорайон. Мы многого не понимали из того, что говорили на уроках. Хотя в русской школе нам тоже было бы трудно учиться, ведь и русский язык мы понимали кое-как. Скорее, матери было бы легче общаться с русскоязычными учителями. В нашей школе ей было сложно. При том, что на улице все взрослые знали русский язык, учителя же могли делать вид, что не понимают. То, что мы каким-то образом общались, играли с дворовыми ребятами, в школе не срабатывало. Многие принимали нас за своих из-за нашей монголоидной внешности, а если мы не понимали их речи, – отходили и в свои игры больше не звали. Брат меня учил: «Если не понимаешь, лучше не отвечай. Пусть думают, что мы глухонемые». С утра до вечера мы оставались одни. Мама, вечно занятая поиском работы, за любое место держалась зубами. Домой приходила поздно вечером, уставшая, и сразу начинала готовить нам еду. На наше воспитание у нее не хватало ни сил, ни времени. В редкие минуты беззаботного общения мы втроем лежали в обнимку и вспоминали брата Тимку, сестру Айаану и всех-всех, кого оставили в далекой Якутии.

Ничего удивительного, что вскоре мы начали прогуливать уроки. Мама из-за загруженности иногда забывала спрашивать, как у нас идут дела. Все это время мы плыли по течению. Мать крутилась в борьбе за выживание, мы – в поединке за признание. Повсюду ощущая себя чужими, нам всего не хватало: защиты отца, матери, дома и даже еды. Брат для меня был за всех, а слово его – непреложным законом. Мы с ним, целыми днями болтаясь по дворам и кварталам, постепенно забросили школу. Учителям до нас, безнадзорных сорванцов одинокой матери-иноземки, честно говоря, и дела не было. А когда мать узнала, что мы с утра до вечера ошиваемся неизвестно где, было уже поздно, перед нами двери той школы были давно закрыты. Каждый раз возвращаясь к теме судьбы, всегда задаюсь вопросом, какую роль играет школа в жизни человека. В те времена отношение к школе было совсем иное: многие дети не учились, а взрослые не заставляли. С возрастом все более убеждаюсь, что школа отражает состояние общества. В моем детстве школа на пике популярности национальной романтики, не впустив нас, «не наших детей», в свой мир, равнодушием учителей способствовала тому, что мы оказались на улице. Уличных детей в нашем околотке оказалось много и все говорили на разных языках. В основном на улице обитали ребята, которые сбежали от вечно пьяных родителей, от побоев и насилия родных. Были и беженцы, на родине которых шла непонятная нам ужасная война. Были дети, потерявшие родителей, и среди них мы, застрявшие в бюрократической тине нового государства. В многочисленных драках и переговорах мы завоевали долгожданное признание и с новыми друзьями, сбившись в крепкую кучку, превратились в уличную стаю. Нам нелегко было привыкнуть к новой тяжелой жизни, главный смысл которой заключался в не столь гуманных словах: умри, но не сдавайся или тебя размажут. С Алгысом как-то незаметно мы стали понимать и даже бойко разговаривать одновременно на нескольких языках: узбекском, каракалпакском, казахском, таджикском, туркменском, киргизском, ну, и конечно, русском и нашем родном – якутском. Его мы никогда не забывали, несмотря на узкий круг общения, ведь нас было всего трое.

Многие из тех, кто знает нашу узбекскую историю, осуждают мать. Но это не так. У нас всегда было укрытие, у нас был близкий человек – наша мама. Милиция отлавливала нас и возвращала в семью. Но улица нас кормила, одевала, давала возможность выжить. Помню, однажды брат прикатил на новеньком велосипеде, спицы крутились и поблескивали на солнце. Алгыс, сияя широкой улыбкой и тренькая звонком, лихо развернулся и остановился посреди двора на зависть всей ребятне. К нам подходили смотреть и потрогать велик даже те, кому родители строго-настрого запретили общаться с нами, «хулиганами-дикарями». Всю неделю мы были в центре внимания, нас ждали и звали, чтобы прокатиться на велосипеде, многие просили продать. И в один прекрасный вечер Алгыс, наигравшись, взял и подарил его нашему соседу. Он умел легко расставаться с деньгами. Конечно, мы понимали, что деньги не на деревьях растут и с неба не падают. Ведь каждый день мы рисковали за них практически жизнью, но тем не менее реально не знали им цены. Если они каким-то образом появлялись в наших карманах, нас никто не ограничивал: сколько имели, столько спускали. И такую возможность нам давала улица. Это было наше место под солнцем, где мы порой силой, бывало сноровкой, отстаивали свое право на существование. В действительности же, это был не наш дом и не наша страна. Но мы оказались там.

* * *

Мерный гул самолета и усталость все-таки усыпили озорных непосед. Майя, подправив непослушный чуб уснувшего младшего сына, расслабленно откинулась в кресле, и ее взгляд устремился в бесконечный океан неба. Ни о чем не хотелось думать. Коснувшись щекой крепкого плеча Сабдуллы, украдкой улыбнулась себе и своей судьбе.

– Сабдулла, знаешь, мне страшно. Страшно от счастья… Я вспомнила отца, как он меня крепко-крепко прижал к груди и прошептал: «И настанут твои красные денечки: выйдет твоя рыба, запоет твой жаворонок». А я не верила… Ты – мой жаворонок, Сабдулла, – сказала она очень тихо, почти про себя. Но Сабдулла услышал. Ей показалось, что он напрягся, а по широкой ладони, на которой лежала ее рука, пробежала волна неуловимого беспокойства. Майя, повернувшись лицом к любимому, заглянула в омут черных очей. В тени опущенных ресниц она не заметила в задумчивом взоре мужчины затаенную тревогу. Эти глаза всегда обещали ей любовь и покой.

Ташкент встретил сухим испепеляющим зноем. В лицо ошеломленной Майи ударил жаркий ароматный воздух. Мальчишки, оглушенные непривычным шумом, суетой и пестротой большого города, боясь потеряться, крепко держались за руку мамы, как им и было велено.

– Аж голова кружится от этих запахов… Ты читал «Ташкент – город хлебный»? Я читала и плакала. Совсем по-иному представляла себе Ташкент, с запахом горячего хлеба. А тут совсем другое!

– Тебе нравится?..

Майя не успела ответить – такси со скрежетом притормозило под большой аркой, выложенной разноцветными камнями.

– Ты привез нас в гостиницу? – с осторожностью вылезая из машины следом за Сабдуллой, она растерянно кивнула на вывеску. – Разве мы не поедем к тебе домой?

– Майя, дорогая, вам надо отдохнуть с дороги. Видишь, как уморились-то, сами не свои. Я и сам как-то упустил из виду, что чилля[17] в разгаре. С вашими холодами не то еще забудешь, – Сабдулла, осторожно подбирая каждое слово, попытался пошутить, чтобы сгладить неловкость. – Мне надо подготовить родственников. К имаму сходить, я же мусульманин. Купить тебе, любимой женщине, узбекские подарки – так сказать, калым. Я приеду за вами завтра.

Завтра… А вдруг завтра для нее не настанет никогда?! – внезапно Майю испугала кромешная темень за окном, совсем ей незнакомая черная ночь. Уложив мальчишек, запутавшихся в часовых поясах, на широкой гостиничной кровати, уставилась на узор бухарского ковра, лежавшего на полу. От неожиданной догадки у Майи перехватило дыхание. Чужая жена! Ее смутные подозрения, за два года упокоившиеся под пленительными восточными чарами Сабдуллы, моментально сложились в незамысловатую мозаику: он торопился к жене, детям, семье.

Вконец измотанная дальним перелетом, духотой и тяжелыми думами, Майя свернулась калачиком у ног сыновей, разметавшихся на белоснежной постели, и уснула беспокойным сном. «Маа-йыс, иди домооой! Отец пришел», – с пригорка кричала Саргы. Зов из детства еще звучал у нее в ушах эхом, когда разбудил тихий стук. «Домой! Да, домой!» – мысленно согласившись с эхом, распахнула дверь.

– Ты обманул меня! Ты женат! – не выспрашивая и не дожидаясь оправданий, Майя отрезала со свойственной ей северной прямотой, едва увидев Сабдуллу. Все, что было связано с этим человеком, ее всегда приводило в сладостное умиление. А сейчас перед ней будто бы стоял незнакомец, подмигивая блестящими виноградными глазами и протягивая полную авоську сладостей. Комната наполнилась душистым фруктовым ароматом.

– Ты не спрашивала – я не говорил, – зная резкий нрав возлюбленной, Сабдулла не стал отрицать. – Майя, я вчера сходил к имаму. Он разрешил взять вторую жену. Ты знаешь, я много работаю. Заработал достаточно денег и могу обеспечить моих жен и твоих сыновей тоже.

– Вторая жена?!.. Никогда! Мы возвращаемся! Купи нам билеты.

– Понимаешь, в Узбекистане все изменилось. Сейчас коран разрешает многоженство. Мы с тобой пойдем в мечеть и совершим никях[18]. Ты будешь моей младшей любимой женой.

У Майи от негодования потемнело в глазах: как он может с такой легкостью вершить судьбы!

– Зачем ты оскорбляешь меня и свою жену? Небось, у тебя дети есть, и ты скучал по ним? Ты врал всем, ты предал всех! – Алгыс с Айталом, проснувшись от разгневанного голоса матери, тихо наблюдали за взрослыми из-под одеяла.

– То, что разрешено Аллахом, не может быть запрещено женщиной. Ладно, вы собирайтесь. Я схожу по делам и заберу вас к вечеру. Будьте готовы! – Сабдулла, как ни в чем не бывало, по-хозяйски распорядился и бесшумно выскользнул из номера. Майя всем нутром ощутила исходящую от его спокойного властного тона и незнакомых религиозных слов скрытую угрозу. Ей хо-телось выть от страха, но на нее смотрели беззащитные четыре глаза. Минуту постояв в раздумье, она лихорадочно стала собирать детей.

Обжигающий воздух вмиг укротил строптивое намерение непокорной северянки сбежать от человека, ради любви которого она преодолела тысячи километров. А теперь, прячась под кроной тенистого дерева, она не знала, куда идти. Денег, сунутых сестрой перед расставанием, на самолет не хватало. Жара мутила сознание, а обида душила изнутри: слезы сами полились из глаз.

– Сестра, Вам плохо?.. – услышала она будто издалека чей-то голос. – Вам помочь? – огромные красивые глаза с участием уставились на нее.

– Нам нужно вернуться домой, билеты купить. Я не знаю, куда идти.

– Пойдемте, я провожу вас. Это недалеко, – вызвалась миловидная узбечка, поднимая с выгоревшей травы дорожную сумку. Майя сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и, взяв за руки своих шалунов, явно утомленных ташкентским солнцем, ступила за доброй незнакомкой на мягкий полурасплавленный асфальт. По дороге девушки разговорились, и Майя решилась спросить о том, что обеспокоило ее в поведении Сабдуллы:

– В Узбекистане разрешается брать в дом вторую жену?

– Как, ты хочешь быть второй женой?! – красивые глаза еще больше округлились от удивления. – Знаешь, это незаконно, власть запрещает. Но перестройка вернула ислам и обычаи, а Коран разрешает иметь четыре жены. Некоторые просто хотят показать, вот, мол, какой я богатый и сильный.

– А вторая жена – настоящая жена?

– Пусть простит меня Аллах, вторая жена просто лю-бовница. Ай-вай! Майя, тяжело тебе будет, да еще с чужими детьми. Тебя будут считать испорченной женщиной. Для меня это было бы трагедией. Мы недавно поженились. Я не хочу узнать ни о какой второй жене. Запомни, узбекская женщина никогда не согласится на талак[19]. Вся семья будет ненавидеть и тебя, и твоих детей. Смотри, какие они у тебя смышленые, хорошенькие. И правильно, что решила уехать. Во-он, видишь, за большим зданием есть железнодорожные кассы. Счастливо! – узбечка, протягивая сумку погрустневшей спутнице, ободряюще улыбнулась.

Окрыленная верной догадкой и добрым напутствием, Майя с сыновьями направилась в сторону многолюдной площади. Завороженные необычной суетой, они, не замечая сутолоки, нырнули в разноголосую толпу. Такой шум, разнообразие красок и веселую бойкую торговлю Майя, пожалуй, видела впервые. Малыши, наевшись горячей лепешки, наконец-то оживились. Мать с удивлением заметила, что их совсем не пугает большой разноликий город, наоборот, они как бы окунались с лихим куражом в родную стихию. Жизнерадостная, забавная атмосфера, витающая над толпой, целиком поглотила троицу из северной глубинки. Майя, волоча за собой тяжелый саквояж и время от времени окликая убегающих мальчиков, останавливались, чтобы передохнуть в толпе людей в халатах и тюбетейках. Небрежно накинутая через плечо замшевая сумочка на длинном ремешке свободно болталась за спиной. Необъяснимая тревога, поселившаяся в ее сердце после визита Сабдуллы, как бы притупилась в этой яркой круговерти узоров и орнаментов. И даже знойное полуденное пекло показалось ей остывшим. Внезапно она услышала отдаленный гул, похожий на нарастающий протяжный напев. В этом странном, удивительно пронзительном пении женщина уловила что-то необузданное, древнее, и ее опять охватило беспокойство. Душный воздух дрогнул от налетевшего горячего ветра, и небо стремительно затянулось тучами. Подгоняемая тревожными мыслями и тяжелыми каплями нежданного дождя, Майя с детьми устремилась к кассам и, только очутившись перед маленьким окошком, осознала, что не знает, как добраться до своей далекой родины. Кое-как разобравшись с маршрутом и стоимостью билетов, с легкой улыбкой потянулась к свисавшей с плеча сумке. Она была довольна тем, что справилась, ведь раньше никогда не ездила поездом, и, главное, денег хватало до Новосибирска. А там отобьет телеграмму своим, да и Сибирь – не чуждый край. Но рука, пошарив в сумке вслепую, не обнаружила ни документов, ни денег. В разрезанной острым ножом замшевой коже зияла дыра.

* * *

Жизнь одинокой матери в Узбекистане тяжела и безотрадна. Что пришлось там пережить в период дикой свободы 90-х нашей маме, чужой по крови, я начинаю понимать, лишь став взрослым. Ей тогда было столько лет, сколько мне сейчас.

Оказавшись без документов и средств к существованию в незнакомом городе с двумя маленькими детьми, мама не вернулась в гостиницу, где нас ждал дядя Сабдулла. На протяжении тех лет, которые мы вынуждены были провести в окружении трех пустынь, не раз мы с братом вспоминали его, надеясь где-либо встретиться с ним случайно. Но увы, не довелось нам заглянуть в его глаза и понять, что же тогда случилось с нами. Из рассказа эдьиий Саргылааны мы позже, по возвращении домой, узнали о том, что он все-таки приезжал в Таас Олом в поисках мамы. Вдруг под Новый год, как жуткое видение, из тумана появился Сабдулла, один, в тонких ботинках и с букетом в руках. Двойной оглушительный удар тогда сразил всех. Наконец, что-то начало проясняться в смутной истории нашего исчезновения. Одно стало очевидно в столь тревожные времена на грани развала страны мы остались совсем одни. Таай Сэмэн, сдержанный в эмоциях как истинный северянин, привыкший к суровым природным лишениям и тяготам, в ярости чуть ли не задушил пришлого узбека. С другой стороны, его приезд вдохнул в их сердца веру в то, что единственная нить, связывающая с далеким неизвестным Узбекистаном, еще не оборвалась. Провожая Сабдуллу, Саргылаана умоляла его найти нас и передала нам деньги на обратный проезд. Но он, уехав, больше вестей не подавал. Несмотря ни на что, в нашем семейном очаге, в глубине души каждого, где бы он ни находился, всегда тлела искра надежды на возвращение.

В тот день, когда нас обокрали, мы растерянно стояли на опустевшей и покрытой лужами площади, как над неминуемой пропастью. Мама плакала навзрыд, а дождь смывал слезы с ее лица и заглушал безутешный голос обиды. Много ливней еще будет в нашей жизни, но и они все пройдут. Но те слезы горести навсегда поселятся в маминой душе. И только по прошествии многих лет мы с братом поймем, насколько ей трудно было тогда отступиться от любви, отказаться от любимого человека, и простим ее за все прожитые беды и обиды. Как ни парадоксально, через тернии длиною в десятилетие пролегал наш путь к спасению.

Потеряв документы, мы вмиг лишились всего: имени, родины, гражданства, крова и денег, потому что через несколько дней наша страна распадется на осколки, и республики-сестры внезапно окажутся друг другу чужими. Наверно, никогда не забуду слова, как-то брошенные нам вслед с презрением: «Гумрохлар». Это значит, мы – заблудшие. Тогда мама обняла нас и прошептала: «Нет! Мы – исчезнувшие». Мы – затерянные в одном из пятнадцати отрезанных кусков бывшей необъятной страны.

* * *

Мерзлый снег хрустел в такт шагам Саргылааны Павловны, скрипя вдогонку ее обрывистым хаотичным мыслям: «Новый путь… К какой жизни приведет он? Что будет? Суверенная Якутия… Свободный Узбекистан… Где они? Где?». Сестренка Майя со своими мальчишками-погодками как уехали с узбеком Сабдуллой, так словно в воду канули. Почти полгода полного небытия. В маленькой деревне, где каждый знает всё обо всех, сокрушались над непростой судьбой Маайыс Чугдаровой. Жители Таас Олома, взбудораженные нагрянувшими событиями, потихоньку шептались, предполагая, что непутевая землячка попала в рабство с детьми. Телепередачи и газетные статьи на горячие темы об «уходе» хлопкового Узбекистана еще более распаляли их жуткие предположения и слухи. Страна, нещадно ломая судьбы, разрывала братские узы народов, городов, республик. Наступление новых времен в глухом таежном Таас Оломе ознаменовалось загадочным исчезновением Майи с сыновьями. Северная окраина так же, как и повсюду, через боль и страдания вступала в новый мир.

– Однако, неспроста сегодня нас собрали. Скоро совхоз наш распустят, наверно.

– Оннук. Правительство, говорят, готовит постановление о ликвидации совхозов.

– Все твердят «алмаас, алмаас[20]». В казне золота больше нет. Видимо, алмаз только нас спасет.

– Вы не слышали, как человек из министерства сказал, что всех алмазов не хватит, чтобы сохранить совхозы?

– Возможно, и не подпишут злополучное постановление.

– Дьэ иэдээн[21]… Что будет?

Не обращая внимания на оживленных односельчан, гурьбой собравшихся перед сельским клубом после затянувшегося общего собрания, Саргылаана торопливо завернула за угол и скрылась в сумеречной роще. Заснеженная тропинка, изгибаясь между стволами берез, отсвечивающих лунным серебром, опять, уже в который раз, напомнила об исчезнувших: «Майка, Маайыс… Была у нас с тобой одна тропа, а затерялись мы». Женщина, отряхнув меховыми рукавицами соболью шапку от снежных хлопьев, подняла глаза к небу. На небосводе ярко мерцала Полярная звезда, указывая заблудившимся путникам курс на север. Налетевший ветер донес обрывки отдаляющихся голосов. Необычная суета кружилась с метелью над таежной деревней.

– Ычча![22] Бык холода рассвирепел – рога заострились, – сквозь облако тумана, ввалившегося в распахнутую дверь, послышался знакомый голос. – Дорообо![23] Успел-таки к утреннему чаю.

– Сэмэн, садись, хлебни горячего чаю с холода, – Саргылаана поставила на стол чашку. – Кэпсээ[24].

– Спозаранку спустился туман, ходишь как в молоке. Ничего не видно. Айаанка, как дела в школе?

– Таай, в Новом году я буду снежинкой. Эдьиий мне красивый костюм шьет на маскарад, – серьезно поделилась Айаана своей главной новостью, собираясь в школу.

– Ээ, детка, да у тебя уже новогодние хлопоты начались. Да уж… Время летит стрелой, – Сэмэн задумчиво погладил девчушку по голове.

– Таай, а ты меня в следующий раз возьмешь с собой на мунха[25], как Тимку?

– Ну, Тимир – мальчик большой. Со временем из него хороший рыбак выйдет. Чутье у парня есть, на охоту скоро пойдет. А барышням-то зачем мерзнуть и тянуть в ледяной воде тяжелый невод?

Айаана, увернувшись от Саргылааны, с любовью за-вязывавшей ей меховую шапку, неуклюже переваливаясь в оленьих унтах[26], подбежала к дяде и, запрокинув голову, прошептала:

– Я хочу поймать золотую рыбку, загадать желание о маме…

– Тоойуом[27], пора в школу, – тетя, слегка придвинув девочку к себе, обмотала ее круглое личико теплым шарфом.

– Вон сосед твой заждался. Замерзнет – на улице-то минус сорок. Ну, беги! – Сэмэн, взглянув в окно через морозные узоры, поторопил девочку.

– Убай[28], нашел бы ты земляков Сабдуллы. Как там наши мальчишки? Тревожно на душе… Хоть бы строчку написала, что ли! – в сердцах промолвила женщина, с тоской наблюдая за расползающимся по полу седым туманом, укутавшим девчушку на пороге открывшейся двери.

– Да они, как перелетные птицы, уж давно улетели на зимовку. Спрашивал я у своего однополчанина в городе – обещал узнать. Говорит, стройки везде остано-вились. Вряд ли они еще приедут. Жизнь пошла по-другому. Вчера на собрании-то слышала про пай? Если совхоз закроют, будут распределять земельные паи, скот раздадут по дворам. Помнишь, отец наш, бывало, сам себе говаривал, что социализм в окружении мирового капитализма долго не продержится. Хоть и необразованный был, а будто в воду глядел. И в партию не вступал по каким-то своим убеждениям.

– Мудрый был наш отец, да вот Майю сильно избаловал…

Таас Олом гудел под впечатлением общего собрания. Над селянами нависла угроза закрытия совхоза. Труженики, чьими руками создавалось и крепло хозяйство, не могли спокойно принять весть о надвигающемся развале. Собственным добровольным решением признать несостоятельным процветающий совхоз, некогда гремевший своими трудовыми достижениями аж до ВДНХ[29], казалось полнейшей нелепостью для жителей. Задушить своими руками кормильца, сломать самому себе хребет и затушить родной очаг, вокруг которого кипела жизнь, никому не хотелось. Село стояло на распутье: либо застрять на привычных гиблых ухабах, либо ухитриться и рывком повернуть на скользких гребнях колеи. Изо дня в день вспыхивали споры между супругами, возникали разногласия между родителями и детьми, случались ссоры у друзей, стали чаще происходить раздоры среди соседей, разделяя доселе тихий Таас Олом на две непримиримые стороны. Лишь одинокая звезда в молочном мареве тумана, каждую ночь отражаясь в деревенских окнах, словно своей верностью и вечностью призывала людей к примирению и единению. Она, с высоты своей недвижимой оси игнорируя мирскую суету, зажигалась в любую погоду и неизменно сияла над северной глубинкой.

Приближение Нового года, суматошно вторгаясь в дома и души людей веселым шуршанием подарков и елочной мишуры, вселяло радужную надежду. С самого утра женщины и дети толпились у сельмага в ожидании колбасы и яблок, завозимых в северные села и поселки раз в году с открытием ледовой переправы, как раз под Новый год. В магазине с необыкновенным ароматом алматинских яблок витало предпраздничное настроение. Саргылаана Павловна в куче разных игрушек выбрала две одинаковые гоночные машинки и попросила про-давца красиво упаковать. Прижав к груди подарочные свертки и кулек с яблоками, она направилась к выходу, втайне надеясь на скорую встречу с курносыми племяшками. На глаза навернулись давно сдерживаемые слезы щемящей тоски, безутешной жалости и немого ожидания. Искристый снег, накрывший Таас Олом, мерцающими блестками отгоняя неясную тревогу, предвещал новые веяния и большие перемены. Тяжелый 91-й – год несбывшихся иллюзий и неисполненных желаний – подходил к концу. Уходил последний декабрь Союза.

* * *

Наше вольное детство не было беззаботным. Тот нежданный дождь, обрушившийся на нас тяжелым ливнем на площади, казалось, разделил нашу жизнь на «до» и «после». С тех пор жизнерадостное доброе солнце скрылось от нас на долгие десять лет. Оно необычно жестоко и безжалостно палило раскаленными, жгучими лучами. Озорное баловство и ребячьи игры сменились заботой о пропитании. Вместо привычной сочно-зеленой травы, ярко-белого хрустящего снега и освежающего прохладой воздуха все вдруг оказалось кругом желтое и голубое, песок и небо, зной и солнцепек. Многочисленные сестры и братья, щедрым вниманием и любовью которых мы были избалованы, все куда-то исчезли и со временем забылись. Мы остались втроем.

Как бы мы потом ни старались понять, переосмыслить и даже оправдать историю, в которую попали по вине матери ли, Сабдуллы ли или прогнившей советской системы, разбираться уже не имеет смысла. В жизни может произойти все, что угодно. Ни милиция, ни посольство, ни департаменты не могли нам помочь. Главную роль в этой трагедии сыграло время. Время начала перемен, когда в суматохе событий никому не было дела до других, и потерянное время, которое было упущено для выживания. В таких случаях помочь могут только отдельные люди. Мир, как и во все времена, не без добрых людей. Те, кто встречался нам с добрыми помыслами на кривой линии нашей судьбы, невольно становились ориентиром в хаосе рухнувшей страны, в незнакомой среде с иными традициями и укладом жизни. Некоторые сейчас недоумевают, почему никто из них не заставил нас ходить в школу. Не помню, кто написал, но в голове застряли очень мудрые и точные слова: «Тому, кто никогда не стоял на краю, сложно понять тех, кто в этих краях уже побывал». Добавлю лишь одно, в той трудной жизни для многих, кто, не устояв, упал с обрыва или висел на волоске над пропастью, школа отошла на задний план, лишь бы были живы, здоровы и сыты. Путь к выживанию оставался либо через криминал, либо через бизнес. Большинство моих якутских сверстников вообще не помнят, какими были 90-ые годы. Счастье, что им не пришлось испытать, как быть растоптанным колесницей времени.

Первый, кто протянул нам руку помощи, был дедушка в темном национальном халате с лохматыми бровями. К сожалению, имени его ни я, ни брат не помним. Но перед моими глазами сохранилась картина, как он, сгорбившись, шел впереди нас сквозь буйство дождя. Его седая борода и подол длинного халата, словно черные паруса, развевались под порывами ветра. А вслед нам под дробь тяжелых капель во всю мощь динамиков доносилась красивая песня «Сияй, Ташкент, звезда Востока…»

* * *

– Бэрман, гэль!..[30] Бэрман, гэль!

– Мама, смотри, какой-то дед нас зовет. Пойдем… пойдем… – Алгыс, всхлипывая, потянул ревущую в голос маму за руку. Майя, пытаясь остановить рыдания, немного успокоилась и решительно прошлепала по луже в сторону бело-синей торговой палатки, из которой седобородый старик усиленно махал им рукой. Старец, окинув суровым взглядом промокших до ниточки детей, что-то быстро и сердито пробурчал. Увидев, что женщина не понимает его речь, осуждающе покачал головой и накинул на продрогших мальчишек потрепанное стеганое одеяло.

– Вы так громко плакали. Дочка, что случилось? – участливо спросил старик на ломаном русском языке. – Откуда приехали? Где ваш дом?

При напоминании о доме лицо Майи исказилось от разрывающей душевной боли, а на глазах выступили слезы:

– У нас украли документы, деньги. Всю площадь обежали – не нашли. Как же мы теперь доберемся домой, в Якутию?

– А-а шундай денг![31] С Севера?! – старик удивленно уставился на детей. – Я думал, вы корейцы. Их здесь много. А где отец детей?

Майя промолчала. Помня наставления молодой узбечки, ей не хотелось откровенничать с незнакомцем, а врать она не умела с детства. Под пытливым взглядом человека почтенного возраста страх, скребущий у нее внутри, перерос в парализующую панику – она не знала, как себя вести, о чем говорить, а голова вмиг предательски опустела. Взглянув на взъерошенных мальчишек, с испуганными глазами молча восседавших, как мокрые воробышки, на полосатых баулах, украдкой вытерла выступившие слезы и еле слышным шепотом выдавила:

– Идти нам некуда… Домой уже не вернуться… Мне страшно…

– Вы не хотите сказать, где Ваш муж? Он узбек?

– Нет, не узбек. Я сама их привезла. Это я во всем виновата… – Майя, предчувствуя, на какую беду обрекла своих детей, более не могла сдерживаться. Медленно отвернулась и присела на корточки, обхватив голову руками, как бы пытаясь спрятаться от собственных страхов.

– Не хотите говорить – Ваше дело. Позднее раскаяние пользы не приносит, – помедлив, произнес старик. – Слезы не помогут, нужно дело делать. Вставайте, пойдем.

– Куда?

Старец, из-под насупленных бровей задумчиво оглядев малышей, почти засыпающих под теплом мягкого одеяла, произнес:

– Пересидели бы смутные времена дома. Там и стены помогают. Ведь так говорят? Ладно, пойдете со мной. Будете жить у нас, помогать, пока документы не восстановите.

Майя насторожилась. Неожиданный поворот событий испугал ее. Может, вернуться к Сабдулле, чем под чужое крыло? Или все же идти со стариком, так похожим на отца? Тихий страх, навеянный странным перевоплощением любимого человека, накатив тягучей горячей волной, отмел все сомнения. Терзаемая безысходностью и неизбежностью, женщина взяла на руки сонного Айтала и, волоча старшего сына, неуверенно последовала за развевающимся халатом, как за спасительным кораблем. Холодные струйки, омывая лицо, с волос стекали прямо за ворот. Майя, проглатывая солоноватую воду, мысленно обратилась к отцу, как это всегда делала в трудные моменты: «Аҕаа[32]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эдьиий, як. – старшая сестра.

Вернуться

2

Кытыйа, як. – деревянная чаша.

Вернуться

3

Кюерчэх, як. – взбитые сливки.

Вернуться

4

Нуучча, як. – русский.

Вернуться

5

Оо, дьэ, як. – межд. Ох!

Вернуться

6

Ийээ, як. – мама.

Вернуться

7

Барыма, як. – не уходи, не уезжай.

Вернуться

8

Убаай, як. – старший брат.

Вернуться

9

Аньыы, як. – грех, грешно.

Вернуться

10

Кэрэ куо, як. – красавица.

Вернуться

11

Таай, як. – дядя.

Вернуться

12

Айа-айа, як. – межд., выражает боль, усталость.

Вернуться

13

Туес, як. – круглый берестяной короб.

Вернуться

14

Тыый, як. – межд. Выражает удивление, восхищение.

Вернуться

15

Байанай, як. – в якутской мифологии: Дух – хозяин природы, покровитель охотников.

Вернуться

16

Туох сонун, як. – какие новости.

Вернуться

17

Чилля – период изнуряющего 40-дневного безветренного летнего зноя.

Вернуться

18

Никях – в исламе: бракосочетание.

Вернуться

19

Талак – в исламе: развод.

Вернуться

20

Алмаас, як. – алмаз.

Вернуться

21

Иэдээн, як. – беда.

Вернуться

22

Ычча, як. – межд. как холодно.

Вернуться

23

Дорообо, як. – приветствие.

Вернуться

24

Кэпсээ, як. – рассказывай новости.

Вернуться

25

Мунха, як. – подледная рыбалка неводом.

Вернуться

26

Унты, як. – меховая обувь.

Вернуться

27

Тоойуом, як. – детка.

Вернуться

28

Убай, як. – старший брат (см. убаай).

Вернуться

29

ВДНХ – в СССР: Выставка достижений народного хозяйства.

Вернуться

30

Бэрман, гэль, уз. – иди сюда.

Вернуться

31

А-а шундай денг, уз. – Да что вы говорите! Вот оно что!

Вернуться

32

Аҕаа, як. – отец.

Вернуться