Елена Серебрякова
На пороге империи

© Серебрякова Е. А., 2023

* * *

Часть I

Глава первая

27 апреля 1682 года, как и все предыдущие дни, начался в Стрелецкой слободе с голосов баб, детского плача и криков домашней птицы. На службу уходили одни, с ночного дозора возвращались другие, стрельцы третьи озабочивались предстоящими делами по дому. Все было привычно и обыденно.

В избе Пахома Коробкова в тот час стояла тишина. Глава семейства пересчитывал разноцветные кругляши размером с пятак. Его жена Марфа аккуратно снимала такие же штуковины, нанизанные на веревку.

Стрельцы давно приспособились добывать приработок через торговлю, ремесла и подсобное хозяйство. Пахома к пуговичному делу приспособила жена. После замужества обычная пряха начала проявлять сообразительность во всем и жадность ко всему, что приносило в дом лишнюю копейку. В обиход прочно входили застежки на пуговицах. Только не все могли себе такое позволить. Медные, а иногда и серебряные изделия стоили больших денег. Марфа придумала делать пуговицы из дерева, точнее из корней деревьев, не всех подряд, а некоторых хвойных пород.

Вокруг Москвы расчищались площади под строительство и посевы, вырубались деревья и найти исходный материал не составляло труда. Добытые с помощью лопаты, топора и пилы обрубки от корневых побегов, сначала мыли, потом каждую заготовку Марфа обматывала тряпицей, пропитанной особым составом. Заготовку вывешивали на чердаке и оставляли там на целый год. Жердей для подвесок насчитывалось двенадцать, по числу месяцев в году. Снимали одни и тут же на их место вешали новые. За год сушки Марфиным способом заготовка не давала трещин, становилась легкой и звенела. Ее распиливали на части по толщине пуговицы. Потом обрабатывали ножом и буравили два отверстия для ниток. На завершающем этапе почти готовую пуговицу опускали в кипящее масло особого состава, известного только Марфе. Для придания пуговицам цвета в масло добавляли либо сок свеклы, либо отвар луковичной шелухи. Пуговицы выходили темного цвета с отливом. По качеству надежные, хоть бей молотком: ни трещин, ни сколов, ни царапин.

Каждые десять дней Пахом и Марфа отвозили готовый товар купцу Еремееву на Охотный ряд. Тот сразу рассчитывался деньгами. Неоднократно просил продать рецепт пропитки, предлагал большие деньги, но Марфа не соглашалась. Мудрая женщина знала, что деньги уйдут быстро, а рецепт позволит зарабатывать их и дальше. Пахом закончил пересчет кругляшей, достал амбарную книгу и сделал запись.

Грамотность в семье Коробковых была по важности второй после православной веры.

Проснулись дети: два мальчика и девчушка. Старшему двенадцать годов, младшему семь, девочка совсем еще кроха. Уже самостоятельные, сами себя обиходили и расселись за столом на лавки. Марфа подала тарелку с кашей одну на всех, выдала по ломтю хлеба и налила каждому гороховый кисель.

До поездки к купцу Еремееву оставалось время. Пахом со старшим сыном отправились ремонтировать уличную печь. Скоро придут теплые дни и еду надобно готовить на улице, порядок, установленный государем. Марфа принялась за стирку, а младших усадила за стол повторять молитву. Прошел час, дети почувствовали свободу, взялись за игры, а родители поехали по делам в Охотный ряд.

Аккурат в тот момент, когда купец Еремеев передал в руки Пахома причитающиеся деньги, раздался голос «Вестника» – кремлевского колокола. Вся толпа с ярмарки устремилась к Боровицким воротам. Уже по ходу выяснилось, что царь Федор Алексеевич на двадцать втором году жизни завершил свой земной путь. Смерть неожиданная и посему странная. Все знали, что государь был слабого здоровья, но признаков смертельного недуга у него не обнаруживалось.

Теперь дела обстояли так. У царя Алексея Михайлович (Тишайшего) от двух жен родилось шестнадцать детей. Семеро умерли во младенчестве. Из девяти выживших наследников мужеского пола оставалось трое: Федор и Иван от Марии Милославской и Петр от Натальи Нарышкиной. После смерти Федора на престол могли ступить Иван или Петр. Одному пятнадцать лет, другому десять.

Пахом вместе с толпой двинулся к царским палатам. Марфе велел оставаться на месте. Народ ждал, кого объявят государем. Прошло время, на крыльцо вышел патриарх Иоаким и выкрикнул одно слово «Кого?». Народ ответил одним выдохом «Петра». Все знали, что Иван от рождения слаб умом. Патриарх удалился.

Пахом не очень понимал в делах кремлевских, но хорошо знал, что стоящий за Иваном род Милославских, просто так, за здорово живешь, власть Нарышкиным не отдадут.

Жене Пахом по дороге домой поведал все, что слышал за время своего похода к царским палатам. Потом опять перешли на дела семейные. Марфа пожаловалась, что Тихон быстро растет и к холодам ему потребуются новые полусапожки, прежние будет донашивать Васятка. Пожаловалась, что заканчивается соль, а впереди заготовительные хлопоты, нужно урожай переработать.

К теме нового царя вернулись в Слободе. Пахома позвали на разговор в Приказную избу. Все уже знали, что народ выкрикнул Петра. Говорили о поборах, чинимых начальниками стрельцов. Это не было секретом. Сам Пахом отдавал часть выручки за пуговицы полковнику. Потихоньку обсуждение вылилось в список прошений со стороны стрельцов к новому царю.

Вообще, к концу XVII века численность этих служивых достигла пятидесяти тысяч. По всей территории Московии, прежде всего в крупных городах, находились Приказы стрельцов. Так именовались подразделения, достигающие по численности до несколько сотен в каждом.

Приказ, куда входил Пахом, насчитывал триста шестьдесят восемь служивых. В избе собралось сорок семь человек. Полковник Салтыков на таких сборах никогда не присутствовал, считал ниже собственного достоинства.

Перед собравшимися встал всеми уважаемый стрелец по имени Севастьян:

– Братушки! Подведем итоги нашим разговорам. Получается, живем без войны, а все одно будто на войне. То разбойников отлавливаем, то в городе дозор несем. Покой и бояр, и простолюдинов охраняем. А что мы с этого имеем? Малую деньгу, которую и платят-то через пень колоду. Имеем издевку полковников. Поднимите руки, у кого хозяйство справное.

Над сидящими нехотя вытянулось около десяти рук. Не каждый желал признаваться в достатке.

– Теперь поднимите руки, кто из вас платит Салтыкову.

Моментально взвился лес рук присутствующих.

– Вот я и спрашиваю, – продолжал Севастьян, – доколи?

– Доколи чего? – выкрикнули с места.

– Доколи будем терпеть нищую деньгу от государя и поборы полковников? – ответил Севастьян.

– Что предлагаешь? – опять выкрикнули из толпы.

– Идти ко двору и просить выплат, а нашему полковнику наказания.

– Правильно! – поддержали из толпы.

– Пусть другого назначат, – сказал Севастьян.

– Дайте мне слово молвить, – на середину вышел стрелец по кличке Вотря.

Никто не знал его настоящего имени, да и надобности такой не испытывалось:

– Стало быть народ выкрикнул Петра. Получается, что Наталья Кирилловна Нарышкина командовать будет. Царевичу только десять годков. Чем прославились Нарышкины? Скряги и скопидомы. А вот Милославские люди достойные. Софья Алексеевна женщина образованная и к нам, стрельцам, весьма расположена.

– К чему клонишь? – раздалось из толпы.

– А к тому, чтобы потребовать отмены благословления Петра. Пусть Иван правит.

– Он же блаженный! – крикнули собравшиеся.

Начались споры. Иван или Петр, Милославские или Нарышкины. Тут не выдержал Пахом и попросил слово:

– Мы кто есть такие? Войско! А еще? Опора и сила государя! Какого государя? Нам судить не велено, на то воля Божья! Выкрикнули Петра, так тому и быть! Будем служить Петру. Выкрикнут Ивана – значит ему. А начнем в царевы дела лезть, сами на плахе окажемся. Насчет денег и полковников я полностью согласен.

– Верно, Пахом, надо требовать выплат и наказания полковников, а дальше дело не наше.

– Завтра собираемся у Приказной избы и идем к царским палатам, – закончил сход Севастьян.

Пахом пришел домой и начал держать совет с Марфой. Верил в ее мудрость, в ее женское чутье. И на этот раз он в жене не ошибся.

– Не нравится мне, Пахомушка, ваша затея идти к царским палатам. Что там простым стрельцам делать? Не закончится все это добром. Бунташные дела никакие правители не жалуют.

Помолчала, помолчала Марфа, а потом будто на что-то решилась и продолжила:

– Еще до смерти Федора Алексеевича повстречала я у нашего храма старичка седенького с клюкою в руках. Сама его ни о чем не спрашивала, он первым начал разговаривать со мной.

Марфа передала сказ старца так, как его запомнила. Выходило, что построенная Алексеем Михайловичем в Преображенском комедийная хоромина после смерти царя перешла под покровительство царевны Софьи. Та придумала постановку «Екатерина Великомученица». Посмотрев это представление, царь Федор Алексеевич заболел. Предсказал этот старичок быструю смерть царствующего государя.

Пахом удивленными глазами смотрел на жену, потом промолвил:

– Похоже старец намекал на то, что предстоит борьба царевны за свое место на троне. А мы тут лезем со своими делами. Похоже Вотря говорил сегодня по чьей-то указке.

– Видать готовится новое представление, в котором и стрельцам отвели место, – как водится Марфа подвела итог разговору.

Ни Пахом, ни Марфа в эту ночь не спали. Но делать нечего, пошел Коробков утром на сход стрельцов. Собрались еще не все, как вдруг прискакал посыльный от купца Мартынова. Сообщил, что ночью в лабаз хозяина влезли воры, перебили охрану и увезли два воза с добром.

Пахом, не мешкая, вызвался разобраться в этом деле, взял с собой пятерых молодых стрельцов и помчался к Тверской заставе в усадьбу купца Мартынова.

Стрельцы продолжали собираться у Приказной избы. На удивление всем туда прибыл полковник Хованский Иван Андреевич, по прозвищу Тараруй. Заявил, что поддерживает справедливое хотение стрельцов и вместе с ними пойдет к царским палатам. Такая поддержка укрепила остальных в правильности действий, и уже вскоре возле царских палат образовалась толпа орущих, вооруженных людей.

Когда неискушенные в дворцовых интригах Нарышкины приняли требование и вынесли деньги по задолженности жалования, Хованский бросил клич: «Пора стрельцам разобраться кто им надобен на троне!». Первый раз за свою многовековую историю Москва увидела, что бывает, когда обученные воевать и вооруженные самим же государством люди чувствуют безнаказанность и вседозволенность. На территории Кремля кровь полилась рекой, убивали своих же стрельцов, которые призывали к порядку или пытались защитить царствующих особ. С Кремлевских башен летели тела, кричали раненые, голосили испуганные жители. Толпа затихла, когда на крыльце царских палат появился патриарх и боярин Матвеев. Подготовленные Софьей провокаторы начали требовать ответа за убийство царевича Ивана. Сей же момент вынесли на крыльцо двух царевичей. Иван громко заявил:

– Меня никто не изводит и жаловаться мне не на кого.

Тогда стрельцы потребовали, чтобы оба царевича венчались на царство. До их взросления регентшей потребовали назначить Софью. Прошло несколько дней, боярская дума утвердила такое решение. Но стрельцы уже почувствовали вкус безнаказанной распущенности, и вели себя полноправными хозяевами в городе.

Тогда царевна Софья выехала из Москвы в село Воздвиженское. В ответ стрельцы заняли Кремль, но одумавшись, решили идти на попятную. Назначили выборных людей и послали к Софье с повинной. Регентша приняла покаяние и назначила стрельцам нового командира – Федора Шакловитого.

Марфа получала вести о событиях в Кремле от всякого, кто появлялся в Слободе. Вскоре послала сына в усадьбу к купцу Мартынову передать для мужа послание:

– Держаться подальше от Слободы и Кремля, блюсти напускную важность своему заданию, пока в Москве все не утихнет.

Тихон обернулся за пару дней. Сообщил, что батюшке знамо творимое в Кремле, и он понимает пагубность происходящего. Для пущей важности выставил у второго лабаза купца Мартынова засаду, якобы, там ждет еще второго нападения разбойников.

Глава вторая

Пахом нашел слова и сумел убедить купца Мартынова в неминуемости нового нападения воровской ватаги. Купцу сначала не очень хотелось кормить шесть ртов, но потерять хранимое в лабазе оказалось страшнее убытков по содержанию стрельцов. В специально оборудованном помещении аккуратным образом были сложены мешки с пшеницей, рожью, ячменем и гречкой. Вдоль стен разложены растения, отпугивающие грызунов. Товар ожидал своего покупателя. Весной цены на жито подскакивали и держались высокими до нового урожая. После первого грабежа купец, посчитав убытки, заплакал горькими слезами. Второй пагубный случай грозил сказаться на его здоровье.

Коробков хотел только одного, чтобы в Кремле поскорее закончились бунташные выходки. Он понимал, что самое страшное в жизни стрельца – отстаивать с оружием в руках интересы одних русских людей против таких же по крови. Проживая в усадьбе купца Мартынова, он стоически относился к скудной еде и ночлегу на сеновале в дырявом сарае.

Внешне Пахом проявлял рвение схватить воровскую тать за руку, внутренне понимал, что злоумышленникам давно известно об их стоянии по ночам.

В один из дней под самый вечер посыльный от Мартынова велел Пахому немедля прибыть к хозяину. Стрелец обтер пучком травы сапоги и пошел к особняку. В столовой зале за накрытым столом восседал сам Мартынов Аристарх Львович и его неизвестный стрельцу гость. Мужчина был неимоверных размеров в ширину, сидел спиной к дверям и его зад явно не помещался на резном стуле. Хозяин, увидев вошедшего стрельца, обратился к гостю такими словами:

– Вот он мой страж амбаров. Глянь, Ляксей Ляксеич, какая стать! Даром, что слуга государев!

Гость нехотя повернул голову, но короткая и толстая шея не поместила Коробкова в его обзор. Тогда толстяк развернул своим задом стул, который жалобно затрещал под чрезмерным весом, и уставил свои выпученные глаза на Пахома:

– Ну, что, служба! Долго еще бунташничать намерены? Царствовать, голытьба вы рваная, захотелось?

– Ошибаешься, Ляксей Ляксеич, – вмешался Мартынов, – мои стрельцы в государевы дела не лезут. Безвылазно служат тут уже третью неделю. Берегут меня, мою семью и добро.

– Смею заметить, – не выдержал Коробков, – не стережем мы, а воровскую ватагу ловим.

– Гляди-ка, Аристарх, осмелели как! Тебе перечат! Ты их кормишь, поишь, содержишь и никакого уважения! Вот и говорю, что надо их всех к ногтю. Главного полковника Софьюшка уже казнила. И таких как этот твой богатырь надобно усмирить!

– Ладно тебе, Ляксей Ляксеич, чего разволновался? Ты же для дела хотел разговор с Пахомом затеять.

– И то верно, про дело чуть не забыл. Мне, Пахомий, надобно обоз в три телеги, груженые зерном сопроводить от Владимира до сюда. Моя усадьба в Алтуфьево. Подряди своих молодцов, о цене сговоримся.

– Верно Аристарх Львович отметил, слуги мы государевы. Стало быть, не сами себе хозяева. Вам к нашему полковнику Салтыкову надобно идти. Даст приказ, и мы завсегда, без всякой оплаты, – молвил Пахом, глядя в потолок.

– Может без Салтыкова обернетесь? Тебя стрельцы уважают, стоит только глазом моргнуть. И деньгу зашибете, – проскрипел Аристарх.

– Мне служба всегда в радость, но без веления командира не могу. А уж теперь-то и тем более. Вдруг государь немедля призовет.

– Ладно, Пахомий, ступай к себе, после договорим, – проявил осторожность Мартынов.

Стрелец вышел на улицу и сделал вид, что двинул к сараю, а сам метнулся к кустам и пополз к окну. Пахому стало интересно, что насоветует теперь Мартынов для помощи своему другу.

– Сдается мне, что оружный прав, – услышал Коробков голос хозяина, – времена нынче сложные, не поймешь кто, куда. Ты подождать месяц другой не можешь? Коли, верно, сложить, то зерно полежит.

– Не знаешь, Аристарх, ничего и судить берешься. Зерно долговое, можно сказать, выбил с кровью. Неровен час отобьют по дороге. Тут государева защита нужна – стрельцы.

– Видишь, Пахомий уперся, не хочет никакой подработки.

– Эх, ты, наобещал и в кусты. А я ведь хотел тебя в долю звать на плавильную печь.

– Ежели дело справное с плавильной печью, то поучаствую.

– Ну тогда слушай. Поставил я в своем Алтуфьеве печь плавильную. Хотел начать производство медных пуговиц. Ан нет, печь ставили одни мастера, а плавить они не могут, другие нужны. Материал для плавки тоже денег стоит, печь дровами не натопишь, уголь нужен. Посчитал и вышло в копеечку, одному не потянуть.

– Понимаю, тебе деньги нужны.

– Ты дослушай, потом вопросы задавай. На постройку печи я потратился, а другое ты оплатишь и все затраты окупятся за месяц.

– Боишься рисковать своими деньгами и дураков ищешь типа меня?

– Говорю, за месяц окупится. А дураков, как ты считаешь, у меня очередь стоит. Двое соседей просятся.

– Так и работай с соседями.

– Я их плохо знаю, с тобой мы уже были в общем деле. Помоги мне с перевозкой зерна и считай, ты сделал свой взнос.

Пахомий не стал дожидаться ответа и понял одно, его хотят подписать под охрану обоза, а обоз уворованный. И с пуговицами полные непонятки. Утром Пахом оставил за себя старшого и помчался домой.

Марфа и испугалась, и обрадовалась мужу. Сели на лавку, и женщина заторопилась выложить накопившиеся новости. Они оказались огорчительными. После всего случившегося стрельцы разделились на группы. Боевое братство, традиции, неписанные правила взаимовыручки растерялись и ушли в небытие, будто ничего и не было. Одни присягнули на верность Милославским и получили расположение Софьи, другие хотели было встать за Нарышкиных, но те отвернулись от стрельцов, а назад уже дороги им не было. Третьи вовсе расхотели служить и шатались в поисках добычи. Нашлись и такие, которые писали доносы, распространяли слухи о своих бывших товарищах. Царила общая подозрительность и разобщенность.

Утро вступало в свои права. Муж и жена снова принялись обсуждать положение дел.

– Сдается мне, что уходить тебе, Пахомушка, надобно из Стрелецкого приказа. Уходить надобно по увечью. Помнишь, как тебя в прошлом годе ранили в ногу. Ох, я тогда с тобой намучалась. Сдается, что другая женщина хоть трижды золотая не справилась бы.

– Ты, Марфа, себя не захваливай. Согласен я.

– Придется полежать седмицу, другую.

– Это можно, – сказал Пахом и его лицо приняло блаженное выражение, – только сперва молодцов от купца Мартынова отзову. Из-за последних событий мыслишка у меня зародилась.

– Твои придумки обсудим после. Пока готовься детям на свою ногу жаловаться. Поди уж скоро выйдут к нам после сна.

Слух о том, что Пахом Коробков занемог, что может вовсе в строй не вернуться, уйти из стрельцов по увечью, разнесся по Слободе моментально. Уже к полудню пожаловал Севастьян. Сокрушался, приговаривал, давал обещания. Потом перешел к интересу о купце Мартынове. Пахом поведал обо всем, что связывалось с поиском воровской ватаги и попросил в этот же день отозвать молодцов из купеческой усадьбы, ибо без него молодым стрельцам с татью не сладить. Потом Пахом стал интересоваться стрельцами, которые присягнули на верность царевне Софье. Севастьян встал, опустил голову, махнул рукой и пошел прочь без всякого прощевания.

Царевна Софья Алексеевна отдала бы многое за свое появление на свет Божий в мужском обличии. Тогда царский трон безоговорочно принадлежал бы ей и все мечты о будущем стали явью. Хотя теперь, отвоевав статус регентши, она все одно оказалась очень близко к воплощению своей мечты.

Советником, другом и любовником царевны был князь Голицын Василий Васильевич, образованнейший человек, автор и инициатор реформ, дипломат и военачальник. Московский дом князя иноземцы считали лучшим во всей Европе. В огромных залах простенки между окнами были заставлены зеркалами, на стенах висели картины, портреты правителей России и иноземных государств; в золоченных рамах красовались немецкие географические карты; множество часов; термометр искусной работы. В библиотеке стояли рукописные и печатные книги на русском, польском и немецком языках. Дом Голицына являлся местом встречи иноземцев из числа дипломатов и почетных гостей Москвы.

Голицын проявлял заинтересованность в сосредоточении полноты власти в руках Софьи Алексеевны. Он осознавал, что опора для ее трона спрятана среди Стрелецких приказов. Именно там следовало искать людей надежных, верных и храбрых. Однажды они уже доказали царевне свою значимость. Стрельцы, закаленные в боях, знающие ратное дело и в одиночном противостоянии спуску никому не дадут. Но тут нужен особый подход в оценке каждого. Алчущих денег надобно обходить стороной. Страшны дураки и легко возбудимые всякими призывами. Конечно, Голицын был уверен, что у Софьюшки хватит смекалки доверить свою безопасность людям достойным, надежным и верным.

В один из дней, когда Стрелецкая слобода свыклась с новостью о лежачей болезни Коробкова, к дому стрельца подъехал богатый экипаж. Гость представился боярином Сухомлиновым, приближенным к царевне Софьи. Взял табурет и сел у кровати больного:

– Что за болезнь вдруг приключилась? Али просто душа заныла?

– Заговорила старая рана. В том бою год назад половину мяса с левой ноги вражина снес. Поначалу, казалось, всю жизнь на костылях ходить буду. Так лекари мне и сообщили. Да спасибо жене. Отварами, маслами домашнего приготовления выходила меня.

– Не ко времени ты расхворался! – сказал боярин и хитро прищурился.

– Так тех татей, что добро купца Мартынова увели, выслеживал. Пришлось три недели ночевать на улице, испытывать мокроту и холод. Вот нога и заговорила.

– Понятно. Не молодой уже.

– Так-то, оно так, боярин, но послужить еще охота. Без строя жизнь тусклой видится.

– Вот мы сейчас и определим какая жизнь у тебя будет! Тусклая или яркая! Привез я с собой двух лекарей. Ты расскажи им все про свою болезнь и укажи на места больные.

Подобная неожиданность Пахома не напугала. Он на всю жизнь запомнил те ощущения и мог все это воспроизвести снова.

Лекари по-русски говорили плохо. Вопросов не задавали, осматривали ногу, простукивали, нажимали, слушали через трубочку сердце, потом попросили встать, пройтись, присесть. На первом же приседании Пахом повалился на пол. На том инспекция и закончилась. Сухомлинов все это время сидел на табурете у стены и наблюдал за происходящим. Когда лекари сложили инструменты в саквояжи и направились к выходу, боярин встал и уперся в них своим взглядом. Пахом увидел, как оба медика покачали головами.

Боярин подошел к кровати и положил на одеяло мешочек с деньгой.

– Крепись, стрелец! Видать ты и впрямь свое отбегал.

Пахом от рождения умел лицедействовать и тут без особого напряга пустил горькую слезу. Она выкатилась из левого глаза, пробежала по щеке и растворилась на вороте рубахи.

Экипаж скрылся из виду, Пахом сел на кровати и задумался. В руках он держал мешочек с медяками и одним серебряным рублем. Вошла Марфа, присела рядом.

– Может надо бы послужить еще? – спросил Коробков.

– Может и надо бы, коли не противостояние. Снова того дедка повстречала. Сказывал будто Нарышкинский отпрыск крепнет не по дням, а по часам, силу набирает. С его слов, ежели так пойдет, то не усидеть Софьюшке на троне, но буча будет кровавая.

Пахом положил голову на плечо жены и глубоко вздохнул.

Лето набирало силу. В Стрелецкой слободе готовились к сбору урожая, замачивали кадки и кадушки для засолки огурцов, скоблили и прокаливали на огне противни для сушки гороха, смородины, малины и вишни. На грядках наливался основной богатырский овощ – репа.

Марфа с детьми вполне обходилась без помощи Пахома и успешно справлялась с огородными делами. Муж скрипел зубами, но держался и свое место на кровати не покидал. Стрелец честно отрабатывал придуманный недуг. Он ненавидел свою кровать, но больше всего его раздражало то, что можно было разглядеть с ненавистного лежачего положения. Однажды он не выдержал и попросил принести ему грифель и картон. Появился чертеж костылей. Чертеж и снятую мерку Пахом передал старшему сыну вместе с указанием: идти в слободскую рощицу и вырубить две заготовки по конфигурации и размерам чертежа. Разрешил взять с собой в помощь Васятку, а также самый острый в хозяйстве топорик и самый длинный нож.

Пацаны управились быстро и уже дома под постоянным контролем отца обработали заготовки. Их сестра Настена стремилась чем-нибудь помочь, и Марфа быстренько привлекла ее к шитью двух накладок – подмышечные упоры на костылях, их требовалось сделать мягкими.

Через пару дней хозяин семейства вышел во двор, опираясь на костыли. Новость облетела слободу. Полностью изменилась жизнь Пахома. Он чувствовал себя счастливым и постоянно искал какое-нибудь занятие.

Как-то утром за трапезой собралась вся семья. По установленному правилу в разговор взрослых дети не встревали, за нарушение следовало наказание в виде удара по лбу ложкой. Родители вели разговор о покупке лаптей на летнее время. Марфа сетовала на нехватку денег, на то, что прихода средств ждать было не откуда. Пуговицы более не производили, купец Еремеев упрямился, товар не принимал, жалование за стрелецкую службу не полагалось. Посему взрослые приняли решение вместо трех пар купить две пары лаптей: Тихону одну и на двоих Васятке и Настене вторую. После трапезы Марфа и Тихон отправились за покупками на Охотный ряд. Рассчитывали получить у купца Еремеева сорок копеек задолженности и на эти деньги купить лапти.

– Не будет никаких копеек. Нету долга! Отдавай секрет обработки деревяшек, тогда дам денег, – брызгал слюной купец.

– Тебе не стыдно, Демьян? Сколько ты на наших пуговках заработал? А долг отдать не хочешь!

– Открой секрет и деньги будут!

– Надобно с мужем посоветоваться, сама на такое не могу решиться.

– Иди советуйся, да возвращайся скорее, а то ведь передумать могу.

– Сколько же заплатишь за секрет?

– К тем сорока копейкам еще столько же добавлю. Все одно, кроме меня твой секрет более никому не нужен.

Марфа плюнула под ноги и пошла прочь. Вдогонку Еремеев начал пророчить ей скорое возвращение, да еще ползком, да на коленях.

На выходе хватилась Марфа, что сына Тихона нету рядом с ней. Глянула туда-сюда и испугалась. Начала кричать его имя, голос звучал все сильнее и сильнее, потом села прямо на траву и заплакала. Вдруг чья-то рука легла прямо на ее плечо. Вздрогнула, подняла голову, а Тихон стоит рядом, держит в руках три пары лаптей и клубок вервии для онучей.

– Пойдемте, матушка, домой. Ныне тут делать уже нечего.

Марфа остолбенела:

– Ты где, паршивец, лапотки взял? Неужто украл обушку-то?

– Пошли-пошли, матушка, по дороге все расскажу подробно.

Выяснилось, что пока Марфа искала у купца правду, Тихон выведал по какой цене Еремеев продавал их пуговицы, умножил в голове цифры и за последнюю партию пуговиц взял у купца в лавке всю сумму.

– Как же ты во внутрь проник? Я стояла тут же и ничего не заметила.

– И сам-то понять не могу, все само собой получилось. Только сперва я на этого купца Еремеева сильно разозлился.

Тут Марфа вспомнила рассказ своей матери о том, что ее дед, стало быть прадед Тихона, был самым известным щипачем на весь Великий Новгород. Средь бела дня такие выкрутасы проделывал, что по всей округе легенды складывали. Сказывали будто дед мог самые сокровенные мысли у человека вызнать лишь только встретится с ним глазами.

– Свят, свят, свят, – прошептала Марфа и далее за всю дорогу более ни о чем Тихона не спрашивала.

Днями пришел к ним старый товарищ Севастьян поделиться новостью. Выходило так, что царевна Софья Алексеевна приняла решение облагодетельствовать двадцать тысяч преданных ей стрельцов, и в ходе этого решила почистить Стрелецкую слободу от лишних людишек. В их число вошли те, кто уже находился не в строю или подозревался в кознях против царевны. Марфа, как услышала новость, так ножки ее и подкосились. Опустилась на лавку и заплакала.

– Я против Софьи не выступал, даже в Кремль не ходил. За что всю мою семью на улицу? У меня же трое детей, – забасил Пахом.

– Куда деваться коли того, кто службу оставил, тоже велено выселять! Ты, Пахом, не обижайся, но я только донес указ, а там кто его знает, как обернется, – оправдывался Севастьян.

– Ты мне мозги не крути, я тебя насквозь вижу. Нынче так молвишь, а завтра скажешь – седмица сроку.

– Срока не знаю, но с тобой повременю, ты собирайся потихоньку и место новое для жилья ищи.

– Все, Севастьян, иди домой, мне с тобой более говорить не о чем. Всю жизнь мою и Марфы перемесил. Оставил одну лазейку – пойти по миру с сумой. Уходи из моего дома, не могу больше тебя видеть.

Севастьян встал, открыл дверь и на пороге бросил:

– Крепись!

Марфа прильнула к груди Пахома и тихо-тихо запричитала.

– Случился бы пожар и все в прах превратилось, мне было бы легче – Божья кара. Значит где-то нагрешили. А ты верой и правдой себя не жалея, служил царям, мерз, голодал, увечья получил. За что, скажи, Пахом, за что? Земля уродила, думала будет урожай, а теперь все бросать?

Погоревали, погоревали, а делать нечего. Тут заговорил Тихон:

– Все к лучшему, родители мои любимые, не горевать надобно, а искать новое место для проживания. А где это место я вам подскажу. Сон мне приснился. Рассказывать не стану, но повезу вас завтра туда, где нам указано жить далее.

– Мал ты еще указания давать родителям. Я в твои годы…

– Ты, Пахом, не гони, – вступилась Марфа, – делай, как сынок просит. Повозку тебе Севастьян даст без звука.

Глава третья

В древности некое место вдоль реки Яузы называли «гульбищным». Потом здесь начали появляться разрозненные дома, осваиваться пастбища, разбиваться огороды. Построили церковь в честь Преображения Господня. Образовалось село Преображенское. Мимо него проходил Стромынский проселок, шел он от Кремля до монастыря. Стромынский монастырь основал преподобный Сергий Радонежский в честь победы над ханом Мамаем.

Царь Алексей Михайлович после соколиной охоты любил заглядывать в это село. Так нравилась ему эта местность, что повелел возвести тут царские хоромы. Наряду с Коломенским село Преображенское было вторым любимым местом проживания царской семьи в летний период.

По смерти Алексея Михайловича резиденция начала приходить в запустение. Ссора Софьи Алексеевны со своей мачехой, Натальей Кирилловной Нарышкиной, с матерью второго царя, вдохнула в село Преображенское новую жизнь. Особенно нравилось в селе Петру Алексеевичу: простор, воля и занятия по душе. В Кремле ему оказалось тесно. Постоянное опекунство мамушек, да нянюшек, боярское окружение, ритуалы, почитания на каждом шагу. В Преображенском мальчик создал свое детское войско, начал строить игрушечные крепости и играть в войнушку с местной детворой.

Про потешное войско Петра Алексеевича знали в Кремле. Такое состояние нравилось Софье Алексеевне, дескать, пусть мальчик позабавится и, главное, не лезет со своей матерью с дела государственные. Регентша даже деньгами помогала на мундирчики и деревянные сабельки.

В селе Преображенском понравилось и семейству Коробковых. Река с чистейшей водой, глубокие озера, лес, простор и тишина. Сходу подвернулся недостроенный дом бывшего подьячего Земского приказа. Хозяин бегом убежал в Москву. Волею правительницы возвели его незаметного служку в должность дьяка. Такое на Руси при смене власти случалось часто. Кого в ссылку, а может и вовсе к праотцам, а кого наверх, в счастье великое. Так и на этого счастливчика свалились все земные блага. Жаловала ему Софья Алексеевна палаты рядом с Кремлем, экипаж, дворовых слуг и денежное довольствие. Да такое, что раннее и во сне не снилось. Новоиспеченный дьяк всеми силами старался стереть из своей жизни темное пятно – дом в Преображенском. Будто не было подобного и в помине.

Пахом сговорился с дьяком купить недострой за небольшие деньги, да еще и выплату отсрочить на полгода. Оставшихся денег хватило на переезд. Семья покинула Стрелецкую слободу и обосновалась на новом месте. Не за горами зима, нужно было одежонку подкупить, запасы еды на голодный период сделать, а денег в семье ни копеечки не осталось. Грустно стало Пахому. Только Марфа хитро улыбалась и приговаривала:

– Успеем, успеем все сделать до холодов. Думаю, и за дом рассчитаемся.

Пахом верил жене. В свое время также начиналось с пуговицами. А тут Марфа уединялась, что-то такое делала, а потом в свою книгу все записывала. Возилась с двумя мешочками: один с порохом; другой с желтым порошком. Его Марфа выпаривала из камушков, найденных в ручье. Однажды она попросила Тихона и Ваську настрогать ей лучинок. Потом, хитро улыбаясь, на виду у всей семьи хозяйка обмазывала один из кончиков лучинки приготовленным веществом. С десяток таких палочек разложила на подоконнике и велела подождать да вечера. Вечером принесла в избу гладкий камушек и молоток. На камушек положила обмазанный конец лучины и легонько ударила по нему молотком. Раздался звук, похожий на слабый выстрел. Женщина подняла лучину, и все увидели, как обмазанный конец, вспыхнув белым пламенем, зажег деревяшку огнем.

– Вот так быстро, без всякого трута или сбережения угольков, можно теперь добывать огонь. Наделаем таких лучинок побольше и вынесем их на продажу. По цене мои придумки почти ничего не стоят. Того мешочка пороха хватит на целую корзину зажигалок. Камушки для желтого порошка лежат никому не нужные в ручье. Клейкое вещество я сделала из заварной муки. Половины горсточки хватит на охапку лучинок.

– Завтра с утра всей семьей садимся за обмазывание, – распорядился Пахом, – как же тебе, Марфушка, в голову такая полезность пришла? Мы же и впрямь на этом разбогатеть можем.

Коробковы придумку Марфы назвали «скорый огонь». Пошли на ближайший рынок, что на Яузском причале по воскресеньям толпился. Люди подходили, упирали взгляд на корявые палочки и на наконечники из коричневого вещества. Потом ухмылялись, подмигивали продавцам и шли дальше. Марфа попыталась остановить двух парней, затараторила про удобство в добывании огня, но в ответ услышала бранные слова и пожеланья выходить на торговлю в трезвом состоянии. Пахом углядел у дородной тетки явный интерес к товару. Но та вдруг покачала головой и пошла дальше. Пахом не выдержал, забыв про свои костыли, бросился вслед за теткой и на ходу попытался зажечь лучину. Но ударный камень выскользнул из его рук и попал тетке по ноге. Та взвыла и начала звать на помощь. Лучина в это время вспыхнула и, горящая головка, отлетев, прожгла тетке рукав. Весь рынок взбудоражился против хулиганствующих новичков. В итоге Пахому с Марфой пришлось убегать от толпы. Женщина держала корзину с товаром, а Пахом отмахивался своими костылями от особо воинствующих.

Скорее всего дело хорошо не завершилось бы, но дорогу толпе преградил крепкий мужик в рваной сермяге и с рыжими вихрами. Он сунул в рот два пальца и громко свистнул, потом заорал:

– На увечного взбудоражились! Дьявол в вас вселился. Многие меня знают, кто сделает шаг вперед, завтра под землей окажется!

Толпа остановилась и начала расходиться. А спаситель подошел к несчастной парочке и велел более в это место не соваться.

– Прости, добрый человек, заплатить тебе нечем. Выжила Софья нас с насиженного места, а к колу прививаться, сам знаешь как тяжко, – оправдывался Пахом.

– Я тебя сразу узнал, ты стрелец. Нам приходилось встречаться. Ты меня тогда пожалел, а я тебя пожалел теперь. Может помнишь, атаман Слепень. Вижу ты не у дел оказался. Заходи ко мне, живу в Красном селе.

Дома Коробков старший достал штоф горькой, ополовинил его и, захмелев, затянул жалобную песню. Марфа беззвучно рыдала у него на плече. На другой день он поехал в Красное село. С собой прихватил сверток с лучинами. Атаман гостю обрадовался. Только по виду вора чувствовалось, что дела в ватаге идут плохо. Не стал его Пахом ни о чем спрашивать. Развернул принесенный сверток и продемонстрировал изобретение Марфы. Слепень и его дружки глядели на гостя непонимающими мутными глазами.

Первым очнулся Слепень:

– Ты что же теперь еще и головой заболел? Или чудеса пришел нам показывать? Так мы нынче на скоморохов нагляделись.

– Тех самых из Разбойного приказа, – добавил подручный атамана.

Неожиданно повела себя Нюрка. Взяла лучину, положила на приступок и ударила по нему камушком. Лучина загорелась. Взяла вторую, тоже подожгла. Подержала в руках и погасила. Потом улыбнулась во весь свой рот и закричала:

– Ну что, рожи воровские, хватит стрёмностью промышлять, теперь пойдем в купцы. Ты, дядька, сколько таких палочек принести сможешь?

– Сколь угодно. Давай только сперва в цене сговоримся.

Договорились быстро. Уже на другой неделе на берегу реки Москвы за Покровским собором красовалась лавка с красивым щитом. На щите ровными буквами было написано «Скорый огонь».

У лавки выстраивались очереди, товара хватало на два часа. Потом покупатели терпеливо ждали новую партию. Торговала Нюрка, а Слепень и его подельник зазывали покупателей и следили за порядком.

Вскоре Пахом расплатился за дом, справил семье обновы, Марфа отложила денежку на «черный день». К зиме спрос на «огонь» увеличился. На рынках Москвы появились похожие иноземные изделия, удобные в обращении и в красивых связках. Но спрос на них из-за дороговизны оказалось меньше.

В погожий зимний денек Тихон как обычно усадил сестру в санки и повез на горку кататься. На полпути справа показалась привычная картинка – строй мальчишек. Одеты были в одинаковые синие мундиры, в руках деревянные ружья. Маршировали, как взрослые на параде. Ими командовал такой же мальчишка по возрасту, но по росту он был выше остальных. Тихон и Настена остановились и начали глядеть на это необыкновенное и красивое зрелище. Девочка вылезла из санок, встала рядом с братом и показывала рукой в сторону марширующих. Командир посмотрел в их сторону, что-то скомандовал своим солдатам и пошел к зрителям.

– Нравится? – спросил высокий отрок.

– Красиво! – ответил Тихон.

– Я, царь Петр Алексеевич! А ты кто таков?

Конечно, Тихон слышал про потешное войско царя Петра, но не думал, что привлечет собой внимание царской особы.

– Я, Тихон Коробков, живу неподалеку. А это моя сестра Настена.

– Хочешь, Тихон Коробков, служить под моим началом? – спросил Петр.

– Под твоим началом служить хочу, но строем ходить не умею.

– Научим!

– Я в другом понимании. Мне по нраву самостоятельные дела, для меня одного. Тогда могу полностью ответствовать за сделанное.

– А ты, братец, не так прост. Коли по душе отдельные поручения, завтра по утру приходи ко мне. Знаешь, где я живу?

– Конечно знаю.

Когда пришли на горку, кататься уже расхотелось. Тихон снова и снова вспоминал все детали своей встречи с царем. Дома подробно рассказал об этом родителям. Те поначалу испугались. Потом Марфа, вразумив все до конца, расценила приглашение, как хорошее знамение.

Сперва Тихона не пускали через ворота царской резиденции, но он настаивал. Послали человека с докладом. Вернулся тот с разрешением и сопроводил посетителя до самого царя.

Петр Алексеевич находился в мастерской и обтачивал деревяшку.

– Молодец, что пришел, Тихон Коробков. Ответствуй! Читать, писать, считать умеешь?

– С детства обучен, спасибо батюшке и матушке.

– Они у тебя кто?

– Батюшка служил стрельцом, да оставил службу по увечью. Ногу ему в бою подранили. Матушка умеет делать все и по дому, и как мастерица, и как учитель. Я старший, имеется сестра и брат.

– Ты хотел отдельное поручение? Еще не передумал? Тогда отправляйся в дорогу. Знаешь, где находится Немецкая слобода?

– Слыхать слыхивал, но бывать не бывал.

– Пойдешь туда. Там живет мастер краснодеревщик. Делает резную мебель под заказ, рамы, ларцы. Зовут его Вильгельм Ахен. Сделай все, чтобы поступить к нему учеником. Знаю, что он таковых у себя держит.

– Петр Алексеевич, учение стоит денег, а у немца почитай втридорога обойдется.

– Деньги я тебе дам, но мне от немца не учение нужно. Сведущие люди доносят, что Вильгельм обладает секретами обработки дерева. Сможешь добыть сведения, вознагражу по-царски.

– Может просто предложить ему деньги, и он сам поведает про то, что хочешь узнать?

– Мои люди подходили к нему, деньги предлагали, но он уперся, говорит, что у нас столько денег нет, чтобы секрет продать.

– Сколько же он хочет?

– Не спрашивали, но деньги предлагали немалые. Видишь, ему надобно больше, а больших у меня пока нет.

– Как же я секрет выведаю? Он, небось, и по-нашему говорит с трудом.

– Говорит он неплохо, а как выведать – твоя забота. Ты же просил личного задания. Думал, что царь поручит тебе грибов в лесу набрать?

Петр ушел и вернулся с кошельком, в котором позвякивали деньги. Прежде чем отдать кошель, насупился и предупредил, что коли вскроется замысел, то помощи ждать от него не следует. Более того, если Тихон втянет царя в ту конфузию, то сам больше всех пострадает.

– Может откажешься, Тихон Коробков? – государь смотрел на парня исподлобья.

– Заметь, не я начал про грибы. Назвался груздем, полезай в кузов, – весело ответствовал Тихон, – токмо по-любому воровать плохо.

Услышав, зачем хотел видеть сына Петр Алексеевич, Пахом ушел в себя. Марфа, напротив, оживилась. Она была уверена, коли исполнить поручение, то можно получить царскую благодарность, а там…

Пахом решил сам вести сына в Немецкую слободу. Ему еще было важно взглянуть на мастера краснодеревщика. Он не собирался доверять своего сына какому-нибудь пьянице-раздолбаю. Про немцев ходили всякие слухи, но больше всего о том, что любили они глушить тоску по родине крепкими веселящими напитками.

Дом краснодеревщика показал первый встречный на Кукуе, так называли москвичи Немецкую слободу. Дверь открыл сам хозяин: благообразный мужичок, с вытянутым морщинистым лицом, с белесыми глазами и редкими седыми волосами. Пахом объяснил суть дела, хозяин молча жестом пригласил посетителей в дом. Там сели на скамейку и Ахен объяснил, что его ученики живут в мастерской, кормят их два раза в день без соблюдения православных постов. Хорошие работы учеников идут на продажу, но выплаты не полагаются. За порчу заготовок назначается штраф. Учение можно прекратить в любой момент. Но чем больше учится молодой человек, тем больше умеет. Плата делается вперед и составляет … Немец назвал кругленькую цифру. Попросил подтвердить наличие денег. Пахом положил на стол стопку серебряных монет. Немец проводил его до двери и велел за сына не беспокоиться.

У дверей Коробков старший оглянулся, встретился с сыном глазами и пообещал через три дня навестить. Хозяин закрыл входные двери на запор и жестом показал новому ученику в какую сторону нужно идти.

Прошли по длинному коридору и очутились в мастерской. Вытянутая, как рукав, хоромина вмещала четыре верстака, высокую узкую печь и полки с инструментами. В промежутке между двумя окнами сидела на стуле копия Вильгельма Ахена только с собранными в пучок волосами, в белом чепчике, цветастой кофте, синей юбке и белом переднике. Других признаков принадлежности к женскому полу Тихон не заметил. Женщина занималась вязанием. Будущее изделие и клубок шерсти лежали у нее между расставленными ногами на юбке. Судя по возрасту, создание могло быть только сестрой мастера.

Два парня обтачивали инструментами резные доски. Хозяин подошел к пустующему верстаку, положил руку на его поверхность и заявил:

– Твое место, Тих.

– Я Тихон.

– Теперь ты есть Тих. Этот, – он указал на парня за следующим верстаком, – Ром, за ним Алекс. Понял?

– Я, я, герр Ахен.

Вильгельм поднял бровь.

– Знаешь немецкий?

– Чай не в деревне живу!

– Гут, – но дальше хозяин продолжал говорить на русском, – Ром расскажет тебе об инструментах. Я буду к вечеру.

Прежде чем уйти, Ахен поговорил о чем-то со своей сестрой.

Тихон приблизился к тому, кого назвали Ром и протянул ему свою руку. Парень сжал его ладонь и улыбнулся. Тихон подошел ко второму ученику и проделал то же самое, но в ответ получил расслабленную пухлую ладошку и ухмылку. Тихон вернулся к Рому и приготовился слушать его рассказ об инструментах. Тот взял в руки большой резец и вместо ожидаемых разъяснений заявил:

– Эта ведьма с вязанием надзирает за нами. По-нашему особо не втыкает, но ежели чего и протолмачит, бежит с доносом. Обходись при общении с нами придуманными словами, понятными только русским. Мы с Сашкой по первости пару раз горели.

– Горели? Пожар? – женщина вскочила со своей табуретки.

– Найн, найн, – отреагировал Ром и взял другой резец, размером поменьше. Повертел его в руках и начал тыкать в него пальцем. На самом деле продолжил свой сказ:

– Мой батя скорняк, живем у Неглинки. Два старших пошли по стопам бати. Меня сюда прилепили, не хотят соперничества между братьями.

Роман положил резец на место. Подошел к полке и принес буравчик.

– Называется сверло, вставил в машинку и делай дырку. Сашка, который Алекс, парень с прибабахом, рос без мамки, все на него дышат, хлюпик. Чуть что, впадает в беспамятство, втихаря жрет, что ему привозят. Его отец, он богатый купец в Коломне.

Роман отнес сверло на место и притащил пилочку.

– А ты кто таков? Только говори, как я советовал.

Тихон вздохнул, напрягся и начал свой рассказ:

– Коренной сызмальства мазурил в строю с пищалями.

Роман кивнул головой, дескать, я все понял.

– В сече однажды схрулился, потом костыль-мастыль, скок да прыг. Но ща скачет тудема-сюдема.

После этих слов Тихон поглядел на надзирательницу. У той с колен свалился клубок с шерстью, а подбородок отвис так, что в рот мог запросто влететь воробей.

– Ну ты, Тих, и дал! У Фридерики чердак набекрень съехал, зенки ща на пол упадут и покатятся.

Немка пришла в себя, подняла с пола клубок и стала глазами рыскать по полу. Видно уловила, что по нему непонятные вещи катаются, именуемые зенками.

На другой день после утренней трапезы Ахен выдал каждому по доске с нанесенными узорами. Там, где завитушки были закрашены грифелем, требовалось пробуравить дырку, вставить в нее пилку и выпилить ненужное. Ученики принялись за работу, хозяин встал рядом с Тихоном и показывал, как нужно правильно пользоваться инструментом. Вдруг раздался истошный крик. Учитель выпрямился и тут же поспешил к Алексу. У того из пальца капала кровь. Он что-то скомандовал своей сестре, та моментально принесла пузырьки и скрученную марлю. Ахен обработал палец и забинтовал его. Потом стукнул по затылку нерадивого ученика и усадил его на табурет.

Узорчики, пропилы, дырочки и прочее Тихона не интересовали. Однако приходилось делать вид, изображать из себя прилежного ученика. Хозяин каждый день после полудня уезжал, возвращался к вечеру и всегда злой. Тихон стал догадываться, что финансовые дела у мастера идут плохо. Для подтверждения догадок решил поговорить с Фридой. Тем более она стремилась общаться на русском языке.

– Твой брат в плохом настроении? – начал Тихон.

Фрида, будучи по натуре открытой, не стала лукавить:

– Да-да, который день он злой!

– Похоже дела идут плохо?

– Нет заказов, только ученики.

– Все будет хорошо. Веришь?

– Да-да, – закивала женщина.

В разговоре с Фридой, когда он пообещал, что все образуется, пришла в голову смелая идея.

Тихон не мог смириться с тем, что изобретение матушки бесславно оставлено из-за прихоти купца. Пусть деревянные пуговицы получают немецкое происхождение, но талант матушки должен быть вознагражден по праву и приносить семье доход. Тихон был убежден, что только сближение на деловой основе с Ахеном может открыть двери к его тайнам обработки дерева, интересующие царя. По задумке получалось секрет на секрет, своего рода обмен. Наконец, день настал. Тихон пришел в кабинет к Ахену и начал разговор с наглого наступления:

– Сдается мне, герр Ахен, что ваши заказы не дают нужной прибыли. Мечетесь, мечетесь и не знаете, что еще сотворить, чтобы не погрязнуть в долгах.

– Не вижу причин говорить с тобой об этом. Ты кто есть такой? Ты есть мой ученик. Плати деньги и учись дальше. Нет денег, пошел вон!

– Я-то уйду, но твое положение будет с каждым днем ухудшаться. А знаешь, чем закончится …! Продашь дом и побитой собакой вернешься в Германию.

– Что тебе до моих трудностей?

– Хочу предложить.

– Что хочешь предложить?

– Пуговицы. На Московии они только входят в потребность, а у вас, в Европах, уже давно в ходу.

– У тебя что, есть много пуговиц?

– Вот теперь наш разговор мне нравится, – Тихон коротко рассказал историю об изготовлении пуговиц, их успешной продаже и о купце Еремееве.

Закончил он свое повествование так:

– Русских купцов у вас там не жалуют. Сколько пытались товары возить в Голландию, Швецию и к вам тоже. Или вредили им, или сговаривались и цены снижали до копеек. Но тут в Москве ты наверняка встречаешься со своими земляками, вот и предложи им товар, да не говори, что это русские придумали, не любите вы, когда умнее вас.

– Сперва эти пуговицы покажи. Может они и не пригодны для своего назначения.

– Через неделю покажу, но на учебе у тебя ставлю жирную точку.

Попрощался Тихон с друзьями. Сашка даже слезу пустил. Уход объяснил просто, у его родителей больше нет денег.

Тихон рассказал батюшке о разговоре с немцем. Тот сразу сообразил о сути, позвал Марфу, стали прикидывать как по-быстрому подготовить партию пуговиц для показа немцу. Заготовки остались, привезли их с собой из Стрелецкой слободы. Возобновили дело. А у Марфы в запасе другие задумки были. Новое изобретение состояло в настое крепкой водки на корнях растений особого сбора. Перед отправкой изделий в кипящее масло, окунали пуговицы в черную водку, и в конце концов они приобретали цвет темного перламутра.

Тихон удумал готовые пуговицы натирать войлоком до блеска. Вот с партией такой красоты Тихон с отцом поехали на смотрины к Вильгельму Ахену. Немец не ожидал появления целой делегации и поначалу насторожился. Когда ощутил дружелюбный настрой посетителей, повел их из передней в свой кабинет. Дверь в мастерскую оказалась закрытой, и Тихон даже краем глаза не сумел подглядеть за тем, что там происходит, чем заняты его недавние соработники.

Расположились за приставным столом, и Пахом выложил все десять пуговиц. Ахен взял в руки одну и начал разглядывать. Взвесил ее на ладони, потом попробовал на зуб.

– Могу я вашу пуговицу распилить? Без этого собственное заключение сделать будет сложно.

Отец и сын переглянулись и не сговариваясь пожали плечами. Дескать, какой тут может быть разговор. Делайте все, что считаете нужным. Вслух Тихон сказал:

– Хоть в кипяток опустите. Эта штука все выдержит.

– А это мысль! – молвил немец и вышел для опытов.

Ждать пришлось долго. По возвращении немец держал в руках две половинки от пуговицы и листочек бумаги с записями. Сел и, заглядывая в свою шпаргалку, выдал свой вердикт:

– Изделие весьма достойное. Вместе с тем понимаю, что в секрете останется порода дерева, приемы сушки, способы окраски и раствор для пропитки. Короче все, что нужно для изготовления этого чудесного предмета.

– Вы правильно понимаете нас.

– Тогда начнем с цены. Сколько хотите за одну штуку?

Посетители снова переглянулись. Теперь заговорил отец:

– Купцу Еремееву мы сдавали по шесть копеек, он продавал по десять. Но это было раньше, с того времени мы кое-что изменили и получилось удорожание.

– Так какая ваша окончательная цена? – спокойно спросил Ахен.

– Ну, положим, семь копеек.

– Тогда послушайте меня и прошу не перебивайте. Становиться перевалочным местом я не смогу. Вы хотите привозить мне готовые изделия, чтобы я их просто продавал соотечественникам, как свои, кривил душой и присваивал себе титул изобретателя. Уверяю вас, что этот обман очень быстро откроется. В моей мастерской нет ничего такого, что указывало бы на изготовление пуговиц. Играть со своими земляками я не хочу.

– Каково ваше предложение?

– Открыть мне часть секретов, например, породу древесины, способы ее сушки и может быть рецепт красителя. Остальное можете оставить в тайне.

Тихон был готов к маневрам немца и заявил:

– Ты, герр Ахен, ушел специально от вопроса цены! Продемонстрировал нам желание разделить изготовление и заговорить об удешевлении. Не так ли?

– У вас очень умный сын, герр Коробков! Смею заметить, что умный не по годам.

– Знаете, господин немец, я всю свою голову сломал, думая в кого он уродился. Вся родня с моей стороны, да со стороны жены тоже, одни уроды и пьяницы, лентяи и дураки, как и весь наш народ. Вы о нас именно так и думаете? Так что вернемся к началу. Называйте вашу цену.

– Пять копеек, и часть производства придется перенести ко мне в мастерскую. Купцы, с которыми мне придется иметь дело, любят совершать осмотр моих владений.

– Сложно, зато откровенно, – заявил Пахом.

Тихон немного подумав, сообразил, что его задумка близка к успеху, заявил:

– При цене пять копеек за штуку предлагаю все производство перенести к вам в мастерскую. В этом случае буду проживать в вашем доме на правах компаньона, основную часть операций будем делать вместе с вами, можете привлекать и учеников.

– Но в этом случае отгадаю все ваши тайны. А мы немцы народ умный и хитрый. В конце концов вышвырну вас на улицу за ненадобностью.

Тихон сбавил свой напор:

– Коли говорите об этом, то не выпроводите. Хотя может быть руки по цене выкручивать начнете. Только главное при обработке деревяшек – это пропитка, без нее изделие либо станет нещадно впитывать в себя влагу и разваливаться, либо сохнуть и крошиться. Так вот, мой батюшка будет привозить пропитку с собой и после использования увозить остатки. Такая позиция остановит ваше желание менять цену.

– В таком случае мне придется назначить цену пансиона для твоего проживания. В стоимость войдет место для ночлега и еда два раза в день. Или еду сам себе будешь привозить и готовить.

– С такой цены за пуговицу пансион будет бесплатный. Да и ваша кухня меня устраивает. А вот ночлег на матрасе в мастерской на полу мне не надобен. Другое место имеется. У вас обустроено чердачное помещение, там даже окно открывается.

– Мне нужно с сестрой посоветоваться. Посидите, я скоро приду.

Когда немец ушел, Тихон сказал отцу, что свою сестру хозяин за человека не считает. Она у него заместо прислуги, имеет касательство к расчетам, но делает это под неусыпным контролем Вильгельма.

Вернувшись, Ахен сообщил, что дождется приезда в слободу подходящих для пуговичной торговли купцов и сделает им предложение. В случае интереса пришлет в село Преображенское курьера с письмом.

Глава четвертая

Долгих три седмицы томился Тихон в ожидании весточки из Немецкой слободы. Послание привез молодой парень, прискакавший рано утром верхом на лошади. Он никак не хотел отдавать пакет Марфе, требовал или Тихона, или Пахома. Пришлось мужа поднять с постели и вести на улицу. Но этого курьеру оказалось мало. Он стал требовать подтверждающий документ. Терпение Пахома доказывать, что он есть он, лопнуло. Пришлось останавливать проходящего мимо соседа и просить его подтвердить свою личность.

– Скажи, Митрич, кто я таков?

– Чего-чего?

– Скажи, кто я таков?

– Запамятствовал что ли?

– Мне это важно!

– Ты, Пахоша, уже с утра чеклажку опрокинул? Али старые раны опять заговорили?

В их разговор встряла Марфа и объяснила соседу суть дела. Митрич вылупил свои глаза на курьера и начал орать на того во всю свою мощь.

– Ты откуда такой взялся? Честным людям на слово не веришь! Молодой, а уже пугливый! Перед тобой самый, что ни на есть, Пахом, Па-хом, Ко-роб-ков! Еще раз тебе говорю, это Пахом Коробков!

На крик Митрича прибежали двое его сыновей, один из них прихватил с собой лопату, а другой вилы. Курьер заморгал своими глазками. Вспомнил, что у него больная матушка и дом требует ремонта, и вообще других дел в этой жизни навалом. Вынул из своего кафтана пакет, сунул в руки Марфы и начал хлестать коня, что было силы.

В послании немец начертал две фразы: «Наши договоренности в силе. Жду у себя. Вильгельм».

Тихон с собой взял партию готовых пуговиц, часть сухих не распиленных заготовок и записку Марфы с рецептом состава. Пахом подогнал повозку и повез сына в новую жизнь.

Прошло время и прибыли немецкие купцы, приняли товар, внимательно осмотрев каждое изделие, расплатились с Ахеном. Тихон получил первую плату за пуговицы в сумме пятнадцати рублей.

– Теперь, когда вы, герр Ахен, убедились в состоятельности моей затеи, проверили мою надежность в делах денежных, я готов перед вами раскрыть состав пропитки пуговиц.

– Просто так? Не верю! Что хочешь взамен?

– Взамен хочу состав пропитки древесины против огня и соли.

– Просишь на благое дело?

– По цареву велению. Токмо при дворе не состою, исполню задание и забуду. Хочу пуговицы делать и продавать их. Никаких задних мыслей не имею, герр Ахен.

– Ладно! Тебе верю, а тут приходили двое, угрозами секрет выманывали. Имя царя тоже употребляли.

Немец велел Тихону оставаться в мастерской, через половину часа принес десять листов с немецкими словам и какими-то знаками.

– Отдай в таком виде, разберутся. Там все просто.

Тихон отдал записи отцу и велел идти во дворец, передать царю Петру тайну обработки дерева от Вильгельма Ахена.

– Да предупреди царя, что те двое, которых он посылал ранее, хотели угрозами тайну выведать, а деньги себе присвоить.

Верно говорят, что в раннем возрасте человек полностью открыт для знаний. К лету Тихон бегло говорил на немецком языке. Особо длинные беседы случались у него с сестрой хозяина. Получалось так, что Тихон оказался единственным человеком в окружении Фриды, который общался с ней с удовольствием.

Роман ушел к родителям, хвалился, что отец откроет ему собственную мастерскую по изготовлению мебели. На его место взяли паренька из села Братеево, которое раскинулось за городом на берегу реки Москвы. Отец нового ученика служил ярыжкой в каком-то Приказе. Паренька звали Семен, он оказался застенчивым и нетребовательным.

Алекс к этому времени постиг многие премудрости работы с древесиной, но все одно не хотел уходить от мастера. Было понятно, что причиной тому – Фрида. Что к ней испытывал Сашка, не знал никто. Но между ними существовала обоюдная духовная привязанность. Ей немного за тридцать, ему только-только стукнула пятнадцать годков.

После очередной ссоры с братом Фрида сидела в гостиной и тихо плакала. Тихон не смог оставить ее без внимания и подсел на лавку.

– Можешь мне не говорить о причине своих слез, все и без того понятно. Конечно, обидно, когда от брата слышишь только грубости. Служить бы ему командиром и орать на своих солдат. Причем, солдат должно быть много, а тут одна женщина принимает на себя грубость, рассчитанную на целый полк.

Фрида закивала головой, вытерла слезы и начала рассказывать:

– Всего-то неправильно сложила три цифры, и ошибка случилась на четыре единицы. За это он меня назвал одним русским словом таким, что повторять не хочу. К этому слову добавил еще кое-что, но уже по-немецки.

На следующий день приехал Сашкин отец, чтобы передать ему очередную партию сладостей и денег. Обнаружив свое чадо в приподнятом расположении духа, в состоянии трепетного волнения, купец начал допытываться о причинах. Видимо, Сашок, как воспитанный сын, откровенно поделился с отцом своими чувствами к Фриде. Если силу грома и молнии принять за единицу, то купец умножил все это раз на восемь. Учение моментально было закончено, мальца под белы рученьки вывели из дома и усадили в ландо. На выходе купец высказал учителю все, что родилось у него в голове после сообщения сына.

Фрида снова залилась горючими слезами, Вильгельм закрылся у себя в кабинете. Тихон решил, что должно пройти какое-то время, чтобы забылся случившийся конфуз.

По-прежнему в общении между Тихоном и хозяином оставалось доверие и наличествовало дело. Все имевшие место разговоры не выходили за рамки одной темы. По мере освоения европейского рынка среди немецких купцов, привлеченных Ахеном к сотрудничеству, активнее всех продвигался герр Клюге. Он чаще других приезжал в Москву и делал заказы на хороший объем. Не допускал посторонних к своему общению с Вильгельмом, и, когда в их окружении появлялся Коробков, Клюге либо прекращал разговор, либо переводил его на сторонние темы. Было очевидным, что купец принимал парня за помощника на побегушках, не имеющего отношения к технологии производства. Но это Тихона не раздражало, главное, что купец стремился к постоянному активному сотрудничеству.

Незаметно ремесленная мастерская превратилась в целое предприятие. Вместо учеников пришлось нанять трех работников. Условия проживания остались те же, но теперь хозяин не получал деньги, а выплачивал их в виде вознаграждения за сделанную работу, приносящую хороший доход.

С началом новой весны Клюге заговорил о расширении рынка сбыта. Теперь его заинтересовал английский покупатель. Тихон видел, как Ахен и Клюге ругаются злобно и грубо, но не обращал на это внимания, был уверен, что немчура меж собой всегда договорится.

То, что царь Петр регулярно приезжает в Немецкую слободу, на Москве знали почти все. Тихон интереса к этому не проявлял. Его не интересовали слухи о похождениях государя, не испытывал он желания о новой встрече с царем. Но за него это сделал случай. Тихон шел в лавку по своей надобности и не обратил внимание на группу беседующих в сторонке парней и девок. Сзади услышал шаги и оглянулся, его догонял Петр Алексеевич.

– Али не узнал меня, Тихон Коробков? А я тебя помню. Хорошую ты мне службу сослужил. Еще на воров указал. Все подтвердилось. Хотели немца запугать, а деньги между собой поделить.

– Рад угодить вашему Величеству!

– Тут в Слободе по какой надобности?

– И живу, и работаю. Долго обо всем рассказывать. Но кабы не задание, не знаю, где бы находился.

– По-прежнему готов служить мне?

– Я решений своих не меняю.

– Когда потребуешься, позову! Пойдешь?

– Зови, Петр Алексеевич.

От своего отца Тихон уже знал, что царевна Софья все настойчивее добивается отстранения Петра от притязаний на трон. Ведь, согласно закону, близился срок сдачи царевной своих регентских полномочий. Рассказывал отец о потугах Софьи не допустить дружбы Петра со стрельцами. Именно в стрельцах видела царевна вооруженную опору своей власти.

Когда дела складываются и тебя сопровождает успех, время бежит очень быстро. Выручка от производства и продажи пуговиц позволяла решить все бытовые проблемы в семье Ахена и Коробкова. Но в последнее время обозначился конфликт с главным компаньоном Клюге. После его очередного посещения Слободы, Ахен заперся в своем кабинете и не выходил до самого вечера. Тихон ждал прояснения ситуации. Только на следующий день хозяин пригласил его на разговор, в котором без лишних эмоций сообщил о прекращении деловых отношений с Клюге. Получалось так, что компаньон уже длительное время требовал пересмотра прежних договоренностей. Он требовал от Ахена передачи ему секретов изготовления пуговиц и еще чего-то, более важного. Ахен не смог переубедить его в обратном и придумал хитрый ход. Пришлось подсунуть придуманные на ходу данные о породе древесины, рецепты сушки и окончательной обработки продукции. Ахен предполагал, что Клюге проведет опыты, набьет себе шишек и успокоится. Но тот быстро разобрался и вернулся. Снова произошел скандал.

– Пусть катится! Мало ли что завтра взбредет в его буйную голову. При очередном появлении отсылайте его ко мне, а я что-нибудь придумаю, – продолжил Тихон.

– Но я не хочу выглядеть, как баба на пожаре.

– Это как? – удивился партнер.

– Стоит, орет и не знает, что делать.

– Это так у вас, у немцев, а у нас баба и звать на помощь не станет, сама с пожаром справится.

– Спасибо тебе, Тихон, но я разберусь с ним сам. Нам теперь надо искать новые рынки сбыта продукции. Теперь в Европу Клюге не пустит. Может здесь, в других городах или на Востоке. Прошу об одном, если со мной что-нибудь случится, позаботься о Фридерике. Поверь, с этим я могу обратиться только к тебе, – в голосе немца присутствовали страх и мольба.

– Что за паника, герр Ахен? Вашего Клюге соплей можно перебить. Кто он такой, чтобы его бояться? А вот с торговлей хуже. В Москве мы купца Побединского не обойдем. Ему свои медные пуговицы продавать надо. Могу поехать в Коломну, к отцу Алекса. Он торгует на средней и нижней Волге. Про восточные страны нам придется забыть, мне сказывали, что там любят пуговицы из золота, серебра и обязательно с жемчугами. А насчет Клюге, мне кажется, вы преувеличиваете. Не похож он на страшилу.

Ахен с надеждой сказал:

– Пожалуй разговор с отцом Алекса можно провести, но без меня. А насчет Клюге … Вы этого человека знаете плохо! Он способен на все.

Закрома с зерном, бочки с соленой рыбой, кирпичные заводы, баржи на Оке и Волге – все это купец Полосухин. Его дом в Коломне знал каждый и на спрашивающего посетителя смотрели с подобострастием. Сторож Тихона проводил от ворот к беседке и велел ждать барина. Но первым подскочил Алекс. Он вырвался из дверей особняка и бегом устремился к посетителю. Сначала спросил про Фриду и про ее настроение. Тихон догадался о не пропавшем интересе и авторитетно заявил, что женщина, если и подарит свою честь, то только самому Алексу. Подошел хозяин и общение начал необычно, велел поблагодарить своего сына за настойчивость. В противном случае посланца немца Ахена ожидало бы битие палками.

– Я поспешил к вам, господин Полосухин, по очень мирному вопросу, – начал свой монолог Тихон и пригласил купца поучаствовать в выгодном пуговичном деле.

– А что иноземцы уже наелись вашими деревяшками? Знаю, что торговля шла у вас бойко, что до самого Амстердама добрались.

– Успех нас и погубил. Другой немец, торговый компаньон, хотел перепрыгнуть через одно свое место, да упал.

– А на Москве чего? Деньги считать перестали?

– На Москве погоду делает Побединский. Такому дорогу не перейдешь.

– Леха, малый свирепый. Говорят, будто с ворами знается, целые ватаги под ним ходят. Без него даже атаманов не назначают. Ну, показывай свои пуговки.

Тихон выложил на стол коробочку с малой партией. Купец повертел, потрогал, приложил к своему кафтану и хмыкнул:

– Попробую в Нижнем, туда народу много съезжается. Коли интерес обнаружу, буду компаньоном. Про деньги решим потом, не боись, не обману. А как там кобылица необъезженная поживает? Не забрюхатила еще?

– Она несчастная женщина. Только я ей помочь ничем не могу.

– Мой Сашка тоже.

Из Коломны Тихон поехал в Преображенское. Он решил дома переночевать и утром появиться в слободе. Домашние безусловно радовались ему, их редкие встречи заканчивались длительными посиделками, обсуждением насущных дел. Васятка старался брать пример со старшего брата, даже в интонациях пытался подражать. Настена одаривала старшего своими поделками, то цветок засушит и сделает из него бабочку, то камушек раскрасит, изобразив на нем какого-нибудь зверька.

Тихон из-за вечной занятости подарков младшим не привозил, одаривал их деньгами с пожеланиями не копить, а истратить для своей радости все. В этот раз, когда младшие ушли спать, мать рассказала о своей встрече с тем самым седым дедком.

– Сидит на соседской скамеечке и будто ждет меня. Сколько времени прошло, а дед все такой же, совсем не изменился, разве что борода стала поболе. Тут без всякого здорованья говорит мне: «Ждут твоего старшего сына испытания великие, чащобы лесные и болота смрадные. Но это путь к его очищению и полному счастью». У меня к нему сразу вопросы пошли, а он встал и двинулся прочь будто незнакома я ему вовсе.

– Ты, Тихон, не скалься. Этот дед мне тогда все верно нагадал, – сказал отец.

– А я в ближайшее время в лес не собираюсь, разве что в Коломну опять придется ехать.

На том разговор завершился.

Когда Ахен и Коробков обсудили суть переговоров с купцом Полосухиным, то решили сделать в производстве перерыв. Будет ответ от купца, тогда и производство возобновится. А пока отдать работникам причитающиеся деньги и отправить на десять дней по домам.

По случаю свободных дней Коробков купил в пекарне горячих пирогов и булок. В лавке приобрел сладости. Пришел к Ахену и предложил организовать чаепитие. Вильгельм быстро и коротко что-то сказал сестре, да так, что Тихон ничего не разобрал. Та повозилась у шкафа и поставила на стол громадное блюдо с ломтями сыра и всякими копченостями. Тихон распознал сало и курятину, остальные кусочки по виду ему ничего не напоминали. Вильгельм принес кувшин тонкой работы с резной деревянной пробкой.

– Это вино сделано на самом юге Европы из винограда особого сорта. Только пейте аккуратно. Голова останется светлой, а вот ноги могут подвести.

Потом Ахен сказал здравицу в честь русских людей. Тихон тоже не остался в долгу и поблагодарил судьбу за дружбу с хорошими и честными немцами. Разговор становился все откровеннее, и Коробков несколько раз подчеркивал, что честность Ахена и его обязательность дали ему пример по жизни. Разошлись они за полночь. Тихон действительно, едва доплелся до своей кровати и повалился спать не раздеваясь. Всю ночь ему снились геометрические фигуры и резные наличники с яркой раскраской.

Глава пятая

Тихона разбудил истошный женский крик. Он открыл глаза, прислушался и подумал, что ему приснилось. Но тут все повторилось, и он узнал голос Фриды. Вылетел из своей коморки и кубарем спустился вниз. Снова послышался крик и теперь стало понятно, что он раздается со стороны кабинета хозяина. Подбежав, увидел сидевшую на полу сестру хозяина, а за столом самого Ахена. Только его голова лежала на поверхности стола в луже крови, а руки безжизненно свисали. Парень перенес обезумевшую Фриду на диван, потом подскочил к Вильгельму. То, что он мертв сомнений не вызывало. Ухватив тело за плечи, хотел прислонить его спиной к стулу, но увидел открытую здоровенную рану на горле. В глаза бросился открытый металлический шкаф, выдвинутые ящики стола и разбросанные чернильные принадлежности. Не было ни одного листка с записями.

Тихон подошел к Фриде и присел рядом. Женщина находилась в полуобморочном состоянии. Тогда Коробков вывел ее на улицу, усадил на лавку и велел глубоко дышать. Окликнул проходящую мимо женщину и попросил ее о помощи. Та уставилась на него и долго не могла понять, что произошло в доме спокойного и тихого господина Ахена.

Уже через час возле дома собралась толпа. Ждали приезда людей из Разбойного приказа. Те приехали в послеполуденное время. В пролетке сидело четверо. Главный – в должности подьячего. По лицу он казался мужчиной без возраста, что-то среднее между глубоким стариком и молодым парнем. Гладкое лицо без признаков растительности, бесцветные злые глаза и тонкие синие губы. Одет он был в черную вотолу, на голове то ли картуз, то ли шляпа. Дай этому человеку в руки косу и будет точь-в-точь символ смерти.

На козлах сидел молодой парень, как потом выяснилось, он еще исполнял обязанности писаря. С ними приехали два молодых красивых стрельца. У них был жизнерадостный вид, который никак не соответствовал причине их появления. Главный в черной вотоле по-хозяйски раздвинул толпу и взялся за дверную ручку, но дверь была закрыта на замок.

– У кого ключи! – громко выкрикнул главный.

От толпы отделилась Фрида в сопровождении Тихона и открыла замок. Что там происходило внутри дома, осталось в неизвестности. Потом вышел молодой служка и не до конца устоявшимся голосом внятно и громко объявил:

– Произошло убийство с целью ограбления, убийца оставил следы и скоро будет пойман.

Толпе велел расходиться. Двое мужиков со свернутым тюком подмышкой вошли в дом. Вскоре они вынесли завернутое в серо-зеленую материю тело хозяина, положили его в повозку и увезли.

Фрида выскочила на улицу и ее снова пришлось приводить в чувства. Потом начался допрос свидетелей. Главный спрашивал, молодой писал. Сперва Фрида, потом Тихон рассказали о вечеринке накануне. У главного вопросов было много и в конце концов он встал, потянулся вверх, потом подержался пальцами за переносицу, встал перед Тихоном и спросил:

– За что вы убили господина Ахена?

Коробков чуть не рухнул с табурета, попытался встать, но услышал раздирающий окрик:

– Сидеть, тать поганая!

– Я его не убивал, не было у меня причин для убийства.

– Значит не хочешь признаваться. Заставим! Вы двое, – он обратился к стрельцам, – останетесь с этим до утра. Заприте его, ну, вон в чулан и не спускайте глаз. Утром пришлю арестантскую карету и убийцу повезем в тюрьму. А ты, женщина, переночуешь у соседей. Утром тебя тоже будем допрашивать.

Фрида хотела подойти к Тихону и что-то ему сказать, но стрелец преградил ей путь и велел скорее уходить из дома.

– Но я близко никого из соседей не знаю, меня могут не пустить на ночлег.

– Не наше дело. Был приказ, вот и уходи.

Фрида заплакала, но стрелец вывел ее в коридор и было слышно, как хлопнула входная дверь. Тихон молча вошел в чулан, сел на матрац. Один из стрельцов встал напротив него и спросил:

– Ты Пахому Коробкову не сродственник?

– Я его сын.

– Мы с твоим батюшкой службу несли в нашей первой засаде. Было это в усадьбе купца Мартынова. Твой батюшка был у нас за старшего, очень по-человечески к нам относился.

Заговорил другой стрелец:

– Не повезло тебе, Тихон Коробков, у давешнего дознавателя промахов не случается. Коли назначил тебя убийцей, так им и останешься до самой казни. Он всех своих подопечных под топор подводит. У него других наказаний не бывает.

– Что же мне делать? Я не убивал Ахена! Нам с ним делить-то было нечего. Скажу даже, что у меня есть подсказки насчет убийцы.

– Это уже никого не интересует. Слушать тебя никто не станет.

– Разве что дойти до самой царевны Софьи, – неожиданно высказался стрелец, но тут же ему возразил другой.

– Сделаешь еще хуже. Жил Коробков в селе Преображенском, а работал в Немецкой слободе. Соображаешь? Так я тебе подскажу. В одном месте царь Петр живет, в другом отдыхает. Так что узнай царевна о Тихоне, она вместе с ним еще людишек под топор добавит.

– Братцы стрельцы, на вас всю надежду возлагаю, сам на судьбу не ропщу, но страшно от мысли, что настоящий убийца на свободе останется.

– Получается, Тихон, ты весь из заговоров соткан. И в самом деле, не шпион ли ты царя Петра?

– Шпионы прячутся, а я весь на виду. Но и вашей судьбе тоже не завидую. Когда Софьюшка троном завладеет всех стрельцов с собой в благодать не возьмет, слишком вас много вокруг нее. Большинству случится отворот-поворот.

– Это мы понимаем.

– А коли понимаете, на моего батюшку поглядите. Выпал из строя по здоровью и забыли про него. Коли бы не скопленные деньги, так и сгинул бы под забором.

– Говоришь дело, а что предлагаешь?

– Деньги.

– Сколько?

– Двадцать рублей… серебром… каждому.

– Двадцать пять.

– Идет. Только тут денег у меня нет.

– Тогда что ты нам головы морочишь?

– Деньги у меня в Преображенском. Ежели отпустите, накажу отцу, он вас обманывать не станет.

Стрельцы стали между собой совещаться и у них возникла еще одна закавыка. Озвучили ее наперебой.

– Как же ты смог совладать с нами с двумя молодцами? Позор нам будет, да и подозрительно все станется.

– Наоборот, все обернется против дознавателя. Положим так, ночью проникли в дом на выручку мои подельники, аж пять человек. Меня освободили, а вас связали.

– А позор дознавателю в чем будет?

– Он же главный и должен был предусмотреть, что у найденного убийцы на свободе могут оставаться подельники. Он был обязан сделать тут засаду, привлечь не двоих, а десяток стрельцов.

– И то верно! Давай, сказывай, где твой дом расположен в селе Преображенском. Да вяжи нас покрепче.

Тихон с невероятной скоростью добежал до дома родителей. Появление сына встретили с облегчением. События в Немецкой слободе уже обросли слухами, но во всех них Тихон обозначался жестоким душегубом. Пахом и Марфа не верили ни единому слову, но оба прекрасно знали кривизну существовавшего правосудия.

Теперь, когда Тихона назвали убийцей, и он сумел убежать из-под стражи, приказные первым делом пожалуют в их дом. То, что Тихону надо немедленно уходить понимали и родители, и он сам. Марфа собрала узелок, Пахом подробно объяснил, как найти дом Нюрки и атамана Слепеня в Красном селе. Тихон не забыл отдать батюшке деньги для стрельцов и рассказать ему о том, кто эти люди. Перед уходом Марфа запричитала:

– Опять оказался прав проклятый седой вещун.

Нюрка, Слепень и их люди тоже наслышались об убийстве в Немецкой слободе. Общим кагалом решили, что приказные могут пожаловать и сюда. Совместное дело с «огнем» не являлось секретом. Предложили Тихону спрятаться у бабки Акулины, что живет через два дома от них. В прошлом бабка слыла лихой атаманшей, но к старости остепенилась, хотя к воровским людям по-прежнему относилась с уважением.

С обыском в дом Коробковых ворвались в полдень. Главный дознаватель впереди, за ним шесть стрельцов. Облазили все «мышьи норки», напугали Васятку с Настеной, даже додумались детям задавать каверзные вопросы, авось проговорятся. Потом настала очередь Марфы и Пахома. Главный выбрал горницу и туда завели женщину, а ее мужу велели сидеть в ожидании у печки в избе. Но первый допрос у главного не пошел. Марфа билась в истерике и заливалась горькими слезами. Завели Пахома, главный тут же встал напротив него и объявил:

– Твой сын государственный преступник.

– Эво, хватил, господин дознаватель! Какой такой заговор он сотворил? Такими словами не бросаются, нужны доказательства.

– Грамотный как я погляжу. Верные люди мне сообщили, что твой выродок в Немецкой слободе с царем Петром встречался.

– Вот удивил! Он и тут к царю во дворец ходил.

– Ну-ка, ну-ка, сказывай дальше.

– Что тут сказывать, звал его царь в свое потешное войско, да не пристало Тихону ерундой заниматься, надо семье помогать, деньгу зарабатывать.

– Значит во дворец ходил? Ну вот, все и получилось, налицо самый настоящий заговор.

– Какой же тут заговор? Не пойму тебя, господин дознаватель.

– Знаешь ли ты, что его освободили?

– Выходит справедливость восторжествовала!

– Кто его освободил? А освободили его люди царя Петра из потешного войска. Тоже, наверное, к убийству причастные.

– И где же теперь мой сын?

– Хочу от тебя узнать.

– Но я его не освобождал.

– Иди пока, но учти, когда твоего выродка поймаем, он во всем признается, тогда и тебе не сдобровать.

– Меня-то за что?

– За то, что потакал государственному преступнику.

Первым уехал главный. Нестройными рядами стрельцы выходили на дорогу. Двое из них подошли к Пахому.

– Помнишь нас, Пахом Коробков? – спросил один.

– В засаде у купца Мартынова сидели, – ответил Пахом.

– Сынок ничего нам не передавал?

– Все передал, только пусть ваши подальше уйдут. А то на радостях все вместе погорим.

Бабка Акулина жила одна, домик старенький, покосившийся, но с двором, огороженный частоколом. Скотину бабка не держала. Определить, живет ли у нее кто посторонний, было сложно. Старуха пообещала Нюрке и Слепню обеспечить постояльцу покой, но после их ухода приняла свирепый вид.

Тихон молча развязал узелок, выложил на стол пироги, вареные яйца, потом в некотором отдалении положил серебряный рубль.

– Деньгой меня не удивишь, – пробурчала старуха, но денежку спрятала в карман.

Заговорила только на другой день:

– Ты, милок, к окнам близко не подходи, да на двор старайся выходить по темноте. Слухи ходят, будто дело государево. Когда так, то по всем местам пустят соглядатаев. А они как тараканы, спасения от них не сыщешь.

Тихон, молчавший до этого, наконец, отреагировал:

– Что же мне теперь в твоем доме годами сидеть? Я и один день еле выдержал.

Бабка села спиной к окну, чтобы видеть лицо своего гостя.

– Когда Степан Тимофеевич Разин шибко разгулялся, любил покойник добром разбрасываться, жила я в городе Астрахани. Слышал о таковом?

– И про Разина слыхивал, и город внизу Волги тоже знаю!

Старуха кивнула и продолжила:

– Было мне тогда пятнадцать годков, чуть тебя помоложе. Мой батюшка ходил по морю, струги водил, в деньгах дома был достаток. Но постоянно шумно. Смешение кровей покоя не давало. Мать татарка, отец турок, да и они не чистые, с добавками. Конечно, все сказалось на их детях, то есть на мне тоже. Мало того, что по лицу не разберешь с каких я краев, так еще по натуре страсть неуемная, секунды не могла на месте сидеть.

Тихон упер локти об стол и положил на руки голову, весь обратился во внимание.

– Влюбилась я в одного казачка, звали его Федор. А он правая рука Васьки Уса, которого атаман Разин оставил в Астрахани делать Казацкое государство. Только словили Степана Тимофеевича и привезли в Москву и в июне семидесятого казнили. А Ус Астрахань под собой держал, спуску никому не давал, оборону укреплял. Подошел к городу воевода Милославский и гарантировал всем помилование. В ноябре Астрахань сдали, и воевода сдержал слово, народ воспрял духом, дескать, прощение вышло. Только отозвали князя Милославского, прислали князя Одоевского. Тут все и началось: Федьку моего казнили, я еле ноги унесла. А прошло два года и все забылось, спокойно приехала в Москву и обосновалась в Красном селе. Спрашиваешь к чему я это все говорю?

– Ко мне обращаешь?

– Просто наверху нынче так, а завтра эдак. Сегодня милуют, завтра казнят или наоборот. И ценности по времени перемещаются. Сегодня ты преступник, а завтра никто или герой.

– Хочешь сказать, что мне надо до поры до времени спрятаться?

– Пока шум вокруг тебя не утихнет. Я выгнать тебя не могу, уважаю и Нюрку, и Слепня, но вот свести тебя с такими же людьми, которых ищут и потому они живут по лесам, это я могу. Ты у меня в дому долго не усидишь. Натура у тебя непоседливая.

Глава шестая

Атаман Клычок держал своих людишек в строгости и полной ответственности за каждый шаг. Кто пытался этим пренебрегать подвергался жестоким наказаниям, вплоть до лишения жизни на виду у всех. Свой доход ватага имела от разбоя на Тверском тракте. Специально подготовленные бандиты искали будущую жертву на ярмарках, выясняя ценность продаваемого товара, количество охраны. За ними следили, а потом атаман устраивал на дороге засаду. Каждый раз меняли место нападения, неизменным оставалось перекрытие дорог. После прохода обоза, дорогу перегораживали упавшим деревом сзади. Впереди по ходу разворачивали телегу поперек. Будущая жертва оказывалась в западне. Великую сложность составляло то, что тракт был оживленный, могли попасться встречные, стало быть, бросок за добычей должен быть внезапным и моментальным.

Что связывало Клычка с бабкой Акулиной, не знал никто, но атаман регулярно навещал старуху и передавал ей деньги. В этот раз атаману пришлось возвращаться с навязанным ему парнем, который прятался от властей за совершенное убийство.

Суть воровского промысла парень осознал, прожив три седмицы в лесном лагере татей. Лоскутами, а то и кусками картинка складывалась из разговоров бандитов между собой, из их рассказов о воровских приключениях.

Поступила очередная команда готовиться к выходу, но атаман снова велел Тихону оставаться в лагере и готовить для ватаги похлебку. После третьего отвода Тихон высказал обиду Клычку и получил поддержку ватаги. Только атаман оказался прав. Получив разрешение участвовать в схватке, Тихон по сути оказался обречен. Действительно, ударив дубиной первого попавшегося обозника, Тихон в ответ получил удар кулаком в нос. Потеряв ориентир, парень схватился руками за лицо, а охранник уже замахнулся на него саблей. Оказавшийся рядом Клычок, успел пырнуть кинжалом этого мужика. В том же бою Коробков не заметил другого обозника. И снова выручил случай. Рядом находился свой из ватаги.

Тихон выучил два урока: коли замахнулся на противника, бей со всей силы и, если окажется этого недостаточно, продолжай наносить удары до полной бессознательности противника; второй урок сводился к тому, что коль скоро встрял в схватку, то верти головой на все четыре стороны, не упускай из виду происходящее по бокам и сзади. Тихон оказался способным к бандитским подвигам, за несколько следующих нападений он не только остался жив, но и не получил ни одной царапины. За смелость и ловкость ватага прониклась к нему уважением. Иногда на Тихона наваливался стыд. Гложущие его изнутри чувства, создавали образы матушки и батюшки, возвращавшихся от купца Еремеева с расчетом за проданные пуговицы. Воображение рисовало нападение на них татей, избиение, лишение честно заработанных денег. Часто Тихон видел себя, закованного в кандалы, бредущего под охраной по улицам Москвы и толпу ненавидящих его людей. Слово «душегуб» восстанавливало в памяти лицо Вильгельма Ахена. Парень стал придумывать разные приемы бескровного грабежа. В конце концов он предложил Клычку сшить из войлочных накидок колпаки на голову для каждого вора с прорезями для глаз и рта. Резон он объяснил Клычку так:

– Всех обозников, оставшихся в живых, допрашивают люди воеводы. Прежде спрашивают, как выглядели тати. А у нас в ватаге почти каждый имеет на роже отметины.

– И что? Не возьму в толк твое изобретение!

– Прежде чем дубасить охрану, надобно предлагать отдать ценности добровольно по-хорошему, взамен гарантировать жизнь.

– И что?

– Думаю через два-три случая слух пойдет среди купечества, что лучше Клычку отдать все без боя, чем остаться без добра и здоровья.

– Поговорим с ватагой! А колпаки зачем?

– Так примет наших у розыска не будет.

Царевна Софья Алексеевна слушала доклад думного дьяка о ценах на еду и соль, об отношении к ней купечества, о народных нестроениях. В конце выступления дьяк с извинениями и расшаркиванием попросил разрешения сообщить о необычном предложении дознавателя Разбойного приказа. Софья ленивым кивком дала такое разрешение.

– Смею заверить, что сей подьячий Разбойного приказа служил еще вашему батюшке, благословенной памяти Алексею Михайловичу. Служил верой и правдой.

– Давай к делу! – в голосе царевны уже слышалось раздражение.

– Расследовал этот дознаватель убийство краснодеревщика из Немецкой слободы. Убийцей оказался Тихон Коробков – сын бывшего стрельца. Только в первую же ночь Тихона Коробкова освободили солдаты потешного войска царя Петра. Дознаватель предлагает на этом основании арестовать и подвергнуть сыску всех помощников Петра из потешного войска.

Думной дьяк положил перед царевной два листа бумаги: обоснование и список для ареста, поклонился и вернулся на прежнее место.

– Можешь идти, – разрешила Софья.

Идея ретивого служки пришлась по душе царевне, но принимать решение без совета Василия Васильевича Голицына она побоялась. Послала курьера за своим фаворитом. Князь прибыл тотчас, прочитал записку и задумался.

– Мало ли что, Софьюшка, говорят при дворе об этом дознавателе. Пусть он искренне предан роду Милославских, но мы не знаем истинных целей; какого он рода – племени; чем дышит; чего хочет от жизни.

Не прошло и седмицы, как князь Голицын выяснил, что дознаватель отличился при следствии на подручных донского атамана Степана Разина. По его личному обвинению казнили сто пятьдесят казаков. Но запомнился он еще по одной причине. Когда Стеньку Разина вывели на лобное место вместе с его братом Фролкой, то последний стал выкрикивать «слово и дело государево». Стеньку четвертовали, а Фролкину казнь отсрочили. Речь шла о несметных сокровищах, спрятанных атаманом и его товарищами. Долго искали клад по указанным Фролкой местам, но не нашли. Преступника решили оставить пожизненно в тюрьме. Вот тут дознаватель и взбеленился. Куда только не обращался с жалобами, в какие только двери не стучался. В конце концов подкупил внешнюю охрану острога и проник во внутрь, хотел сам привести приговор в исполнение. Но забыл про внутреннюю охрану, она его задержала и препроводила в тот же Разбойный приказ. Голицын насторожился и запросил родословную служки.

Боярский сын при рождении не получил должного отличия для мужеского пола. При взрослении на щеках, подбородке и над верхней губой не вырос ни единый волосок. Уже совсем взрослый дядька, а щечками блестел будто младенец. Ненавидел всех. Чуть что, старался тому человеку насолить изрядно. Неизвестно, кто определил его на службу в Разбойный приказ. Но там он нашел себя и свое удовольствие.

Все это Василий Васильевич не преминул сообщить царевне и предложил одарить дознавателя по-царски за рвение и убрать из Разбойного приказа да так, чтобы его туда даже на порог не пускали.

– Боюсь, Софьюшка, придумает этот дознаватель что-нибудь, как в свое время с Фролкой, а мы с тобой окажемся крайними. Обвинение хлипкое, а на кону жизнь людей Петра.

– Да как же я такого без дела оставлю? Поди еще хуже сделаю.

– Так поручи ему сидеть дома и писать книгу о своих достижениях в деле сыска. Дескать, для будущих дознавателей пример будет. Да денег положи поболе, чем ныне получает.

Как-то в конце зимы из очередного похода в город вернулись в лагерь посыльные бандитов. Принесли самую модную на Москве новость. Известный дознаватель из Разбойного приказа внезапно помер. Одни говорят о болезни сердца, другие об отравлении, а третьи чуть ли не о самоубийстве. Ко всему к этому добавляют будто царевна Софья вызывала его в Кремль и благодарила за верную службу деньгами и почетным поручением. Каким? Не ведаю?

Клычок любил слушать новости и сплетни из Москвы. Послушает-послушает, хмыкнет и пойдет по своим делам. А тут он поглядел на Тихона и молвил:

– Стал дознаватель жизнь свою вспоминать, а там одни убиенные им. Похоже собрались искалеченные души и подсказали дознавателю идти скорее к ним.

Воцарилась тишина, атаман обращаясь к Тихону, сказал:

– Ты не думай, что дознаватель свои подозрения насчет тебя унес в могилу. Дело по твоему розыску осталось. Только передали его другому ироду.

Воровская жизнь несет в себе много всяких запретов. Попытки нарушить их оборачиваются серьезным наказанием. Ну, куда деваться бедному вору, когда одна и та же мысль преследует на каждом шагу? А тут еще неписанные законы: не проси, не верь, не бойся. Все-таки Тихон решился на разговор с атаманом. Поведал о своем желании навестить родителей, брата и сестру, о нестерпимой тоске по жизни среди людей. Клычок выслушал его внимательно, даже не разозлился, только приказал забыть об этом.

К весне пути развезло, и купцы перестали гонять свои обозы, ждали сухих дорог и теплой погоды. Посыльные из ватаги по-прежнему ходили в город, теперь больше за новостями, чем по основному делу. И вот однажды Клычок после очередного возвращения посыльных позвал Тихона к себе. Молча вручил ему свернутый вчетверо плотный лист бумаги. Написанный аккуратным почерком текст удостоверял, что податель сего документа – Смыков Иван, сын Степана, мужеского пола, столяр.

– В том, Тихон, имею свой резон. И люди большие за тебя просили. Только ежели ослушаешься нас, то пеняй на себя!

– Не знаю, как тебя благодарить, атаман? Что за люди большие? Не ведаю.

– Сначала благодари матушку с батюшкой. Пришел к нам мальчонкой желторотым, да вот выправился, в плечах раздался, бородка появилась, брови срослись, голос перешел в другую ипостась. Теперь тебя признать смогут только те, кто близко знаком. Касаемо больших людей, не ведаю. Старуха придумала, а за ней много людей имеются и бояре кремлевские. Думаю тебе уготовила службу великую.

– Мыслимо ли мне на виду подвязаться. Говоришь, ликом поменялся. А кому надобно, тот признает.

– За то не переживаю. Уверен, все продумали. Отпускаю тебя с легким сердцем.

– Что, атаман, можно собираться и уходить?

– Иди с Богом! Да только не домой к родителям, сперва двигай к бабке Акулине!

Акулина открыла дверь избы и долго щурилась от брызнувшего в лицо солнца. Потом распрямила свои морщины и уставилась на нежданного гостя.

– Здравствуй, бабка, али не признала меня?

– Чего не признать? Неужели в своем племяше Иване Смыкове родиночку не почувствую.

Настал черед удивляться Тихону. Такой осведомленности и притворства от старухи он не ожидал. Хотя Клычок предупреждал.

– Ну, проходь в избу, что землю топтать!

В избе, сидя за столом, Акулина спросила о подарке для нее от Клычка. Тихон положил мешочек с деньгой и серебряный перстенек. Старуха кошель убрала, а колечко надела на указательный палец и начала любоваться игрой самоцветов, приговаривая:

– Он-он, разлюбезный, молодец Клычок, сдержал свое слово!

Потом бабка будто вернулась на землю, сняла с пальца украшение, ловко продела через перстенек невесть откуда взявшийся шнурочек и повесила все это себе на шею, спрятала под одеждами.

– Ну что, не понравилась тебе жизнь лесная? К людям захотелось?

– Просто я сам по себе! Еще царю Петру сказывал, что не мое это дело ходить строем, да и к человеческому жилью привык.

– Однако атаман тебя нахваливал. Говорил, что в бою ты дюже ловкий и храбрый.

– Мудреное ли дело дубьем, да кулачищем махать? Вот умами помериться, то дело другое!

– Ты что же думал, что Клычок не видит?

Бабка встала, взяла с поставца крынку, две кружки и поставила все это на стол.

– Винцо, Ваня, заморское, угощайся!

Опять бабка встала и принесла кусок бумаги, заглянула в него и передала Тихону. На бумажке была начертана непостижимая путаница из прямых и кривых линий, кружков разного размера.

– Так вот, племяш мой разлюбезный, нынче царственных печатей оберегатель – князь Голицын, затевает новый поход на Азов.

Тихон опять удивился. Древняя старуха рассуждает будто приказной боярин на заседании думы.

– С царевной Софьей решили они двух зайцев поймать. Крымского хана наказать за злобство в наших землях, выход в море поиметь, а также у народа любовь заслужить. Один поход Голицын бесславно провалил два года тому назад, даже до боя дело не дошло, положил людей в голодной степи из-за безводья и болезней. В этот раз уверен князь в победе. Софье торопиться надо.

– А как же царь Петр?

– Царь Петр более не соперник ей. Собрал из потешного войска два полка, в синей форме семеновцы, в зеленой – преображенцы. Вооружил их, научил воевать и укатил в Переславль. Для него, видишь ли, здешних рек мало оказалось, простор потребовался на Плещеевом озере. А что в Кремле творится, ему безразлично. А Софьюшка уже портрет свой заказала в царском одеянии, в руках скипетр и держава.

– Когда же ясность наступит?

– Всему свое время. Вот тебе чугунок с репой, пироги с зайчатиной. Попей, да начинай гюльбашах выписывать.

– Не понял тебя, старая!

– Учись этот знак писать, – Акулина указала на клочок бумаги с изображением, – надо уметь повторить это начертание при любом случае, тренируйся. Води пальцем по столу, только бумаги я тебе не дам, а то следов наоставляешь.

– Не больно знак-то мудреный, семь кружочков, семь зигзагов, семь точек и узоры на манер персидских.

– Вот сиди и учись править, а я буду к вечеру. Тогда наш разговор продолжим.

Акулина ушла, а Тихон поел, поглядел на дурацкого гюльбашаха и пошел к угловому топчану. После лесной жизни домашний уют раем показался. Лег парень, положил голову на подушку и провалился в глубокий сон.

Глава седьмая

Акулина, что было силы, трясла за плечо спящего Тихона, но тщетно. Парень никак не хотел возвращаться в реальный мир. Бабка добилась своего старым способом, она вылила на голову ковш холодной воды, он вздрогнул, глубоко вздохнул, спустил ноги с топчана и сел.

– Где я? – затряс головой Тихон, сознание медленно к нему стало возвращаться, – уже ночь? – прозвучал следующий вопрос.

– Поздний вечер, вставай, тебя ждет встреча с важным человеком. Он скоро придет. Только огонь зажигать нельзя!

Шагов никто не услышал. В избу будто проскользнула тень. Высоченного роста мужик, весь в черном сказал густым басом:

– Наши братья, что по лесам промышляют, шалят на дорогах, орудуют в городах – все достойны почтения. Только все они лишь людишки, а ты сейчас приблизился к людям. Настоящий вор грабит дворцы и ворочает горы золота. Мы главные в воровском мире, крадем из казны столько, сколько нам нужно.

У Тихона отнялся язык. Он понял, что влип в дурную историю, выхода из которой уже не будет. Тень продолжала говорить:

– Царевна Софья готовится венчаться на царство. Отчеканила из казенного золота деньги со своим портретом, сделала это в глубокой тайне, даже название придумала этой деньге «софолка» с ударением на первый слог. Хочет, чтобы весть о ее вступлении на престол сразу подтвердилась делом, да не только по всей Руси, но и в других странах. Соображаешь?

– Нет!

– Софья поручила Посольскому приказу подготовить поезд в дальние страны. Но хитрости ради решила придать этому посольству вид безобидной поездки, дабы не вызывать особого интереса. Посему кроме двух подьячих Посольского приказа набирают иноземцев, желающих вернуться домой. Коли на Руси их дела не пошли как подобает, милости просим восвояси; двух купцов наших везут для торговых переговоров, да тех русских мастеров, в ком Европа нуждается.

– Это кто ж такие? Мы всегда сами у них мастеров нанимали.

– Не скажи! Камнерезы, древоделы и ювелиры. Подглядели иноземцы мастеров у нас и к себе заманивают.

– Не возьму в толк, причем тут я?

– Имей терпение, парень! С этим Посольством отправляют в другие страны целый сундук софолок, а на одну софолку можно будет хорошую пару лошадей купить. Теперь понимаешь о каких деньгах идет разговор?

– Неужели такую ценность без охраны отправят? Небось и одного отряда мало покажется.

– В том-то и вопрос, парень, что откройся дело с софолками, весь замысел Софьи развалится, все тут надо делать по-тихому. И хотим знать, когда, как и по какой дороге тот поезд поедет. Тут в тебе надобность и возникла.

– Как же я могу это узнать?

– Сестру убиенного Ахена, поди, не забыл еще?

– Хотел бы забыть, да такое быльем не зарастает. Рана всю оставшуюся жизнь кровоточить будет.

– Однако придется вернуться в прошлое.

– Не хочу я туда возвращаться. Еле-еле ноги унес. Мне, господин Тень, на плаху не хочется. Я эту Немецкую слободу теперь за версту обходить стану. Что же ты меня опять в волчью пасть толкаешь?

– Дорога в лес к Клычку тебе заказана. И я тебе слишком много рассказал. А у Акулины во дворе кладбище небольшое имеется. Одним больше, одним меньше, разницы никакой не будет.

– Зачем на бабку наговариваешь, она мне, почитай, жизнь спасла.

Но тут послышался голос Акулины:

– Эх, Ванятка, кабы можно было вернуть все назад, то выстроились бы за мной мои крестники, кого обушком, кого ножичком, а особо чувствительных отваром потчевала. Тебя тоже станет жалко, коли упрямиться начнешь.

Земля ушла из-под ног у Тихона. Но снова чудесная сила прошептала в уши «покорись». Но наперекор всему Тихон посмел задать вопрос:

– В толк не возьму, ты за кого, за Софью или за Петра? За Милославских или за Нарышкиных?

– Я за свой карман. Когда он полный, мне все равно, кто царствует. При полном кармане людишек двести кланяться мне станут, а больше и не надо. Долго с тобой говорю, пора заканчивать. Акулина, готовь тесак тот самый, мой любимый. Говори, стервец, поедешь в слободу? Последний раз спрашиваю.

– Мне, господин Тень, в Немецкой слободе показываться нельзя, меня там каждая собака узнает.

– Не узнает. Завтрашнюю ночь, как сторож пройдет с колотушкой по первому разу, выходи к околице. Увидишь карету с вензелем князя Шимойского, ни о чем не спрашивай, садись в нее и тебя довезут до окраины Немецкой слободы. Пешком проберешься к дому Ахена. Поди знаешь тайные входы?

– Знаю.

– Фрида Ахен хотела бы уехать домой в Германию, да и воистину, чего ей здесь делать! Весь семейный доход находился в руках ее брата. Ныне от прежнего достатка один дом остался, но и тут есть оговорка. В Немецкую слободу поедет жить только иноземец. Посему и цена дома весьма низкая. Еще полгода и Фрида Ахен окажется в ближайшей богадельне. Хотя туда ее тоже не возьмут, она же не православная.

– Что я должен делать?

– Заставь Фриду пойти в Посольский приказ и упасть в ноги к дьяку Копытину. Только он сможет помочь в отправке Ахен в Германию первой оказией.

– И такой оказией станет посольство с софолками?

– Меня не удивляет, что ты догадлив. Надежные люди сказывали, в ближайшее время только одно посольство отправится из Москвы в Европу.

– Стало быть, узнав о месте и времени отправления поезда, Фрида поможет вам подготовить нападение?

– Не вам, а нам. И то, что Фрида не доедет до дома, не должно тебя беспокоить. Знаешь почему?

– В случае удачи я стану богатым человеком.

– Я же говорил, что ты догадлив.

Тень выскользнула из избы, воцарилась тишина. Акулина молча влезла на печку и вскоре раздался храп. Тихон до первых петухом не сомкнул глаз.

Он восхищался умению бандитов, их умению загонять человека в угол так, что и выхода не видать. К властям не пойдешь потому, как в розыске за убийство немца; в бега не пустишься – к тем же бандитам и попадешь. По-любому конец один. Ежели сделать так, как они просят, еще больше погрязнешь в злодействе. По его вине государево золото перекочует к бандитам, а людей в поезде поубивают. Сделают так, чтобы никаких следов не оставалось, а потом придет и его очередь. В том теперь Тихон нисколько не сомневался.

Он впал в полуобморочное состояние, которое потом перешло в болезненное забытье.

Акулина по утру, как ни в чем не бывало, подала на стол, и сама присела рядом на лавку. Тихон первым не выдержал, задал вопрос:

– Бабка, скажи, наконец, что ты все наврала, никакая ты не душегубка, а женщина несчастливой доли?

– Думаешь одно с другим не вяжется?

– Думаю, душегубец не может быть мужчиной или женщиной, это нечто волосатое, страшное и смердящее.

– А ты что же, Ванятка, в воровских набегах не убивал?

Тихона будто укололи острым предметом в бок. В бою он старался бить не до смерти, а там поди разбери. Ему стало противно за самого себя. Выскочил из-за стола и пошел на двор. Там в лесу, когда все одинаковые и делают одно и то же, кажется, что другого мира не существует вовсе. А здесь, в миру и на людях, все проявляется и приобретает страшное ощущение. Тихон вернулся в избу и попросил у Акулины перегонного вина. Бабка заулыбалась и поставила на стол штоф мутной жидкости.

– Зачем ты мне свой знак подсунула, коли готова была меня убить?

– Знак тот во спасение покоряется. Ты пей, касатик, пей!

Тихон сумел осилить лишь половину и тут же упал на пол.

Бабка растолкала его, когда на дворе уже стемнело. Тихон окунул голову в кадку с водой, размазал руками капли по лицу, набросил свой кожушок и вышел вон.

По всему сторож со своей колотушкой еще не проходил. На окраине Красного села стояла тишина, где-то поблизости журчал ручей. Парень позавидовал жучкам, паучкам и летающим тварям. Они делали то, что им предписано природой, ни о чем не беспокоились.

Стук колотушки и цокот конских копыт раздались одновременно. Тихон дождался кареты, увидел на двери вензель «князь Шимойский» и залез вовнутрь.

От окраины Немецкой слободы до дома Ахена Тихон прошел знакомыми тропами, иногда останавливаясь и прислушиваясь. Кроме дальнего собачьего лая ничего не настораживало. По-прежнему крайнее окно в мастерской не имело задвижки и открывалось на европейский манер – снизу вверх по прямой. В самом начале салазки немного скрипнули, но дальше окно поехало вверх будто по маслу. Оказавшись в мастерской, Тихон почувствовал затхлость давно не проветриваемого помещения. Раньше тут витали запахи древесины, столярного клея, хвойной смолы. Теперь мастерская напоминала склеп. Вернув оконную раму на место, Тихон прошел дальше.

В коридоре стояла мертвая тишина. Каждый скрип половицы отдавался гулким эхом по дому и уходил куда-то наверх. Коробков дошел до двери кабинета хозяина, потрогал ее, и она легко отворилась. Тихон подошел к столу и сел на место покойного хозяина. Воспоминания нахлынули на него. Дверь отворилась и на пороге обозначился силуэт Фриды. Шепотом женщина спросила:

– Тихон, это ты? Я знаю, что это ты.

– Я, Фрида, я!

Женщина на цыпочках быстро приблизилась к нему и прижалась всем телом:

– Думала, что больше тебя не увижу. Каждый день вспоминала наши беседы и благодарила Бога за те минуты. Где же ты пропадал?

– Потом расскажу. Никак не думал, что ты тоже окажешься в безвыходном положении.

– Я по-любому хотела вернуться в Германию, да денег нет на обратную дорогу. Там ведь родня осталась, а здесь никого у меня нет, и работы нет. Хотела вязать носки и варежки, продавать их, так меня с рынка чуть ли ни метлой выгнали. Орали, что немчуре там делать нечего.

– Теперь послушай мою историю.

Тихон рассказал о своей лесной жизни, о стремлении вернуться к людям, об обмане, который с ним сотворили и поставили тем самым на грань самоубийства.

Фрида обрадовалась, что вместе с Тихоном будет искать выход из сложившегося положения, в котором может кроется спасение для обоих. Утром перешли в гостиную и после трапезы продолжили обсуждение плана действий. Фрида без раздумий согласилась пойти в Посольский приказ и попытаться договориться о своем отъезде в Германию. Надеялась сразу получить прием у Копытина.

Как только за ней закрылась дверь и щелкнул замок, Тихон от нечего делать пошел в кабинет покойного хозяина. И снова уселся на его место. Занавески плотно закрывали вид на улицу и этим обеспечивали спокойствие. Коробков вспомнил бабкин знак и воспроизвел его рисунок в своей памяти. Провел пальцем по поверхности стола, повторяя очертание и зигзаги. Ничего сложного в том не обнаружил и подумал, что старуха скорее всего морочила ему голову, заставляя тренироваться в начертании этой каракули. Тихон достал из своего кармана лист бумаги и повторил грифелем изображение. Каково же было удивление, когда на бумаге получилось совсем не похожее на то, что сидело в его голове.

Тихон снова начал тренироваться на поверхности стола, снова пришла к нему уверенность, но на бумаге вышло нечто несуразное. Чем дольше он занимался этим занятием, тем хуже у него получался рисунок. Сколько времени прошло он не заметил и очнулся, когда в дверь тихонько постучали. Подойдя к двери, услышал голос Фриды.

Выражение ее лица сильно напугало Тихона. Вероятно затея, придуманная Тенью и Акулиной провалилась.

– Пришла я в Посольский приказ, уткнулась на входе в ярыжку. Всех посетителей он спрашивал о причине визита. Двоих, стоявших впереди, отправил восвояси.

– А ты что ему сказала?

– Прежде, чем говорить, заплакала. После третьего требования ярыжки вытереть сопли, упала на колени и стала умолять допустить меня до дьяка Копытина.

– Небось сказал, что дьяка нынче не будет в Приказе и велел уходить?

– Ни в жизнь не догадаешься. Он попросил у меня три рубля, но только не медяками. Деньги у меня при себе были, и я согласилась.

– Прямо в наглую сказал?

– На ухо, шепотом. Я тоже не в руки ему деньги отдала, а вроде ненароком положила в карман его кафтана. Он запустил туда руку и, видимо, наощупь пересчитал деньгу.

– И в конце концов отвел к дьяку?

– Сказал, что пропуском к дьяку Копытину ведает подьячий Перепелкин, но допуск к нему стоит еще четыре рубля.

– И ты?

– Пришлось отдать. Как только деньги перешли к нему в карман, он закрыл перекладину на защелку и велел остальным посетителям ждать. Повел меня на второй этаж. Подьячий Перепелкин сидел в узкой комнатенке за дубовым столом и свернутой в трубочку бумагой бил мух, а они прилетали и прилетали целыми стаями, садились на стол и будто дразнили его. Ярыжка назвал мою фамилию и ушел. Перепелкин отложил трубочку в сторону и поинтересовался зачем я пожаловала. Сказала, что дьяк Копытин по слухам ведает возвращением немцев на родину. Подьячий достал лист бумаги и велел изложить письменно причины моего возвращения. Я предупредила, что по-русски писать не умею.

– А он?

– Он велел писать по-немецки. Видимо, знает наш язык, потому как прочел мою писанину и кивнул головой. Попросил показать паспорт, вернул его и сообщил, что встреча с дьяком Копытиным стоит двадцать пять рублей серебром.

– Чего-чего?

– Чтобы представить меня дьяку, ему надо заплатить двадцать пять рублей. Он назначил встречу на завтрашний день в полдень. Сказал, что если денег не найду, то могу и вовсе не приходить. Деньги такие у меня имеются, но они почитай последние.

– Деньги мы возьмем у тех, кто нас надоумил на это. Еще свой интерес туда добавим. Завтра поутру приезжай в Красное село. Как найти тот дом, где я живу, расскажу позже. Там выдам тебе деньги на посещение дьяка. Отдашь деньги дьяку, возвращайся в Красное. Коли включат в посольство, место отправления не называй, а дату оставь настоящую. Местом по-любому назовешь Сергиеву слободу. По деньгам буду требовать с них семьдесят четыре рубля. Пусть раскошеливаются.

– А у них есть такие деньги?

– Найдут. Сейчас я спрячусь и уйду по темноте.

В кромешной мгле, Тихон вынырнул на улицу и по-кошачьи двинулся на окраину слободы. Карета уже его ждала. Впереди предстоял разговор с Акулиной и с тем человеком-невидимкой.

Дверь в избу оказалась незапертой. Бабка ждала его на лавке у печи.

– Глянь, явился Ванятка после трудов праведных, – проскрипел старушечий голос.

– Не зубоскаль, Акулина, дай парню отдышаться, – послышался знакомый бас, но силуэта нигде не проглядывалось.

– Особо упрашивать немку мне не пришлось. В Германии у нее родня имеется, а тут вообще никого. Сходила она в Посольский приказ и вернулась с чем пришла.

Тихон обстоятельно рассказал о походе Фриды в Приказ и назвал сумму. Предупредил, что девка придет с утра за деньгами.

– Копытин назовет куда приходить и какое время отправление? – прогудел бас.

– А как по-другому? Не сразу же ее в поезд посадят. Так что, денег дадите?

– Уж не удумал ли ты, Ванятка, нагреть нас на семьдесят четыре рублика и скрыться вместе со своей немкой? – проскрипела Акулина.

– Ты, бабка, видела ее, немку эту? То-то же! Надо сильно не любить свое мужское достоинство, чтобы дружить с такой красавицей. Так что с деньгой? Может, Акулина, твой перстенек заложить для общего дела?

– Какой такой перстенек? – послышался бас.

– Ванятка на улице колечко нашел и мне подарил, – протараторила Акулина.

– Так было, Ванятка? Отвечай!

– Так и было, – Тихон понял, что старуха втихаря ведет дела с Клычком.

– Ступай, старая, принеси семьдесят четыре рубля, – велел бас, – небось схрон твой ломится от накоплений. Думаешь с собой в могилу забрать?

– Тебя еще переживу, – огрызнулась Акулина и пошла на двор, плотно затворив за собой дверь.

Тихон пересчитал деньги, сложил в карман своего кафтана и сказал:

– Завтра к вечеру будет полная ясность с отправкой посольства.

– Ты, Акулина, одних этих молодцов не оставляй. Каждый шаг стереги, – силуэт мелькнул у двери и растворился.

– Мог тебя, Акулина, сдать перед Тенью с перстенёчком от Клычка, но добрый я, не хочу тебя злить.

– А я не боюсь, не таких начальных людей видела на своем веку.

– Кто он такой, этот мужик, чего так прячется?

– Его при всех выездах Софьи увидеть можно, не в свите, конечно, и не у ножек царевны. Сбоку-припеку, но на виду.

– Тогда поди не бедствует? Зачем ему дела воровские, да душегубные?

– Человек, познавший рисковое дело, жить по нормальному уже не может.

– Если на благо, то пусть.

– Если на благо себе.

– Что, бабка, за узор ты давеча мне подсунула? Пока ждал Фриду, попробовал начертить и за этим занятием счет времени потерял.

– Секрету моему уже за пятьдесят годков будет. Началось все в остроге Самарской крепости. Ждала черёда, когда голова моя с плеч скатится. Много нас в том подземелье томилось. Обнаружился звездочет из Персии, дед с лысой головой и седой бороденкой клинышком. Мало того, что я одна баба среди всех, так еще и самая молодая. Звездочет, чтобы меня успокоить, дал ту самую бумажку, что я тебе надысь показывала. Предупредил, что, когда знак начнет получаться, то могу любое желание загадывать.

– Получилось?

– И получилось, и сбылось. Перед тобой сижу, а знак этот называют гюльбашах. Запомни гюль-ба-шах! Слово сие, для людей сведущих, многое означает.

Глава восьмая

Фрида приехала на возке с поднятым верхом. Кучер остановил лошадь напротив дома Акулины. Образовалась пауза, и вдруг на землю выпрыгнуло существо в длинной черной вотоле с глухим капюшоном на голове. Со стороны определить можно было только пол, а возраст, стать и прочее скрывала свободная глухая одежда. Существо прошло по ступеням и исчезло за дверью крыльца.

– Немка что ли из слободы? – в сенях стояла Акулина, уперев свои руки в бока.

– Мне к Ивану Смыкову.

– Эка, сговорились. Ишь, Смыков! Проходи в избу.

Фрида вошла, Тихон-Иван сидел на лавке за столом.

– Привет, подруга! Мы тебя уже ждем.

Расселись за столом: Тихон и Фрида друг против друга, бабка с торца. На столе высились кучки серебряных монет. Тихон пододвинул деньги к гостье и, не выражая никаких эмоций, сообщил, что сумма семьдесят четыре рубля собрана и нужно написать расписку.

– Ты бы хоть колпак с головы откинула, хочу в глаза тебе посмотреть, – вызывающе заявила старуха.

– В глаза можешь смотреть, но что хочешь там увидеть? – Фрида шла на обострение разговора с хозяйкой.

– В душу твою хочу заглянуть.

– Злым людям не показываю, сглазить могут.

– Она не злая, – вступился Тихон, – у нее жизнь тяжелая, но колпак все равно не снимай. То, что сглазить может – это верно.

– Мне пора в Приказ ехать. После заеду и все расскажу.

Через несколько секунд изба опустела, от дома отъехал возок.

Только в этот день Фриду не дождались. К вечеру приехал возок пустой. Тихон велел бабке подойти к кучеру и поинтересоваться в чем дело. Когда Акулина подошла к нему, тот молча передал клочок бумаги. Дома бумажку развернули и прочли всего одну строчку «Дьяк принял. Одна неделя – ответ».

– Где ее писать учили? – заворчала бабка.

– Она говорить по-русски недавно выучилась, – заступился Тихон за Фриду, но сам сильно расстроился из-за образовавшегося простоя. Чем заняться в течение ближайших дней, он не представлял.

Но это были цветочки, ягодки появились к ночи, когда господин Тень заявился в дом. Его бас, кабы не толстые стены избы, могли бы услышать в Кремле. В словах содержались проклятия немцам, пожелание мора дьякам, обвинения в краже семидесяти четырех рублей. Потом немного остыл и задал резонный вопрос:

– Что будем делать, коли немка сбежит?

– Куда она сбежит? – спросил Тихон, – она дальше слободы никуда не отлучалась. У нее нет знакомых, родни и денег.

– Теперь есть мои семьдесят четыре рубля, – прошипела Акулина.

– Отдала она их в Приказе, ручаюсь за это! – сказал Тихон, – хотите, прямо сейчас к ней поеду и все выясню? Только мое появление в доме Ахена не пройдет мимо глаз шпионов Копытина.

– Не понимаю тебя! – выкрикнул господин Тень.

– Сам же говорил, что посольство секретное, а тут пришла немка и обозначила свою потребность! А ей в ответ – будьте любезны, приходите в среду с утра к Боровицким воротам, вместе с софолками поедете в Германию! Так что ли? Вы на семьдесят четыре рубля заложились, а Копытин перед Софьей отвечает головой.

– Сдается мне, что Ванятка прав! – сказала старуха.

Долго молчала Тень, потом буркнула:

– Будем ждать!

После его ухода Акулина завесила окна и зажгла свечу. Стало светло и уютно. Тихон предложил попить травяного отвара с сухарями. Пили молча и каждый думал о своем. Бабка беззвучно шевелила губами, будто читала молитву. Тихон восстанавливал в памяти детали визита Фриды. Понял, что его спутница не такая уж беззащитная, при необходимости может постоять за себя и проявить напористость.

К полудню старуха ушла по своим делам, предупредив, что вернется к вечеру. Тихон посидел на лавке, полежал на топчане и вспомнил, как две ночи к ряду кто-то ходил на чердаке. Шаги он слышал четко, ошибки быть не может. Зная расположение сеней и двора, Тихон не мог угадать, существует ли вообще лаз на чердак. Поиски в сенях ничего не дали. Настала пора обследовать двор. Все, на что там можно было обратить внимание – это острога на длинном древке. Тихон поднял древко и попытался зацепиться за торчащий выступ под стропилой, но выступ оказался трухлявый и под нажимом полетели щепки. Остальные упражнения с острогой только озлобили и разожгли азарт. Близился вечер и попытки пришлось отложить.

На другой раз после ухода старухи Тихон снова приспосабливал острогу для захода на чердак. Наконец, ему повезло. Крюк зацепился за какой-то предмет, и острога сверх ожидания потащила за собой две нижние перекладины лестницы. Но дальше дело не пошло. Лестница зацепилась и не хотела поддаваться. Тогда Тихон, держась за древко остроги, упер ноги в выступ нижних венцов и подтянулся. Перехватил древко, переставил ноги повыше. Несколько таких упражнений и удалось ухватиться за верхний венец. Между венцом и напуском крыши расстояние оказалось достаточным, чтобы пролезть на чердак. Но стало вечереть и надо было все возвращать на свои места.

Бабка в этот день появилась совсем поздно. Принесла всякой еды и выпивки. Получился праздник, только вместо песен и пляски Акулина вспоминала свою бурную молодость. Оказалось, что правая рука Разина – Федька – это всего лишь эпизод в цепи ее любовных приключений. Больше всего она любила атамана по кличке Гераська. Долго и с упоением вещала о подвигах этого душегуба, о его побегах из заточений.

Весь следующий день Акулина провела дома, стирала, мыла горшки, перебирала какие-то лохмотья. Только через сутки Тихон оказался на чердаке. Наступать на потолочные доски он не решился, больно хилыми для его веса они показались, да и труха от них могла нападать в избу. Ползал по бревнам, которые упирались в стропилы. Света не хватало, лучики пробивались только снизу. Кровля дома была добротная, состояла из досок, на которые уложена солома. Лохмоты, дырявая корзина, вонючая ветошь. Интуитивно парень поднял голову и обомлел. В стропилину был вбит крюк, с которого свисали четыре цепи. На них висел кованный железный ларец. Картина казалась зловещей и пугающей. Одной рукой Тихон взял за ручку ларец, другой освободил сундук от цепей. Оказался очень кстати нож, подаренный Клычком. Крышка открылась и взору предстала сокровищница: кольца, перстни, браслеты, кулоны, подвески. На дне в два ряда лежали золотые монеты. Рассматривать к какому царству и какому царю деньги принадлежали времени и знаний не достало. Тихон набил монетами все карманы, закрыл ларец и водрузил его на законное место.

В избе Тихон разделся по пояс, из нательной рубахи вырезал спину, в материю сложил украденные деньги и связал углы. Узелок вынес во двор и спрятал в кустах смородины.

Старуха в поведении постояльца не усмотрела ничего подозрительного, хотя Тихона изнутри распирала радость. Нежданно-негаданно он стал богатым человеком. Больше того, присвоив часть сокровищ Акулины, он старуху почти не обделил. Украл самую малость.

Наконец, настал день. К дому подъехал все тот же возок. Фрида вошла в дом и без приглашения уселась на лавку:

– Значит так, в посольство меня включили, велено завтра к вечеру прибыть в Сергиев Посад в дом воеводы. Фрида вынула из манжета рукава ключик на шнурке:

– Вот знак к допуску.

– После опознания меня отведут на постоялый двор и там предстоит ждать отъезда. Еще сказали, что ежели я или кто-то другой к поезду не явится, то поездка перенесется на другие дни.

– Постой-постой, – взбеленилась Акулина, – как это завтра к вечеру? Как кто-то не явится? Так дела не делаются!

– Так иди в Посольский приказ и скажи им об этом. Я тебе, бабка, помочь ничем не могу.

– Все правильно! – вступил в разговор Тихон, – умеют дьяки тайну охранять. Ну хоть что-то тебя спросили?

– Спросили. Как переношу морскую качку?

– Сиди тут девка, жди меня, скоро вернусь! – Акулина подхватилась и выскочила из дома.

Тихон сделал знак Фриде, чтобы она сидела молча, мало ли какие хитрости приготовлены бабкой. Пока ждали возвращения, в избу два раза заходил кучер и требовал оплаты. Дважды Фрида подбадривала его медяками. Наконец, старуха вернулась.

– Рано утром к тебе приедет мужик по имени Родион, он тебя и повезет в Сергиев Посад. Только прежде чем садиться к нему, обязательно спроси имя и куда надо ехать. Мало ли что!

– Поняла, только с Родионом я никуда не поеду. Или пусть вместе с ним едет Тихон, который теперь Иван.

– Может она права? – спросил Тихон, – мало ли, что удумает ваш Родион!

– Цыц, как сказала, так и будет!

– Тогда так, – не унималась Фрида, – у меня от брата остался пистоль, ежели что, буду стрелять в вашего Родиона.

– Ну, попробуй, – сказала старуха с явным вызовом.

– Прощай, Тихон-Иван! А тебе, старуха, ничего желать не буду!

Бабка закрыла за Фридой дверь и задвинула щеколду.

– Притомилась я нынче. Завидую тебе, Ванятка, богатым человеком скоро станешь!

– А тебе, что же, доли не положено? – спросил Тихон.

– Годов мне много, хорошие деньги нужны в молодости. Давай выпьем за удачу! – старуха достала кувшин и начала возиться у поставца.

Поставила на стол две кружки и присела напротив Тихона.

– Ну что, за вечную молодость, Ванятка?

– Ты бы хоть сухарик дала! А то без закуски и доброе вино пойлом станет.

Акулина встала, сняла с полки мешочек с сухариками. Этих секунд Тихону хватило кружки поменять местами.

– Ну, давай, Ванятка, выпьем!

– Нет, ты первая!

– Боишься? И то правильно! – старуха опрокинула в рот содержимое в один глоток.

Время пошло, и Тихон уже подумал, что ошибся в своих предположениях. Но вдруг у старухи начался кашель, потом она схватилась двумя руками за горло. Еще миг и бабка повалилась с лавки, упала на пол. Акулина была мертва. Тихон перенес тело на свой топчан и накрыл умершую попоной. В смородине взял узелок и вышел за околицу.

По оврагам, прячась за деревьями, обходными путями он добрался до Немецкой слободы. Через окно проник вовнутрь и прислушался. Стояла тишина. Чтобы заявить о своем появлении Фриде, парень хлопнул дверью в мастерской, начал ждать. Показался женский силуэт. Фрида так обрадовалась Тихону, что перешла на громкий говор:

– Я уж думала все, убили тебя.

– Она отравить меня задумала, да чеклажки перепутала!

– Выходит к чему других толкала, получила сама.

– Рассказывай про Сергиев Посад. Правда, что туда велено прибыть?

– Велено прибыть к Воскресенскому Ново-Иерусалимскому монастырю. Там будет ждать подьячий Перепелкин.

– А ключик зачем?

– Пригодился для убедительности.

– В твоем доме подпол имеется?

– В кабинете Вильгельма.

– Туда позовешь Родиона, будто золото семейное забыла. Он ведь с тебя глаз не спустит, пока в поезд не посадят. Вот деньги. Их надо рассовать по твоим вещичкам и в карманы разложить. Тут столько, что хватит целиком корабль нанять. Теперь понятно, посольство поедет от Истры, думаю, на Ржев, в Курляндию, Митаву, в Ригу.

Только-только засерел рассвет, как экипаж подкатил к дому Фриды. С козел спрыгнул ражий малый лет двадцати. Косая сажень в плечах, в глазах пустота, копна русых волос, стриженных под горшок. Самое неприятное в облике парня оказалась его улыбка. Его оскал очень близко напоминал волчий. Он четко выговорил свое имя и пункт следования. Фрида объяснила причину и повела его в кабинет. Тихон спрятался за напольными часами. Родион вошел в кабинет, и когда встал спиной к часам, Тихон вышел из укрытия и дубиной ударил парня по голове. Тот даже не качнулся. Медленно развернулся лицом к Тихону, обнажил свой оскал и после этого стал оседать на пол. Парня сбросили в подпол. Вслед за ним полетели два каравая хлеба.

– Вода там имеется, грунтовые воды близко, – сказала Фрида.

При погрузке Фрида показала на прямоугольную корзину с крышкой и заявила, что там одежда немецкого фасона ее брата, а сверху лежит паспорт Вильгельма. По всем данным Тихон подходит под облик ее родственника, разница только в возрасте, и надо подумать, как можно исправить запись.

Глава девятая

В народе не существовало единого мнения о патриархе Никоне. Тем более никто представить не мог, что станут говорить о нем потомки. Но воздвигнутый его стараниями Ново-Иерусалимский монастырь с великолепным храмом в веки вечные станет радовать души православному люду и притягивать к себе всеобщее внимание.

Площадь перед монастырскими вратами оказалась пуста. Единичные люди ступали за ворота, другие выходили, все покрывали себя крестным знамением. Двухэтажный дом с гостевыми кельями справа от входа выглядел необитаемым, хотя дверь была открыта настежь.

Тихон остановил лошадь у начала площади и велел Фриде подойти к гостевым кельям. Напомнил, что она другой веры и входить на территорию монастыря ей не позволительно. Фрида прошлась вдоль ворот, у входа в кельи к ней навстречу вышел мужчина в кафтане, которые обычно носят приказные служки. Он что-то сказал женщине, та кивнула и пошла в сторону своей повозки.

– Это подьячий Перепелкин. Он меня узнал и велел отвезти вещи к тем дальним воротам и сдать их под охрану вознице. Потом велел вернуться назад и занять приготовленную для меня келью, – голос Фриды дрогнул и стало понятно, что ей тяжело расставаться с Тихоном, она боится неизвестности и всяких случайностей.

Назад на площадь Тихон не поехал, с Фридой он прощался на повороте.

– Ежели что случится со мной, не предпринимай никаких шагов, денег тебе достанет обжиться в Германии и начать новую жизнь.

– Не хочу с тобой расставаться! – заявила Фрида со слезами на глазах.

– Я тоже, но на все воля Божья! Боярская придумка. Длинные проводы, лишние слезы, – Тихон поцеловал Фриду в щеку, прыгнул в повозку и стеганул лошадь кнутом.

От монастыря на запад шла только одна дорога. Тихону предстояло ехать вперед и ночевать на ближайшем постоялом дворе, а с утра ждать проезда поезда.

До темноты Коробков добрался до селения с трудно произносимым названием, при въезде в который располагался постоялый двор. Хозяин брюхатый сорокалетний мужик с добродушным лицом назвал цену за ночлег и потребовал деньги вперед. Потом перечислил сколько стоит ужин, уход за лошадью и еще что-то. Тихон заплатил за все услуги: ночлег, уход за лошадью и ужин; и вошел вовнутрь помещения. Путников оказалось немного. Присматриваться к ним и уж тем более заводить разговор не было ни сил, ни настроения. Утолил голод и завалился спать.

Утром хозяин поинтересовался не желает ли его гость поменять лошадь, так как у него в наличии есть отличные жеребцы, накормленные и отдохнувшие. Хозяин намекнул на дальний путь Тихона.

– С чего ты решил, что я далеко еду?

– Скажу больше, едешь ты в Ливонию!

– Ну и гадальщик ты!

– Корзина у тебя не наша: у нее форма, и плетение иноземные, а одежда в ней немецкая.

– Ты что же вещи мои проверил?

– Не я, мой слуга. Он малый здоровый, случайно задел локтем твою корзину, та упала и открылась, – при этом хозяин хитро улыбнулся.

Тихон быстро полез в карман, испугался за паспорт на имя Ахена, но документ был на месте. Конечно, про постоялые дворы ходили всякие слухи, но предположить плохое об этом хозяине он не мог.

– Ты лучше поменяй мою лошадь и повозку на добрую верховую лошадь со всей амуницией.

– Ты меня удивил, постоялец. В дальний путь и верхами.

– Объяснять тебе ничего не буду, но иноземную корзину тоже меняю на хороший мешок.

– Ладно. Иди выбирай себе коня. Слуга запряжет и мешок тебе выдаст.

Пока шли сборы, Тихон все время посматривал на дорогу в сторону Москвы. Он тянул время и ждал проезда посольства. То, что он увидел, произвело на него и тех, кто находился на улице, впечатление. Впереди на белом коне ехал глава Московских стрельцов полковник Шакловитый, за ним обоз с девятью бойцами в красных одеждах с бердышами наготове. Потом три кареты: первая с вензелем Посольского приказа, черная и блестящая с узорными оконцами на дверях; следующие две кареты выглядели весьма потрепанными, видавшими немало дорог. За ними ехала телега с багажом путников и замыкали процессию два конных стрельца.

Тихон понял, что к хозяину едет большой доход.

Тот, будто угадав мысли, молвил:

– Нет, утром все проезжают мимо. Это к вечеру кому-то повезет. Ночью здешняя дорога опасная, сам понимаешь.

Хозяин выдал доброго коня. Резвый и послушный он сразу признал Тихона и можно было сказать, что они подружились. Дорога шла прямой линией и не баловала разнообразием. Лес то подходил совсем близко к дороге, то отступал, и тогда взору открывались обширные просторы кое-где обработанной, но чаще вовсе нетронутой, покрытой шелковистой травой и полевыми цветами земли. Много деревень не наблюдалось, а коли виднелись, то на три-пять домов. Ежели открывался купол православного храма, то при приближении к нему домов насчитывалось столько, что сходу сосчитать было сложно. Как правило, на взгорках виднелись помещичьи усадьбы.

Дорога то оживала встречными путниками, то вымирала вовсе. Один раз Тихона обогнал отряд всадников. Красномордые парни неслись во весь опор, видимо, по очень срочному делу. Тихон держал определенное расстояние от посольства и ориентировался по клубам пыли, поднимаемых поездом. Иногда отпускал свой интерес далеко вперед, а сам останавливался на приглянувшейся поляне с источником воды. Разминал ноги, ложился на траву, вытягивался во весь рост, поил коня и давал ему роздых. Каравай хлеба, что купил на постоялом дворе, съели уже с утра на двоих с конем.

После очередной остановки, когда солнце село и обозначились вечерние сумерки, Тихон начал погонять лошадь сильнее обычного в надежде догнать посольство. Но не случилось. Справа от дороги он увидел постоялый двор. Приближалась ночь, голод сводил желудок и по всему нужен был отдых.

Путников насчитывалось десятка два, но места хватало всем и за столом, и на лавках. Некоторые расстилали попоны прямо на полу и прекрасно себя чувствовали. Скорее всего это были те, которые большую часть жизни проводили в дороге. Как и везде плата состояла из трех частей: спальное место, еда, уход за конем. Тихон поел гречневой каши, справился с куриной ногой, двумя пирогами с капустой и запил все это квасом. Его сразу потянуло в сон, но прежде чем расслабиться и придаться отдыху, он спросил у конюха, не проезжал ли мимо поезд с каретами.

– Под охраной стрельцов? Прошли, когда солнце еще светило.

Утром снова в седло и опять одно и то же. Против ожидания Тихон почувствовал, что стал привыкать к однообразию дороги. Поезд он увидел издалека в полном составе. Все участники похода выезжали на тракт с боковой дороги, приходящей с холма вниз. Тихон съехал на обочину и спрятался за деревьями. Тут он вспомнил, что государевы слуги могут останавливаться в селениях и требовать от жителей крова и условий для отдыха. Таков был указ покойного царя Алексея Михайловича.

Тихон собирался покинуть свое укрытие, но увидел, как от поезда отделились три всадника и поскакали по направлению к Москве. Когда они промчались мимо, стало понятно – Шакловитый далее с посольством не едет. Он и двое его охранников возвращаются в столицу. Видать, не зря этого командира стрельцы не любили. Он никогда не рисковал, но обожал бахвалиться. И тут, вроде как, проявил заботу.

Опять потянулась дорога, клубы пыли, встречные обозы, однообразие слева и справа. Тихон перестал это замечать, лишь следил за тем, что двигалось впереди. Томительно и медленно. Солнце оставило зенит и покатилось вниз. Еще один нудный день обещал скоро закончиться.

Тихон обратил внимание на озерцо и небольшой лесок вдоль берегов. Место ему понравилось, и он решил устроить привал. Выбрав полянку на берегу, удобную для купания коня парень спрыгнул с лошади. Встал на ноги и хотел сделать несколько приседаний. Вдруг из ближайших кустов вышел дядька в лохмотьях и с двумя пистолетами в руках. Тут же что-то круглое и твердое уперлось ему в спину между лопатками.

– Эй, паря, стой смирно, – сказал в лохмотьях.

Подошел третий, взял лошадь под уздцы и повел к леску.

– Ступай тоже, чего замер? – опять произнесли лохмоты.

Как же так вышло? Тихон потерял осторожность. В голове строились варианты исхода роковой встречи в ватагой. В лучшем случае, коли знают Клычка, заставят бандитствовать вместе с ними. Начал прикидывать силы бандитов. Двое караулят его, один ведет лошадь под уздцы. У него при себе ни кинжала, ни даже палки.

Небольшой лесок перешел в настоящий лес, но шли по нему недолго. Ватага облюбовала круглую поляну и готовилась пировать. Скорее всего они недавно совершили разбойничий налет и находились в приподнятом настроении. Тихон прекрасно знал, что ограбленные купцы стараются быстрее унести ноги подальше от проклятого места, потому он никаких следов разбойничьего нападения на дороге не заметил.

Мужик в лохмотьях велел привязать Тихона к дереву, сам встал напротив и начал допрос, скорее потехи ради.

– Кто таков и откуда?

– Тебе, наверное, без разницы?

– Оно конечно! Добро сам отдашь или силой брать придется?

– Так ведь и сам отдам, и все одно до гола разденете.

– Что уже попадался?

– Сам грабил. Про Клычка слыхивал?

– Тоже мне нашел атамана? Мелкота лесная, – бандит ехидно ухмыльнулся и плюнул под ноги пленника.

– О Гераське слыхивал? – выложил Тихон последний козырь, так как других прозвищ не знал.

– Хватит голову морочить, доставай, что имеешь!

– Отзынь, Хабарик! – сбоку послышался хриплый грубый голос.

Коробков повернул голову и увидел дедка, согнутого в три погибели с лицом почти полностью заросшем волосами.

– Откель Гераську знаешь? Сказывай, как на духу!

– Гераська мой родной отец, – выпалил Тихон неожиданно для самого себя.

– Не смеши меня, чтобы у Гераськи дети водились…

– Моя мать зовется бабка Акулина.

– Да ты что? Родила все-таки, старая потаскуха!

– Не позволю мою мать обзывать!

Дед смутился и извинительным тоном произнес:

– По привычке вырвалось! Жива Акулька-то?

– В Красном селе имеет дом, ни в чем не нуждается, а здоровье как у всех, сегодня есть, завтра нет. Иногда с ней по кружечке пропускаем.

– Так каким Макаром тут оказался?

– Дело у меня важное в Митаве. Подрядился должок отдать одному негодяю.

– Тогда сказывай подробнее!

– Дело больно смертельное. Лучше никому о том не знать! Заказ идет от одного важного человека.

– В Курляндию как попадешь? На дороге кругом посты.

– Паспорт у меня немецкий имеется. Да вот незадача по недогляду вышла. С возрастом промахнулись.

– Ну-ка, покажь! – дед подошел к Тихону, отвязал его от дерева и жестом пригласил сесть на траву.

Тихон вынул паспорт Ахена и передал его деду. Пальцы старца оказались длинными, гибкими и быстрыми. Он аккуратно развернул документ и, читая его, сверял с лицом Тихона.

– Придется помочь тебе возраст исправить!

– Разве возможно? – у Тихона появилась надежда, что его могут отпустить с миром.

Подошел бандит, который уводил коня Тихона, передал деду мешок пленника и что-то пошептал ему на ухо.

– Так ты сынок и одежду прихватил немецкую?

– Как же я без нее во дворец герцога попаду?

Дед внимательно посмотрел на Тихона, прищурился и покачал головой.

– Без знания их языка, сынок, тебе не обойтись.

– А я знаю их язык. Матушка Акулина постаралась. Организовала мне житье в Немецкой слободе.

– Удивляюсь ей! Сама дура дурой, а сынка выучила!

Дед повесил на сук немецкий кафтан, зацепив одну полу за сучок, развернул паспорт Ахена и упер пальцем туда, где значился возраст, продавил это место и сложил документ в исходную. Потом положил его в карман кафтана, где была откинута пола. Угольком на кармане поставил точку. Тихон на все на это смотрел с явным любопытством, не понимая, что вытворяет его спаситель. Дед отошел на три шага от кафтана, достал пистолет, прицелился и выстрелил.

– Кажись, в точку, иди, сынок, проверяй работу.

Тихон вынул из кармана паспорт и развернул его. На месте, где указывался возраст зияла дыра с обожженными краями.

– Береги кафтан, сынок, в нем твое главное оправдание. Смекаешь? Метили в тебя, да угодили в полу кафтана, а там лежат документы. Теперь пошли к моему костру, выпьем и закусим. Утром поедешь дальше.

Ватага состояла из двенадцати бандитов. На то, что Тихон оказался тринадцатым, внимание никто не обратил. Похоже суеверие было не в почете среди воров. Ели жареное на костре мясо то ли теленка, то ли барашка. Разобрать было сложно из-за сильной подгорелости. Вино наливали из бочонка с выжженными буквами латиницы. Слово держал только атаман, остальные ели, пили и одобрительно реагировали на любые слова своего командира.

– Скажи-ка, сынок, разлюбезный, – атаман заговорил и его люди притихли. Ждали развязки неожиданно возникшей дружбы со странным пленником, – новостей нам взять неоткуда. У обиженных купцов не спросишь, они после нашей встречи имена свои забывают.

На эти слова ватага отреагировала громким ржанием.

– Вроде возвели на царство двух наследных: Иоанна и Петра; а все указы идут только от Софьи. Оно понятно. Пока цари в ум не вошли по возрасту. Токмо ныне пора пришла приучать их к власти!

Тихон с ответом не задержался:

– Иоанн с умом не сильно дружит и его возраст тут не при чем. С Петром Алексеевичем довелось мне по малолетству дружбу водить. Умный и шустрый парень. Только Софьюшка не хочет допустить его до трона, сама желает занять царево место.

– Мыслимое ли дело – баба царь! – изумился атаман.

– В Европах бабы королевские троны занимают. А мы чем хуже? – возразил пленник.

Ватага загудела, Тихон тут же поправился, дескать, так думает только сама Софья и ее полюбовник Голицын.

– Голицын каких кровей будет? – не унимался атаман.

– В Европах его хорошо знают, и он весь из себя на их манер.

– Оно и понятно, у них там и товары лучше, и деньги красивее. Только к нам отношение скверное. Мы тут накрыли несколько иноземцев, так они сперва над нами изгалялись. Когда поняли всю серьезность положения, стали на коленях елозить, – ватага снова залилась смехом.

– Думаю, скоро решится вопрос, кто на троне окажется: Софья или Петр. Только вам с того какой резон? – продолжал Тихон.

– Многое от этого зависит! Оживление на дорогах, наполнение обозов, количество иноземцев, розыск нашего брата.

– Это точно, – согласился Тихон, – зришь в корень, атаман. Только коли Петр победит, противление нашему брату станет серьезное.

Много о чем довелось говорить Тихону с атаманом, половину воров разошлись по спальным местам. А дед никак не мог исчерпать интересные ему темы:

– Ты пойми, сынок. Твоя участь была решена еще в утробе матери. Рожденный от двух воров, вором станет. Но сегодня попадаются молодцы, которые от лени и в поисках легкой добычи идут промышлять на дороги. Одно дело, когда человека судьба от людей отлучила и другое, когда добровольно! Не люблю я таких выродков! Ладно, засиделись мы с тобой. Иди, ложись вон на ту попону.

Тихон отвык от лесных ночевок, но тут будто убаюкал кто-то. Уснул моментально и спал спокойно. Утром атаман разбудил его, лошадь уже стояла запряженной, вещи были на месте. У костра дымился котел с кашей. Атаман проводил Тихона до дороги и там сообщил ему, что постоялый двор с колокольчиком на воротах, куда он подъедет аккурат к вечеру – место хитрое.

– Хозяин там мой подопечный, принудили мы его делиться добычей. Взамен в случае чего, вступаемся за него. Заточен он на одиноких путников и малые обозы. Как и что говорить не стану, только умудряется в питие зелья сонного гостям подсыпать. По выдумке большой талант имеет.

– Где же ночевать тогда?

– Езжай дальше по дороге, пойдут дома, увидишь сожженное дерево, за ним в доме живет Зиноша, передашь привет от Федота Лесного, и тогда ночлег даст, и напоит, и накормит.

Глава десятая

Тихон окончательно поверил в свое спасение, когда отъехал от проклятого места версты полторы. Он знал неустойчивый нрав лесных татей и боялся смены настроения своего защитника. Зато теперь возникло чувство благодарности атаману. Потом появилась жалость, ведь ум и жизненная хватка атамана могли принести много пользы людям. Но в его жизни что-то пошло не по Божьим, людским законам, и появился вор – Федот Лесной.

Стало страшно, когда Тихон обернулся на самого себя. Надо же было такому случиться, недоделанному природой уроду привиделась виновность Тихона в убийстве. Защититься от обвинения оказалось нечем. Где он и где служитель закона – государев человек. Верно стрельцы подсказали про того дознавателя. Из-под него люди только на плаху идут. Кабы не знакомство тех стрельцов с батюшкой, лежал бы ныне Тихон бездыханный, сверху землей засыпанный. Жизнь спас случай, но пришлось бандитствовать. У Федота Лесного мог оказаться на жизненном пути похожий уродец.

Другое дело молодые дурни, которые от лени и жажды легкой наживы вступают на кривую дорожку. Старые воры знают, насколько опасны такие искатели приключений даже среди своих. Такие способны на любую подлость.

Дорога начала раздражать Тихона, он хлестанул своего коня и пустил его в галоп. Пора было увидеть впереди привычные клубы пыли, точнее догнать посольский поезд. Но мысли возвращали к встрече с Федотом и чудесному спасению.

Похоже в один день догнать посольство было не суждено. Впереди показалось селение, которое начиналось с постоялого двора с колокольцем на воротах. Помня предупреждение атамана, Тихон хотел проехать мимо, найти сожженное дерево и дом для ночлега. Однако увидел на скамейке у ворот двух стрельцов, беседующих между собой. Стало понятно, что посольство ночует в этом месте. Необходимость повидать Фриду заставило его въехать на территорию постоялого двора. Лошадь остановил молодой парень и велел поворачивать назад.

– Местов нету, езжай далее пока еще светло.

– Командуй у себя дома, а мне к хозяину надо.

Парень отступил, Тихон передал ему поводья и вошел в избу. Слева и справа копошились стрельцы и путники. Двое в приказных кафтанах приподнялись из-за стола, оставив после себя ворох грязной посуды. Они пошли по лестнице на второй этаж. Фрида сидела на другом краю стола и ковырялась в тарелке с горой каши и мяса. Есть она явно не собиралась. Тихон прошел вдоль стола и сел напротив женщины. Достал свой ножичек, зацепил из ее тарелки кусок мяса, засунул его в рот и начал жевать. Фрида даже не подняла головы. В ее облике виделось безразличие к происходящему вокруг. Тихон прожевал кусок мяса и сказал:

– Ничего пакостнее не ел в своей жизни. И тебе, девка, не советую.

Женщина подняла голову, и жизнь проснулась в ее глазах. Казалось, еще немного и она закричит от радости.

– Ты, девка, слушай меня, я в мясе понимаю.

Хамство гостя привлекло внимание стрельцов. Двое из них подошли к Тихону со спины и встали наизготовку. Чувствовалось, что Фрида хочет сказать Тихону что-то очень важное. Нашлась она быстро.

– Я знала, что путешествие будет тяжелым, но, чтобы таким… Все идет именно так, как предсказал мой хороший друг.

– Терпи, девка, – Тихон встал и пошел к выходу.

На улице дорогу преградил хозяин. Его лицо растянулось в ласковой и нежной улыбке:

– Куда уходишь, путник? Ты же искал меня, вот он я – хозяин постоялого двора.

– Мясо у тебя не первой свежести! Я привык к другой еде.

– Могу птицей угостить, отварная рыба имеется, пироги с разной начинкой, вино, крепкие напитки, пиво домашнее в погребке стынет, тебя дожидается, – хозяин взял Тихона под локоть.

– Я стрельцов боюсь, – прошептал Тихон на ухо хозяину.

– Я тебя отдельно определю, имеется гостевой домик.

– Боюсь один ночевать.

– Няньку подошлю, какую хочешь? Молодую или опытную, с песнями или с плясками?

– Пусти! – грубо сказал Тихон, взял поводья, прыгнул на своего коня и выехал за ворота. Направился к дому у сгоревшего дерева.

По возрасту Зиняшка оказалась подстать Акулине. Услышав имя атамана, сразу засуетилась, распрягла коня, напоила его, дала овса. Прошли в избу, на столе появилась гора пирогов и крынка с квасом. Спальное место определила на пуховой перине.

Тихон растянулся во весь рост и еще раз вспомнил слова Фриды: «Все идет так, как предсказал мой хороший друг».

– Значит посольство все-таки едет в Ригу и оттуда пойдет морем в Германию, – произнес Тихон, будто мог запамятовать к утру.

Ржев появился в том месте, где и надлежало встать городу крупному и богатому. Крепость на пути с запада на восток, торговый центр, куда сходились сухопутные дороги и протекала река Волга. Многие княжества претендовали на владение Ржевом, особенно усердствовали литовцы. Иногда им это удавалось, но в 1521 году город окончательно отошел во владение Московскому князю.

Тихон, представляя скорость движения посольства и дорожные условия, мог рассчитать время его прибытия в транзитный город. Зная конечный пункт пути, можно не тащиться за посольством попятам. Захотелось настоящего отдыха, в человеческих условиях: теплое и мягкое спальное место, отсутствие шума и полная безопасность. Организм требовал нормальной еды, свежего ржаного хлеба.

Ярмарка в городе оказалась знатной. Тихон вел своего коня под уздцы и вертел головой в обе стороны. Прилавки ломились от разнообразных товаров, глаза разбегались от пестроты. Настроение поднималось от обращенных к нему торговцев. Каждый нахваливал свой товар и обещал отдать его в половину цены.

Тихону покупки были не нужны, он искал среди торговцев местных жителей, чтобы вступить с ними в разговор для поиска места отдыха и ночлега. Внимание привлекли две тетки, торгующие деревянной посудой. Они обсуждали воеводу, называя его по всякому, сводя слова к любвеобилию мужика. Коробков подошел к ним и поздоровался. Те начали расхваливать свой товар.

– Я, сударыни, хочу спросить о другом. Мне надобно провести две ночи, да так, чтобы с удобствами.

Тетки опешили. Одна из них продемонстрировала на лице смешение цветов свеклы с морковью. Потом заорала во все горло. И покупатели, и торговцы уставились на молодого парня с конем. Никто не мог понять, что такого мог сделать молодец приятной наружности этим двум толстым и хамоватым бабам. Тихон быстрым шагом двинулся к воротам ярмарки.

На улице привязал коня к столбу, сам сел на траву и задумался. Ему было непонятно, на что торговки разорались. Рядом присел дядька:

– Ты что, Тихон, этих посудных теток кипятком полил, что ли?

Коробков вздрогнул. Откуда незнакомый дядька может знать его настоящее имя? Тихон глянул на мужика. Перед ним сидел друг и сослуживец отца дядька Севастьян. Бросилось в глаза, что стрелец не в форменной одежде.

– Здрав будешь, сынок моего друга, с трудом тебя узнал! Вырос, заматерел.

– Дядька Севастьян, ты про мою беду знаешь?

– Поди вся Москва гудела! Я уверен, что ты ни в чем не виноват. Давно здесь прячешься?

– Здесь я первый день, но хочу сказать, что по жизни меня так скрутило, так вывернуло наизнанку, будешь придумывать, но не придумаешь. Нету таких слов, чтобы выразить всю обиду и боль накопившуюся внутри. И звать меня теперь Иван с фамилией Смыков. Документ на то имеется.

– Жалко мне тебя, Ти… Ваня! Да помочь тебе нынче не в силах, сам в розыске.

– Не поверю, дядька Севастьян! Что же такое приключилось?

– Стали отряды набирать в новый Крымский поход под началом князя Голицына, меня тоже призвали. Только я знаю какой из Васьки Голицына командующий! Ему бы по золоченным кабинетам переговоры переговаривать, да бумаги хитрые составлять. Во все услышанье сказал, что второй поход закончится также, как и первый! Да не один я такие высказывания сделал. Всех обвинили в бунте. Хорошо сбег вовремя, а товарищей моих в поход насильно увели, кого в острог посадили. Двоих в назидание казнили.

– Доиграется в царствованье Софья, чувствую – доиграется! Будто нарочно дразнит Нарышкиных, – высказался Тихон.

– Кабы так, то поскорей бы!

– Я в своих предположениях, дядька Севастьян, ни разу не промахнулся. Матушка говорит, что я в ее родню пошел.

Тихон помолчал, потом спросил о родителях, брате и сестре.

– Давно их не видел, но знаю, что все живы, здоровы. Людке своей перед побегом наказал, коли дом в Стрелецкой слободе отнимут, чтобы к твоим с детьми шла.

– Тут что ты намерен делать, дядька Севастьян?

– Тут у меня сродственник по линии матушки, Левонтием зовут. Служит дознавателем в Приказной избе у воеводы. Дал мне жилье в своем старом доме, год назад терем себе возвел, а прежнее жилье хотел пустить под разборку, да я вовремя появился.

– Хорошо, ежели есть кров над головой. Но без дела сидеть не сможешь, надобно занятие искать.

– Ты, Ваня, прежде мне сам скажи, чем намерен во Ржеве заниматься?

– Говорю же тебе, силы кончаются, надобно хорошо отдохнуть и ехать далее. По большой нужде это делаю, по-другому никак нельзя.

– У меня к тебе другое предложение. Левонтий общается по службе с проезжими купцами. Те иногда его просят дать охрану до пункта следования, ведь при воеводе не запрещено иметь отряды платных охранников. Честные и ловкие ребята. Заработанные деньги делят между собой, а часть отдают в Приказную избу. По просьбе Левонтия такой отряд я сейчас тоже собираю. Готов тебя взять к себе.

– Не могу, дядька Севастьян, говорю же, по большой нужде надобно далее ехать. Лучше скажи, в том старом доме твоего сродственника для меня местечка не сыщется, всего-то на две ночи. Да коня нужно на отдых пристроить.

– Сам такое решение принять не могу, переговорю с Левонтием. А чего тянуть-то? Пошли прямо сейчас к Приказной избе.

Левонтий красивый мужик с кудрявыми русыми волосами, аккуратной бородкой и широченными плечами тянул лет на сорок не более. А белозубая улыбка и искрящиеся при этом зеленые глаза делали его еще моложе. Начал он обстоятельно расспрашивать Тихона о его жизни. Пришлось соврать, что он самый настоящий Иван Смыков, знакомый дядьки Севастьяна по столярным делам на Москве. В городе Ржеве оказался проездом, следует в местечко Кунья, где местный барин, с тут же придуманной фамилией, задумал открыть мастерскую. Похоже Левонтию рекомендации Севастьяна оказалось достаточно и, после сказанного Тихоном, не вдавался в другие подробности. Он разрешил проживание в своем старом доме. Тут же предложил всем вместе похлебать ухи у местного трактирщика, тем более время приближалось к полудню.

За едой Левонтий пожаловался, что московский купец Побединский развернул в городе бурную деятельность. Установил контакты с купцами старообрядцами, выкупил у них на правом берегу Волги большие площади. Намерен там построить каменные склады, зернохранилище и жилые дома. Разворачивает строительство пристани и причалов, должен пригнать свои речные суда. Тут же Левонтий поинтересовался, чем же в Москве знаменит Побединский, что о нем московский народ судачит. Севастьян подтвердил то, что этот купец в столице личность известная. Более ничего о нем он не знал. Тогда в разговор вступил Тихон:

– Купец он знатный, но человек худой. Не терпит тех, кто с ним пытается соперничать, избавляется от таких любыми способами, вплоть до душегубства. Для этого у него на подкормке имеются ватаги татей. Сказывают, будто Побединский участвует в выборах атаманов. С помощью воров он любые вопросы решает.

– Вот здесь ты, Иван, – подхватил Левонтий, – прав. Охраной стройки у него ведают такие рожи, что кошель отдашь без всяких угроз.

– Выходит, что, обосновавшись здесь, он начнет всем командовать и купцов проезжих обложит данью. За ним такое водится, – как предупреждение выдал Тихон.

– Что же делать? Ведь все бумаги на стройку у него выправлены.

– Могу подсказать, – уверенно заявил Коробков-Смыков.

– Мал ты еще для таких советов, – засомневался Севастьян, – итак хорошо помог своим сказом!

Тихон, не обращая внимания на слова старого стрельца, продолжил:

– Ваше право, господин Левонтий, даже не право, а обязанность вести учет всех новых людей, обосновавшихся в городе. Пока сам Алексей Алексеевич в Москве, берите с собой пару толковых ребят и идите на стройку. Пусть каждый пришлый предъявит личный документ.

– И что? – не мог взят в толк Левонтий, не понимал к чему ведет парень.

– Ребята пусть замечают отличительные отметины на лицах, руках, в их манере поведения. Уверен, что рожа у каждого имеет свое заметное повреждение. А ты, господин Левонтий, по документам составляй список.

– Для чего это надобно?

– Потом не поленись, уверен, воевода тебя поддержит, езжай в Москву в Разбойный приказ.

– Ну и..?

– Там сверь свой список с листами по розыску татей. Уверен, пару – тройку личностей отыщешь.

– Ну ты гусь, Иван, – удивился Севастьян.

– Уверен, вернешься с караульной командой Разбойного приказа.

Наступила тишина. Левонтий запустил свою пятерню в кудри, поводил ею по голове и заулыбался.

– С хорошим человеком, ты меня, Севастьян, познакомил. Ты, Иван, живи в моем доме хоть всю жизнь. Потом, зачем тебе какая-то Кунья? Оставайся во Ржеве, должность тебе при воеводе подберем, невесту сыщем, свой дом поставить поможем.

– Спасибо, господин Левонтий, но я не могу подводить людей.

Глава одиннадцатая

Купеческий обоз уходил утром другого дня до Великих Лук под охраной нанятого воеводой отряда. Ехать в составе целой группы намного веселее, чем одному глотать дорожную пыль.

– Вы знакомьтесь, а я побегу в Приказную избу, на подходе поезд Посольского приказа из Москвы, – скороговоркой сказал Левонтий и умчался прочь.

Говорить особо было не о чем. Впереди версты пути и время, в течение которого можно не только наговориться всласть, но и надоесть друг другу. Командир предложил встретиться утром у Приказной избы. Тихон, опасаясь встречи со знакомыми стрельцами из посольства, предложил встретиться на выезде из Ржева.

Купеческий обоз оказался большим. Шесть подвод с товаром, два возка с людьми, не считая охраны. Командир тоже находился в седле и не возражал, чтобы Тихон встал к нему в пару. Они поехали впереди, за ними потянулся весь поезд. Сзади поезда везли малую пушку.

Первые несколько часов молчали, потом командир разговорился, сначала о своей личной жизни, о жене, о детях, потом поведал как оказался в отряде охранников. Служил он пушкарем в Ржевской крепости. До этого пришлось повоевать с турками. За войну прошел огонь и воду, остался цел и невредим. В мирной жизни во время учебных стрельб пушку разорвало. То ли заряду по недогляду переложили, то ли ствол был с изъяном, но громыхнуло так, что двое пушкарей погибли, а командиру разворотило весь правый бок. Лекарь немец долго возился с раной, даже нитками зашивал. Только главная беда приключилась потом. Стали расследовать взрыв и получалось, что все произошло по вине командира.

– Хотели меня судить, но вмешался комендант крепости. Наложили штраф за разрушенное орудие и велели уходить со службы. Оказался будто на чужбине, кругом знакомые и друзья, а помочь некому. Уже с семьей начали голодать, но к счастью Левонтию потребовался командир.

Тихон уже продумал, что ему соврать про себя, но впереди поперек дороги он увидел телегу без одного колеса.

– Командир, прикажи обозам встать и не приближаться к той телеге.

– Да, ладно, видишь на ней мешки лежат! Колесо сломалось и хозяин, видать, за подмогой поскакал.

– Тормози, потом обскажу! – почти закричал Тихон.

– Ой, Господи, разве можно так орать! – сказал командир и поднял свою правую руку вверх.

– Воровская засада притаилась и слева, и справа. Там лес ближе всего подходит к дороге. Времени у них в обрез, нам навстречу может пойти обоз. Тогда силы сопротивления удваиваются. А мы остановились и сломали все их планы. Тут лес отстоит далеко от дороги. Смотри, сейчас или слева, или справа побежит посыльный согласовывать дальнейшие действия бандитов.

– Какие варианты могут быть?

– Им придется либо скрытно лесом переместиться до уровня нашей остановки, либо выйти всем на дорогу и ударить в лоб. Смотри, видишь справа шустрик выскочил? Ишь как разогнался. Дай-ка, свое ружье, – Тихон прицелился и выстрелил.

– Видишь, убрался восвояси. Теперь с противной стороны другой посыльный побежит. Заряжай ружье!

Через две-три минуты слева выскочил истинный попрыгунчик. Тихон прицелился и выстрелил. Попрыгунчик схватился за ногу, упал и заполз за телегу.

– Теперь жди нападения. Скорее всего с двух сторон тати пойдут. Зови своих ребят с пушкой и прикажи, чтобы стреляли прицельно. Тут или они нас, или мы их! Они нас точно не пожалеют.

Вышли человек двадцать слева и справа, объединились и пошли, ничего не опасаясь. Пушку успели зарядить. Командир крикнул «пли» и после выстрелов в цепи бандитов образовалась прореха.

– Еще один залп и воевать будет не с кем! – крикнул Тихон бандитам.

Они завертели головами, стали в кружок и потом один из них крикнул «Сдаемся, твоя взяла».

– Убери лежачих и телегу, бегите в лес, нам ваши жизни не нужны! Считаю до десяти!

– Откуда ты все разгадал? – с явной подозрительностью спросил командир.

– По дорогам много езжу! Все бандитские уловки изучил. Среди них ни стратегов, ни тактиков не имеется, все примитивно и просто.

На привале к Тихону подошел главный купец, высказал свою благодарность, обнял и расцеловал. Потом широким жестом вложил в его руку три рубля серебром. Один рубль Тихон тут же отдал командиру, второй бойцам для веселости во время отдыха, третий взял себе.

На другой день пришло огорчение. Захромал конь Тихона. Все, кто понимал в лошадях, осмотрели коня, но причин недуга не обнаружили. Подошел главный купец и сказал:

– Отсюда в полверсты располагается монастырь. Спросишь там монаха Илию. Он добрый лошадник и врачевать умеет, чудеса творит. Передашь ему привет от купца Андриана.

Тихон поблагодарил купца за участие, обнялся с командиром и повел своего коня в сторону монастыря. На вратах спросил монаха Илию. Его попросили привязать коня к столбу и повели на территорию монастыря. Прошли два храма, трапезную, цветник, благоухающий головокружительными запахами, и подошли к избе из толстенных бревен. Сопровождающий велел Тихону присесть на скамейку, сам вошел в избу.

Монах Илия выглядел лет на шестьдесят, но в его глазах, совсем еще не старых, горел огонь невероятной силы. В движениях чувствовалась энергия. Речь также оказалась беглой, но мягкой и как бы обтекаемой.

– Издалека ли идешь, путник? Скажи кто ты? Что тебе надобно в обители?

В святом месте, да еще старцу, Тихон не позволил себе врать, рассказал все честно и открыто, даже сообщил, что ищет спасения в далекой стране и спасает еще одну невинную душу.

Илия оценил его искренность и позвал пройти в свою келью.

– Вижу твою доброту и открытость. Сказывай, что тебя ко мне привело?

– Мой конь захромал, отчего не могу продолжать свой путь.

– Кто же тебя надоумил, что монах Илия лошадей врачует?

– Купец Андриан.

Илия долго искал причину недуга лошади и нашел ее. Жила на ноге оказалась в мертвеющем состоянии и требовала длительного лечения. Причиной могла быть детская травма, которая при вступлении коня в полную силу пришла в болезненное состояние. Монах не увидел в том ничего страшного, но понимал, что ждать выздоровления лошади у Тихона не было времени.

Долго шли вдоль ручья, потом поднялись на горку. За территорией монастыря у Илии имеется еще один дом, конюшня и скотный двор. Прислуживают там тоже монахи. Илия вывел из ворот двора красивого жеребца серой масти и велел Тихону познакомиться с ним. Сказал, что если они понравятся друг другу, то на этом жеребце можно продолжать путь.

– Только советую тебе, Тихон, принять облик иноземца. После Великих Лук до границы останется рукой подать. На дорогах пойдут посты стрельцов. К немцам, возвращающимся домой, отношение у них невнимательное. Более того, даже помогают, чтобы те быстрее покинули нашу землю. Другое отношение к русским, которые стремятся попасть в Курляндию. Могут раздеть, коня отнять, просто избить.

– Что кроме переодевания надобно сделать?

– Стрижка у тебя российская и борода тоже. А волосы надо оставить только на самой макушке и чуб прямой сделать. Бороду укоротить и усы поправить, у немца ведь главное – усы. Все это сделает один человек, я к тебе его пришлю.

– Как мне тебя благодарить?

– Это сделал Андриан. Ты, видимо, очень сильно помог ему? Хочу тебя напутствовать. Не до конца поездки, а до конца всех твоих дел. Доселе тебе помогал счастливый случай. Ни в коем разе не принимай случайность за обыденность. Господь наградил тебя умом, смекалкой, сердоболием, а главное видением изменений вокруг, способностью оценивать их и принимать решения. Решимость и решительность – суть вещи разные. Решимость, когда геройски идут на приступ. Решительность позволяет оценить ситуацию и найти нужное решение. Господь, наделив тебя благодетельностью, будет наблюдать, как ты ими распоряжаешься. Вникни в суть моих слов.