Николай Степанов
Желтые слезы дьявола

Далеко на северо-востоке есть горный хребет, который венчает Гора мудрости. Высока и неприступна та гора: птицы не могут долететь до ее вершины; по отвесным, как стена, склонам не ходят даже горные бараны. А вершина той горы теряется высоко в облаках.

Прямой потомок того смелого человека, который привел уранхай-саха на эту благословенную Землю, взобрался на Гору мудрости. Долго не было его, и перестали ждать его уранхай-саха. Но вернулся он и сказал, что был на этой горе – на Горе мудрости.

Поведал нашим предкам о том, что Юрюнг Айыы Тойон – творец всего сущего на Земле. Что наша Срединная Земля, изначальная Мать-Земля, издавна держалась на вековечной борьбе Белого Духа с Черным Злом. Белый дух – это белый свет, нисходящий на нас с белого Высокого Неба от самого Юрюнг Айыы Тойона. А Черное Зло, клубясь, как зловонный дым, подымается из преисподней – из страны скалозубого Арсана Долая. А наш Срединный Мир – это место сражения противоположных, противоборствующих сил. Великие силы – силы Тьмы и Света существуют с момента мироздания, и покуда существуют эти три Мира, то будут биться друг с другом Добро и Зло, будут приходить на Землю мир или война…

Время будет идти, будут сменяться поколение за поколением. Лихолетье и горе, как вихри будут проноситься над Землей обетованной. И настанет то проклятое время, когда словно ослепнут люди, будут бродить во тьме в поисках золота – в поисках желтых слез дьяволов-абаасы…

Глава 1.
На берегах Алазеи

В светозарной той стороне

Восьмикрайняя, на восьми ободах,

Белая равнина блестит.

Там неувядающая никогда,

Не знающая изморози ледяной,

Зелень буйная шелестит.

Там высокое солнце горит светло,

Никогда не падает снег,

Никогда не бывает зимы.

Лето благодатное там

Вечное изливает тепло.

Сотни воинов в чешуйчатых доспехах, оскалив рты и тяжело дыша, бежали в атакующем порыве через широкую снежную поляну к деревянным стенам небольшой крепости. Пешие воины бежали, увязая в снегу, сжимая мечи с длинными рукоятями. Всадники на малорослых азиатских лошадях делали круги вдоль крепостной стены, непрестанно осыпая ее и внутренние постройки острога горящими стрелами.

Стрелы, как вытянутые огненные птицы, красиво взмывали в предутреннее небо. Эти смертоносные птицы поднимались на высоту, замирали и потом, ускоряясь в падении, обильно осыпали стены и постройки крепости.

Языки пламени, сначала редкие, а потом все более частые занимались на черных срубах и стенах крепости. Вскоре почти все постройки были охвачены неистовым пламенем. Огромный столб огня завыл, как камлающий шаман, поднимая в своем смертоносном танце снопы искр и густой черный дым.

Но крепость не сдавалась: со стены то тут, то там гремели выстрелы. Пули с чавкающим звуком впивались в тела нападающих. Рев атакующих воинов, похожих на маленьких драконов в чешуйчатых доспехах, заглушал стоны раненых и предсмертные крики умирающих.

Раздался грохот упавших ворот, и в этот проем ринулись нападающие. Замелькали мечи, впиваясь в живую плоть защитников крепости, которые побросали ружья и тоже схватились за сабли. Но яростный бег нападающих уже не сдержать. Падают один за другим защитники крепости, изрубленные клинками.

Волна атакующих воинов двигается вглубь крепости. В горячке боя они наступают на тела умирающих защитников крепости. У избы, еще нетронутой огнем, остается только небольшая группка обороняющихся, сбившихся и прикрывающих спины друг друга. Понимая, что это их последний бой, ратники отчаянно отбиваются. А воины-азиаты, раз за разом бросаются на оставшихся защитников. Но все время откатываются назад, в сторону раненых. В конце концов нападающие, уже не рискуя схватываться с отчаянным сопротивлением оставшихся храбрецов, расстреливают их из луков, почти в упор.

Утыканные стрелами защитники в предсмертном порыве бросаются с криком на врагов… Но, тотчас проткнутые мечами и копьями, падают, захлебываясь в собственной крови, поднимают к небу стекленеющие глаза.

Безмолвное небо смотрит на происходящее внизу глазами холодных звезд, словно маня и принимая в свои объятия души умирающих воинов…

А на земле, не обращая на яростные схватки, треск пылающих стен и звуки сабель и мечей, видится профиль красивой женщины-удаганки, которая провожает их улетающие души. Удаганка поворачивает свое красивое лицо с большими выразительными глазами. Лик удаганки вдруг начинает быстро стареть, покрываясь на глазах глубокими морщинами. И вот уже ее лицо превратилось в череп, который начинает хохотать…

Николай вздрогнул и проснулся весь в поту. Ничего непонимающим взглядом осмотрел большую армейскую палатку. Подслеповатыми со сна глазами еле разглядел рядом стоящие раскладушки, на которых, укутавшись с головой в спальники, спали его однокурсники-сотоварищи по археологической экспедиции.

– Приснится же такое, – буркнул Николай.

Потом вздрогнул от жуткого сна, который был настолько явствен, что казалось, до сих пор чувствует запах пожарища и горелого пороха.

Печка-буржуйка давно потухла, и стылый воздух наполнил палатку. Николай большим усилием воли вылез из спальника. Дрожащими руками засунул в металлическую печку комки газеты и заранее приготовленные лучины. Только с третьей попытки зажег спичку и затопил буржуйку.

Огонь весело схватился и затрещал, пожирая тонкие лучины. Когда они прогорели, Николай взял из небольшой сложенной у печки поленницы дрова потолще и бросил в огонь. Прикрыл дверцу и почувствовал, как быстро нагреваются тонкие бока металлической печи и становится теплее в палатке.

Засунув ноги в холодные сапоги и накинув куртку, Николай вышел из палатки, где еще мирно посапывали однокурсники. Вышел и остановился.

Было так тихо, что казалось, звенит в ушах. Ветер перестал теребить кроны деревьев, и листья на них были неподвижны. Тихо и медленно несла свои темные воды река Алазея. Чуть поодаль чернел раскоп на месте, где когда-то сотни лет назад жили первые русские поселенцы. Здесь в середине семнадцатого века они воздвигли Алазейский острог. То, что когда-то было перевалочной базой, форпостом освоения Севера Сибири.

Здесь когда-то жили люди. Любили и ненавидели, смеялись и плакали, возводили дома и растили детей – а теперь стало просто неприметным холмиком земли, поросшим травой.

Деревянные постройки разрушились и сгнили, превратившись в смерзшиеся комки земли вперемежку с рыбьей чешуей и сломанными костяными изделиями. И сейчас, спустя несколько сотен лет, археологическая экспедиция потревожила заросшую травой и кустарниками землю, пытаясь понять эту страницу истории.

Николай окинул взглядом глухую тайгу на противоположном берегу Алазеи, низкое свинцовое небо над головой, этот пахнущий сырой землей раскоп на берегу холодной темной реки и вдруг почти физически осязаемо почувствовал… дыхание Вечности. В такие моменты понимаешь тщетность деяний людей: тысячу лет здесь стояла тайга и еще также будет стоять. Глядя, как приходят к ней и уходят от нее люди…

Николай поежился, вспомнив события вчерашнего дня и свой ночной поход к могиле Феклы.

«Наверно, из-за этих ночных похождений и приснился кошмарный сон про кровавый ночной бой», – подумалось ему.

И вспомнил вчерашний вечер.
Это было за гранью древних лет,
За хребтом стародавних лет,
Во мгле незапамятных лет…

Студенты-археологи после тяжелого трудового дня на раскопе с аппетитом ужинали у пылающего костра. Несмотря на усталость и непривычный для августа холод, никто не хотел расходиться. Парни жадно вдыхали в себя вечерние запахи небольшой реки, окружавшего их леса и дым костра.

Руководитель экспедиции Анатолий Николаевич Егоров – крупный мужчина интеллигентного вида с аристократическими манерами – кратко подводил итоги дня и делился планами на завтрашний день.

И в этот вечер вокруг были только огромное черное небо с яркими звездами, всепоглощающая тьма и ярко горящий костер, за пределами которого ничего не существует. Весь мир сузился до небольшого освещенного пятачка вокруг костра, отбрасывающего длинные пляшущие тени. Свет от костра освещал лица молодых археологов, которые сидели вокруг, обхватив руками колени, глядели в пламя, не в силах отвести глаз от него. Наблюдая, как плавно взлетают к бездонному черному небу искры с горящих поленьев…

Природа вокруг молчала. Только где-то далеко кричала болотная птица, и чувствовалось прохладное дыхание невидимой в темноте реки. Парни поежились и переглянулись между собой.

Вдруг Анатолий Николаевич нарушил молчание и спросил притихших парней:

– А вы знаете, что здесь похоронена Фекла? Ее могила в двухстах метрах от нашего лагеря…

Будь эта фраза сказана в городской квартире, где светло и за окном шумит автострада, она бы, наверно, не произвела особого эффекта. Но когда вас всего-то небольшая группа и лагерь стоит посреди обступившей кругом тайги, то слова обретают несколько иной смысл.

Парни снова переглянулись и непроизвольно придвинулись ближе к костру.

– Что за Фекла, Анатолий Николаевич?– спросил один из студентов.

– Ну ладно, расскажу вам на сон грядущий одну историю, – выдержав паузу, тихо и медленно сказал преподаватель.

Оглядев лица парней и остановив взгляд на метущемся пламени костра, Анатолий Николаевич не спеша начал свой рассказ:

– Много лет назад, скорей всего в начале 18 века здесь, на этом месте жил один зажиточный русский казак со своей семьей. Легенда гласит, что был он дальним потомком первопроходца, который одним из первых ступил на якутскую землю.

И была у этого казака единственная дочь-красавица. Звали ее Фекла. Румянец не сходил с ее белоснежного лица. Красивые, цвета зеленого изумруда, глаза очаровывали всех, на кого она смотрела. Многие добивались ее руки…

Но никого она не удостаивала своим вниманием. Ей исполнилось семнадцать лет, когда она полюбила местного молодого тунгуса-охотника. Полюбили они друг друга очень сильно и не видели смысла жизни один без другого. Встречались тайком, и никто не догадывался об их чувстве.

Прошло немного времени, и Фекла решила объявить своим родным о желании выйти замуж за молодого тунгуса. Отец девушки был рассержен и высказался против этой связи. Потому что давно планировал ее отдать замуж за зажиточного пожилого Алазейского атамана Тимофея Третьякова – о чем у них уже давно была договоренность. Отругал отец дочку и грозился выгнать из дома, если она будет упорствовать.

И Фекла приняла решение: под покровом зимней ночи она вышла из отчего дома и с молодым возлюбленным сбежала в тайгу. Зима только вступала в свои права и покрыла еще тонким ледяным панцирем реки и озера. И пересекая одну из рек, нарты беглецов провалились под лед.

– И что?..– нетерпеливо спросил Павел, плотно сбитый славянин с иссиня-голубыми глазами.

– Они оба погибли. – продолжил Анатолий Николаевич. – Даже будучи умершей, Фекла была прекрасна, будто просто ненадолго уснула. Румянец не сходил с ее лица, а из глаз непрерывно сочились слезы. Долго убивались отец с матерью, увы, поздно раскаявшись, что не дали согласие своей любимице. Похоронили они ее подле родного дома. И могила ее сейчас лежит вот там…

Вот так прекратился род казака, потомка русских первопроходцев. Сказывают, что не обошлось здесь без проклятия всемогущей удаганки Дьукайа. Видимо, чем-то прогневал ее род казака.

Собравшиеся у костра затихли, каждый про себя осмысливая эту историю. Огонь горел, потрескивая и бросая блики на лица притихших молодых мужчин.

Егоров выждал паузу и продолжил:

– Что интересно: могила ее сейчас располагается вот там, в двухстах метрах от нашего лагеря. При этом сколько бы ни горела тайга вокруг, деревянное надгробие могилы Феклы всегда оставалось нетронутым. Будто что-то защищало ее последнее пристанище…

– Да уж… Опасное у нас, однако, соседство,– нарушил тишину Айал-балагур с большим лицом и раскосыми глазами.

Анатолий Николаевич ухмыльнулся и продолжил:

– Но это еще не вся история…

Парни у костра подняли глаза на руководителя экспедиции, и все превратились во внимание.

– Во все времена существовали черные копатели. И в конце семидесятых годов этого века нашлись лихие мужики-пришлые строители, которые прослышав о Фекле, решили раскопать могилы в этой местности в поисках золота и украшений. Не обошли они своим вниманием и могилу Феклы. Когда они раскопали ее могилу и разворотили гроб, то увидели, что девушка лежит там по-прежнему, как живая…

У парней, собравшихся у костра, пошел холодок по спинам, и они еще ближе придвинулись к костру…

– И этим недалеким копателям пришла не самая удачная идея фотографироваться, обнявшись с трупом Феклы. Они хохотали и фотографировались с ней, а девушка на глазах стала чернеть, покрываться трупными пятнами, а вскоре и рассыпалась. Только прах остался от нее. Эти горе-копатели нашли немного украшений и разъехались потом кто куда по стране.

– И что потом? – почти хором вопросили студенты- археологи.

Анатолий Николаевич оглядел всех задумчивым взглядом и тихо продолжил, заканчивая свою историю:

– Потом трое из четверых, кто участвовал в разграблении могилы Феклы, умерли в течение года страшной насильственной смертью, а четвертый сошел с ума…

Вязкая тишина повисла над собравшимися у костра. Неожиданно стало зябко: обволакивающий страх залез внутрь каждого. Вдруг всем показалось, что сгустившаяся тьма смотрит мертвыми и холодными глазами в спину сидящих у костра.

– Ну все, отбой, парни! – сказал Егоров.

Еще не отошедшие от жуткого рассказа студенты разошлись по палаткам.

Я просторы Срединного мира прошел,
Горы высокие перевалил,
По остывшим твоим следам
Отыскивая тебя;
По теплым твоим следам
Поспешал, торопился я
И нашел тебя, увидал тебя…

Даже когда парни укладывались в спальники, мысль о близлежащей могиле Феклы не отпускала никого из них.

– Брр! Жуть! – подытожил общее настроение Павел, славянин-крепыш.

– Ага, что-то вечер перестал быть томным,– попытался пошутить Айал.

Но обычно остроумные замечания Айала на этот раз остались без внимания – все так же переваривали у себя в голове подробности услышанной истории о Фекле.

– А мне кажется, что начальник наш просто жути на нас нагнал перед сном, – бросил фразу Николай. Немного подумав, продолжил: Не может могила оставаться целой и невредимой после лесных пожаров. Наверно, кто-то из местных ее и восстанавливает каждый раз.

– А я верю, – вдруг из угла палатки сказал худющий парень в очках, Саня. – Вот у нас на моей прародине в одном аласе есть захоронение шамана…

– Да тихо ты, Сань! – перебил его Айал. – И так уже не по себе. Не хватало нам на ночь еще одной жуткой истории…

– А я не верю! – стал храбриться Николай. – Есть объективная реальность, физика, химия и так далее. Не верю и не буду верить в эти байки о паранормальных явлениях. Я же говорю, просто Егоров жути нагоняет на нас – на новичков. Эти байки у бывалых археологов, наверно, как часть обряда посвящения и приема в свои ряды, – ухмыльнулся он.

– А ты, Колян, сходи на могилу, раз такой храбрый! – вдруг ответил ему Паша. – Вот сейчас и сходи, ночью…

Парни все дружно приподнялись в спальниках: у всех одновременно пропал сон.

– Да, Паша прав – сходи. Сходи до могилы, если такой неверующий. А мы посмотрим, – поддержал Пашу Айал.

Возникла пауза. Все лица были устремлены на Николая.

«На слабо берут, – подумал он. – Да что тут какая-то могила, схожу назло: что я не пацан что ли?» – разозлился про себя Николай.

– Ну и пойду! Вот только оденусь,– ответил Николай и порывисто вскочил с раскладушки.

Под взглядами парней он стал одеваться. Надел куртку, сапоги, заправил в ремень нож. Взял фонарик, проверил его и засунул в карман куртки. Похлопал себя для проформы по карманам куртки и направился к выходу палатки.

– Коля! Может, тебя проводить? – вдруг робко спросил Саня.

– Да пусть уж один идет, раз уж сам изъявил желание сходить на экскурсию, – перебил его Айал. – Он же марксист-ленинист, верит в объективный ход истории, где нет места шаманизму и прочим пережиткам, необъяснимым с точки зрения всепобеждающей логики, – ухмыльнувшись, закончил он свою мысль.

Николай, злясь на парней и на себя самого, решительно раздвинул пологи палатки и, точно бросаясь в холодную воду, сделал шаг во тьму, в сторону могилы Феклы.

Вдруг поднялся ночной ветер, и звучал он как-то особенно тревожно, словно напевая заунывную северную песнь, посвистывая в верхушках деревьев и путаясь в густом кустарнике. Как назло, ему вторило ухание болотной птицы на той стороне реки.

«Ничего страшного, не дрейфь!» – попытался успокоить себя Николай и двинулся в направлении могилы Феклы.

Парень удалялся от палатки, которая казалась ему сейчас самым уютным пристанищем, почти родимым домом. Уже углубляясь в лес, он неожиданно кожей почувствовал чье-то присутствие. Ощущение усиливалось: кто-то, невидимый и неслышимый, наблюдал за Николаем из глубины леса. И этот взгляд был физически ощутим.

Играющий по верхушкам деревьев холодный северный ветер почему-то нес теперь еще больше беспокойства и тревоги, заставляя поминутно прислушиваться к лесу и ловить посторонние звуки: а вдруг, пользуясь поднявшимся ветром, кто-то неслышный звериной походкой крадется за ним следом?

Озираясь по сторонам и бросая луч фонарика на все подозрительные предметы, Николай приближался к могиле. Подчас стала попадаться сеть паутины, растянутая между деревьями и кустарниками, которая неприятно липла на лицо.

Когда лес поредел и стала проглядывать поляна, на которой располагалась могила, фонарик стал мерцать. Мигать, готовый отключиться совсем.

«Совсем по-киношному… как, в фильмах ужасов…» – подумал Николай и стал стучать по фонарику. Старенький фонарик мигнул на прощание и потух совсем. Тьма полностью обволокла Николая. Его глаза, еще не приспособившиеся к темноте после света, ничего не видели. «Только мне этого не хватало», – уже с нарастающим страхом подумал он и остановился. Ветер вдруг стих, прекратился и крик болотной птицы.

Глаза потихоньку стали привыкать к темноте, и Николай стал разглядывать сквозь стволы деревьев серое пятно поляны.

«Не бойся. Иначе парни засмеют. Айал потом до конца всей экспедиции будет шпынять и подначивать, что пыжился поначалу и храбрился, а как до дела дошло, испугался, как девчонка». Николай явственно представил ухмыляющееся лицо Айала, и это придало ему сил сделать несколько шагов в сторону поляны с могилой Феклы.

Николай, несмотря на свежесть ночи, весь вспотел и тихо вышел на край поляны. Сквозь облака, которые закрывали луну, стали видны очертания деревянного надгробия могилы. И вдруг у основания могилы появилось слабое свечение. Холодные синеватые огоньки, словно искры, медленно горящего костра поднимались вверх и гасли.

Широко раскрытыми от ужаса глазами Николай смотрел на это свечение. Два огонька, словно глаза давно умершей души, смотрели прямо на него. И эти глаза мигнули и смотрели, заглядывая глубоко в душу. Николай словно увидел слабо светящийся женский профиль, будто парящий над могилой…

Душа ушла у него в пятки. Если бы он знал и умел креститься – он бы перекрестился. Вместо этого стал быстро и тихо говорить, повторяя одну и ту же фразу:

– Прости меня, Фекла, что побеспокоил тебя. Прости меня, Фекла… Прости меня, Фекла…

Вдруг где-то сбоку громко гукнула ночная птица. А Николай уже бежал назад к спасительной палатке, натыкаясь на деревья, раздирая свое лицо и руки ветками кустарников и деревьев…

Когда парни увидели разодранное лицо Николая, ворвавшегося в палатку, то стали одновременно вскакивать с лежанок, кричать, нашаривать ножи и лопаты для обороны себя и палатки.

– Что случилось? Что ты видел? – наперебой хором кричали Николаю.

А он не мог отдышаться и пытался оказаться посредине палатки, подальше от дверей.

– Я, я… Видел свет над могилой Феклы, – отдышавшись наконец, выдавил из себя бледный Николай.

– И все? А вид у тебя был такой, будто сама Фекла за тобой гналась, – едко заметил Айал.

И тут грохнул смех. Парни обступили Николая, одобрительно толкали его и смеялись.

Взглядом обвел необъятный простор,
В дымке тонущий кругозор
Восьмикрайней
Восьмиободной земли.
Будто весь мир хотел охватить,
Руки широко распростер…

Вокруг раскопа над Алазейским острогом уже возвышался внушительный земляной вал. Несмотря на то, что копали ножами и шпателями, яма раскопа стала глубиной более чем на полтора метра.

Анатолий Николаевич сидел тут же на опрокинутом ведре перед ящиком, на котором были разложены глиняные черепки и изделия из мамонтовой кости. Он обмакивал тоненькое чертежное перо в бутылку с тушью и тщательно выводил номер на обратной стороне каждой находки.

Павел, найдя очередную монету, датированную концом восемнадцатого века, не удержался и спросил Егорова:

– Анатолий Николаевич! А как первые русские поселенцы добрались до этих мест?

Руководитель экспедиции, найдя это любопытство обоснованным и пользуясь возможностью прочитать лекцию на свежем воздухе, немного подумал и сказал:

– Хороший вопрос! Есть несколько версий того, как русские поселенцы впервые появились здесь и каким путем добрались до этих краев. Одна из основных версий та, что это были поморы из Архангельска, которые по Северному пути вдоль побережья достигли низовьев Алазеи и Колымы. Некоторые исследователи предполагают, что русские первопроходцы двигались с юга Якутии после освоения ими ее центральной части.

Анатолий Николаевич сказал это так прочувствованно, что чувство сопричастности к чему-то очень важному проникло в каждого, кто слушал его в этот момент. Выдержав паузу Егоров, тихим голосом продолжил:

– Есть и другая, достаточно любопытная версия, но наверно маловероятная: что первыми на Алазею прибыли остатки разбитого якутами отряда казаков. Бежали они сюда на Север после полного разгрома, и было это задолго до появления в Якутии Петра Бекетова…

Глава 2.
На поиски Тартарии

Если прямо отсюда идти на восток,

Там, где край лучистых небес —

Пешеходно-слоистых небес

Свешивается к земле,

Словно ровдужная пола;

Где земли конечный рубеж,

Затуманенный синевой,

Загибается вверх, как лыжный носок…

Солнце взошло, наступило ранее июньское утро начала семнадцатого века от Рождества Христова. Все московские колокола раскачивались с самого утра и звонили без умолку. Церкви были полны. По окончании обедни народ рассыпался по улицам. Молодые и старые, бедные и богатые несли домой зеленые ветки, цветы, березки, убранные лентами.

Высоко в синем небе парили, играя между собой, стрижи. Явственно пахло смолой от недавно уложенной кругляшами чурочек мостовой.

На городской площади и на улицах тесно от множества празднующих людей. Между возами и лавками бродят люди: одни прицениваются, другие спорят, а иные просто ведут разговоры, чтобы узнать, что творится на белом свете. Кучкой стоят малороссы с длинными усами, обсуждают цены на хлеб. Рядышком девушки-простолюдинки шепчутся, похохатывают и строят глазки смазливому торговцу сладостями.

А гурьба ребятни, похожая на стайку неутомимых воробьев, рассекает пространство между взрослыми людьми. Фоном слышится жалобное пение нищих: им не отказывают в этот день, и они собирают щедрое подаяние.

Гудит и шумит большой город. В какофонию звуков вливаются громкое ржание коней, гомон торгующихся, лай собак, игра скоморохов и рев ручного медведя.

Купец Исай Мартемьянов с утра проснулся и потянулся. Почесал свою плешивую голову и крикнул девку, чтобы принесла большой кувшин воды. Жадно начал пить: кадык на худой и дряблой шее Исая стал ходить вверх-вниз, ополовинив запотевший кувшин.

Отставив кувшин, Исай глянул своими выцветшими зелеными глазами на улицу. Солнце давно встало и уже близилось к зениту. Во дворе крепкого хозяйства Исая копошились мужики-лакеи, переругиваясь и прилаживая колесо к телеге. Пригладив свои редкие светлые волосы на голове, Исай снова прилег на разворошенную кровать. Вставать не хотелось: сказывались последствия вчерашней пьянки.

Исай Мартемьянов стал вспоминать вчерашний день, который помнился лишь всполохами – вчера они выпили изрядно, отмечая удачную сделку по продаже соболиных и лисьих шкур англичанам. Большие бочки вина, стол с закусками, пьяные рожи сотоварищей Исая и англичан из «Московской торговой компании» – все смешалось вчера в пьяном угаре.

Сделка была удачной, хотя и кочевряжились иностранцы, пытаясь сбить цену. Но когда занесли соболиные шкуры, и чужеземцы стали разглядывать красивый переливчатый мех, то торг сразу пошел бойчее. После показа подданные ее Величества королевы, поохав, за ценой не постояли – почти не торгуясь, сошлись на цене, которую им предложили Исай с компаньонами. Шкуры нужны были англичанам еще в большем количестве, и они были готовы оплатить поставку дополнительных партий.

Главный из чужеземных торговцев Майкл Стенс стал рассказывать об экспедиции судов английской торговой компании по Северному морю вдоль побережья Российского государства. По словам Стенса, экспедиция была крайне удачной: местные, не торгуясь, меняли роскошные меха и мамонтовый бивень на чай, ситец и стальные ножи. Гость громко смеялся, дыша перегаром на Исая, и на ломаном русском рассказывал про заповедную глупость аборигенов, намекая, как можно сказочно обогатиться, завезя северным охотникам бросовые вещи.

Слова англичанина засели у Исая крепко в голове и потом уже на протяжении всего вечера не отпускали его. Воображение рисовало ему горы пушнины, сундуки золота и все, что к нему причиталось – уважение и подобострастное заискивание других купцов, новые хоромы и породистые лошади. Кутеж продолжался до позднего вечера, после полуночи уже было не отличить русских купцов от английских – все громко хохотали, алкоголь развязал всем языки – каждый по очереди пьяно бахвалился и рассказывал очередную байку как ловко кого-то обмишулил.

После обильной попойки, Исай вернулся к себе домой, рухнул на широкую кровать. И уже засыпая, улыбался своим видениям, где вперемешку хороводом мелькали перед глазами сибирские соболи, драгоценные камни и золотые слитки.

Исай почесал бок и стал думать о снаряжении экспедиции дальше на восток – туда, куда не хаживали еще бойкие англичане и русские купцы. Экспедиция тогда предстоит серьезная, ватагу надо собирать количеством не менее человек пятьдесят, а то и более. Пропитание, оружие, снаряжение, накладные расходы в дороге – уйма денег потребуется. Но оно того стоит: снова хоровод всяких прелестей из полупьяного сна закружил перед взором Исая.

– Одному не осилить, компаньонов надо однако искать, – сам себе сказал Исай, перевернулся на бок и снова заснул похмельным сном.

Ближе к вечеру Исай проснулся и велел послать гонца к своим знакомцам – известным купцам Матвею Порядину и Ивану Москаленко. Друзьями их назвать язык не поворачивался: знакомы они все были давно, при этом тихо ненавидели друг друга. Но жадность и зависть по отношению друг к другу, казалось, связывали их крепче любой дружбы. Все трое тихо радовались неудачам сотоварища и про себя матерились, если кому-то везло на торговой ниве. Иногда в складчину они проворачивали какое-то дело и долго потом рядились, выясняя кому сколько положено. Разругавшись и клянясь больше не иметь дело друг с другом, они через какое-то время снова объединяли свои финансы и усилия. И сейчас, кажется, снова наступил этот момент.

Вечером все трое собрались в хоромах Исая. Выпив и порядочно закусив, они с гоготом вспоминали моменты вчерашней вечеринки с англичанами. Матвей вспомнил, что один из иноземных гостей до того упился, что не дошел до отхожего местечка и помочился у всех на виду прямо у стола, за которым восседали пирующие.

Исай с Иваном Москаленко, давясь от смеха, выясняли подробности этого срама. Насмеявшись, вспомнив еще пару случаев, решили передохнуть, встав из-за стола.

– Так зачем звал, Исай? Не опохмеляться же и байки травить, – неожиданно спросил Иван Москаленко.

Исай слегка покраснел, но взял себя в руки, приосанился, погладил свою плешивую голову и начал излагать идею экспедиции на восток. Обрисовав поход, тут же стал говорить о выгоде и прибыли, которую получат они втроем. Глаза его сотоварищей загорелись: видимо, и им представились горы золота, пушнины, новые терема ближе к центру Москвы, почет и уважение заносчивых бояр.

Снова сели за стол. Налили еще по одной и до позднего вечера не утихал спор: во сколько обойдется экспедиция, у кого какой вклад будет в общее дело.

Дважды уже стучал по столу Исай, на крик переходил Матвей и вскакивал от обиды Иван: компаньоны не могли определить затраты на экспедицию. И самое главное – кому сколько достанется по ее результатам. Всех душила врожденная и приобретенная скупость, но здравый смысл останавливал: коль сократить расходы на оружие и снаряжение, отряд просто не выйдет даже за пределы Московии. Исаю уже стала приходить в голову    мысль, что зря он ввел в курс дела этих так называемых «друзей-товарищей». Проще было бы, наверное, договориться о финансировании экспедиции с теми же самыми англичанами.

Изрядно накричавшись и поспорив, купцы решили разойтись и завтра снова собраться на трезвую голову – еще раз более точно посчитать затраты и определиться с размером вклада в общее дело каждого из них.

Переговоры заняли не менее недели: еще трижды собирались торговцы. В конце концов, неоднократно обидевшись друг на друга и снова помирившись, пришли к приемлемым для всех договоренностям. Но денег на сбор отряда на такое большое расстояние от Москвы компаньонам все равно не хватало.

И Исаю пришла в голову мысль занять денег у англичан.

И вот уже на следующий день Майкл Стенс принял Исая у себя в кабинете в английской резиденции в Москве. Худощавый, коротко стриженный Стенс дежурно широко улыбнулся Исаю.

– Здравствуй, мой друг! – на ломаном русском поприветствовал Стенс, протягивая свою холодную как ледышка руку.

Пожав руку гостю, Стенс великодушно предложил Исаю выпить вина, понимая, что неспроста к нему пожаловал этот жадный русский торговец.

Потягивая вкусное янтарное вино, они обсудили погоду в Москве, текущие цены на пушнину, свою совместную последнюю попойку. Соблюдав правила приличия, англичанин наконец спросил:

– Мой русский друг! Что привело тебя ко мне?

Исай, недолго поколебавшись, рассказал Стенсу о смелой идее пойти дальше на восток, на поиски благодатной и богатой Тартарии. О горах пушнине и золоте, которые они намереваются с компаньонами привезти в Москву.

Глаза Стенса хищно загорелись, тонкие губы на гладко выбритом лице поджались: англичанин жадно ловил каждое слово собеседника. Исай про себя удовлетворенно подумал, что пришел не зря: деньги и жажда наживы не признают границ и не знают национальностей.

Когда Исай изложил все детали предприятия, Стенс немного помедлив, спросил:

– И что вы хотите от меня, от нашей компании?

Исай напрягся, боясь продешевить, еще раз перебрал в голове свои ранее сделанные расчеты и сказал:

– Майкл! Думаю, что вашей компании интересен этот поход. Нам не хватает для организации этого предприятия некоторой суммы. Если ты и твоя компания готовы вложиться, мы готовы продать пушнину по сходной цене. Я уверен, эта цена вам, англичанам, очень понравится!..

Стенс отставил в сторону бокал с вином и, подавшись вперед, ответил:

– Я доложу о наших переговорах руководству своей компании, но наперед скажу, что нам нужно. По цене пушнины я думаю – мы договоримся. Но для нас гораздо важнее те условия, которые я сейчас перечислю…

Исай послушно кивнул и стал внимательно слушать англичанина.

Стенс поднял вверх сжатый кулак и поочередно выпрямляя свои длинные пальцы, стал перечислять требования:

– Нам нужен эксклюзивный контракт с нашей компанией – что вы торгуете пушниной в загранице только с нами и ни с какой другой компанией – это раз! Во-вторых, ваш отряд должен сделать максимально подробную карту местности, где будет продвигаться. И, в-третьих, нужно описание народов, что проживают на востоке. Их обычаи, верования, степень вооруженности и развития быта. Если ты согласен на эти три условия, то мы готовы очень благоразумно сторговаться по цене на пушнину и на все товары, которые вы привезете из Сибири…

Исай не верил своей удаче, подумав про себя: «Вот простофили эти англичане – какие-то карты и описания инородцев в обмен на барыши!».

Купец радостно кивнул и протянул свою мягкую изнеженную ладошку Стенсу для рукопожатия, всем видом показывая, что готов сделать все то, о чем просит англичанин.

Донельзя довольный договоренностями Исай кликнул своих компаньонов и поведал им о переговорах с англичанами. Оживленные купцы стали нахваливать Исая, и каждый мысленно уже делил барыши.

Не откладывая в долгий ящик, решили кинуть клич по Москве – искать отчаянных людей и собирать ватагу на восток. Отдельной задачей встал выбор атамана: лицо должно быть доверенное и проверенное. Опять-таки не могли никак сойтись на ком именно – в конце концов решили, что каждый предложит своего. И проведя с ними беседы, определиться – кто станет вожаком ватаги.

Доставайте из погребов,
Подымайте на белый свет
Грозное оружье боев,
Грозную стальную броню!
С древних лет я оружье ковал,
Для мести ожесточал,
Великими чарами заколдовал,
Так и рвется на битву оно…

Прохор потерял свою мать в четыре года, когда она не смогла разродиться вторым ребенком. Он помнил свою мать обрывками и не совсем отчетливо. Но явственно помнился ему вкусный запах ароматных хлебных лепешек, который исходил от нее. И то, как он, еще маленький, пытается обнять свою маму, но не мог обхватить своими маленькими ручонками ее большой живот. Мама гладит его мягкой рукой и говорит ласковые слова: «Солнышко ты мое!».

Эти воспоминания всегда всплывали перед Прохором, когда он понимал всю холодность и жестокость этого большого мира. Ему хотелось снова прижаться к большому животу мамы, обнять ее, снова почувствовать вкусный запах хлеба и тепло ее рук.

Отец Прохора Иван так больше и не женился, оставшись вдовцом и храня память о своей красавице жене.

Прохор, своими большими голубыми глазами, русыми волосами и статью неизменно напоминал ему о ней, о его Марии – первой и единственной жене. И он упорно противился притязанием одиноких деревенских баб, которые время от времени вознамеривались женить его на себе.

Всю свою отеческую, нерастраченную любовь он отдавал своему сыну. Приучая его с детства трудиться подручным на кузнице. Подбадриваемый отцом, Прохор носил тяжеленные бадьи с водой и углем, раздувал мехом горн. А став чуть старше держал клещами раскаленное железо на наковальне, когда отец отковывал подкову или клинок для меча.

Иван же, поглядывая на сына, снова и снова возвращался мыслями к жене. Вспоминая, как впервые увидел свою будущую жену Марию и влюбился в нее безоглядно с первого взгляда. Вспоминал свадьбу, на которой вся деревня любовалась высокими и красивыми молодоженами. Красивыми, под стать друг другу.

Вспоминал, как сам принимал роды жены, поскольку денег на бабку-повитуху у них не было, да и довериться принять своего первенца Иван не мог никому.

Иван помнил, как в свете лучины увидел детскую головку с прилипшими к ней волосиками. Как прижал    к себе сморщенный маленький комочек, который кричал, приветствуя мир…

Иван стал уже немолод, но кузнечный молот в его руках взметался ежедневно, не зная устали.

В детстве Прохор завороженно наблюдал за работающим отцом. Как из багрового куска металла, постепенно приобретая свои очертания, выходили то гвоздь, петли, то диковинные дверные ручки. Мальчику было приятно сознавать, что его отец – крепкий, умелый и уважаемый в их деревне кузнец. Железные изделия, выходящие из-под его молота, славились прочностью и долговечностью. Ножи, сработанные кузнецом, долго не затуплялись, и сломать их было нелегко.

Прохору нравилось смотреть, когда он размеренно качал меха, как кусок металла в горне постепенно менял свои цвета. По мере того, как нагревалась заготовка, происходили волшебные изменения из серого в темно-багровый. Потом в ярко-алый и только потом заготовка уже пылала ослепительным цветом, как маленькое солнце.

Когда Прохору стукнуло семнадцать лет, он стал видным и красивым парнем, чем добавлял гордости своему отцу. Русые волосы очерчивали мужественное лицо с иссиня-голубыми глазами. Девушки в околотке уже стали заглядываться на него, хихикая вдогонку, чем вгоняли Прохора в краску.

Он стал уже высок не по годам, пусть пока не налились силой молодецкой его руки и ноги, но благодаря каждодневному труду в кузнице у отца был уже достаточно крепок и вынослив не по годам.

И в тот день ничего не предвещало дурного. Все также отец с сыном работали: методично бил большим молотом Прохор, и не отставая от него постукивал молоточком его отец, указывая куда бить юноше.

Снаружи кузницы послышался стук копыт, затем дверца кузницы приоткрылась, и в двери вошел толстый Макар – приказчик купца Евсея.

Макар с некоторым пренебрежением осмотрел закопченные стены кузницы и кивком позвал Ивана на улицу.

Прохор распрямил натруженные плечи и со стоном облегчения уронил большой молот на утрамбованную землю кузницы. Поднял молот и отнес его к стене, возле которой стоял деревянный верстак с выложенными на нем различного рода железками.

Отец сбросил фартук и прошагал к большой кадушке, стоявшей в углу. В ней была вода для умывания после работы. Шумно фыркая и ухая, отец начал быстро смывать с лица копоть и грязь.

Когда Иван вышел из кузницы, Прохор стал приводить в порядок инструменты. Но вдруг услышал, как о чем-то горячо говорит его отец.

Обеспокоенный Прохор вышел на свет и увидел вдруг состарившегося отца, которому о чем-то выговаривал Макар.

– Ты брал деньги у моего хозяина на инструменты, на покупку угля. Срок давно вышел, а ты так и не расплатился за выданные тебе деньги!

Отец Прохора, согнувшийся от этих слов, вдруг униженно стал уговаривать Макара:

– Дай мне еще полгодика. Я сделаю несколько заказов и расплачусь…

Макар вдруг резко перебил старого кузнеца:

– Хватит отсрочек! Тебе и так уже давали срок для возврата! Мы забираем твои инструменты в счет погашения долга, но ты еще нам остаешься должен.

Макар жестом дал команду своим подручным, и они поспешно начали выносить и складывать в свою телегу кузнечный инструмент Ивана.

Кузнец только выдохнул:

– И как нам теперь быть… Мы же не сможем заработать себе на хлеб!

Макар же только сморщил свое толстое и брезгливое лицо. Прикрикнув на подручных, чтобы поторапливались, не без труда взобрался на свою лошадь.

Некогда сильный и гордый кузнец безвольно сел на завалинку своей кузницы и провожал взглядом, полным горечи, удаляющихся Макара и телегу, груженную изъятым скарбом.

Потом наступили тяжелые времена для кузнеца и его сына. Исчез хлеб, все чаще Иван и Прохор ложились спать голодными.

Прохор с болью и горечью видел, что из его отца словно вынули стержень: деревенский кузнец в одночасье стал дряхлым стариком. Прохор слышал, как каждую ночь тяжело вздыхает его отец.

И однажды осенью, когда зарядили нескончаемые дожди, Иван подозвал к себе сына.

Слабеющей рукой он погладил Прохора по голове, и тяжело, с одышкой вдруг сказал:

– Плохо мне, Прохор! Помираю я. Понимаю, что нельзя оставлять тебя сейчас, но силы уходят…

Парень вздрогнул от этих слов, понимая, что останется совсем один на всем белом свете. Он не представлял себя без отца, без его любящего взгляда, без слов поддержки и участия.

– Батя, не надо так говорить, – зашептал Прохор, сдерживая подступающие слезы…

– Сынок! Я очень люблю тебя. Так же, как и твоя мама. Мы скоро встретимся с ней на небесах, с моей любимой… И оттуда вдвоем будем наблюдать за тобой, будем оберегать тебя и просить Господа бога сохранить тебя!..

– Нет, батя, нет! – Прохор уже не смог сдерживать слез, обнимая отца и словно боясь отпустить его от себя.

Иван слабеющей рукой, не переставая, гладил рыдающего сына, плача сам и моля Бога о всем лучшем для своей кровинушки.

Через два дня отца не стало – он просто тихо умер во сне… Его похоронили на деньги односельчан, которые вздыхали и жалели ставшего сиротой Прохора.

Парень долго не уходил с погоста, глядя на свежий холмик земли, под которым теперь уже навсегда упокоился его отец.

Мысли, ранее не посещавшие Прохора, тяжело ворочались у него в голове. Глядя на могилу отца, которая еще пахла сырой землей, и на рядом лежащий поросший травой едва видный бугорок – матушки.

«Как странно, – думал юноша, – насколько короток путь человеческий. Только что был человек и нет его: только лишь бугорок остался в напоминание. Все так же поют птицы и светит солнце. Через десяток лет никто и не вспомнит, что когда-то эти люди ходили, радовались, любили и страдали». Бренно все, и даже самые дорогие ему люди тоже бренны. Только эти бугорки и память о них остались у него.

Потом еще месяц Прохор сидел в пустом и уже как будто неродном доме, глядя на закопченные стены и лики святых, взирающих большими понимающими очами на сироту.

Когда пошел первый снег и поля вокруг деревни накрыло белым покрывалом, Прохор встрепенулся. Собрал нехитрый скарб, подпоясался кушаком, одел тонкий зипун и вышел из отчего дома, подперев двери палкой.

Ему хотелось просто идти куда глаза глядят, не останавливаясь, подальше от этого пустого и холодного дома.

Прохор шагал по заснеженной дороге прочь от своей деревни, и от этого стало даже как-то легче.

Словно провидение или его матушка с отцом с небес подсказывали – он решил идти в Москву. Небольшие запасы еды у него давно уже закончились, и он просил подаяние у церквей. Там же просился на ночлег. Проснувшись, он снова вставал и шел дальше – в Белокаменную.

Когда зима медленно стала уступать свои позиции, Прохор подошел к Москве.

Огромный город поразил Прохора. Еще более потерянным и одиноким почувствовал себя он. Прохор достиг своей цели, но сразу же возникли вопросы: «И куда теперь податься? Кому я нужен в этом большом и суетном городе, где каждый думает только о своей шкуре?». Одиноко и тоскливо стало Прохору – хоть садись здесь посреди улицы и вой волком.

Идти ему было абсолютно некуда. Уже вечерело. Лавки, мимо которых проходил Прохор, постепенно стали закрываться, и на улицах стало заметно меньше народу. Прохор шел, не разбирая дороги, и наконец его ноги привели к кабаку, откуда неслись запахи еды и сивушного духа. Из дверей кабака вывалились пьяные мужики, которые громко кричали и бранились. Прохор еще поколебался, но его нутро урчало от голода и настойчиво просило еды. Парень проходил весь день, а с утра маковой росинки во рту не было. В карманах было пусто, но ему очень хотелось есть.

– Будь, что будет, – подумал Прохор и шагнул в темный зал кабака.

В зале стоял гвалт, нетрезвые мужики сидели за деревянными грязными столами, пили и громко говорили. Редкие уличные девки, размалеванные и неопрятно одетые, пьяно хохотали. Перед ним стояли черные сухари, соленая рыба, штофы. Воздух был пропитан тяжелым спиртным духом.

Кабатчик сразу заприметил Прохора, хмуро сдвинул брови, но ничего не сказал и продолжал обслуживать многочисленных посетителей заведения.

Свободных мест в кабаке не было, и Прохор примостился на краешке скамьи с одной из шаек: а вдруг взрослые дядьки сжалятся и ему перепадет что-то поесть.

Бородатые мужики за столом, изрядно захмелевшие, не обратили внимания на тихо подсевшего Прохора.

За столом обросший и страшный мужичок рассказывал, как нашел вместе с товарищами реку на востоке. Эта река течет на Север, по берегам той реки неслыханное богатство пушных зверей, и звери там непуганые. Но самое удивительное они услышали от инородцев, с которыми пережили длинную зимовку. И сказывали те инородцы об еще более богатой стране, Тартарии, что лежит далеко на востоке. Что пушнины и желтого металла там немерено.

Собеседники завороженно дослушали этого мужичка и вдруг заговорили все разом. Нищий народ восторженно наполнял Тартарию волшебными кладами. И все сходились на том, что таятся там богатства несметные.

– Идем на восток, Мартын! – крикнул черный дядька лет сорока, обращаясь к огромному мужику с кучерявой черной бородой.

Прохор посмотрел на бородатого мужика, к которому был обращен этот крик. От этого огромного разбойничьего вида мужика с серыми проницательными глазами под густыми черными бровями, с бородой со свалявшимися волосами веяло какой-то звериной силой. Несмотря на то, что он был сильно выпивший, жесты его напоминали движения большой рыси. Огромные кулаки с мощными предплечьями выглядывали из-за засученных рукавов грубой рубахи.

– Занятные вещи говоришь, Семен, – немного подумав, сказал Мартын. – Давненько я не ходил на рубежи. Сходить туда не так-то просто. Снаряжение, оружие, лошади, харчи нужны. Ватагу сколачивать надо не менее сорока человек. Опять же деньги на покупку или постройку кочей и лодок нужны, ну и вообще на всякие нужды по дороге – дело это непростое…

Мартын оглядел сидевших за столом, люди под его тяжелым взглядом притихли.

– Знаю я одного купчишку с Балчуга,– вдруг подал голос мужик, тоже лихого разбойничьего вида.

Серьга в ухе и шрам на щеке красноречиво говорили о воинственном нраве этого мужика. Он до этого молчал, глядя в стол, крепкими зубами разгрызая кости и бросая их под стол.

– Говори дальше, Еремей! – обратился к нему Мартын.

– Снаряжает экспедицию за Урал, в поисках Тартарии. Но жадный до невероятности, паскуда! Исай его зовут… – закончил мужик-разбойник.

– Мм,– промычал задумчиво Мартын.

Лихие мужики, глядели на его хмурое лицо, окаймленное черной окладистой бородой, и ждали, что он скажет.

– Ну что ж, нам терять нечего… Собраться нам, только подпоясаться. Метнемся за Урал! Дай Бог, вернемся богачами. Решено! – наконец молвил Мартын, неожиданно резко выхватил из-за пояса огромный нож и со всего размаху воткнул его в стол.

Большой нож, стальной клинок которого был длиной с ладонь взрослого человека, глубоко засел в деревянном столе. Острый и хищный клинок украшала арабская вязь…

Собравшиеся настороженно посмотрели на клинок, потом разом загалдели, стукаясь кружками с водкой.

Взгляд Мартына вдруг остановился на Прохоре. Проницательные глаза, налитые кровью, будто пронизали юношу насквозь.

– А ты кто?– громоподобным басом спросил Мартын.

Собравшиеся за столом разом повернулись к Прохору. Эти взгляды, затуманенные алкоголем, не предвещали ничего хорошего.

– А я, я это…– начал было Прохор и стал вдруг всхлипывать.

Сдерживая слезы, Прохор сбивчиво начал рассказывать о себе.

Взгляд Мартына постепенно стал смягчаться. Он склонил свою хмельную голову, о чем-то задумался. Потом дослушав до конца незатейливый рассказ Прохора, жестом подозвал к себе. Парень подсел к Мартыну – тот дыхнул винным перегаром и обнял за плечи. Обратившись к своим собутыльникам, произнес:

– Такой же бродяга, как и мы. Я решил: пусть за нас держится. Пей, ешь давай, – уже с пьяной благосклонностью сказал Мартын.

Прохор не дал себя долго уговаривать и стал жадно есть мясо и хлеб, разбросанные на столе.

Пока не исполнишь просьбу мою,
Пока не дашь того, что прошу —
Добром не уеду я,
Миром от вас не уйду…
Прославленный мой сосед,
Великий старец-мудрец,
Могучий, жду от тебя
Громкого слова: «Бери!»

Троица купцов уже второй день встречала и проводила смотрины возможных вожаков ватаги. Устали изрядно – от разговоров и споров. Шутка ли – кому доверить столь щепетильное дело пойти на неведомую Тартарию.

К вечеру лакей заглянул в комнату и доложил об очередном посетителе. Представился якобы Мартыном Безбородовым.

– Ну что ж, зови его, если просится на прием! – крикнул слуге Исай. Налил себе полную кружку холодного квасу, с громким хлюпаньем отпил половину и добавил: – Последний, наверно… Этим на сегодня и ограничимся…

Мартын вошел в просторные покои, где за широким столом, уставленным бутылками и закусками, восседали купцы.

Исай сразу отметил про себя и цепкий, жесткий взгляд Мартына; и то, как он, несмотря на свой высокий рост и широкие плечи, передвигался, как большая кошка, бесшумно и плавно. От Мартына исходила внутренняя хищная сила, которую разом учуяли все трое компаньонов.

– Ну присаживайся, мил человек! – на правах хозяина сказал Исай и указал на поодаль стоящий от стола деревянный стул.

Мартын кивнул, сдвинул в сторону на ремне ножны с огромным ножом и сел на стул, широко расставив ноги и уперев в них кулаки.

– С чем пожаловал, о чем хотел поговорить? – издалека начал хитрый Исай.

Мартын посмотрел на него в упор, крякнул громко и ответил ему:

– Зовут меня Мартын Безбородов. Вокруг до около ходить не буду: слышал, ватагу собираете на восток Земли русской – в те места, где до нынешнего дня ватаг еще не было. Вот и хочу предложить себя – готов возглавить эту экспедицию.

Купцы переглянулись. Пришедший произвел на них благоприятное первое впечатление – прямой и дерзкий.

– А опыт у тебя какой есть? Водил ватаги до этого? Кто может за тебя словечко замолвить? – стали сыпать наперебой вопросами торгаши.

– Водил. И не раз. За меня слово скажут мои бывшие соратники Ваня Столяров, Еремей Кузнецов, – невозмутимо и спокойно ответил Мартын.

Торговцы о рискованном и удачливом Иване Столярове были хорошо наслышаны. Более того, Матвей Порядин имел с ним общие дела.

– Ну хорошо – те, кого ты назвал – вполне уважаемые люди. Жаль, что заняты они сейчас – не в Москве, – сказал Исай. После небольшой паузы снова задал вопрос: – А ты-то как о нас услышал? С чего вдруг решил рискнуть?

– Хочу сам разжиться пушниной и золотишком. Слышал о Тартарии: люди говорят о богатствах несметных, что есть в тех краях. Хочу с вами в долю войти, – ответил Мартын, и алчный огонек блеснул у него в глазах.

– Смотри, шустрый какой! Знаешь ли ты, что далека та земля? Нога русского человека еще не ступала туда. Опасности и дикие люди поджидают на каждом шагу, а зимой и весной выпадают от болезней зубы. Леса и болота там бескрайние. Если заблудился в лесу – считай конец пришел тебе и твоему отряду, – вкрадчиво сказал Исай, заглядывая в глаза Мартыну.

– А ты не пугай! Пуганый уже. Отряд давай собирать. И я не пустой пришел – своих проверенных человек десять тоже выставлю, – жестко ответил ему Мартын.

Купцы снова переглянулись. Конечно же, надо еще проверить – до конца выяснить про этого угрюмого мужика. Но он купцам понравился – «из нашего теста сделан человек» – одновременно подумали они. Вполне понятный интерес у человека: сразу видно, чего хочет. Того же, чего и они – прибыли, золота и пушнины.

– Ты сам понимаешь, что мы рискуем – вкладываем свои кровные в эту экспедицию,.. – начал было Иван Москаленко свою речь.

– Да ладно вам! Рисковать буду я со своей ватагой. И рисковать буду жизнью своей и своих братьев. А не в златоглавой Москве на перине с бабой валяться,– рокочущим голосом перебил его Мартын, положив руку на рукоять ножа, висевшего на поясе.

Сидевшие за столом торгаши напряглись. Но Исай привстал, сделал примирительный жест и мягким тоном сказал:

– Ладно! Силу в тебе чувствую. Рекомендации твои проверим – и через денек приходи еще раз. Ступай!

Спустя два дня, снова встретились. Яростно обсуждали все детали экспедиции: во сколько обойдется эта затея, какое количество людей и снаряжения понадобится, какова будет доля Мартына в случае прибытка. Скрепя сердце, после долгих споров купцы сошлись на том, что Мартыну отойдет десятая часть прибыли от экспедиции.

И с этого дня стал собираться отряд, целью которого была Тартария. Тартария, богатая золотом и пушниной – яркая и манящая даль…

Уже через две недели подобрался отряд из пятидесяти лихих парней и мужиков. Первые десятки ходили по домам, кричали на Красной площади – звали новых товарищей.

Подбирали мастеровых: плотников, кузнецов – мастерить кочи. Подбирали охотников, читающих книгу леса и знающих тропы – промышлять зверя. Подбирали и просто лихих людей – кто знает, вдруг враждебно встретит их далекая земля, и тогда каждая пищаль и сабля будут на счету.

Еще две недели заняли переговоры с торгашами – отряду нужны были кони, подводы, оружие, инструменты, припасы, зерно, теплая одежда. Старый друг Мартына – Еремей был определен помощником атамана и сразу же установил в отряде жесткую дисциплину. Все должны были слушаться вожака ватаги Мартына и его помощника Еремея: без споров и отговорок. Люди и сами понимали, что спустишь одному, дашь послабление другому – отряд пропадет. Слабость дисциплины могла привести к тому, что отряд бы рассыпался и не видать им никогда Тартарии.

Рано утром отряд загрузился на подводы. Еремей с Мартыном в последний раз придирчиво оглядели обоз и дали команду трогаться. Лошади налегли на хомуты, и отряд медленно пошел. Провожавшие – Исай с компаньонами, родные, друзья, близкие разом заговорили. Кто смеялся, кто-то плакал, кто-то прощался навсегда.

Последним взглядом окидывал златоглавую Москву и Прохор, прощаясь с ней, прощаясь с улицами и дворами так и не ставшего ему родным города.

Под восьмым уступом
Края небес,
Под седьмым уступом
Белых небес,
Откуда голос не долетит,
Чья не измерена высота,
Где парят железные три кольца,
На которых держится мир…

Велика Россия! Телеги катились мимо деревень, где цветущие липы осеняли светлые пруды, зеленели яблони и в некошеной траве пролегали узенькие тропинки. Проходили через небольшие речушки. Проходили березовыми рощами и привольными лугами, где над алыми цветами кружились пчелы и в траве трещали кузнечики.

Все меньше деревень встречалось им на пути. Незаметно в дороге отряд догнала сначала ненастная осень, а затем и зима. Пошел рыхлый, пухлый снег. В деревнях телеги меняли на сани. Покупали, меняли утварь на инструмент и продукты. Затем словно косяк гусей, ватажники сменяли друг друга, идя по нетронутому снегу. Впереди несколько человек на широких лыжах пахали борозду. За ними припахивали другие, и лошади уже шли как по ровной широкой дороге. Головные постоянно менялись. Соскакивали в сторону, пропуская свежих лыжников. Отдыхали, идя по утоптанному снегу, и потом снова впрягались в голову колонны.

Мороз постепенно крепчал. Пройдя день, вечером отряд останавливался перевести дух. Разжигали костры, варили похлебку. Шапки, щеки и бороды покрывались куржаком, и над отрядом парило. Когда кончились обжитые места и пробитые дороги, одни за другим, слабые духом отрядники поворачивали обратно. Но, несмотря на это, после отдыха отряд продолжал свой поход на восток.

Выносливый Прохор шел среди головных отряда. Как тягловая лошадь он пробивал снежную дорогу, и многие отрядники поневоле любовались его силой и молодостью. Мышцы Прохора довольно быстро привыкли к переходам и он, шутя выполнял самую трудную работу. Когда остальные ватажники валились от усталости, он успевал развести костер, пошутить и сварить похлебку. Привольно и хорошо было ему – жизнь, полная странствий и преодоления трудностей, была Прохору по душе.

Головные менялись все чаще и чаще, уже не слышно шуток и смеха, а мороз кусал все сильнее. На отдыхе отрядники засыпали с куском еды во рту, не чувствуя, как немеют пальцы и потухает костер. Появились первые обмороженные. У многих на лицах холод оставил свои отметины – струпья от обморожения. Но для Мартына жажда увидеть загадочную Тартарию, богатой золотом и пушниной, сильнее мороза и голода. Отряд, ведомый Мартыном и его помощником Еремеем, день за днем, месяц за месяцем неумолимо шел на восток.

Но в ватаге стали роптать. По вечерам у костров тут и там начались разговоры – а не повернуть ли обратно? Где эта Тартария: не выдумки ли это московских басенников?

В один из вечеров один из ватажников раздраженно бросил Мартыну:

– Куда ты нас завел, а? Где эта твоя проклятая Тартария?!

– Да, да, да! Говори где твоя Тартария…– зароптали остальные, обратив свои обмороженные лица на Мартына.

Атаман посмотрел на говорившего взглядом, от которого тому стало не по себе. Звериный огонек вспыхнул в глазах Мартына.

– Молчать! Это что – бунт?! – вскричал он, резко оглядев вскочивших на ноги членов ватаги и остановив свой взгляд на главном бузотере.

Ноздри Мартына раздулись и явственно проступили вены на лбу. Отрядники вскочили и стояли, потупив глаза и переминаясь с ноги на ногу. Подбежали на крик остальные.

– А ну слушай меня сюда! Пошли вы все добровольно, никого я силком в этот поход не тянул,– громко продолжил Мартын. – Если кто есть желающий вернуться – оставайтесь. Но знайте – будете потом также в кабаках просаживать каждую копейку. И я не удивлюсь, если через пару-тройку лет увижу вас на паперти, в рваной одежде выпрашивающих милостыню. Или будете крутить хвосты своим худым коровам и кормить ораву детишек своих-оглоедов, – прорычал Мартын. Смягчив тон, продолжил: – А кто пойдет дальше, тем, не скрою, будет трудно… Но я знаю, там нас ждут сокровища несметные – меха и золото! Покроем себя славой, вернемся с богатой добычей – любые бабы Москвы лягут под вас! Оденемся в шелка и золото, жрать будем осетров и гусей с яблоками. Водку и вина пить ведрами – что еще надо вольному человеку! А?!

Отрядники стали переглядываться между собой. Каждый делал свой выбор. Стали переговариваться и тихо спорить. Прохору стало неловко: он уже всей душой прикипел к отряду, к новым друзьям, ватажникам. И этот раздрай среди отрядников был как ножом по сердцу.

Но эта Тартария была все так же далека, и рассказы Мартына о ее неуловимых богатствах потеряли свою привлекательность. С другой стороны, что его ждало дома – заброшенный родительский дом и пожизненная нищета? У него перед глазами встал покосившийся забор у отчего дома, покрытые копотью печь и лики святых в изразцах…

Прохор мотнул головой, отгоняя это видение. Он для себя окончательно решил, что пойдет до конца с Мартыном.

В этот момент Мартын нутром прирожденного вожака почуял, что судьба отряда решиться прямо здесь и сейчас. Он резким движением выхватил из ножен свой огромный нож. Близстоящие ватажники отпрянули от него. Мартын же наклонился и тут же на снегу ножом провел длинную черту. Закончив, также сжимая в руке тускло мерцающий клинок, он промолвил:

– Сделаем так: кто не перейдет сейчас эту черту – остается здесь, а потом идет обратно в теплые края! А кто переступит ее – тот идет со мной до конца, до самой Тартарии – разделит с нами ее богатства и женщин!

Над отрядниками повисла тягучая тишина.

Вокруг Прохора казаки стали негромко переговариваться:

– Может, и сгинем там в тайге, но хоть поживем напоследок…

– А, может, не брешет Мартын – какой никакой хабар и выгода нам обломится! – слышалось в толпе.

И началось движение – первыми переступили черту десяток человек, среди них был и Прохор. Мартын незаметно, только лишь уголками глаз, благодарно улыбнулся Прохору. Приободренный этой улыбкой, парень расправил плечи и уже гордо стоял среди тех, кто готов был продолжить поход.

Немного поколебавшись, им последовали и остальные.

– На Господа бога положимся, да помолясь, пойдем дальше! – шептали, крестясь, ватажники и, словно боясь передумать, один за другим пересекали черту.

Перешли почти все, за исключением главного бузотера и еще пары человек.

Мартын, улыбнувшись своей дьявольской улыбкой, тихо и внятно произнес:

– Мужики! Вы сделали свой выбор – теперь идем до конца. Но кто будет ныть и призывать к возвращению – я того лично порешу своим ножом. Вспорю брюхо и оставлю гнить в лесу…

Вожак угрюмо оглядел ватажников, перешедших черту, и, не встретив возражения, кинул в сторону горстки остающихся казаков:

– А вы валите на паперть и к сохе! Скатертью дорога…

Он взывал к сильнейшим богатырям
Трех изначальных миров,
Он их вызывал на бой,
Голосом громовым своим
Пел он песню илбиса —
Духа войны…

Ровно через долгий год отряд вошел в Мангазею. Глазам казаков, привыкшим к вольным просторам, открылся небольшой городок, весь из добротных деревянных домов, а за ними монастырские колокольни с куполами, похожими на приглаженные ребячьи головки. Основанный в 1601 году от Рождества Христова, среди ненецких земель, он быстро стал торговым и промысловым центром. Он походил на плацдарм, с которого все дальше и дальше на восток уходили ватаги, увеличивая границы Российской империи.

Ватажники приходили из походов с востока, принося с собой богатую добычу и с веселой яростью прогуливая ее в кабаках Мангазеи. К добытым мехам и золоту подтянулись и торговые люди, доставляя в Мангазею вино и продукты. За торговцами в городке появились женщины и дети. За ними и ремесленные – плотники, столяры и печники, чтобы строить ставшие востребованными избы и кабаки. Так благодаря пушнине и золоту городок рос на глазах.

По словам старожилов, без кочей двигаться далее на восток не представлялось возможным: реки и озера испещрили дорогу к Тартарии. Пешим же путем, через непроходимые леса и болота, пройти было нельзя. Тут же в Мангазее, Мартын с Еремеем подговорили идти с ними в Тартарию поморов – выходцев с холодного Белого моря. Долгими вечерами они слушали рассказы поморов о морских чудовищах китах и кашалотах, о путине, о вечной ночи, которая приходит на Белое море зимой. Поморы также пришли в Мангазею в поисках лучшей жизни. Поэтому они недолго думая, согласились участвовать в походе вместе с отрядниками Мартына.

На сходе ватаги решили рубить два вместительных коча, которые могли бы ходить как по морю, так и по рекам. Не теряя времени, ремесленные ватажники с помощью инструментов чертили очертания будущих кораблей. Были выбраны брусья и доски, выпиленные из сосновых бревен.

Дерево выдерживалось несколько лет на складе без доступа солнечных лучей, укрытое от дождя и снега. Доски не имели сучков и древоточин. Тщательно подобрали медные гвозди, болты, смолу и пряди льна для пазов судна. Через неделю плотники отряда и наемные судовые мастера приступили к закладке кочей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.