# А ведь все было именно так. Рассказы

Андрей Викторович Белов

Многие эпизоды жизни великих людей и главных персонажей христианства не имеют однозначной интерпретации. Историки и теологи продолжают свои исследования. Вот и автор на основе изучения доступных документов и долгих размышлений представляет свои версии.

## Начало. Притча


Гавриил смотрел сверху на приближающиеся тучи, и, как всегда, перед тем как на Землю проливался дождь, он испытывал необъяснимую грусть. «Вроде все правильно, но что-то не так?» – думал Архангел.

Он молча наблюдал, как Адам, сидя на камне, облизывая иссохшие губы, пытался вытащить колючку, впившуюся в его ступню. Одинокая слеза сорвалась с щеки Гавриила и упала на иссохшую землю. С этой капли начался дождь – первый за долгое время, еще слабый, моросящий, но уже радующий душу человека, живущего там, внизу, и вселяющий веру в то, что вскоре приближающиеся черные облака прольются ливнем и вновь оживят землю. Звери и птицы тоже замерли в ожидании. Полуувядшие листья на деревьях слегка затрепетали. «Вот и на этот раз смерть отступила», – подумал Адам.

Он с надеждой посмотрел на небо, взгляд его теплел и уже не был суровым взором человека, живущего в постоянной борьбе с окружающим миром. Морщинки в уголках его глаз начали разглаживаться. «Да! Он изгнал нас из Эдема. Да! Тяжело жить в этом мире! Но другого мира нет, есть только этот! Значит надо жить и бороться. Верю, что Он по-прежнему любит нас и не даст нам погибнуть».


– Старик, ты видишь то, что вижу я? – спросил Гавриил, не поворачивая головы.

Господь давно уже привык не обращать внимание на фамильярность Гавриила. Только двоим: Гавриилу и Михаилу Он позволял так разговаривать с собой. И в который раз подумал: «Что же, я действительно Старик, а другим я никогда и не был».

Опустив взгляд, Он ответил:

– Да, вижу.

Архангел посмотрел на Бога и не увидел каких-либо эмоций на Его лице.

– И Тебе совсем не жаль его? – не успокаивался Гавриил.

Господь вспомнил слова, сказанные Адаму: «В поте лица твоего будешь есть хлеб…»

Затем Он задумчиво сказал:

– Может, и погорячился, но иначе было нельзя, поскольку творение мое – Земля, кроме Эдема, оставалась бы безжизненной, пустынной и холодной. Должен же появиться на ней тот, кто, обогрев ее своим теплом и полив своим потом, вдохнул бы в нее жизнь!

– Так Ты все заранее знал? Знал, что Ева и Адам вкусят от древа познания добра и зла? Знал, что Ты изгонишь их из Рая?

– Да, Гавриил, конечно, знал! Пойми, что ничего не может произойти в этом Мире такого, чего Я бы не знал, – ответил Господь. – И ничего не может произойти без Моей на то воли. Все так и было задумано.

– Жалко смотреть на эти двух одиноких и несчастных людей, ведь кроме них и животных, на всей Земле никого нет! Да, Адам и Ева – это твое величайшее творение, но почему мне так грустно смотреть на них?

Всевышний чуть улыбнулся: «Наверное, надо рассказать ему, пусть знает. Нам же предстоит еще много сделать вместе. Но, с другой стороны, не надо забывать, что неисповедимы пути Мои. И так будет всегда!».

Создатель надолго задумался: «Как объяснить Гавриилу истинную суть моего творения и надо ли?»

Гавриил молча смотрел на Господа и терпеливо ждал.


Дождь на время прекратился.

Из хижины вышла Ева и, подойдя к мужу, нежно погладила его по плечу. Адам, закрыв глаза, прислонился щекой к бедру жены и, увидев ее сбоку, поднял голову и спросил:

– У тебя вздулся живот, ты плохо себя чувствуешь, заболела?

– Нет, Адам! Я здорова. Просто скоро нас станет трое…

Адам посмотрел на резвящегося невдалеке ягненка, прыгающего вокруг овцы, поднял взгляд на Еву и удивленно спросил:

– Это как у них – у овец и других тварей?

– Да, милый, да!

Снова закрыв глаза и прижавшись щекой к животу Евы, Адам тихо произнес:

– Спасибо, Отец!


Наконец Господь продолжил говорить:

– Если ты думаешь, что создание этих двух людей было венцом моего творения, то ты ошибаешься. Перед тем, как создать Еву, я долго думал о том, чего же не хватает для полной гармонии мироздания и для того, чтобы у этих двоих появился смысл жизни и они смогли бы выполнить свою миссию прародителей? Когда наконец-то Я понял, то позвал тебя, Гавриил, помогать мне. А теперь вспомни, что Я спросил тебя, когда ты пришел?

– Ты спросил, видел ли я, где сегодня Змей.

– И что ты ответил?

– Что Змей спит в ветвях древа познания добра и зла.

– Да, Гавриил, так все и было. И Я стал творить женщину, которую Адам назовет Евой – женой своей!

– Но зачем тебе понадобился Змей в тот день? – спросил Гавриил. – Ты ведь все создал сам без чьей-либо помощи.

– Ты прав, Гавриил, в том, что все, что ты видишь, – это только мое творение. Но!.. Есть нечто, что мне одному создать не под силу.

– Не понимаю, Господь, – нахмурив лоб, в смятении произнес Архангел.

– Гавриил, я могу создавать только добро! И есть То, что является величайшим благом для Мира и в чем будет заключаться вся суть его, но вместе с Ним будет существовать и его противоположная сторона. Люди всегда будут жить в борьбе противоречий, и перед ними всегда будет стоять выбор. Иначе быть не может – иначе мир не сможет развиваться и творение мое будет мертворожденным! Вот почему для создания величайшего своего творения мне нужно было Зло.

– Что же Это, Господь, что же! – недоумевая, вскрикнул Гавриил.

Старик надолго задумался, подбирая нужное слово. «Я так увлекся творением, что даже и не подумал, как Это назвать!»

Наконец Он произнес:

– Любовь!

– Что это, Всевышний, что? Объясни!

– Это невозможно объяснить! Только люди, только смертные могут это чувствовать, но… только чувствовать, и пройдут века, Гавриил, и ты сам увидишь, что никто так и не сможет сказать, что это. Любовь – это и есть мое самое великое творение!

– Только смертные? – тихо, еще на что-то надеясь, спросил Архангел.

– Да, Гавриил, только люди – только смертные! И несмотря на смерть, они будут счастливы, ведь они познают Любовь! Только познав Ее, мужчина и женщина смогут создать новый мир – мир разума.

Гавриил молча повернулся и пошел прочь. Через несколько шагов он остановился, чуть повернул голову и тихо сказал:

– Истинно, Господь, величие твое безгранично!

По щекам Архангела текли слезы.


Прошло время.

Адам метался вокруг хижины, не зная, чем помочь жене. Ева надрывно кричала и стонала, но каждый раз, когда он пытался войти, кричала:

– Уйди, Адам, ты ничем не поможешь, я справлюсь сама!


Наконец на мгновение все смолкло. Томительная тишина показалась Адаму бесконечной. И вдруг раздался крик. «Это не Ева!» – пронеслось у него в голове.

Он вбежал в хижину. Ева лежала на полу, измученно улыбалась и держала в руках маленького человечка, который непрерывно кричал и тыкался в Еву, будто что-то искал. Наконец маленький нашел грудь и затих. Адам и Ева молча смотрели друг на друга, взгляд у обоих стал нежным, но в то же время напряженным. Губы их чуть шевелились, они хотели что-то сказать, но не находили того – самого важного в их жизни слова.

Господь что-то шепнул, и в тоже мгновение они одновременно произнесли:

– Люблю… тебя!


Адам вышел из хижины, поднял взгляд на небо, медленно опустился на колени и сказал:

– Ты велик, Отец, ты велик!

Слеза стекла по щеке Старика.


Начиналась эпоха Человека!

## Миф о Сизифе. О чем молчит легенда


Сизиф стоял на вершине горы и, обливаясь потом, удивленно и растерянно смотрел на большой камень, лежащий рядом с ним, который он только что закатил сюда. Он оглянулся вокруг и удивился тому спокойствию и равнодушию, которые ощущал: не было ни слез, накатывающих на глаза, ни чувства отчаяния. Не подступал ком к горлу от мысли о том, что вот уже много веков там, наверху, над царством мертвых в мире живых людей о нем давно никто не помнит. Не было чувства страха перед богами. В душе у него осталось только чувство одиночества.

«Проклятая» прозвал он эту гору, не зная ее настоящее название. Да и было ли у этой вершины название, его совершенно не интересовало.

Веками, толкая тяжелый камень перед собой и стремясь достичь с ним вершины, он робко и наивно надеялся на то, что это когда-нибудь произойдет. И каждый раз, когда ему оставалось совсем немного до своей цели, камень выскальзывал из его рук и с грохотом скатывался к подножию горы – горы, которая возвышалась над всеми остальными горами вокруг. Этим поистине адским и бесполезным трудом он занимался уже почти семь веков. Таково было наказание богов за неоднократный обман их Сизифом и до смерти, и после, и за его многочисленные пороки при жизни.

– Да, наши греческие боги держат свое слово! – в который уж раз с того времени, как он покинул родной город Коринф и был повторно и окончательно низвергнут в царство Аида, брата Зевса и Посейдона, говорил сам себе Сизиф, пока камень катился вниз. – Бессмысленная и глупая работа! Сизифов труд – так люди будут называть то, что я делаю, и буду покрыт я вечным позором: так сказали боги. Они долго думали, прежде чем приговорить меня к такому наказанию.

Он уже давно привык разговаривать сам с собой, поскольку за все прошедшие века не видел ни одного человека.

Но все это было раньше, а сейчас Сизиф стоял на горе, любуясь представшими его взору видами горных хребтов, их отрогов и бесконечного количества речушек и ручейков, извивающихся между ними. «Странно, что я никогда не замечал такой красоты вокруг себя», – подумал он и начал не спеша спускаться с горы, оставив камень лежать на вершине.

Спустившись с горы, Сизиф сел на большой плоский выступ в скале. Вокруг него лежали груды расколовшихся камней. «Сколько же их не выдержало при падении ударов о гору, а ведь я после того, как камень раскалывался, следующий выбирал покрепче и без трещин». Взглянув на вершину горы, он впервые усомнился в том, что в его силах было закатывать огромные глыбы на столь высокую гору. «Неужели это было на самом деле?» – мелькнула у него мысль.

– Они долго думали! – сказал он громко, уже никого не боясь, и впервые за века расхохотался, да так, что его смех, многократно отразившись от ближних и дальних гор, слился с его собственным смехом. Казалось, что смеялся над богами весь мир, окружающий Сизифа.

– Но почему я спокойно сижу и ничего не делаю? – разговаривал он сам с собой. – Почему пропал страх перед богами? Впрочем, они и не проверяли никогда, чем я тут занимаюсь. Наверное, уверены в том, что никто не может ослушаться их приговора, а значит, нечего и проверять.

– Да! Именно так, – ответил он сам себе.

За много веков Сизиф впервые ощутил, как сильно у него болят все мышцы тела. Но только он попытался растереть их, как тут же почувствовал, что не в силах пошевелить руками, и он медленно стал сползать с выступа в скале, пока не оказался лежащим на каменистой поверхности. Он даже не почувствовал, как острые камни врезались в его тело. Сизиф лежал, глядя вверх и радуясь темным свинцовым облакам, проплывавшим над ним. «А есть ли небо, там, за облаками?» – подумал он и тут же рассмеялся, настолько эта мысль показалась ему абсурдной и глупой.

Впервые ветер высушил его тело от пота. Из одежды на нем ничего не было: время истерло его хитон до последней нитки. Снова взглянув на гору, он подумал: «И ведь самую высокую выбрали – эти боги!»

Вскоре он услышал веселое журчание воды и, повернув чуть голову, увидел недалеко от того места, где он лежал, ручеек. Он смотрел на него и мечтал напиться. После нескольких попыток ему все-таки удалось перевернуться на живот. Полежав так некоторое время, чтобы отдышаться, Сизиф пополз к ручью. Не одну женщину он не желал так сильно, как сейчас желал напиться из этого ручья. С огромным трудом он добрался до воды.

– Свобода! – вдруг услышал он чей-то громкий вопль, сделав первый глоток воды, и тут же понял, что это был его собственный голос.

Напившись, он откинулся на спину и тут же забылся в глубоком сне в этом не понятном ни одной живой твари подземном царстве смерти, горя и страданий.


Проснувшись, Сизиф пошел куда глаза глядят, все дальше и дальше уходя от проклятой горы. Вскоре он увидел между гор открытое пространство и устремился туда. Выйдя на равнину, он, не задумываясь, продолжил двигаться вперед. «Лишь бы как можно дальше от этих гор!» – уверенно решил Сизиф.

Наконец он наткнулся на натоптанную и пустынную дорогу. Недолго думая, Сизиф пошел по ней, вдыхая воздух полной грудью и радуясь тому, что ноги больше не натыкаются на острые обломки камней. Он останавливался только затем, чтобы напиться из очередного ручья, и никак не мог окончательно утолить жажду, накопившуюся за века тяжелого и нечеловеческого труда.

Через некоторое время ему стали встречаться боги. Кто-то из них шел навстречу, кто-то обгонял его, но никто не обращал на осужденного никакого внимания. Встретившийся бог Гермес на вопрос Сизифа о том, что ему делать дальше, отмахнувшись от него, даже не повернув головы в его сторону, только и сказал:

– Не до тебя нам сейчас!

Сизиф растерянно стоял на краю дороги и смотрел вслед Гермесу. Наконец тот скрылся вдалеке, ни разу не обернувшись. Все боги, которые встречались Сизифу, шли, потупив взгляд, и выглядели чем-то сильно озабоченными, и если шли не в одиночку, то тихо что-то обсуждали между собой. Сизиф стал прислушиваться к их разговорам и из отдельных услышанных им фраз понял, что там наверху, в мире людей из-за какой-то новой веры и нового Бога его боги быстро теряют силу и влияние на мир.

Сизиф сел при дороге и задумался: «Боги потеряли свою силу и свое влияние – боги, которых я уважал и ненавидел, боялся и обманывал и при которых я прожил всю свою жизнь. И это мои-то боги?»

От этих мыслей он опустил голову и долго еще сидел неподвижно в полной растерянности. Спустя время способность думать вернулась к нему: «Так это значит, что, дойдя до реки Стикс, отделявшей мир живых от царства мертвых, я могу попытаться переправиться через нее, так как, наверное, перевозчик душ Харон бросил свою лодку. Трехглавый пес Цербер, не выпускающий никого из царства мертвых, тоже наверняка, поджав хвост, куда-нибудь сбежал. И я вернусь в мир живых! Все именно так, раз уж сам Гермес от меня отмахнулся. Да, так! Но только сначала надо выбраться из этой пропасти Тартар, где я нахожусь за оскорбление самих богов».

Сизиф встал и пошел дальше по дороге, соображая на ходу: «Вперед! Там что-нибудь придумаю! Ведь не зря же я славился при жизни хитростью и изворотливостью».

Он шел быстро и уверенно, радуясь своей свободе, и ему было все равно, сколько придется идти, он готов был идти вечно, время в поземном царстве Аида не имело никакого смысла: оно стояло.

И вдруг Сизиф стал идти все медленнее и медленнее и наконец совсем остановился. Постояв некоторое время в раздумьях, он повернулся и решительно зашагал назад.


Прошло время, и он вернулся к горам, с большим трудом нашел свою гору, им же прозванную «Проклятой», и поднялся на ее вершину. Камень лежал на том же месте. Долго стоял он около камня, напряженно думая. Две глубоких складки лежали на его лбу над переносицей.

– Нет! Это все-таки мои боги! – громко без тени сомнения наконец сказал Сизиф и, посмотрев последний раз вокруг, толкнул камень ногой.

Тот с грохотом покатился вниз, и тут же Сизиф побежал за ним, крича в каком-то экстазе:

– Мои! Мои! Это мои боги!

Начиналась эра христианства.

## Христофор Колумб. Ненаписанные страницы

Почему Колумб так и не доплыл до Америки?

Почему приказал повернуть корабль, хотя до

нового материка оставалось совсем немного?


Донье Беатрис Энрикес де-Арана

Беатрис! Любимая!

Больной и немощный, а более с душой, исстрадавшейся по справедливости, лишенный званий и титулов пишу к тебе, моя любовь и моя путеводная звезда, мой последний приют мыслей и единственная надежда сострадания и признания моих свершений. Меня обвиняли в том: что золота за все четыре экспедиции поступило в казну слишком мало; что я был слишком жесток к людям и еще Бог знает в чем, вплоть до того, что именно мои путешествия завезли в Европу сифилис. Но, во-первых, надо было продолжать обследовать новые земли, во-вторых, как еще я мог держать людей в повиновении и, в-третьих, болезнь эта была давно известна в Европе под разными названиями. Ну и хватит об этом.

Путь мой близится к завершению: я болен, но в мыслях по-прежнему проживаю, те великие для меня дни, начало которым было положено в лето 1492 года. Все свои деньги я истратил на тех, кто был со мной в странствиях. Дневник моего первого путешествия, как и еще трех последовавших за ним, хранятся у нашего сына – Фернандо. Но пусть, после этих строк, память о ненаписанных страницах, о самых тяжких для меня событиях первого путешествия в поисках морского пути в Индию, хранится и у тебя, всегда напоминая обо мне.

Итак, 3 августа 1492 года в 8 часов утра, три трехмачтовых судна Санта Мария, Пинта и Нинья отчалили от андалузского атлантического порта испанского города Палос-де-ла-Фронтера. Это были небольшие корабли. Спать морякам в плавание приходилось: на палубе – в хорошую погоду и под палубой – в плохую. Всего в нашей небольшой флотилии было 87 человек. Я радовался как ребенок и столь малому, на глаза наворачивались слезы, и я вспомнил тогда, что прошло почти 20 лет, как я задумал снарядить экспедицию на запад от берегов Европы, чтобы найти новый – морской, путь в Азию.

Идея достичь берегов Индии появилась у меня после многих лет изучения трудов арабских и античных географов, после переписки с флорентийским астрономом Паоло Тосканелли и обсуждения с ним такой возможности. Он не дожил десять лет до первой экспедиции, но перед смертью успел прислать мне карту, которую он создал на основе изучения всех имеющихся у него сведений по географии. Имея все это, я разработал маршрут экспедиции. Согласно моим расчетам начинать путешествие надо было от Канарских островов, и двигаться все время строго на запад.

Возможные выгоды для казны государства, которое организует экспедицию, были очень соблазнительны. Теперь, спустя годы, стоя на коленях и превозмогая боль в ногах, со слезами, пишу тебе это письмо и признаю, что по нескольким причинам меня тянуло открывать новые земли. Алчность и тщеславие! – знаю: это тяжкие грехи, признаюсь в этом только Богу, тебе и себе. Да, я страстно желал быть богатым, титулованным, независимым и передать все это моим сыновьям: Диего, рожденному в законном браке, и нашему с тобой сыну Фернандо, появившемуся на свет Божий уже после того, как моя супруга отошла в мир иной. Будет ли у Всевышнего прощение для меня? Не знаю!

Но не деньги и власть манили меня в неизвестность! Я верил, что именно мне Господь предопределил великую миссию – найти морской путь в Палестину. Тогда, христиане, с моря, с неожиданной для мусульман стороны, смогли бы ударить по Османской империи, и смогли бы, наконец, освободить гроб Господень, потерянный после Крестовых походов, поскольку империя захватила земли, через которые пролегали сухопутные пути, и продолжала захватывать новые территории. Также морской путь в Азию позволил бы нести истинную веру во многие языческие страны.

Я твердо верил и верю в эти предназначения свыше, и беды, постигшие меня сейчас, приносят мне тяжелые душевные страдания. Каюсь, что страдаю от непризнания моих заслуг и ропщу. Знаю, что сказано в Святом писании: «И если делаете добро тем, которые вам делают добро, какая вам за то благодарность? Ибо и грешники то же делают», и «…Сам Иисус свидетельствовал, что пророк не имеет чести в своём отечестве». Знаю, и все равно ропщу!

Короли Португалии, Франции и Англии отказали мне. И лишь короли Испании согласились, после победы над мусульманами и взятия последнего их оплота: крепости Альгамбра в городе Гранада, снарядить корабли. Да благодарю Святую Марию и королеву Изабеллу за провидение. Благодарю и Святого Франциска. Как-то в монастыре этого Святого, куда судьба привела меня в моих странствиях, я попросил приюта и пропитания. Здесь случай свел меня с очень влиятельным лицом, который оказался знаком с духовником Изабеллы. Мои рассказы о задуманном, о теории Птолемея и картах Тосканелли, настолько увлекли его своей новизной и смелостью мысли, что он написал письмо к духовнику Изабеллы, и через некоторое время меня снова пригласили ко двору ее Величества, и дело разрешилось самым благожелательным образом. Договором! И грамотой!* Мне было предписано нести миссию христианства на вновь открытые земли. Также я назначался Адмиралом открытых морей, королем и вице-губернатором на всех вновь открытых землях, что в свое время и произошло.

В первые дни плавания я присматривался к команде, ведь людей набрали с большим трудом; моряки в порту города Палос не знали меня, а ведь плыть предстояло неизвестно сколько и, в общем-то, неизвестно куда, известно только, что на запад, пока не найдем новый материк. К тому же корабли до нашего путешествия редко и ненадолго отходили настолько далеко от берегов, что теряли их из вида. Все морские торговые пути пролегали вдоль берегов.

Первые дни плавания я смотрел на людей и думал о том, сколько же дней они выдержат неизвестность. Даже если моя карта окажется верна, то команда все равно будет находиться в состоянии неизвестности все плавание, поскольку расчеты для полуграмотных людей ничего не значат; они верят только в капитана и больше ни в кого и ни во что. О том, что все планы путешествия основаны на косвенных данных, а не на фактах и, что географической точности они не имеют, я и думать не хотел – был уверен в самом конечном результате. В отличие от моряков для меня мало значило: месяц раньше или месяц позже.

Видя слаженную работу команды, я успокоился, хотя в команду могли попасть и сомнительные люди – это всегда настораживает в первые дни любого плавания. Им была обещана достойная плата за каждый день экспедиции. Разговоров только и было, что о планах, на что использовать заработанные деньги, глаза людей горели. И все-таки все наше путешествие я вел два дневника, нарочно занижая в одном из них количество пройденных миль, чтобы моряки не пугались тех далей, в которые занесет нас судьба. Я знал, что настанет тот момент, когда судьба путешествия будет зависеть только от твердости моего слова, характера и веры.

Плавание проходило спокойно: все время дул попутный ветер, море так и ни разу не штормило. Само провидение помогало нам. Однако уже после недели плавания, свободные от вахты моряки стали в основном собираться на носу корабля и задумчиво вглядываться в горизонт по нашему курсу. А то они подолгу смотрели на спасательные шлюпки, и только Господь знал, о чем они думают в такие минуты. Каждый раз, видя, как чей-то взгляд упирался в некую точку на горизонте, я и сам начинал всматриваться вдаль… но до цели нашего путешествия было еще далеко. Надежда все равно вспыхивает каждый раз, когда смотришь вперед по курсу движения корабля. Так устроен человек – он до последнего не теряет надежды, а перестав надеяться, он перестает быть человеком, и что произойдет затем, неизвестно ни самому человеку, ни тем, кто рядом с ним.

Кроме меня изменения в настроении команды заметил еще один человек – наш кок. Как-то он подошел ко мне и сообщил, что с каждым днем в котле остается все больше еды, – а готовит он всегда одно и то же количество. Уже несколько дней, как он уменьшает количество приготовленной еды, чтобы не выбрасывать продукты за борт.

Настал день, когда команда, вдруг, как сговорившись, вообще отказалась есть, выбросив все из мисок за борт, заявив, что кок никуда не годится, и есть это невозможно. Попробовав при всех вареные бобы, что были на этот раз, я решительно заявил, что команда права, и если еще хотя бы раз придется выбрасывать продукты за борт, то кок будет повешен на рее с набитым ртом этой самой едой. Сказал я это столь решительно и жестко, что, повернувшись и, уходя в свою каюту, услышал за спиной тихий ропот толпы – а иначе в эти минуты я их назвать не мог: «… зачем же так-то уж, сразу и повесить?..» Бунт на судне, который мог вспыхнуть, на этот раз был предотвращен, но показал мне, что нервы у моряков натянуты. В следующий подобный случай я решил, что «вздерну» кого-нибудь обязательно. Всю ночь я молился, чтобы все остались живы! Я не мог себе вообразить: что если будет шторм? Встряхнет и сплотит он команду или швырнет ее в хаос паники и безумия.

Но! – опасность подстерегала нас впереди. Однообразие спокойного плавания приводило к апатии людей, но не лишало их того человеческого, что в них было. Они считали дни, смотрели в журнал, узнавая, сколько уже прошли от берегов Испании, подсчитывали количество заработанных денег. Те, кто планировал вернуться к родным берегам, сразу же умножали это количество денег на два – из-за обратного плавания. И вдруг, 16 сентября, случилось совершенно непредвиденное: наше медленное и спокойное плавание почти прекратилось! Шторм? – нет! Полный штиль? – нет! Ветер хоть и слабый, но дул и был попутным. Мы застряли среди густых, плавающих до самого горизонта, водорослей. Я назвал эту часть океана: «банкой с водорослями». Казалось, они никогда не выпустят нас из своих цепких объятий; терялась, и та сокровенная надежда вообще доплыть хоть куда-нибудь, не говоря уже о возвращении; исчез сам смысл достижения цели нашего путешествия. Разговоры в команде практически прекратились, за исключением отдельных слов – чаще ругани и то, вялой. Все безропотно и молча, выполняли редкие команды: «держать по ветру». И в своих записях в судовом журнале мне пришлось, теперь уже, значительно завышать пройденное за сутки расстояние, чтобы показывать морякам, что мы, хоть и медленно, но все-таки двигаемся.