Михаил Сиванков
К слову о чести

К слову о чести…

Военный самолёт из Элисты приземлился точно по расписанию. Делегат партийной конференции майор Козлов, прибывший этим бортом в Ростов-на-Дону с докладом о чрезвычайном положении во вверенном ему подразделении, живо спустился по трапу и направился к тентовому УАЗу, что ждал его у ворот КП.

– Здравия желаю! – приветливо улыбнулся офицеру молодой сержант. – Майор Козлов, из Элисты?

– Точно так, – отчеканил майор и, подобрав полы шинели, примостился на переднем сидении. – Ну, в Дом офицеров!

Ростов встретил гостя пеленой утреннего тумана, что тянулся с Дона. Город уже проснулся, легковушки сновали по мокрой мостовой, громыхали старенькие трамваи, на остановках, прячась за воротниками от прогорклого декабрьского ветра, толпились люди. УАЗ заносило, водитель выворачивал руль, ворчал что-то недовольно себе под нос, чертыхался и сетовал на местную погоду. УАЗ промчался по набережной, свернул на проспект и затормозил у ДОФ. Над входом в Дом офицеров торжественно рдела яркая вывеска с надписью «Ростов-на-Дону приветствует делегатов партийной конференции 1988 года!» По краям на стальных древках пестрели флаги всех родов войск. Духовой оркестр в парке играл «На сопках Манчжурии», а в курилке неподалеку толпились военные, бурно обсуждая армейские новости и кадровые перестановки в округе.

– Козлов! Анатолий Семеныч! – громко окликнул майора подполковник в летной форме. – Не узнаешь? ГДР, Гримменштадт! Ну?

– Далатов, Юрий Николаевич! – Козлов протянул руку коллеге. – Как же, очень хорошо вас помню! Вторая эскадрилья!

– Точно! – расплылся в улыбке подполковник и дружески похлопал однополчанина по плечу. – Ну, рассказывай, где сейчас?

– В Элисте, замком части!

– Молодцом! Из Германии давно?

– После вас вывезли – на нас же сгрузили технику, оборудование! Пока все не вывезли, в части и торчали, уже ни полетов не было, ни молодых из летного состава, одни мы, «старики».

– Да-а… – со вздохом произнес Далатов и, щелкнув зажигалкой, поднес огонь к сигарете Козлова. – Неправильно это все! Такой плацдарм капиталистам отдали! Да что там!.. – в сердцах махнул он рукой. – Людей бросили! Как предали.

Некоторое время он сетовал на дела прошлого, но, наконец, печально вздохнул и сменил тему:

– Повезло, что тебя встретил. Недавно с ребятами вспоминали Германию. Все хотел узнать, ты слышал что-нибудь про командира полка обеспечения авиации ГДР? Имя все не могу вспомнить! Он в Ленинградском артиллерийском учился, жена, по-моему, у него русская.

– Хельмут?

– Точно, Хельмут! Старею, Толя, забывать стал офицеров!..

– Я сам про него не так давно вспоминал. Часто ведь собирались семьями, на отдых выезжали. А вы Курта Повельциха помните?

– Председателя общества русско-германской дружбы? Как же!

– Так вот, парни от него слышали: как ГДР развалили, перед тем, как открыть ворота и снять посты, Хельмут на общем построении зачитал приказ о расформировании части. Поблагодарил всех за службу, извинился, сказал, что после падения стены не считает возможным изменить присяге и служить дальше под началом нового командования. Руку под козырек – «Честь имею» – и прямо перед строем пустил пулю в висок…

– Настоящий был офицер! – после короткой паузы с горечью добавил Далатов и бросил окурок в урну.

– Лучший! – утвердительно вставил Козлов и взглянул на часы. – Пора, скоро заседание начнется. Командующий не терпит, когда опаздывают.

Анатолий сдал вещи в гардероб и прошел в большой зал, наполненный запахами одеколона и гуталина. Делегаты шумно рассаживались по местам, и тут Козлов приметил знакомое лицо во втором ряду. Протиснувшись сквозь толпу, он подсел рядом.

– Доброе утро, Валерий Николаевич!

С полковником авиации Валерием Николаевичем Очировым Козлова связывала давняя дружба. Познакомились они в Германии, когда Очирова перевели из Афганистана в шестнадцатую Армию Военно-воздушных сил ГДР. Среди боевых летчиков он пользовался непререкаемым авторитетом: сослуживцы рассказывали, что в Афганистане не была сбита ни одна боевая машина из его части. Затем их дороги разошлись: Очирову присвоили звание героя Советского Союза и в срочном порядке отозвали в Москву. Спустя несколько лет они столкнулись в Элисте, где Очиров командовал авиаполком.

– Рад тебя видеть! – приветливо улыбнулся Очиров. – Наслышан о твоем аэродроме; говорят, ты весь округ на уши поднял, я уже про КЭЧ не говорю. Что ж, теперь, вроде, можно тебя поздравить! Докладывали, сдали ваш объект.

– Верно сказано, – с издевкой ухмыльнулся майор. – «Сдали»! Вроде как врагу после тяжелых оборонительных боев! Очень много вопросов по приему объекта! Если честно, руки оторвал бы и тем, кто строил, и тем, кто принимал.

– Ну, это ты умеешь! Уж я-то знаю… И, кстати, такая возможность тебе сегодня представится. – Очиров с хитрецой глянул в сторону верхних рядов, – один из обладателей тех рук, про которые ты говорил, здесь.

На сцене меж тем началось движение. За длинным столом, накрытым бордовой скатертью из дорогого бархата, рассаживался президиум партсобрания во главе с Главкомом Северокавказского Военного Округа. По правую руку от него расположились высокие чины, по левую – старшие офицеры. И те, и другие, наскоро просматривая программу конференции, спешно вносили на полях пометки карандашом. Все было вполне обыденно для такого мероприятия, если не брать во внимание тот факт, что в состав президиума вошли два сержанта, прапорщик-танкист и женщина в строгом костюме с шиньоном на голове, внешностью напоминающая Людмилу Зыкину.

– Товарищи офицеры! – седой полковник из президиума постучал по графину. – Попрошу тишины!

Дождавшись полного штиля, он продолжил:

– С программой проведения конференции вас ознакомит секретарь – подполковник Волков Сергей Геннадьевич, а пока, товарищи офицеры, всех желающих взять слово прошу направить в президиум заявку.

После вступительной речи Волкова, короткой и лаконичной, место у трибуны занял майор-танкист из Аксая. И пока тот, слегка заикаясь от волнения, монотонно зачитывал текст доклада, перечисляя даты, марки боевых машин, полигоны и фамилии офицеров, Козлов быстро начеркал на листке свои данные и передал в президиум. После финальных слов докладчика в президиуме с облегчением вздохнули, и полковник ВДВ громогласно объявил:

– А теперь слово предоставляется председателю Комитета солдатских матерей товарищу Жильцовой Тамаре Геннадьевне. Приготовиться делегату от ВВС майору Козлову Анатолию Семеновичу.

Крупная женщина с армейской выправкой подошла к трибуне и сурово оглядела поверх очков первые ряды офицеров:

– Добрый день, товарищи! Сегодня мне представилась возможность выступить от имени всех матерей, чьи дети стали жертвами армейского произвола. Все вы помните, что в своей речи генеральный секретарь КПСС лично заявил, что дедовщина – это первый враг перестройки! Но, тем не менее, она процветает!

Женщина достала из папки кипу бумаг и демонстративно потрясла ею перед делегатами:

– Ознакомьтесь на досуге, статистика просто ужасающая! Особо хочу отметить, что командиры подразделений откровенно закрывают глаза на бесчинства старослужащих и сержантского состава, развязывая руки подонкам, которые измываются над молодыми, устанавливают в частях свои грязные порядки! Хотя правильнее, наверно, будет сказать – беспорядки! В составе комитета с матерями солдат, пострадавших от дедовщины, я побывала во многих воинских подразделениях Ростовской области, беседовала с новобранцами, военнослужащими срочной службы, и нигде, слышите, ни в одной части не услышала, что нет дедовщины!

Женщина хлопнула бумагами о трибуну и, сняв очки, убрала их в нагрудный карман пиджака. Умудренные опытом офицеры приготовились: что-то подсказывало им, что сейчас этот делегат, подобно боевой машине, бросится в атаку… И они не ошиблись.

– До каких пор, – повысив тон, обратилась дама к президиуму, – мы будем это терпеть?! Какие меры приняты к тем офицерам, под командованием которых творился, позволю себе сказать, этот беспредел? Может, зачитаете, сколько возбуждено уголовных дел, связанных с дедовщиной? Сколько офицеров уволено из армии за бездействие или пособничество?

Не дожидаясь ответа, Жильцова подошла к краю сцены и с каким-то внутренним презрением к присутствующим выплеснула в зал:

– Я абсолютно уверена, что и вы, товарищи командиры, в курсе всего происходящего, но вместо того, чтобы покончить с этим безобразием, потворствуете «дедам»! Идете на поводу у молодых лейтенантов, которым такая ситуация на руку!

В зале воцарилась гробовая тишина. Офицеры, многие из которых прошли войну и не раз сталкивались со смертью лицом к лицу, виновато потупили взгляды. Их учили военной стратегии, учили защищать Родину. Само понятие Матери было для этих людей святыней! Может, именно поэтому офицеры, что без раздумий шли в атаку, сейчас выглядели провинившимися бессловесными школьниками на уроке перед строгой учительницей. Это, видимо, приободрило оратора, и она, уже разогретая своими обвинениями, решила поставить в заключении жирную точку:

– Гнать надо таких горе-офицеров из армии поганой метлой! И не просто гнать! Сначала – показать всей стране в программе «Время», чтобы мать этого горе-лейтенанта прочувствовала всю боль на себе, как и матери, которые отправляли своих детей на службу, доверяя офицерам их судьбы! Пусть все посмотрят и задумаются! Как итог, предлагаю публично, перед камерой, сорвать с него погоны – у таких нет офицерской чести! Только жесткими методами мы сможем переломить ситуацию в войсках!

– Вот тебе и демократия! – шепнул Очиров, – сейчас у нее больше полномочий, чем у комдива! Им в штабе округа предписание выпишут в любую часть, а уж там они развернутся!

Не дождавшись возражений из зала, женщина поправила шиньон и, мерно выбивая каблуком победный марш, вернулась в президиум. Гордо выпятив грудь, она села на кресло, и небрежно бросила что-то колкое полковнику и положила перед ним бумаги. После пылкой речи Тамары Геннадьевны и ее короткой фразы, которая сильно задела седого вояку, он нервно постучал ручкой по столу и придвинул к себе микрофон:

– Слово предоставляется делегату партийной конференции майору ВВС Козлову Анатолию Семеновичу.

Козлов поднялся на сцену. После слов Жильцовой, с такой легкостью навесившей ярлыки на молодых лейтенантов, ему было немного не по себе, однако он собрался с мыслями и начал:

– Товарищи офицеры, коммунисты! Я рад, что на этой партийной конференции присутствуют делегаты от всех родов войск, в том числе и офицеры штабов, инженерных и строительных частей. Перейду сразу к делу: я прибыл из Элисты. Для многих, наверное, не секрет, что сейчас там находится военный аэродром. Я прибыл в часть практически с начала строительства военного городка и самого аэродрома. Вместе с солдатами жил в полевых условиях. Когда ко мне переехала семья, мы поселились в землянке, которую снимали у калмыков. И вот – за время строительства части я стал свидетелем того, как в соседних селениях заметно улучшился уровень жизни местного населения. Стали возводиться дома из добротного кирпича той же марки, что и наши печи в новой котельной, которая, к сожалению, находится в нерабочем состоянии! Однако по бумагам котельная, не прошедшая испытания, безукоризненно отапливает казармы с начала зимнего периода! И теперь я хочу задать вопрос руководству тех служб и ведомств, под чьим чутким надзором проходило строительство объекта, и тех высоких чинов, которые, несмотря на недоделки, – а я заявляю это не голословно, – приняли стратегически важный объект: как получилось, что военный аэродром, на котором проходит обучение летного состава Краснодарского летного училища, а также – подготовка пилотов стран Варшавского договора, кубинцев, афганцев, к зимнему периоду оказался не готов? Почему казармы отапливаются силами бойцов?!

За столом оживились. Полный полковник с края стола заметно занервничал. Вытирая пот, что ручьями катился по вискам, заливая ворот рубахи, он тяжело вздыхал и косился на главкома. Того бойкая речь делегата задела за живое, он открыл блокнот и стал быстро записывать. Седой полковник, что ловил каждое слово Козлова, повернулся к нему и сурово пробасил:

– Что значит «не готов»? Конкретизируйте, товарищ майор! Насколько мне известно, котельная готова и уже в работе.

– Так точно! – кивнул в ответ Козлов – формально готова, на бумаге! Но не на деле! Испытаний, как я уже озвучил, котельная не проходила, а после запуска выяснилось, что котлы построены с нарушением и не соответствуют технической документации. Сейчас мы выходим из положения своими силами, но всю зиму… Извините! Летная, техническая, диспетчерская, руководство полетов, казармы, штаб, столовая, наконец! Все эти объекты должны работать в нормальных, а не, простите, формальных, точнее сказать – полевых условиях! И солдаты с офицерами не обязаны думать за КЭЧ!

В зале переглянулись, зашептались. Конечно, перестройка, демократия и гласность пришли в войска, но не настолько, чтобы вот так открыто заявить о плачевной ситуации в части и некомпетентности вышестоящего руководства в присутствии главкома округа – человека сурового нрава. Однако все понимали, что положение в некоторых подразделениях было удручающим, и, заяви об этом человек в погонах полковника, ответ был бы очевиден: не можете повлиять на ситуацию, не владеете обстановкой на местах! А тут – майор, простой офицер, которому врать и сгущать краски было ни к чему. Все замерли в ожидании, но главком не торопился, он продолжал старательно делать записи в тетради, потом вырвал листок и передал Волкову. Полный полковник рядом совсем сник, он ослабил галстук и, расстегнув верхние пуговки рубашки, положил под язык таблетку.

– У вас все? – спросил все тот же седоволосый полковник.

– По этому вопросу – да, – доложил Козлов и взглянул в зал. – А теперь – прошу буквально пару минут вашего внимания. Тут передо мной выступала женщина, которая так жестко высказалась о молодых офицерах. Так вот – я хотел бы возразить. Все здесь присутствующие, в том числе и члены президиума, были младшими офицерами. Я больше чем уверен, всем пришлось помотаться с семьями по гарнизонам!

Женщина с недовольством глянула в сторону трибуны и безразлично вздохнула: видимо, речь показалась ей обычным армейским штампом. Однако майор продолжил:

– Как-то меня направили служить в часть рядом с небольшим городком. Сынишка учился в первом классе, а я с утра до ночи был на службе. Однажды супруга мне пожаловалась, что сын несколько раз обмочился в школе. Ну, хоть и ребенок, а писаться – сами понимаете… Тем более, никогда он этим не страдал. Я решил с ним поговорить, по-доброму, по-отцовски! Долго не мог достучаться до мальчишки – замкнулся он, стыдно было говорить правду, а она оказалась вполне обыденной. В школьном туалете – излюбленном месте восьмиклассников, где они трутся каждую перемену, – забирают у малышей деньги, шпыняют, ставят щелбаны, в общем, издеваются над маленькими. И этих стервецов – трое. Как выяснилось, об их выкрутасах знает вся школа, учителя, даже родители! Это один пример, а ведь таких старшеклассников сотни. И все разводят руками – и педсовет, и родительский комитет! Все вздыхают, охают, но сделать с ними ничего не пытаются, дороже честь школы: и вот, ждут не дождутся, когда эти «трудные детки» закончат восемь классов и уйдут в ПТУ. А в ПТУ эти разнузданные подростки, уже ощутившие свое превосходство и безнаказанность, будут грубить и хамить преподавателям, ну и, как следствие, все так же унижать и измываться над теми, кто слабее, младше. И что б вы думали? Опять же важнее доброе имя училища, а потому – ни родительский комитет, ни педсостав ПТУ ничего не смогут с этими подонками поделать. И тогда… Правильно, все приходят к единому мнению, что исправить хулиганов может только армия! И вот наступает день, когда этот хулиган надевает военную форму, и все самое худшее и подлое, что он взял от жизни, приносит с собой. И здесь, с себе подобными, он захочет установить свои правила.

Козлов поправил китель и повернулся к Жильцовой.

– Вот вы тут хотели с молодого лейтенанта публично сорвать погоны. За что? За то, что он вовремя не остановил подонка, которого не смогли воспитать в семье, в школе, в училище? А ведь зачастую этот лейтенант всего на несколько лет старше подчиненного. Знаете, мои офицеры говорили, что в школах преподаватели даже пугают армией. Да, учителя так и говорят: не будешь хорошо учиться – пойдешь не в институт, а в армию, а там из тебя дурь выбьют! А то и вовсе приплетают Афганистан и цинковые гробы. Может, вашему комитету как-то деликатнее начать с нашей системы образования – положим, с патриотического воспитания молодежи? Ведь все эти взаимоотношения воспитываются и зарождаются, прежде всего, в семье, впитываются с молоком матери.

Женщина покраснела, надела очки и изучающим взглядом окинула выступающего делегата.

– Товарищ полковник, – без извинений перебила она Козлова, обращаясь к седому председательствующему. – мне кажется, докладчик отступил от темы!

Она повторила эту фразу дважды, но старый военный и бровью не повел. В зале настороженно притихли, делегаты, затаив дыхание, слушали выступление майора, который сейчас говорил от имени всего зала.

– Так вот, – продолжил Козлов, – у того лейтенанта, как вы справедливо подметили, тоже есть мать, она тоже отдала своего сына на службу. Государство пять долгих лет обучает юношу в военном училище, тратит большие деньги на обмундирование, питание, военные полигоны. Его учат военному ремеслу, учат для того, чтобы в бою он сохранил жизнь своим солдатам, а если понадобится, без капли сомнения отдал за них свою! Он обязан обучить солдата стрелять, проходить марши, чтобы знанием и умением в боевых условиях сохранить ему жизнь – вот поставленная перед ним боевая задача! Молодой офицер, как правило, незаметен, его бытом мало интересуются, он мотается с семьей по гарнизонам, годами мается по съемным углам, общежитиям без удобств, с утра до ночи проводит на службе, а по выходным ходит в дежурство. С этого лейтенанта вы хотите сорвать погоны?

Жильцова опустила глаза. Она уже не выглядела той прежней победительницей, что могла раздавить любого конкурента. Майор же продолжил говорить – спокойно и уверенно.

– И к слову о чести. Я – потомственный военный, династия тянется от первых казаков, населивших Якутию. Дед в гражданскую под командованием Ивана Строда воевал, от него в наследство досталась старая казачья бляха с гравировкой «Сердце – женщине, жизнь – Отечеству, честь – никому!» Скажу коротко: честь – она либо есть, либо ее нет, и лишить офицера чести, публично или как вы там еще предлагали, не сможет никто. Майор Козлов доклад закончил!

На какое-то время зал смолк, и вдруг с последнего ряда поднялся человек и начал хлопать. Один за другим его примеру последовали другие, и вскоре волна аплодисментов хлынула из зала и, словно прибой, захлестнула сцену. Главком был невозмутим, но такая реакция подчиненных явно пришлась ему по сердцу. Жильцова помрачнела, однако мужественно приняла поражение. Козлов уже спустился со сцены, а офицеры все аплодировали стоя.

Объявили перерыв, и народ потянулся к выходу. В дверях Козлову не давали прохода, офицеры всех родов войск обступили его плотной стеной, каждый старался пожать руку или дружески хлопал по плечу; те, кто не мог прорваться сквозь толпу, просто выкрикивали «Авиация на высоте, молодец, майор!»

Но неожиданно офицеры притихли и расступились. Прихрамывая, к Анатолию подошел пожилой полковник авиации в кителе, увешанном наградами, среди которых выделялись «За отвагу», «За взятие Кенигсберга» и «За взятие Берлина». Он заглянул Козлову в глаза и, как мог, крепко сжал его руку:

– Спасибо, майор! Спасибо, сынок! От меня и от всех боевых офицеров – спасибо! Крепко ты прижал, по-нашему!

Слова фронтового офицера проникли Анатолию в самое сердце: он смотрел в глаза старика и понимал, что значили они для военного, прошедшего сквозь пламя войны.

Клонилось к закату время великой эпохи, рушились стены, навсегда стирая границы между непримиримыми идеологиями, но, как и во все смутные для России времена, для этих людей в погонах, верных воинской присяге и долгу, неизменными оставались понятия Отечество и Честь.

Ленск. 2019 г.

Когда вскроются реки

Нестерпимое чувство жажды окончательно лишило сна. Игнат с трудом приоткрыл отекшие веки и пришел в замешательство, когда взгляд его уперся в бетонную стену с облупившимся слоем темно-зеленой краски. Он не понимал, где находится, и совершенно не помнил, как оказался в этом странном месте. Недоброе предчувствие охватило Игната Семеновича. Он откинул старую куртку, небрежно наброшенную на него сверху, и, присев на железные полати, огляделся. Мрачное небольшое помещение без окон, пропитанное удушливым кислым запахом и табачным угаром, освещалось блеклой от никотиновой копоти лампочкой. Ее желто-серый свет едва пробивался из узкой ниши над железной дверью, рассеиваясь по стенам и каменному полу. Сверху монолитной плитой зловеще нависал потолок. Опустив взгляд, Игнат заметил большие красно-коричневые пятна на своих светлых брюках. Мужчина оторопел. Он ощупал лицо, но ни отеков, ни запекшейся крови, ни ссадин не обнаружил. Данилов принялся осматривать одежду, в спешке стягивал ее и трясущимися руками подносил к свету. Его бросило в жар, когда такие же пятна он увидел на рубахе и футболке. Разум Игната прояснился, теперь стало понятно, где он находится.

От хмеля не осталось и следа. Безудержная паника охватила Игната, он подорвался и, позабыв про дикую жажду, заметался от одной стены к другой, судорожно перебирая в памяти события, произошедшие накануне. Мысли путались, лезли одна на другую, но всякий раз обрывались на воспоминании о веселом застолье.

В замке провернулся ключ, стальные двери распахнулись, свежий воздух спасительным сквозняком ворвался в камеру.

– Данилов, на выход!.. – сухо бросил молодой милиционер.

Игнат Семенович вышел в коридор и, щурясь от яркого света, сделал попытку заговорить с сотрудником:

– Здравствуйте! А который час?

– Лицом к стене, руки за спину, – стальным голосом потребовал сержант, застегнул за спиной Данилова наручники и взял его за локоть.

– Вперед.

Они прошли по узкому коридору с полукруглым сводом, затем – вверх по крутым ступеням. Через закрытый решетками двор поднялись на второй этаж. Данилов шел молча, стараясь не смотреть по сторонам. Ему все еще хотелось надеяться, что он здесь по воле какой-то нелепой случайности, которая сейчас разрешится, и он отправится домой.

Однако его надежды разбились, когда у двери с табличкой «Старший следователь Топорков А.С.» он увидел опухшее от слез лицо жены и заплаканную дочь.

– Папа, папочка, родненький! – сквозь рыдания повторяла она. – Что же ты наделал, папа?!

Данилова опять бросило в жар. Он осознал, что произошло что-то страшное, непоправимое.

– Мы с тобой, Игнат! – вдруг тихо произнесла супруга. – Что бы ни случилось… мы всегда с тобой!

В кабинете с Данилова сняли наручники. Молодой человек приятной внешности учтиво предложил сесть на стул и подал стакан воды.

– Здравствуйте, – начал он вежливо, изучающе заглядывая в глаза задержанного. – Я веду ваше дело, фамилия моя Топорков, зовут Александр Степанович. Как вы себя чувствуете, Игнат Семенович?! Мы можем начать допрос? Если вы не совсем здоровы или вам необходимо защитника, то…

– Нет, нет… – заверил следователя Данилов, хотя его потряхивало от похмелья, – давайте начнем. Делайте, что там у вас положено…

– Ну что же, как скажете! – ответил Топорков и открыл папку с надписью «Уголовное Дело №…».

– Начнем, Игнат Семенович. Вам знаком некто Алексеев Василий Васильевич?

– Да, конечно, это же мой сосед – Бааска.

– И как давно вы знакомы с ним?

– С самой армии…

– Какие отношения у вас с Алексеевым?

– Дружим мы шибко, помогаем друг дружке, на охоту, на рыбалку – так это всегда вместе, жены наши – подруги, а дети с ранних лет приятели…

– Понятно, – не поднимая глаз, щелкал тонкими пальцами по клавишам старой «Ятрани» следователь. – Можете рассказать, что произошло вчера, 23 февраля, примерно между шестью и десятью часами вечера?

– Постараюсь! – изо всех сил напрягся Данилов. – Около трех он – Бааска, значит, друг мой – ко мне зашел. Мы каждый год с ним собираемся на двадцать третье! Ну, выпьем малость, поговорим по душам, армию вспомним, сослуживцев…

После короткой паузы Игнат Семенович опустил голову.

– Потом ничего не помню, как отрубило! А что случилось? Скажите, не томите!

Следователь, будто не расслышав вопроса, извлек из ящика в столе прозрачный пакет с вещдоком и положил на стол перед Даниловым.

– Вам знаком этот нож, Игнат Семенович?

– Да, это мне Бааска в день пятидесяти пятилетия подарил…

– Хорошо подумайте. Посмотрите внимательно: может, просто похож?

– Не-ет! – утвердительно протянул Данилов. – Этот нож Бааска ковал для меня, я его среди сотни узнаю! Мой нож. Точно мой.

– Так и запишем, – выдохнул следователь, продолжая щелкать клавишами. – Нож обвиняемый признал…

– Простите, – не сдержался Данилов. – В чем меня обвиняют? Расскажите, пожалуйста, что все-таки произошло?

Следователь вынул листок из каретки печатной машинки и с недоверием взглянул на Игната Семеновича.

– А вы и вправду ничего не помните?

Данилов помотал головой и стыдливо опустил взгляд.

– Ничего!

Топорков достал из своей папки листок и монотонно зачитал:

– 23 февраля 1995 года, после совместного распития спиртных напитков, между гр. Даниловым И.С. и Алексеевым В.В. возникли разногласия, в результате которых гр. Данилов И.С. нанес гостю Алексееву В.В. удар якутским ножом в бедренную артерию…

Данилов почувствовал, как кровь хлынула в голову, и, едва прозвучало «от полученных ранений гр. Алексеев В.В. скончался в поселковой больнице», – потерял сознание.

Резкий запах нашатыря привел Данилова в чувства, он осипшим голосом попросил воды и, жадно осушив почти весь графин, что стоял у следователя, вытянул вперед руки:

– Я преступник, отведите меня в тюрьму прямо сейчас! Пожалуйста, я вас прошу, гражданин следователь!

– Присядьте, Игнат Семенович! – поспешил успокоить обвиняемого следователь и положил на край стола несколько бумаг. – Распишитесь в протоколе допроса и…

– И? – переспросил следователя Данилов. – В тюрьму?

– Пока – в камеру! – с уверенностью ответил следователь. – До утра посидите, подумаете, успокоитесь, а завтра утром продолжим.

В коридоре к Данилову бросилась супруга Вера:

– Игнатушка, как же так! Как ты, как сердце? Следователь разрешил тебе таблетки передать!

– Не надо, ничего не надо, – как отрезал мужчина и отвел взгляд. – Простите меня, простите, родные, пожалуйста!

В камере, тщетно пытаясь заснуть, Данилов то вдруг вскакивал, как сумасшедший, и метался от стены к стене, то забивался в угол и, не моргая, задумчиво смотрел в потолок. Когда чувство полной безысходности овладевало его воспаленным сознанием, и жизнь теряла всякий смысл, безумный взгляд Игната останавливался на стальной решетке над дверью. Однако эти мимолетные приступы душевной агонии внезапно озарялись светлым образом жены с дочерью, и тогда ему становилось невыносимо больно и стыдно за свои суицидальные мысли. Он сжимал руками голову и, чтобы не завыть в голос, до скрежета стискивал зубы.

Спутались утро, день, ночь. Казалось, этот кошмар не закончится никогда, и внезапный окрик милиционера «На выход!» уже не встревожил, а, напротив, стал для Данилова спасением от его сводящего с ума одиночества. И опять – узкие коридоры КПЗ, решетки, наручники и кабинет следователя, который на сей раз Данилову удалось рассмотреть, пока Топорков с озабоченным видом корпел над какими-то бумагами. Посереди кабинета стоял массивный стол, оставшийся, вероятно, в наследство еще от дознавателей НКВД, на нем – старинный графин, печатная машинка, настольная лампа, литровая банка с кипятильником и мятая пачка индийского чая. Рядом – вытертое кожаное кресло, литой сейф из стали у стены, а над ним – портрет, с которого строго взирал Феликс Дзержинский.

Завершив свои дела, Топорков разложил перед задержанным документы.

– Игнат Семенович, у следствия нет вопросов по этому делу. Ни вы, ни свидетели не отрицают вашей вины. К тому же, правление совхоза и сельского совета предоставило на вас положительную характеристику как на добросовестного работника, честного и порядочного гражданина, а также ходатайство. Учитывая то, что вы не представляете общественной опасности, а также имеете хронические заболевания, до суда я отпускаю вас под подписку о невыезде! Подпишитесь – и свободны.

– Нет, так нельзя! – возмутился Игнат Семенович. – Я не могу это подписать, это неправильно! Пожалуйста, отведите меня в камеру…

– Здесь, здесь и здесь! – с настойчивой категоричностью потребовал следователь. – Подписывайтесь, Игнат Семенович, не отнимайте ни мое время, ни свое! Вина ваша полностью доказана, я свою работу сделал!

Данилов перевел дыхание и трясущейся рукой вывел свою фамилию под печатным текстом. Отложив ручку, он поднялся и смиренно убрал руки за спину.

– Все, теперь меня можно в камеру?

– Игнат Семенович! Еще раз объясняю! – закрывая в сейфе папку с документами, повторил следователь. – В отношении вас избрана мера пресечения в виде подписки о невыезде! Советую вам находиться дома и за пределы района до окончания следствия не выезжать, а пока – вы свободны!

– А дальше? Как же… – сбивчиво пытался уточнить Данилов.

– А дальше – как суд решит! – желая прекратить этот бессмысленный для себя разговор, с усталой небрежностью проговорил Топорков и кивнул на выход. – Более я вас не задерживаю. До свидания!

Игнат Семенович вышел из дверей ПОМа совершенно потерянным. Он опустился на заснеженное крыльцо и, бесцельно всматриваясь куда-то, погрузился в раздумья.

– Игнат! – окликнула Данилова супруга. – Поехали домой, председатель машину дал, чтобы тебя забрать.

Пряча глаза, Данилов кивнул водителю и сел на заднее сиденье совхозного УАЗа. Вера села рядом, обняла, шептала что-то и нежно гладила по седой шевелюре. Но Игнат ничего не слышал, безучастным взглядом смотрел он на мелькающие улицы сквозь небольшой просвет затянутого морозом окошка и понимал, что жизнь его уже никогда не будет прежней.

По приезде Игнат первым делом истопил баню. Он с упорством натирал себя жесткой вехоткой, стегал березовым веником, плескал на раскаленную каменку, лишь бы избавиться от ощущения грязи, которое, подобно кислоте, разъедало плоть.

Укутавшись простыней, Игнат вышел в предбанник, толкнул ногой дверь и уселся на порожек. Взор его упал на невысокий забор, за которым виднелся добротный дом Алексеева. Данилову стало дурно, он облокотился на дверной блок и, взявшись за грудь, стал по-рыбьи хватать воздух ртом. Боль хоть и не сразу, но отступила, и Игнат, несмотря на запрет врачей, закурил. Дом товарищу и эту изгородь они ставили вместе, еще накануне рождения сына Василия. Да, хорошие были времена! И жизнь была какая-то полная, насыщенная: если оглянуться, так ни дня даром не проходило: охота, рыбалка, вечерние посиделки семьями, колхозные будни и праздники… А ведь их – Игната и Васькины – дети вот прямо тут голопузыми по двору носились, в школу пошли, потом старшего в армию проводили, дочку Игнатову замуж выдали, и все это – вместе с Василием. Нет, не товарищем он был Игнату, а братом, самым что ни на есть настоящим братом!

Данилов вспомнил, как в юности с распределительного пункта в Якутске его направили в Хабаровский учебный центр сержантского состава.

– Пацаны! Есть кто из Якутии? – доставал Игнат бесконечными расспросами новобранцев, но среди его роты не оказалось ни одного земляка. Игнат было уже отчаялся, но как-то после марш-броска к нему подсел запыхавшийся паренек и, отложив автомат, протянул руку.

– Здорово! Я Василий. Это ты искал земляков из Якутии?

– Ну, я, – вглядываясь в восточное лицо сослуживца и ожидая подвоха, нарочно растягивал слова Данилов. – А что?

– Ты якут?

– Ну, якут, а ты? Бурят, киргиз или казах?

– Нее, я тоже якут!

– Земляк, значит! – пытаясь придать встрече некую значимость, прищурился Игнат, но, не сдержав эмоций, расплылся в улыбке, – Сахалы билэҕин дуо, бырыат? По-якутски говоришь, брат?

– Нет, по-якутски не понимаю, – смущенно улыбнулся Василий и в оправдание добавил. – Родители из Якутска меня еще совсем маленьким увезли, я среди русских рос, да и предки на своем не общались…

– А хочешь, научу?

– А точно научишь?

– У меня по якутскому языку всегда отлично было, даже учителя хвалили!

– А как мое имя по-нашему будет?

– Бааска! Я тебя так и буду звать, ты не возражаешь?

– Называй! – воодушевленно откликнулся Васька. – Бааска, значит!

Родной якутский давался Василию на редкость легко, и уже через пару месяцев он свободно общался на нем, чем был несказанно доволен. Так между земляками завязалась крепкая мужская дружба. Но полгода строевой подготовки на плацу и часовая муштра перед присягой пролетели как один день, до распределения по воинским частям оставалось не больше недели, а там – кто его знает, в какую тьмутаракань призовет Родина: Советский Союз огромный! Горькое чувство скорого расставания с другом сильно расстраивало Игната, он привязался к скромному пареньку и не хотел терять такого товарища. Помнилось, отец часто рассказывал про своего друга, с которым служил на сторожевом корабле «Бесстрашный». Столько лет минуло, а он не мог забыть, как крепко они дружили, как после службы много лет переписывались, а потом… потерялись, раскидала жизнь и семейные заботы. Вспоминал это отец с огромным сожалением, и в комнате на столе его стояла фотография, где они в бескозырках у оружейной башни. Рассказ отца был для Игната уроком, он долго обдумывал, как вернее будет завести разговор, и решился наконец-то сделать это на перекуре:

– Слушай, Бааска! Давай адресами обменяемся, если что – через родоков спишемся! И еще, слушай, ты никогда не думал на родину переехать, в Якутию? Все ж земля предков! Неужели не тянет? Не екает вот тут? —Данилов приложил к сердцу ладонь.

– На родину, в Якутию? – улыбнулся Василий, и глаза его заискрились по-особенному. – Если честно, тянет, я всегда мечтал вернуться, только у меня там родных не осталось! Ехать не к кому.

– А я? Я что, не в счет?!

– Ты?

– Да, я! – вскинулся Игнат. – Твой друг, Данилов, – якутский якут! А тебе кого еще нужно? Поедем ко мне, председатель совхоза у нас мужик – во! – Игнат поднял вверх большой палец, – Если в совхоз работать пойдем, то и участок выделит, и дом построить поможет! Поселок наш на берегу Лены стоит. Ты и не представляешь, какая это богатая река! И самое главное: когда вскроются реки и пойдет лед, мы с отцом выбираемся на охоту в протоки, а там – утка, гусь!!! Да ты такой охоты с роду не видал!!

– Когда вскроются реки! – загорелся Василий и тут же расхохотался. – Эй, якутский якут! Сам-то не передумаешь?

– За меня не беспокойся! Я кремень, главное – ты не спасуй!

День распределения свалился как снег на голову, ранним осенним утром командир поднял роту по тревоге и объявил общее построение у штаба воинской части. Спустя час началось распределение:

– Город Уссурийск, воинская часть №…, – прозвучало из громкоговорителя. – Рядовые…

В конце длинного списка фамилий прозвучало:

– Данилов И.С., Алексеев В.В.…

* * *

– Игнатушка! – выхватил из воспоминаний звонкий голос супруги. – Председатель пришел, поговорить с тобой хочет…

Данилов наспех влез в трико, набросил на плечи шубейку и прошел в дом. Председатель в распахнутой дорогой дубленке угощался домашними оладьями, запивая их чаем с молоком.

– Ты, Игнат Семеныч, – по-деловому обратился он к Данилову, – впустую себя изводишь. Что случилось, то случилось, человека не вернешь, а жизнь – она дальше идет! И поверь мне, старому бобылю: раны душевные только семья и работа лечат! Сам знаешь, не мне тебе рассказывать, народу в совхозе не хватает, молодежь в город бежит за легкой деньгой, мужики спиваются, работать на земле стало некому! Выходи на ферму, там сейчас полный завал! Коровы в навозе, доярки не справляются, грозятся заявление подать на увольнение!

Игнат, потупив взгляд, уставился в пол. Прав был во всем председатель: и Ваську не вернуть, и не дело ему, крепкому мужику, на бабьей шее сидеть. Понимал умом все это Данилов, а вот сердцем не принимал; силился изо всех сил, но не мог.

– Прости, Федор Капитонович! – проговорил он дрожащим голосом, поднял на председателя глаза, полные слез, и с досадой ударил себя кулаком в грудь. – Душит меня воздух, понимаешь, Капитоныч, – душит! Задыхаюсь я, людям в глаза смотреть совестно, как жить дальше – не знаю, Капитоныч…

– Ладно, понял я тебя! – собирался уже уходить председатель, но у двери неожиданно задержался. – Слушай, а если в ночь, в коровник? Скотником! Уходить можешь раньше, как управишься!

– В ночь? В ночь, пожалуй, пойду! – уцепился за предложение Данилов.

– Вот и договорились! Вот это правильно, ты, давай, отходи понемногу, а с понедельника на работу.

Супруга налила Игнату чай с молоком и придвинула к оладьям блюдце со сметаной.

– Ты поешь, поешь немного! Осунулся, почернел весь, нельзя так, Игнат! Прав председатель, дело говорит!

Данилов взглянул на жену и со стыдом отметил, что прежде не обращал внимания, как за эти несколько дней она осунулась, как сошел с ее прекрасного лица здоровый румянец, каким утомленным стал ее взгляд! У самой, небось, на душе кошки скребут, а она виду не подает! Наверняка у себя в телятнике, оставшись одна, повоет по-бабьи, а потом отдышится, приведет себя в порядок и спешит домой, мужа утешить! И каково Верке сейчас – даже не представить, ее-то утешать некому! Женщины – народ терпеливый, где-то характером покрепче мужика будут и боль свою напоказ не выставляют. Как ни крути, а выходит, что Верка эту ношу в одиночку тянет!

* * *

Суд по делу Данилова назначили на середину апреля. Измученный душевными терзаниями, он ждал этого суда с болезненным нетерпением. По утрам первым делом отрывал листок календаря, затем перебирал и старательно укладывал в большую китайскую сумку свои вещи, которые намеревался взять с собой в колонию.

В день судебного заседания Данилов сходил в баню, надел чистое белье и собрался было в дом, но у крыльца вдруг остановился и поднял вверх голову. Бездонное синее небо дышало весенней свежестью. Игнат Семенович смотрел в него долго, не отрываясь, будто видит в последний раз.

В суд приехали за полчаса до начала заседания. Игнат все время был задумчив и спокоен, даже когда высокий милиционер велел ему пройти в зал и закрыл в клетку. Однако все изменилось с момента, когда в дверях появилась семья Василия. Сахаяна, что скрывала лицо за черным платком, даже не взглянула в сторону Игната, а ее младшая дочь, не удержавшись, бросила взгляд, полный глубокого душевного презрения и жалости. Данилова охватило внезапное смятение, он не вникал в суть речей, что произносили выступавшие, а когда ему задавали вопросы, растерянно смотрел на судью, потом быстро поднимался, кивал и частил невпопад: я согласен, согласен, не отрицаю, признаю вину. Адвокат то и дело поправлял подзащитного, а иногда и вовсе отвечал за него. Судья был раздражен и недоволен, сурово поглядывал то на защитника, то на поручителей, а те, сконфуженно переглядываясь, пожимали плечами. Лишь когда после короткого перерыва судья вернулся в зал и для вынесения приговора громыхнул молотком по столу, Игнат Семенович вздрогнул и поднялся с места. Он напрягся, нахлынувшее волнение мешало сосредоточиться. Разобрав среди нагромождения юридических терминов и статей УК слова «признать виновным», Игнат с облегчением выдохнул и с благодарностью посмотрел на председательствующего. Люди оживились, шумно покидая зал заседания. Высокий милиционер, что весь процесс стоял, вытянувшись, у решетки с подсудимым, отворил дверцу. Пожилой мужчина решительно шагнул ему навстречу и протянул запястья, ожидая, что тот немедленно застегнет наручники. Но сержант в некотором недоумении учтиво отошел в сторону. Сбитый с толку Игнат так и стоял, вытянув руки, не понимая, что происходит.

– Дорогой! – негромко проговорила супруга Данилова. – Пошли, дорогой! Домой, домой, Игнат!

– Домой? – в исступлении повторил Игнат и взглянул на супругу. – А как же «признать виновным», «лишение свободы»? Я же сам слышал!

– Условно! – пыталась донести до мужа Вера, но вместо радости в его глазах выразилось глубочайшее разочарование.

– А где мои вещи, сумка? – словно одержимый, повторил он несколько раз в полной уверенности, что милиционер сейчас отведет его на задний двор, где томится в ожидании строгий конвой. Но сержант словно прочитал мысли Данилова и, не желая более смущать своим присутствием странного осужденного, покинул помещение.

– Как же это, почему так несправедливо?! – полный протестующего негодования шептал Игнат. – Как это возможно – условно за убийство?!

– Непредумышленное! – тихо, но доходчиво говорила Вера, – Ты не специально это сделал, это вышло…

– По пьянке! – не дал закончить Игнат и тут словно прозрел. Вид его сделался бледен, губы приняли синеватый оттенок и стали судорожно подергиваться.

– Игнатушка! – вскрикнула Вера и полезла в сумочку. – Сейчас, дорогой, потерпи, – дрожащим голосом говорила она, спешно шаря по кармашкам, – сейчас, сейчас… А, вот, нашла! – с облегчением воскликнула она и вложила в рот мужа таблетку. – Сейчас отпустит, сердце у тебя совсем ни к черту стало!

Минут через двадцать боль отлегла. Цепляясь за супругу, Игнат вышел на улицу, но здесь его поджидало новое, более страшное испытание. На крыльце стояла Сахаяна. Игнат приготовился смиренно выслушать и стерпеть все, что угодно, но дело приняло совершенно неожиданный оборот. Женщина подошла почти вплотную к нему и какое-то время стояла в нерешительности, потом, собравшись духом, заглянула прямо в глаза Игнату. В ее взгляде не читалось ненависти, злобы или угрозы, напротив – он был открытым и ясным.

– Игнат! – сдержанно начала Сахаяна. – Мне трудно сейчас это говорить, но ты должен знать, – в ее голосе почувствовалась дрожь волнения, – Василий простил тебя! Он сказал это там, в больнице.

Данилов опустился на колени и зарыдал. Он искренне желал повиниться, но слезы душили его, слова вязли на языке, вместо них вырывались лишь обрывки бессвязных исковерканных фраз.

После суда Данилов сильно изменился: стал хмур, неразговорчив и замкнут. Тайком ходил на кладбище и часами просиживал у могилы Василия.

Теперь это был глубоко несчастный человек, полный разочарования, обративший свою жизнь в жалкое существование затворника. Он силился забыть все и начать сначала, но вновь и вновь упирался в стену, которую сам и выстроил.

В тот вечер Игнат Семенович задержался дома. По обыкновению, в такое время он уже спешил в коровник, а тут позвонил председатель, чтобы посоветоваться по важному делу. Так и проболтали около получаса. Игнат уже выходил и в дверях столкнулся с младшей дочерью Алексеевых – Маришкой. Та при виде соседа обмерла, захлопала ресницами, будто увидела привидение, и, едва не вскрикнув, бросилась вон. Данилов шарахнулся в сторону и, рухнув на колени, схватился за голову

– Айкы-ы-ы, как дальше-то жить! – глухо и протяжно завывал он в прихожей. Он готов был сгинуть, провалиться на месте, только бы все вернулось назад, но, увы, ни молитвы, ни его раскаяние не в силах были это сотворить. Оставалось свыкнуться с клеймом убийцы, носить его, как кандалы, при лязге которых каждый прохожий будет тыкать в тебя пальцем. Игнат Семенович ощутил, как сдавило сердце, стал задыхаться, завалился на пол и захрипел.

Очнулся Игнат в постели, рядом сидела старшая дочь Варя, точнее, Варвара Игнатовна, терапевт местной больницы. Женщина легонько гладила Данилова по плечу.

– Папа, папочка, тебе обязательно надо в больницу! – говорила она успокаивающе тихим голосом.

– Варя! – взял дочь за руку Данилов. – Скажи мне, только честно, что случилось в тот день? Я хочу знать, понимаешь, мне очень надо знать! Всю правду хочу, до крупицы! А больница подождет, обещаю, как река пройдет, лягу!

Варвара на минуту замолчала, обдумывая просьбу отца, и, все еще сомневаясь, заметила:

– Папа, раньше ты и слышать об этом не хотел…

– Верно, – согласился Игнат, – раньше не хотел – боялся!

– Может, отложим этот разговор? Тем более, на суде…

– Нет, Варенька, не отложим! – перебил ее отец. – А на суде я ничего не слышал! Все было как в тумане.

– Хорошо, – сдалась, наконец, Варя, – только обещай, что ляжешь в больницу, как лед с реки сойдет!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.