Машинополис
Иван Николаевич Алексеев

© Иван Николаевич Алексеев, 2023

ISBN 978-5-0059-9706-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

МАШИНОПОЛИС

Небо – густое, влажное, тёмное – заслонило собой Солнце, пропустив сквозь себя только часть его красок. А с запада, куда смотрели окна комнаты, подплывала, должная загородить и эти тревожные красные лучи, бескрайняя чёрная туча. Альберт немного сдвинул стекло, набрал полную грудь вкусного наружного воздуха. Силуэты зданий перед ним напоминали горные пики. Кто-то, быть может, стоял так же у окна и смотрел на него. На него, маячившего в окне, не в комнату. Но Альберт поспешил задвинуть и затемнить окно. На кровати лежало то, что не должны были видеть. То, что полчаса назад было женщиной, заботившейся о фигуре и нарядах, любившей душещипательные истории, радовавшейся и мечтавшей. И вот теперь жизнь её оборвалась, оборвались все её истории, все надежды, все ожидания. И лишил её этой жизни Альберт, не считаясь со всем величием чуда существования, ведомый своим лишь самолюбием, которое он видел оскорблённым. Оскорблённым так сильно, что убийства казалось недостаточно.

Альберт сел на пол, прижал ладони к голове, застонал, повалился на бок. Покрытие пола, красновато-коричневое, имитировавшее махагони – они выбирали его вместе – матово блестело. Самоочищение, в него встроенное, не оставляло шанса ни малейшему пятнышку. Он подумал о том, всосал бы пол кровь, пусти он в дело оружие? Всосал бы он всю кровь, умещавшуюся в человеке? И нет ли в нём какой-нибудь сигнализации на этот случай? И если есть, то за ним уже пришли бы, если бы была кровь. Он нашёл для себя крохотный повод для крохотной радости: хорошо, что он задушил её, а не зарезал. Хотя, безусловно, он отдал бы половину собственной жизни за возврат назад во времени.

Невзирая на отчаяние, горечь в груди, Альберт не собирался сдаваться. Напротив, его разум искал выхода, с наименьшим ущербом и, разумеется, наказание законом было исключено. Быть может, когда-нибудь истерзает его совесть, не сейчас. Надо встать, вымыться, выпить кофе – и начать приводить в жизнь план, очертания которого уже появились в его голове.

Выносить тело – немыслимо. Это будет тотчас замечено. Какой-нибудь домашний прибор, а то и не один, непременно заметит, отметит и сообщит. Так что лучше ничего не трогать, закутать тело одеялом – спит. Непременно надо избавиться от чипа. Благо Альберту минуло сорок лет, и старый чип в его руке по закону нуждался в замене. Тут стоило попробовать фокус с третьей рукой. О нём Альберт думал когда-то как о занимательной проделке, когда представлял себе невозможную жизнь без чипа. Но поскольку жить без чипа действительно невозможно, ему нужен был чей-то другой чип. И об этом он думал раньше: можно ли человеку прожить хоть день с чипом робота? Можно не только день, решил он тогда.

Первым делом Альберт раздобыл чип робота: вырезал его из своего домашнего помощника. Конечно, при сканировании подмена должна сразу раскрыться. Но на то Альберт и инженер. С помощью старого компьютера, валявшегося в его столе, и советов из сети он прошил чип, заменил префикс в коде, сделав его чипом андроида, завернул до поры в толстый кокон из фольги. Теперь надо было избавиться от чипа в руке.

Альберт бродил по квартире, не зажигая света, в полумраке. Комнаты, где всё случилось и где лежало тело, он избегал, да и дел у него там не осталось. Он тщательно вымылся в душевой. Поел, аппетит не пропал. Собрал небольшую сумку вещей. Заказал протез руки, покупка не из дешёвых. Понятно, без чипа все его сбережения не будут ему принадлежать, так что он заказал медицинский браслет, не только украшение, но и компактный доктор, который ставил диагнозы и выписывал лекарства. Браслет можно было не привязывать к чипу, что было кстати. На оставшееся после покупки дорогущего браслета Альберт купил три комплекта такой одежды, какую, по его мнению, предпочитали андроиды: яркую, однотонную, без дизайнерских излишеств. Также он взял продуктов, калорийных и не занимавших много места, вроде шоколада и консервированных мидий. Сборы отвлекли его. Однако, когда пришли покупки, когда сумка была уложена, горькие мысли оформились в реально ощутимую горечь в голове, груди – и он скорчился в углу.

В иных городах по всем углам расставлены автоматы для смены чипов, но не там, где проживал Альберт. В его городе всё ещё действовали по старинке. Не по той, конечно, старинке, как было с первыми чипами: когда руку разрезали и затем зашивали, оставляя небольшой шрам. Но в сравнении с уличными автоматами, посещение кабинета выглядело анахронизмом. Более того, туда ещё всегда была очередь. И Альберт, в мешковатом плаще, с сумкой на коленях примостился на пластмассовом сиденье за женщиной с ребёнком лет пяти, ещё в детском браслете, тот получал свой первый чип. Перед ней сидел молодой парень, по виду иностранец. Иностранцы обычно не меняли свои чипы. Значит, это был иммигрант, остающийся навсегда. Альберта, как и многих других, иммигранты раздражали: казалось, что они крали часть его хорошей жизни, не за плохой же жизнью они иммигрировали. Но в нынешней ситуации раздражаться выглядело неуместно: его собственное преступление по всем законам и взглядам нельзя было сравнить с иммиграцией – делом, возможно, даже хорошим.

Дождавшись своей очереди, Альберт поправил третью руку, спрятанную в глубине рукава, выдохнул и вошёл. В кабинете всем заправлял большой, размером со шкаф, робот. И выглядел этот робот как шкаф. При этом в нише шкафа была установлена голова андроида. Голова улыбалась во все зубы, дружелюбно смотрела и разговаривала, артикулируя ртом. При этом рук роботу не приделали, ограничились двумя гибкими манипуляторами, расположенными относительно головы соответственно рукам. Робот поздоровался с вошедшим Альбертом, указал, где и как тому расположиться. На удачу, процедуру организовали так же, как и много лет назад, когда Альберт ставил текущий чип. Если бы нужно было засовывать руку внутрь шкафа, фокус с третьей рукой не удался бы – и Альберт вышел бы с новым чипом, который пришлось бы пытаться вынимать самому, что почти невозможно, ведь только первые чипы заводили под кожу. Затем, столкнувшись с их массовым удалением и подменой, стали вживлять их в кость. Без специального оборудования, снабжённого, разумеется, системой слежения, заменить чип стало нельзя.

Робот щупальцем взял прибор, прижал его к запястью, острой болью отозвалась секундная процедура. Робот вынул из прибора старый чип, на удивление блестящий, без капли крови, вставил его в другое устройство, чтобы перенести код в новый. В это время Альберт опустил руку, тряхнул ей, рукав удлинился, в скрытую теперь ладонь выскользнул протез, который Альберт выставил перед роботом. В принципе, можно было бежать сразу. За ним не погнались бы. Но информация, что Альберт без чипа, стала бы всюду известна. В дальнейшем, когда открылось бы преступление, его стали бы искать не по чипу, а по внешности. А так у него будет фора, лишнее время, пока не отыщут протез. И спрятать его можно так, что искать и гоняться за ним будут долго. Если он, например, спрячет чип в птицу, воробья, то до смерти этого воробья его не отыщут. Если сбросит с лодки в океан, то его посчитают утонувшим, разве что не затеют доставать. Если отправит посылкой в дальнюю страну со сложной политической обстановкой, то все шансы, что не найдут никогда, разве оттуда отправят посылку обратно. Вариантов скрыться – множество.

Альберт стоял, прижавшись спиной к стене здания. Строил планы, один другого фантастичней. Но об оборванной им жизни не думал. И память не желала к тому возвращаться, а разум нашёл оправдания и давно простил сам себя. Знакомо это всякому преступнику. Домой возвращаться он не помышлял. Ещё тогда, когда он выковыривал чип из домашнего помощника и переделывал его, уже тогда замыслил он выдать себя за андроида. Скрыться в обособленном от всего человечества месте, в городе со своими законами и правилами, отличными от человеческих, в городе, где, несмотря на всю его прозрачность, несмотря на то, что каждый шаг в нём отслеживаем и оцениваем, искать его не станут. Хвоинкой малой скроется он в еловом лесу среди миллионов хвоинок. А задумал Альберт укрыться в городе роботов, даже не городе, а целой стране, занимавшей огромную площадь и кормившей, одевавшей, снабжавшей разными вещами, вплоть до космических кораблей, полмира, а то и весь мир. Знал Альберт, были там и люди, фанатичные приверженцы роботов. Притом обитавшие не на территории представительства людей. Так что жить человеку там тоже можно. Альберт направился на вокзал.

В Машинополис ходили больше грузовые поезда. Однако были и пассажирские. Ведь в Машинополисе был человеческий район, обособленный от остальной части, называвшийся представительством людей. Кроме того, были познавательные экскурсионные маршруты по городу, его улицам и заводам. Они считались опасными. Впрочем, именно их опасность и влекла любителей острых ощущений со всего мира. Так что туристический бизнес в Машинополисе приносил постоянный доход своим владельцам – роботам.

Вообще, называть роботов роботами считалось некорректно. Роботами называли их те, кто неприязненно к ним относился и только за глаза, в бытовых разговорах. Также роботами считались всевозможные манипуляторы и автоматы с простой, слабой электронной начинкой. Официально роботов назвали искусственными организмами. Также нельзя было называть компьютерами мощные компьютеры. Имя им было искусственный интеллект. Позволялось говорить сокращённо: ИО и ИИ, хотя на взгляд некоторых это тоже унижало, как слово «робот». Альберт пользовался словом «робот» не из-за неприязни, а оттого, что говорить его было проще, чем ломать язык о слово искусственный организм. В его городе, да и вообще в городах людей таких роботов, которых надо было называть искусственными организмами, практически не было. И повода показывать свою некорректность у Альберта тоже практически не было. Более или менее развитые роботы обитали лишь в Машинополисе. Причиной этого была потенциальная опасность таких роботов, у которых неизвестно что в мыслях. Законы робототехники Азимова так и остались нереализованной выдумкой. Некое их подобие делалось в простых домашних помощниках, которыми управляли написанные людьми программы. Но искусственный разум уже не поддавался программированию, иначе это был бы уже не разум, а короткий поводок кухонного помощника без возможности развития. А к чему приводит саморазвитие без тех степеней несвободы, которые заложены в людях всей историей создания их вида, начиная от простейших одноклеточных, неизвестно, а потому опасно.

Поезда в Машинополис шли отовсюду и во все стороны мчались железнодорожные составы оттуда. Однако пассажиров брали не все и далеко не везде. Станции, где в поезд мог сесть человек, находились в самых больших и важных городах. Но Альберт не собирался садиться в прямой поезд, не желая дать зацепку тем, кто, возможно, пустится по его следу. Он сел в поезд, шедший в противоположном от Машинополиса направлении. Чип человека вместе с куском протеза руки он сунул в мусорный контейнер, рассчитав, что мусор вывезут в конечной точке маршрута, у берега моря. Там его переработают, при этом чип уничтожат – и ищи его, как ветра в поле. Сам же выскочил на следующей крупной станции, укрываясь очками, козырьком и воротником. Теперь, без чипа, он стал невидимкой. Невидимки – движение, стиль жизни, вызов обществу – их хватало повсюду. Но укрыться среди них было невозможно. Стоило невидимке попасть в зону камеры наблюдения, как та, не обнаружив чипа, принималась определять его личность. Скорее всего, так же камеры поступали и с людьми оснащёнными чипами, дублировали идентификацию. С невидимками – наверняка.

Но невидимка, человек без чипа, во всём ограничен. Его участь – жалкий попрошайка, его пища в мусорных контейнерах, жизнь его нездоровая, недолгая. Выглядели невидимки так, что видеть их не хотелось, дурно пахли, имели тягу к спиртному и отвращение к труду. Альберт никогда не мог понять, как они добывали алкоголь. Ведь без чипа его не купить, не работая, не купить и с чипом, на который начислялся заработок. И спиртное не такой продукт, который выбрасывают едва початым. Очевидно, имея главной целью жизни нахождение спиртного, оно им доставалось. Это иллюстрировало мощь человеческих возможностей при достижении желанной цели. Главное, цель выбрать и сильно возжелать. Впрочем, Альберту, ставшему невидимкой, не нужна была водка. Транспорт был тоже недоступен невидимкам, без чипа им нельзя было ни ездить, ни летать, только ходить пешком. Между тем, Альберт полагал, что если невидимка прилично выглядел, не успел пропитаться бродяжьей вонью, он мог путешествовать свободно. Он знал: многие модификации устройств, берущих плату за проезд, видят только чипы. Главное, войти, сесть, никуда не ходить. Мало ли какие могут быть в поезде устройства и пассажиры. А ещё лучше проникнуть на грузовой вагон под видом груза. Но это, конечно, невозможно. Где их грузят?

Без каких-либо приключений, в вагоне самого низкого класса, доехал Альберт до городка, расположенного в каких-то ста километрах от Машинополиса. Это была самая ближняя к цели станция в маршруте этого поезда. Дальше предстояло идти пешком, не заходя в город и держась подальше от дорог и строений, от людей, словно дикий зверь. Но и зверей также надо было опасаться: путь лежал через обширный лес.

Между станцией и лесом было маленькое предместье маленького города. Чистенькое, аккуратненькое, как картинка в детской книжке. Беленькие домики окружали беленькие заборчики, белил тут не жалели. В палисадниках радовало глаз разноцветье цветов, а позади домиков виднелись садовые деревья. Наверное, в этих садах на белых скамейках временами сидели красивые счастливые люди в белой красивой одежде. Альберт в серой, неприметной куртке, в надвинутой на глаза кепке с длинным козырьком, в больших солнцезащитных очках выглядел тут втройне подозрительным. Быстрым шагом, почти бегом, он пересёк поселение. Прохожие оглядывались на него, редкие автомобили снижали скорость рядом с ним. Или ему это казалось.

Лес начинался не сразу за городом. Пустыри, поляны, сараи, рощицы, огороды, там и тут виднелись люди. Однако пара десятков шагов среди деревьев – и он уже вне человеческой цивилизации. В лесу о людях напоминали лишь тропинки и ничего более. Альберт шёл, ориентируясь сначала по Солнцу, заканчивавшему свой небесный путь. Двигаясь на юг, ему следовало держать его справа. Затем пользовался старым навигатором, не идентифицировавшем владельца. Две ночи провёл Альберт в лесу. Оба раза нашёл он себе укрытие: заваливал себя ветвями в небольших ямах. Он ел крекеры и шоколад, пил набранную в ручье воду и примерял на себя лесную жизнь. С опаской, вот уж дикарь, он пересекал открытые пространства, шоссе, просеки с линиями электропередач и без линий – противопожарные. Утром третьего дня Альберт вышел к Машинополису.

В лесу он слышал шелест деревьев, падение шишек, голоса птиц – негромкие, приятные звуки. Сквозь них город он различил, как равномерный низкий гул. И сразу за лесом начиналось ограждение. Машинополис окружал высокий забор из проволоки, за ним, через километр, ещё один, а между ними просматриваемое охраняемое пространство. Это было сделано не для защиты города, а для защиты от города, от его жителей, у которых неизвестно что в искусственных мозгах. Теперь Альберту предстояло отыскать вход. Машинополис так много всего производил и так много требовал сырья, что составы шли в него без остановки. Там можно было попробовать пройти. Держась кромки леса, а дальше и не таясь, Альберт двигался в сторону железной дороги. Он видел вышки с охраной, зенитные орудия, боевые машины – человечество защищало себя. Если его замечали, то не обращали внимания: мало ли кто там ходит, не робот же, не бежит же из города к людям.

Альберту повезло. Ему удалось вскарабкаться на пустую, а, следовательно, и особо не охраняемую платформу, прицепленную сзади притормозившего состава. Его появление, разумеется, не ускользнуло от систем слежения поезда, однако в приоритете у них был груз, а не лишний пассажир. Лёжа в углу, укрытый своей сумкой, он смотрел наружу через небольшую щель. Он видел ровные поля, кое-где машины убирали урожай, или опрыскивали его, или поливали. Десятки километров полей. Иногда поля перемежались пастбищами с пасшимися на них круглобокими животными. Машинополис был крупным поставщиком продовольствия. Ближе к городу началась череда бесконечных теплиц, в них, безусловно, произрастали щепетильные к внешним условиям растения. Когда закончились теплицы, возникли заводы. Тоже одинаковые, аккуратные, перед некоторыми стояли ряды готовой продукции. Тут же были и грузовые платформы. Но поезд у них не остановился, продолжив свой путь. В его составе были три пассажирских вагона, и он спешил высадить людей на центральной станции города, а уж затем выгружать сырьё и наполнять себя готовой продукцией.

В центре Машинополиса располагался район, населённый людьми. Это был официальный человеческий район, называвшийся Представительством. Там находились государственные учреждения, оттуда наблюдали за всем, что происходило в Машинополисе. Район огораживала не только стена, но и крыша – система куполов. Конечно, была и зоркая система слежения, такая, что и крошечное насекомое проникнуть не могло, без того, чтобы не изучили его начинку. Человеческий район вплотную примыкал вокзалу. Некоторые пассажиры по шлюзу проходили в него. Другие, туристы, оставались на вокзале, где попадали в руки искусственных организмов, гидов. Были и третьи, которым нечего было делать в представительстве и не интересовали придуманные изощрённым искусственным умом экскурсии и развлечения. Это были настоящие жители Машинополиса, жившие вместе с роботами на одних с ними улицах и в одних с ними домах. Люди эти обитали там на свой страх и риск. Ведь если кому из роботов пришла бы мысль нанести им вред, никто не смог бы им помочь. Человеческая служба спасения действовала только в человеческом районе.

Когда поезд прибыл на вокзал, Альберт с невозмутимым видом последовал к вращающимся цилиндрам дверей, за которыми был выход в город. Ещё в дороге он вынул прошитый им чип и закрепил его на руке пластырем. Никто его не остановил. Пять минут спустя он брёл по улице, выдавая себя за ещё одного андроида. Вообще говоря, чипы в Машинополисе были не в ходу. Искусственные организмы не имели нужды в постоянном контроле друг над другом. Но и наличие чипа не возбранялось. Роботы, сделанные не в Машинополисе, и роботы, производимые для людей, все оснащались чипами. Так что Альберт стал вполне себе стоящим андроидом.

Альберт направлялся туда, где могли жить люди. План города он изучил заранее. В нём было множество кварталов, но, исключая Представительство, люди могли существовать только в одном месте, застроенном домами похожими на человеческие. В остальной части города нормального жилья не было вовсе. Роботам не нужна тёплая постель, кухня и гостиная. Они жили там же, где работали. И только в одной части города, там, куда шёл Альберт, проживали определённой конструкции роботы, имевшие потребности сродни людским. Это были так называемые искусственные организмы третьего типа. Эти организмы строились наподобие живых существ. С подобием нервной и кровеносной систем, с парой-тройкой органов чувств, росшие и развивавшиеся, питавшиеся и отдыхавшие. Не обязательно похожие на людей, чаще всего вовсе непохожие. Некоторым из них нужна была вода, некоторым канализация, часть нуждалась в свете, а кому-то надобен был кислород. Нужды сродни людским.

Навстречу Альберту попадались редкие прохожие – роботы всевозможных типов. Крохотные и огромные, быстрые и преисполненные достоинства, вылитые люди и натуральные монстры. Посередине улицу отвели для транспорта, разметив её в точности как люди, однако никто по дороге не ехал, если не считать особенно быстрых роботов, нёсшихся очертя голову по ним. Грузы, очевидно, перемещались по специальным подземным или надземным каналам. Много было андроидов с той или иной степенью схожести с человеком. Вернее, изначальной схожестью. Почти все андроиды попали сюда из мира людей, были сделаны для людей и людьми же были отвергнуты. Живя с людьми, андроиды выглядели как люди. А попав в Машинополис, нужда поддерживать сходство с человеком отпала. Поэтому тех, кто появился в городе не так давно, отличал более-менее сносный вид, наличие полных или не совсем полных комплектов одежды на них. Но всё же было ясно, что это андроиды, а не люди. По равнодушию, по чересчур ровной походке, по мелким деталям, вроде надорванной кожи. Давние жители Машинополиса уже совсем от людей отличались. В первую очередь, многие роботы не видели нужды следить за своей внешностью. Были андроиды с содранным кожным покровом. Содранным опрометчиво, потому что кожа на них предназначалась не только красы ради, но и защищала их начинку. Были и с кожей, но без одежды, и виделись случайные разрывы, обнажавшие механическое их устройство. А иногда попадались эстеты. Они были с тщательностью одеты, ухоженные волосы уложены в причёску, словом, старались выглядеть по-человечески. И такие тоже отличались от людей, с первого взгляда. Им была чужда человеческая стадность, непонятна мода, позволявшая людям выделиться не выделяясь. Если бы они не были ограничены ассортиментом готовой одежды, выглядели бы ещё ужасней. Самые яркие, самые ядовитые цвета и самые пышные фасоны были на них.

Альберт поначалу опасался, что его заметят, пристанут, куда-нибудь отведут, выдворят из города. Беспокойство его оказалось напрасным. Интроверт в городе роботов легко бы достиг апофеоза общительности, по местным меркам, конечно. Альберт не видел, чтобы кто-то с кем-то общался, шёл парой и вообще разглядывал другого робота. Хоть на голове стой, будь самой известной знаменитостью или предприми акт самосожжения – интереса у здешних жителей не вызовешь. Интерес к другим не свойственен роботам, если только он не входит в его задачу. Но всё же, и Альберт это знал, роботы первых двух типов были связаны друг с другом. Неразрывно объединялись они и с искусственным интеллектом – мозгами, заполнявшими целиком высотные здания. Не оснащёнными конечностями, электронными, оптическими, квантовыми и ещё мало ли какими мозгами. Последние следили за всем и вся, знали всё обо всём, в том числе о появлении в городе Альберта. И если бы у них появилась причина или причуда выдворить его, расправиться с ним – половина роботов на улице ринулась бы на него. Альберт полагал, что они считывали его поддельный чип и, полагая его андроидом, оставили ему место в жизни этого города. И даже если это было не так и его видели как человека с прошитым чипом, это не считали непорядком. Роботы поразительно равнодушны и понимание порядка у них своё собственное, отличное от человеческого.

Альберт заранее изучил Машинополис. И без разных устройств, способных его выдать, он кое-как ориентировался. План города стоял перед глазами. Сейчас он находился в самом центре. Здесь за вокзалом высились купола Представительства. Туда ему было нельзя. Слева вдали высились пики башен. В них размещались те, кто всё знал и всем здесь управлял. Неизвестно, а скорее неясно было, считать ли их одной системой, как единым организмом, либо же сообществом отдельных машин. Ведь каждая из них в отдельности была сама по себе искусственным интеллектом, могла делать мгновенно огромное число вычислений и, будучи снабжённой какой-никакой коммуникацией, способна была управлять городом единолично. Тысячи же их, объединившихся в одно, превращались в величайший разум, непостижимый и недостижимый для людей. Человеческое представительство контролировало в первую очередь эти башни. Судя других по аналогии с собой, люди предполагали, что столь высокоразвитой разум непременно должен был возжелать захватить весь мир и готовил людям печальную участь. Альберт шагал в противоположную от башен сторону. Там, куда лежал его путь, располагались городские районы, населённые особенными роботами – искусственными организмами третьего типа.

Если неясно было, считать ли искусственный интеллект единой системой или сообществом отдельных компьютеров, то искусственные организмы делились на три типа по определённым признакам. Искусственный организм первого типа – это самый обычный робот. Каким его сделали на заводе, таким он и оставался до конца, полностью завершённым, статическим, без развития. Его, конечно, можно было улучшить, заменить чипы, ввести новые программы. Однако для этого нужна, как правило, переделка, вмешательство. Часто вмешательство это совсем ничтожно: секундный сигнал, мгновенная замена блока. Второй тип искусственных организмов делался чтобы развиваться, меняться – в том его суть. Искусственные организмы второго типа – это саморазвивающиеся организмы. По мере роста их опыта и интеллекта они меняли себя сами, для чего в них закладывались резервы. Искусственный организм второго типа основан на принципах, на которых действует и развивается искусственный интеллект. То есть это тот же самый элемент искусственного интеллекта, только снабжённый конечностями и органами чувств. Например, самый примитивный организм второго типа, электронный, расширял объём памяти и разрядность шин по мере надобности, для чего в нём предусматривалась возможность неограниченного наращивания этих свойств. Искусственные организмы третьего типа также развивались сами, хотя значительно медленнее и ограниченнее искусственных организмов второго типа. Они отличались главным принципом своего устройства. Это были биологические системы. Были искусственные организмы третьего типа, состоявшие из скелета, металлического или пластикового, на котором наращивались мышечные клетки, в трубках скелета скрывалось подобие кровеносной системы, всё это венчал мозг и нервная система также на основе клеток. Клетки эти получали как путём переделки клеток животных и человека, так и искусственным образом. Для некоторых создавали разные специальные клетки, другим только нервные и клетки мозга, третьи и вовсе вживлялись в тела животных. Правда, о последних сообщали лишь как об интересных экспериментах. Словом, искусственных организмов третьего типа было великое многообразие. Для них существовало и своё собственное название – киборги.

Жизнь искусственных организмов третьего типа очень походила на человеческую. Новые они напоминали новорождённых, не внешне, а развитием. Биологическая память их наполнялась не по шинам данных, а через органы чувств, как и у детей. И благодаря этому производство искусственного организма третьего типа занимало долгое время. Конечно, структура их памяти отличалась от таковой у людей и животных, обучались они быстрее гораздо. Но в сравнении с другими роботами, усваивавшими информацию мгновенно, они выглядели величайшими тупицами. Биологические клетки надлежало питать и поить, потому они ели, пили и выделяли. Разумеется, и тут всё делалось по-своему. Некоторые, кто имели рты, ели и пили через них. Однако таких было ничтожно мало, ведь делалось это только ради сходства с людьми. Система пищеварения значительно усложняла организм, а потому обычно внутрь заливался уже готовый раствор, в котором и пребывали биологические клетки. Вообще, искусственные организмы третьего типа считались не имевшими смысла и назначения, обычно ничем, кроме медленного своего развития, заняты не были и просто жили в отведённом для них районе города. Очевидно, в них был какой-то потенциал, ведь их делали и развивали. И именно в районе искусственных организмов третьего типа проживали люди. Ведь район этот ничем почти не отличался от части обычного города. И город машин поддерживал жизнь своей человеческой популяции, снабжал её пищей. Всё остальное люди устраивали себе сами. И в этот район Альберт держал путь.

Район обитания искусственных организмов третьего типа узнавался стразу. По эту сторону улицы громоздились серые коробки без окон, обиталище роботов первых двух типов, а напротив и зелень, и фонтаны, и скверы, и отблеск стёкол в окнах домов вычурной архитектуры. И масса андроидов. Каждый второй робот на улице – андроид. Ясно виделось, что искусственные организмы третьего типа в какой-то степени отождествляли себя с людьми, особенно андроиды. И район свой построили по образцу человеческого. Отдельные андроиды и себя самих с тщательностью подгоняли под человеческую внешность. Впрочем, таких было немного. Альберт подозревал, что многие андроиды здесь относились к двум первым типам, и именно они и настраивали себя на сходство с людьми, согласно заложенным в них установкам. Да так оно и было. Искусственные организмы первых двух типов выполняли здесь всю работу. И сообразно местной эстетике, выглядели они как люди. Быть может факт, что им прислуживали люди, хотя бы внешне люди, грело что-то в глубинах искусственных душ здешних жителей.

Альберт первым делом озаботился поиском людей, настоящих людей, живших в этом районе. Однако действовать нужно было с осторожностью: от людей он ожидал проблем с большей вероятностью, чем от роботов, которые были равнодушны к нему. А с другой стороны, взятая с собой еда закончилась, и ощутимо сосало под ложечкой. Альберт надеялся отыскать что-то вроде кафе с пригодным в пищу ассортиментом. В обычном мире кафе становились большой редкостью. Люди почти перестали выходить из дома. Их устраивали виртуальные заведения, радовали созданные программой фееричные развлечения, все возможные коммуникации, дружба, ссоры, любовь, совместный отдых, спорт и родственные отношения происходили без личного контакта. Учились в школе все из дома, дальнейшее образование проходило в том же кресле. Дальше у многих работа – не вылезая из кресла. Некоторые заводили детей, сидя в кресле и не зная настоящего образа собственной супруги – их матери. Что говорить о кафе? Они были не нужны и сохранились лишь в отелях, а также маленьких городах и посёлках, где люди чуть более старомодны, где аккуратные белые домики и красивые палисадники. Ожидать кафе в городе машин не приходилось тем более. Но как-то люди должны были питаться. Это надлежало выяснить в первую очередь.

Альберт подозревал, что люди, жившие в Машинополисе, не отличались общительностью и дружелюбием. Ведь были у них какие-то, уж точно не одобряемые обществом, причины тут поселиться. Он вглядывался в праздно шатавшихся по улице жителей района. Роботы узнавались сразу, некоторые, впрочем, труднее: по их реакции на Альберта и всё-таки неуловимого отличия их мимики. Один робот, второй, третий – он проходил мимо, не находя в них потенциального собеседника. Хотя это было очевидно иррационально, ведь внешность робота никак не могла выказать его характера, если можно говорить о характере, когда речь о роботах. Но говорить надлежало именно с роботом, от которого можно ожидать простодушия, в отличие от человека, который, скорее, откажется общаться, а то и предпримет что-то, чтобы выдворить незваного гостя вон из Машинополиса. Наконец, один из роботов приглянулся ему.

– Здравствуйте! – начал Альберт. – Я не отвлеку вас, если мы немного поговорим?

Робот посмотрел на него совсем как человек, долгим взглядом. Казалось, сейчас губы должны разойтись в улыбке или, наоборот, согнуться в дужку. Но никаких эмоций, за исключением этого многозначительного взгляда.

– Здравствуйте! – произнёс робот, выдержав паузу. – Пожалуйста, говорите предельно ясно, общаясь со мной. Смысл вашего вопроса мне не понятен.

Робот оказался не большого ума, тем более или даже для робота. Это был, без сомненья, искусственный организм третьего типа. Ведь искусственные организмы первых двух типов должны были быть в непрерывной связи как друг с другом, так и с объединённым искусственным интеллектом, их разум был двояк: индивидуален и вместе с тем глобально един. А глобальный разум, конечно же, знал все языки, вместе с особенностями их употребления, идиомами, диалектами и арго. Но тут, насколько помнил Альберт, в его словах не было ничего, что могло бы быть непонятно.

– Чего ты не понял в моём вопросе?

– Вы сказали: я не отвлеку вас, если мы немного поговорим? Сформулируйте свой вопрос более понятно.

– Да что такое?! Куда уж понятней!

– Я не понял этого вопроса тоже. Вы сказали: да что такое?! Сформулируйте свой вопрос более понятно.

– Хорошо. Ты – искусственный организм третьего типа?

– Я – искусственный организм первого типа, – ответил робот и уставился своим долгим взглядом на Альберта, ожидая продолжения беседы.

– Ты точно первого типа искусственный организм? – Альберт заговорил с расстановкой, обдумывая слова, в духе робота.

– Я точно искусственный организм первого типа.

– Искусственный организм первого типа может соединиться с другими искусственными организмами?

– Может.

– Соединись и обработай мои вопросы с другими.

– Не могу. У меня эта функция ограничена. Я индивидуальный искусственный организм первого типа, – сказав это, робот развёл руками.

– Ты – редкий искусственный организм первого типа, – резюмировал Альберт.

– Не редкий, – сказал робот уже в спину Альберту.

Альберт же направился к андроиду-женщине с идеальной как у всех андроидов фигурой и красивыми, как было принято при изготовлении их, чертами лица. Впрочем, данное ей при производстве она умудрилась как можно сильней обезобразить. Одежда на ней никогда не стиралась и не менялась, имитация кожи местами облезла, обнажив чёрную пластиковую основу, волосы спутались в единый колтун, впрочем, могший сойти за кое-какую причёску.

– Добрый день! – начал беседу Альберт. – Могу ли я поговорить с тобой?

– Можешь, – робот-женщина остановилась с видимой готовностью помочь ему.

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Майя.

– Ты знаешь каких-нибудь людей, живых людей, настоящих?

– Я знаю людей. Много людей.

– Отлично! Как мне отыскать их? Где они обитают?

– Много где. Они повсюду, – лицо робота изобразило эмоцию, прочитанную как растерянность, но это в контексте общего ответа. – Они по всему миру.

– А в Машинополисе люди где? – уточнил Альберт.

– В Машинополисе люди – это мы, андроиды. Есть и настоящие люди. И они здесь, в этом районе. Вон человек, – Майя указала на невысокого человека в яркой одежде, показавшегося Альберту андроидом как благодаря своей одежде, так и из-за его скованной походки и равнодушного выражения лица.

Альберт, в надежде, что человек не заметил его, развернулся и зашагал в противоположную от человека сторону, ноги и руки при этом он старался сильно не сгибать, полагая быть более похожим на робота с такой походкой. Завернув за угол, он выглянул из-за него – человек продолжал идти с прежней прытью в прежнем направлении, и лицо его было обращено в другую сторону. Майя же стояла и наблюдала за Альбертом. Изящная, миловидная, хотя и бродяжьего вида. Альберт остро захотел узнать какого она типа. Как бывает с людьми: когда очень хочется узнать год рождения человека неопределённого возраста или национальность человека необычной внешности. И если не знать этого, не поместить человека в нужное место среди распределения в мозгу людей по разным признакам, то возникает дискомфорт. А ещё Альберт поймал себя на мысли, что если Майя вынудит его придушить себя или фатально закоротить её схему, ничего ему за это не будет. И ужаснулся этой мысли, ведь он не какой-нибудь патологический убийца. С другой стороны, в Машинополисе убийство робота вполне могло быть наказуемым преступлением. Он махнул Майе и она, будто ждала этого, сразу засеменила к нему своей необычной и вместе с тем очень женственной походкой.

– Красавица, мне нужна помощница, – сказал он ей елейным голосом. – Не найдётся у тебя часочка свободного времени, чтобы показать мне это место.

– Свободное время у меня есть, – сказала Майя и растянула углы рта в стороны, что должно было означать улыбку.

– Скажи мне, есть ли тут пустующие квартиры, где я мог бы поселиться?

– Ты можешь жить где хочешь. У нас нет собственности на помещения в домах. Надо найти место, где бы не было людей и искусственных организмов третьего типа. Они всегда имитируют право собственности на помещения. Им так лучше. Иметь определённое место для получения пищи. Ты тоже будешь имитировать владение помещением. Также ты можешь имитировать право собственности на искусственные организмы. Люди это делают.

– То есть я могу занять любую свободную квартиру?

– Да, – кивнула Майя, совершенно по-человечески.

– И могу взять тебя к себе?

– Да.

– И ты согласишься быть моей?

– Да. Я сделана именно для этого. У Альберта поднялось настроение. Он подумал, что жизнь налаживается.

– Пойдём скорее подберём нам квартиру! – сказал он.

Альберт с Майей вошли в ближайший дом. Если снаружи он выглядел как обычный дом, с дверьми и окнами, то внутри оказался не очень и человеческим. В нём не было не то что квартир, вовсе никаких помещений. Вертикальные и горизонтальные железные балки составляли внутренний каркас, делали дом прочным, устойчивым. Однако на эти балки не настелили полы. Не было и внутренних перегородок. Лестницы также отсутствовали. На все четыре этажа окон вверх глаз тонул в переплетениях этих балок. Либо дом не достроили, либо он стоял для красоты, не для жилья.

– Это подойдёт, – сказала Майя. – Здесь нет никого.

– Что это? Ничего получше разве нет? – Альберт не верил своим глазам. – Пойдём-пойдём поскорее отсюда.

Следующий дом оказался более привычным. В нём были стены, потолки и лестницы. Впрочем, обшарпанные и наставленные без системы. Большинство помещений были проходными, а в большинстве проёмов отсутствовали двери. Дом выглядел лабиринтом. И, судя по шуму и ароматам, был населён. Альберт с Майей переходили из помещения в помещение, обнаруживая повсюду мусор, а также всевозможных роботов, которым было плевать на грязь и вонь.

– В остальных домах тоже грязно? – спросил Альберт. – Я имею в виду, где-нибудь убирают?

– У нас убираются. Некоторым из нас нравится убираться, они на это запрограммированы, – ответила Майя.

– Так пойдём туда, где чисто. Можно найти такое место?

– Можно. Я должна выйти в сеть для этого. Ты мне позволишь?

– Разве ты не постоянно в сети? – удивился Альберт.

– Теперь я твоя, а андроиды моей конструкции могут выходить в сеть только с позволения владельца.

Общаясь с Майей, Альберт подозревал, что говорил не с ней, а с более мощной машиной, вернее, с системой машин. Майя, полагал он, выступала всего лишь как интерфейс. На это его наводила манера общения Майи, более очеловеченная. Впрочем, многие роботы, особенно андроиды, были запрограммированы на беседы, и, очевидно, для этого не требовалась большая вычислительная мощность.

– Позволяю тебе на полчаса выйти в сеть, – торжественно объявил Альберт.

– Есть много вариантов чистых помещений. Я предположила твои запросы – и выбрала помещение с доставкой пищи, водопроводом и канализацией. Помещение наиболее удобно и красиво для тебя. Также я нашла где можно взять разные нужные вещи, их нам принесут.

– Предположить мои запросы можно было и сразу, – проворчал Альберт.

Квартира, выбранная Майей, находилась неподалёку. В совсем уж правильном доме. В холле их встретил андроид-швейцар, облачённый в отутюженный костюм. Сам же холл был устроен по образу дорогого отеля, с позолотой и картинами на стенах. В этом доме был лифт, идеально чистые коридоры. А в квартире из трёх комнат стояла красивая мебель, была большая ванная, гардеробная. Альберт понимал, что тут не обошлось без людей, что обязательно будут соседи, которые обязательно станут навязывать ему свои правила, совать носы в его дела, могут выяснить его личность и сдать полиции. Но, с другой стороны, здесь было роскошно, комфортно, а когда из особого шкафа – маленького лифта, ведшего напрямую в квартиру – появились великолепные вкусные блюда и напитки, подобранные искусственным разумом на вкус человека-гурмана, возвращаться в замусоренные комнаты стало немыслимо. Очевидно также и то, что никого в Машинополисе он не обманул, пытаясь выдать себя за андроида. Также он понял, что пока он ещё не разыскивается, а жертва его так и лежит на кровати, никто её не хватился. Ведь, разумеется, стоит его физиономии появиться в сети, как глобальный интеллект Машинополиса в микросекунды отыщет его, схватит и отправит куда следует отправлять разыскиваемых преступников.

Пока Альберт ел и размышлял, Майя времени не теряла. После трапезы он нашёл её в соседней комнате, полностью поменявшейся. Она успела помыться, закрыть облезшие части покрытия и надеть домашний халат. Отмытая её поверхность стала совершенно неотличимым от нежной девичьей кожи как на вид, так – Альберт потом в этом убедился – и на ощупь. Чистые волосы уложились в задуманную изначально причёску с эффектным вьющимся локоном. А милое личико украсил небольшой румянец, конечно, нарисованный. С такой Майей хотелось быть рядом даже безо всякой беседы.

– Я нравлюсь тебе, милый? – спросила она игривым тоном.

– Да.

– А вот так? – она приоткрыла взору часть себя, скрытую халатом.

Альберт молча отошёл к двери, нашёл в ней запор и защёлкнул его…

Солнце, уходившее за горизонт, стало большим и красным. Покраснело и небо рядом с ним. Альберту нравилась закатная игра красок. В его квартире, той квартире, из окна заката не было видно. Даже если бы оно было обращено на запад, всё равно громады домов не дали бы ему насладиться зрелищем. Здесь же, в Машинополисе, больших домов было немного, только башни с искусственными мозгами, которые не попадали в вид из окна. Альберт стоял у окна и любовался пейзажем. Он решительно вдруг стал фаталистом. Ему стало всё равно. Пускай его ловят и наказывают. Этот мир – краткая иллюзия. Как любовь Майи, как их наслаждение друг другом и окутавшее его счастье. Всё фальшь, всё программа, всё обман. Он будет наслаждаться и будет счастлив всё то время, что ему отмерено. Пускай неделю, пускай десятилетия – это пролетит, пускай. Это был его первый шаг в жернова Машинополиса, которые, перемолов, меняли человека не в лучшую для того сторону.

В доме, где поселились Альберт с Майей, было около семидесяти квартир. Примерно, потому что нумерация в нём была организована удобным образом, поэтажно. Первая цифра в номере квартиры – этаж, а остальные – порядковый номер на этом этаже. Квартира Альберта находилась на седьмом, последнем, этаже, вмещавшем ровно десять квартир. На других этажах количество квартир могло отличаться, на первом уж точно, если там, вообще, были квартиры. И в большинстве из этих семидесяти квартир кто-то жил. Роботы третьего типа, люди, а также роботы первых двух типов, которым не нужны были квартиры, но которые составляли компанию роботам третьего типа и людям. В доме, как принято было в Машинополисе, соседи не обращали друг на друга ни малейшего внимания. Ни роботы, ни люди, привыкшие жить по правилам роботов. Впрочем, иным людям требовалось общение, они дружили друг с другом, общались, смеялись. Однако жизнь с роботами наложила на них отпечаток – их компании не были открыты для новых людей, новая дружба зарождалась трудно и долго.

На седьмом этаже люди жили ещё в двух квартирах: полный молодой человек и женщина в годах, всех избегавшая, почти не выходившая из своей квартиры и выглядевшая как полоумная. Молодой человек демонстративно не замечал Альберта, не приветствовал его при встрече, не отзывался на приветствия. Так было принято в Машинополисе. Иногда Альберт видел его в компании другого юноши, также глубоко погружённого в себя. Что их связывало, что привело в Машинополис, чем они занимались – Альберт мог только гадать. Также его соседями были два робота третьего типа: андроид и робот, напоминавший огромное насекомое. Оба робота развивались, очевидно, недостаточно долго, чтобы достичь высокого интеллекта. Они пребывали на уровне маленьких детей. И за каждым следовал робот первого или второго типа, игравший роль воспитателя. На других этажах здания, безусловно, кто-то проживал. Впрочем, все здесь жили без чёткого расписания, дом населяли бездельники, которых даром снабжал всем необходимым Машинополис. Поэтому не было встреч с соседями в лифте по утрам и вечерам. Соседей со своего этажа Альберт видел очень редко. Сумасшедшую женщину, вообще, лишь однажды. Никто не досаждал ему, никто не отвлекал от тяжёлых мыслей, всё чаще посещавших его в его беззаботной, бездельной жизни.

Прошёл месяц, прополз следующий. Чем дольше Альберт бездельничал, тем дольше тянулись скучные дни. Он развлекал себя играми, погружался в иллюзии, что очевидно давало радость и смысл существования его толстому соседу. Но деятельный характер Альберта не подходил для такого провождения времени. Он страдал от понимания, что бездельем и развлечениями убивает своё время, что человек создан для развития и для того, чтобы приносить пользу этому миру. Уж таким его воспитали. Игры и иллюзии надоели, Альберт обратился к творчеству. Он пробовал рисовать, сочинять стихи и даже песни. Оказалось, что и с приложением времени и усердия у него не было способностей к творчеству. Всё, сочинённое, нарисованное им, не нравилось ему самому, не говоря о том, чтобы восхитить кого-то другого. На восторженные суждения Майи полагаться не приходилось.

Сожительство с Майей не было равным партнёрством по очевидной причине – она была просто машиной. При этом машиной, которая выглядела и вела себя как самая обычная жена. А поскольку Альберт относился к ней без уважения, командовал ею, иногда он чувствовал себя домашним тираном, абьюзером. И тогда перед его глазами появлялось то тело на кровати. Становилось тошно до такой степени, что если бы окно можно было открыть на достаточную ширину, чтобы выйти сквозь него на улицу, он бы вышел. Так он презирал, ненавидел себя в эти моменты. Майя же покорно затыкалась или убиралась с глаз, делая его ещё большим негодяем. Часто Альберт вспыхивал огромным чувством любви к Майе. Это было несложно к такой красавице. За любовью приходила ревность. Альберт начинал расспрашивать Майю о её прошлом. И Майя, в отличие от женщины из плоти и крови, рассказывала все подробности, корчившемуся в муках ревности Альберту. А так как она была сделана очень давно, переходила от одного владельца к другому много раз, и притом имела идеальную память, то рассказывать ей было чего.

Иногда у Альберта просыпалось желание исследовать мир роботов. Он бродил по Машинополису, заходил в заводские цеха и в башни, осматривал всё. Никто ему не препятствовал, все были заняты своим делом, не обращая на него никакого внимания. Однажды Альберта разозлило, что все вокруг его игнорируют. Находился он в тот момент у конвейера, на котором роботы-андроиды и близкие к андроидам занимались точной регулировкой уже готовых передатчиков, предназначенных для установки ещё куда-то. Они меняли в них малюсенькие детали, пока те не начинали принимать и передавать сигнал на нужных частотах. Сначала Альберт, заинтересованный этим действом, смотрел и задавал вопросы. Но роботы не были настроены на болтовню – никто ему не отвечал. Тогда он в сердцах стал выхватывать передатчики из рук роботов, швырять их на пол, топтать ногами. При этом он орал как сумасшедший, размахивал руками и плевался в роботов. Те же продолжали игнорировать его и его действия, брали новые изделия с конвейера.

– Негодяи! Железные истуканы! Вы не люди, а жалкие копии! – без толку орал Альберт.

Появился робот-уборщик, вобрал в себя сломанные передатчики и укатился прочь. Альберту вдруг стало стыдно. На него накатилась слабость. Он отчётливо понял, что находился среди машин, предметов. И что весь город – это сплошные предметы, что и Майя – предмет, что он одинок и что теперь надлежит привыкать к одиночеству. Либо искать общества людей, не таких ненормальных как его соседи. Однако ещё несколько недель Альберт довольствовался беседами с Майей. Подходящего для дружбы человека он не мог повстречать. И это не удивительно. Ведь и в огромных, наполненных миллионами людей, городах бывает сложно найти себе друга.

И вот настал день, когда он вышел из дома. Вышел как на прогулку. Он и сам не до конца решил будет это простая прогулка или нет. И это была прогулка, которая завершилась у пропускного пункта в человеческий район Машинополиса. Район, закрытый настолько, что дверь хитроумного и прочного сейфа вскрыть было бы проще, чем проникнуть в ворота этого пропускного пункта.

– Я хочу пройти, – произнёс Альберт в переговорное устройство, отмеченное соответствующим знаком.

Ответа не последовало и вход не открылся.

– Я преступник, я хочу сдаться!

Тишина. Альберт уже собрался идти назад, пускай будет прогулка, когда ему в голову пришла мысль, что пропускная система считывает его электронный код, который принадлежит роботу – и, конечно, не реагирует на слова и действия этого робота.

– Поищи меня! – крикнул он в переговорное устройство.

– По номеру документа поищи.

Он продиктовал номер документа. Этот номер дублировал код чипа. Люди пользовались им, в основном, для связи друг с другом, для точной идентификации. Всякий помнил свой номер наизусть, благо было в нём всего двенадцать цифр. Но, очевидно, потому что самого чипа не было, система не послушалась. Мало ли что на уме у этого дефектного андроида. Альберт и сам подумал, что действует как неисправный андроид, чья программа сбилась – и отныне он сумасшедший, представляющий опасность. Стоило убраться подальше от человеческого района, где роботов воспринимают как угрозу, пока его не ликвидировали.

Альберт попробовал проникнуть в поезд, идущий из города. Но обнаружил, что если выход с вокзала был свободный, то войти туда оказалось не так просто. Повсюду автоматические преграды не давали пройти тем, кому проходить не полагалось. Он направился к дверям, сквозь которые попал в город, вошёл в цилиндр, однако тот и не думал вращаться. Запрыгнул вторым вместе с каким-то роботом – так и стояли вдвоём пару десятков секунд, пока Альберт не вышел. Как только цилиндр начал поворачиваться, Альберт вновь заскочил в него, пихнув терпеливого и молчаливого робота. Цилиндр сразу вернулся назад. Грузовая часть вокзала охранялась ещё пуще, огороженная толстой и высокой стеной. Через единственные ворота, в туннель, сделанный точно по их размеру, въезжали и выезжали только закрытые грузовые платформы.

Альберт сел на тротуар и обхватил голову руками. Мысль появилась, приобрела очертания и, он это знал, стала фактом, определяющим его дальнейшую жизнь, отношение к этой жизни, фактом должным напоминать о себе каждую минуту. Он понял, что отныне он заключённый, что город роботов тюрьма ему и что понимание это будет мешать возможному счастью его. Альберт повалился набок и замер. Мимо прокатился небольшой уборщик. Он всосал то, что посчитал мусором, но слезы Альберта он не коснулся.

КОНТАКТ

Люди, обычные люди, люди как все, со своими каждодневными заботами, желаниями, радостями, страхами, как же они вдруг стали близки нам, другим. Мы думали, что стали иными, лучше, сильней остальных. С наших тел сошли все волосы, на наших пальцах не осталось ногтей: мы изменились генетически. Наши чувства, наши предпочтения перекрошились. И мир раздвинулся для нас.

Мы – экипаж межзвёздного клипера, отправленный в пространство бесконечно широкое, бесконечно далёкое, отправленный безвозвратно. Пять одинаковых клиперов разлетелись в разные стороны по плоскости нашей галактики. Пять лет понадобилось человечеству чтобы построить их, по одному в год.

Мы были третьими. Первый и второй экипажи отправились к ближайшим звёздам. А мы к тем, что подальше. Но и первые никуда не доберутся, пока живы люди, их отправившие, дети и внуки тех людей. Мы же затратим на полёт не сотни, многие тысячи лет.

И вот, две недели прошли, а мы все заболели. Нас охватила глубокая тоска, сравнимая с тоской умирающего в тот момент, когда ему становится ясно: он действительно умирает. Только умирающий тоскует недолго, какие-то мгновенья, а до того у него есть надежда и в самых безнадёжных случаях. Нам же выпали годы такой тоски. Конечно, со временем мы привыкнем, страдания поутихнут, останется шрам, бесконечно тикающее в голове воспоминание, больше не такое болезненное.

Мы остались одни, кругом чёрный космос и Солнце яркое, нельзя смотреть. Яркое Солнце и ночное небо. Сотни людей летали до нас к другим планетам, полёты их занимали годы, но они не знали этой болезненной тоски. Они ведь возвращались на Землю. А если не возвращались, всё равно намеревались вернуться. И они всегда считали дни. Нам же считать дни не до чего.

– Как же всё странно, – сказал мне Беркут, по специальности техник, коренастый, мускулистый парень, судя по карим глазам и смугловатой коже, когда у него были волосы, он был брюнет.

– Странно, – согласился я.

– Мы как будто умерли. Или они, они умерли. Все. Когда я буду жить, они все умрут, все, кого я знал: родители, жёны, дети.

– Через месяц. По нашему внутреннему времени через месяц. У тебя что, были жёны и дети?

– Нет, это я так, в общем. Если бы были. Не верю. Так быстро. Через месяц мы ляжем в анабиоз. А откроем глаза – тысячи лет промелькнут.

– Ещё и время замедлится. Мы же пойдём на околосветовой скорости. Время должно замедлиться. Сколько там пройдёт?

– К замедлению времени я отношусь скептически, – сказал Беркут. – Это всё теории. Поживём – увидим.

Релятивистские метаморфозы экспериментально проверили первые экспедиции. Замедлилось у них там время или нет, на Земле станет известно не скоро. Сомневаюсь, чувствовали ли это они, без привязки к абсолютным часам. Ну, с их точки зрения корабль должен лететь быстрее, чем на самом деле. До скорости света. Да они не поймут: где быстрее, а где нет. Надо бы спросить об этом нашего умника, Стратега, если, конечно, пожелаю принизить перед ним самого себя. А лучше узнать у Здешнего, робота со знаниями центрального интеллекта.

Корабль вздрогнул, ощутимая вибрация оповестила, что полёт скорректирован манёвренным двигателем.

Вообще, реактивные двигатели на нашем корабле не главные. Нужны они для первоначального разгона, поворотов и торможения. Основную часть полёта они отдыхают законсервированные. А ускоряется корабль благодаря парусам. Самым тривиальным парусам. Не таким, как у старинных морских судов, но принцип абсолютно тот же. Только в наши паруса дует не ветер, гонимые перепадами давлений молекулы воздуха, а простые фотоны, сгустки энергии из Солнца. Наши паруса тонки и огромной площади. Толщина их плёнки в молекулу, а площадь несколько десятков квадратных километров, чудесным образом умещающихся в нашем корабле. Понятно, что корабли нашего типа назывались клиперами в честь самых быстрых старинных морских парусников. Сейчас мы только раскинули, развернули паруса. На это ушло две недели. Вот какие они большие. Есть у парусов и мачты. Невидимые. Удерживает их в нужном положении электромагнитное поле. Много лет будет дуть в паруса наше Солнце, прибавляя нам скорости с каждым дуновением. И ещё бездну лет будем лететь мы в пустом пространстве, не встречая сопротивления, по инерции, на огромной скорости.

Цель нашего полёта, равно как и остальных клиперов, – поиск обитаемых миров. Затея вовсе не утилитарная: о какой выгоде можно говорить, когда речь о тысячах лет. Любопытство ныне живущих мы не потешим. Глядишь, пока мы будем спать, нас перегонят более совершенные корабли наших далёких потомков.

Я так вовсе думаю, Земля от нашего полёта получила лишь толчок к развитию технологий, да ещё избавилась от уродов, нас, над которыми вдосталь поэкспериментировали. Ведь из нас, обычных парней и девушек, соорудили самых настоящих мутантов, без волос и ногтей, с усиленным обменом веществ. Наши жизни продлили вдвое обычного, как нам обещали. Могли и вдесятеро, всё равно отвечать за обещания не придётся.

– Кот! Кот! – Котом зовут меня. – Пойдём, посмотришь, как красиво.

Это Стрела. Стрела – большая оптимистка – единственная, похоже, не томилась тоской. Либо она переживала глубоко внутри, старалась приободрить остальных, либо голова её варила иначе. Выглядела она как все наши девушки: лысая, без ногтей, без бровей, с красными веками без ресниц. Все мы были без ресниц, но веки краснели только у девушек. Думаю, оттого, что они тайком плакали. Я полагал, через тысячи лет страшненькие эти девушки станут для нас самыми распрекрасными. А пока я видел какого-то фальшивого подростка. Ни грамма женственности.

– Куда? – спросил я.

– В рубку. Там такие звёзды.

– Я уже две недели любуюсь. Одно и то же. Осточертело, – я говорил сварливо. Будь Стрела красавицей с причёской, макияжем и в платье, конечно, я пел бы иначе. Но за Стрелой всё же последовал.

Корабль наш большой, но таковым не кажется, потому что очень тесно в нём. Коридорчики узкие – вдвоём не разойтись. Потолки низкие. Идёшь как по трубе, вернее, ползёшь. Перебираешь руками по поручням. Всё-таки невесомость.

И вот мы в рубке. Рубка у нас просторная, хоть в баскетбол играй. Она вверху корабля и из неё видно во все стороны, кроме низа. Четыре кресла пилота, большая гладкая приборная доска. Кресла пусты, а доска потушена: корабль идёт управляемый роботом, не людьми.

– Смотри, узнаёшь, южные созвездия, – сказала Стрела, сама прислонилась ко мне.

Выглядело это вполне очевидно: парень с девушкой тесно прижавшись смотрят на звёзды. И, следуя закону ситуации, я должен был приобнять Стрелу, а она податься ко мне, мы бы слились в поцелуе. Но не здесь, не на корабле. Потому как если вдруг станет мне Стрела отвратительна, бросить мне её будет не просто, заперты мы вместе на тысячи лет.

– Послушай, – сказал я, а губы мои отчего-то пересохли, – если честно, хоть я и весь такой замечательный космонавт, в созвездиях ничего не понимаю. Мне, понимаешь, как их не соединяй, ничего знакомого не видно.

– Жалко, – вздохнула она, – ну ничего, скоро мы окажемся далеко-далеко. И там будут новые звёзды. И мы сложим из них свои созвездия.

– Звёзды будут те же самые. Не обольщайся. Не так уж и далеко мы отправляемся. Может, они будут видны под другим ракурсом.

Мне не хотелось выглядеть грубияном. Но и романтический настрой девушки следовало сбить.

– Стрела, а ты ведь тоже плачешь, когда одна, – сказал я зачем-то. – У тебя глаза красные, как и у остальных девушек.

Всхлип был мне ответом. И отчего девушки такие, даже те, что прошли специальную подготовку? Мне не оставалось ничего другого, кроме как прижать её к груди.

Смерч – наш командир. Он старше всех остальных, ему больше тридцати лет. Он опытный, побывал в двух экспедициях. Одна, проторённая дорожка на Марс, а вторая – к Венере – растянулась на семь лет. О последней своей экспедиции Смерч мог много порассказать. И рассказывал. На их корабле случилась авария, и почти месяц они жили в скафандрах, пока заделывали развороченную взрывом обшивку и восполняли утраченный воздух. А близкое Солнце жарило их. Ели они в специальной камере. У них была одна шлюпка, но входить в неё оказалось расточительно из-за больших потерь воздуха в её шлюзе.

– Разве у вас не было системы отсеков? – спросил однажды Стратег.

– Были, но управление сломалось, защита не сработала и все отсеки оказались открытыми.

Стратег многозначительно хмыкнул. Понятно, он знал все подробности того полёта и не разоблачил вслух преувеличения Смерча лишь ради поддержания авторитета командира. Да и многие из нас слыхали, что с аварией на том корабле справились за пару дней. Что Смерч делал в скафандре оставшийся месяц?

– Послушай, Кот! – окликнул меня Смерч. – Чем вы со Стрелой занимались в рубке?

– Смотрели на звёзды, – ответил я.

– Ну-ну, – хмыкнул он. – Тебе надо поспешить. Скоро в анабиоз, а очнёшься среди тысячелетних старух, – и засмеялся. – Только особо не увлекайтесь, анабиоз беременным вреден.

Этот Смерч считал себя демократичным командиром, позволял себе панибратство, как мне виделось, одностороннее: я не мог отсыпать в ответ равную меру хамства.

– Надеюсь, тысячелетия не испортят наших старух, – сказал я.

Смерч истерично, с визгливыми нотками, захохотал. Он нашёл мои слова удачной шуткой. При этом из его раззявленного рта вылетали маленькие белые шарики слюны. Я поспешил молча удалиться, оставив его наслаждаться весельем. Хотя по корабельному уставу я, как подчинённый, обязан был испросить разрешения уйти. Но таков наш командир, я принял его и посчитал, что нам повезло, бывают экземпляры гораздо хуже, уж я их повидал.

За месяц бодрствования я решил получше изучить устройство нашего корабля. Ведь неизвестно, что будет через тысячу лет. Глядишь, проснусь один, тогда мне придётся взять на себя всю ответственность.

Корабль наш огромен. Он сделан в форме шара диаметром семьсот метров. И весь этот объём набит под завязку оборудованием. Его делали не на Земле. Специальный завод собирал его в космосе. На Земле изготавливали отдельные части и отправляли их вверх. Это завораживающее зрелище, когда десятки грузовых капсул уходят в небо, а оттуда спускаются ещё десятки, опорожнённых. Я и сам поднялся на корабль в такой капсуле, только пассажирской. Капсулы эти поднимались не сами собой, а в электромагнитном поле. С космического завода свешены ленты из молекулярного материала, точно такого, из которого сделан наш парус. Они весили ничтожно мало: несколько граммов километр внизу и ещё меньше вверху. Но всё равно набиралось изрядно веса, ведь до завода тридцать две тысячи километров. Так что тонну эта лента запросто держала. В ней, по напылённым проводкам, тёк ток. Капсула, в центре которой охлаждённые смесью сжиженных газов сверхпроводящие обмотки создавали мощное поле, летела по этой ленте вверх или спускалась вниз, добиралась до завода два дня. За это время до Луны можно долететь. И я тоже тащился в пассажирской капсуле два дня. А до Африки, куда спускались ленты, долетел самолётом за час.

Наш корабль никогда не коснётся поверхности планеты. Он родился в космосе и предназначен в нём остаться. Да и не пролететь ему сквозь атмосферу, его корпус ничем не защищён. Шлюпки покрыты толстым сверхпрочным полимером, а корабль нет. Никакой полимер не спасёт, если столкнуться в космосе с маленьким камушком. На световой скорости камушек запросто насквозь прошьёт весь корабль, или разлетится и выбьет большую дыру, невзирая ни на какую защиту. А если камушек побольше? Одно радует, в межзвёздном пространстве немного вещества, пусто там. Да ещё далеко во все стороны, на сотни тысяч километров, распространилась чувствительная область нашей активной защиты. Она должна уберечь и парус, и корабль. Все опасные камушки сжигает, отбрасывает она концентрированным лучом. И превосходно работает, по крайней мере, на медленных скоростях.

Есть ещё и очень крошечные камушки, всевозможные частицы. Они вполне себе портят наши клетки, и если их много, то можно и заболеть. В космосе хватает таких частиц. Наш корабль индуцирует магнитное поле, наподобие такового у Земли. Поле не даёт проникнуть внутрь частицам, имеющим электрический заряд.

Наш корабль долго разгоняется. Через месяц, когда мы ляжем в анабиоз, мы ещё не дойдём до орбиты Марса. И через несколько лет мы не выйдем из солнечной системы. Но скорость наша будет всё больше. Именно Солнце в конце концов заставит нас лететь так быстро, как никто ещё не летал. Мы получим как бы пинок по нашему мячу, который загонит нас очень и очень далеко.

Я бродил по кораблю, осматривал и расспрашивал обо всём, на что натыкался. А натыкался я буквально. В невесомости чудесно было ощущать полёт, оттолкнувшись и несясь по какому-нибудь прямому коридору. Иной раз больно стукаясь невесомым телом. В нашем корабле не было замены гравитационному притяжению, центробежной силы при его вращении, например. Поэтому наши мышцы стремительно деградировали, через тысячи лет анабиоза они вообще переродятся в бессильную ткань. Никакая физическая нагрузка не может заменить влияние гравитации.

В корабле всем управлял не Смерч, Смерч считался официальным капитаном. А за каждую малейшую пылинку, за каждый винтик и каждый грамм воздуха болела голова Здешнего. Здешний не был помощником капитана, для него не нашлось места в людской иерархии, потому что и человеком он не был. Здешний выглядел как человек, самый заурядный человек, невысокий с крупным мясистым носом и близко посаженными маленькими глазками неопределённого цвета. Видно, кто-то из инженеров, его конструировавших, взял прототипом собственное невзрачное отражение. Здешний – не совсем робот, он – дублирующий, очеловеченный интерфейс корабельного интеллекта. Слишком уж очеловеченный. Всюду сующий нос, ворчливый человек с плохим чувством юмора, тут они со Смерчем друг друга стоили. Здешний был вездесущ в самом прямом смысле. Он всё разом слышал и видел, будучи машиной, должной за всем следить, при этом, имея скверный характер, разводил сплетни, хихикал и интриговал. Смерчу о моём свидании в рубке доложил, без сомнения, Здешний. Оба, небось, при этом гнусно посмеивались, обменивались шуточками. Но на вопросы мои Здешний отвечал без иронии, тут он гордился своей миссией. Не знаю, может ему специально ввели такую программу, вдруг это нужно, чтобы мы не сошли с ума?

– Здешний, где я? – спросил я, оказавшись на большом складе, где притороченные к стенам и друг к другу стояли ряды одинаковых ящиков, тут же к стенам прилепились несколько вспомогательных роботов,

– Это заводы, – ответил Здешний, голос его выходил из устройства в потолке и гулко разносился по помещению. – В каждом ящике отдельный модуль. Для работы достаточно трёх ящиков. Синего, красного и жёлтого. В синем исследовательская часть, в красном техническая, а в жёлтом добывающая. Чем их больше, тем быстрее можно достичь результатов. Два вспомогательных робота независимо от центрального интеллекта способны управлять производством. Представь, Кот, дай им достаточно ресурсов и времени, они смогут в точности повторить и наш корабль.

Ящики были большие, высотой мне по грудь, но для завода всё-таки слишком маленькие. Ясно, в них лишь первичное оборудование, небольшая мастерская с программой саморазвития. Сколько ей надо чтобы вырасти? Год? Хотя ящиков много, глядишь, создадут они столько же заводов, наделают ещё механизмов и транспорта, обустроят планету. Подобные заводы разрослись на Венере и вовсю её уже меняют. Людям, правда, туда пока ещё путь заказан. Но в обозримом будущем там зацветут сады. Хотя Венера и много ближе Земли к Солнцу, температура на её поверхности ожидается такая же, как и на нашей планете.

– Бродишь повсюду, энергию тратишь, – проворчал Здешний.

Ему не понравилось, что из-за меня пришлось осветить склад. Энергия – это его жизнь. Но пока мы в нашей системе, энергии от Солнца вдосталь.

– Что ты разворчался? На меня не ворчи, а то поссоримся, подерёмся? – засмеялся я.

– Я же из тебя котлету сделаю, у меня кости из керамики, а мышцы из железа.

Я представил драку в невесомости, да ещё с роботом, изображавшем неказистого типа, и пуще расхохотался.

– Смейся-смейся, вот выведу тебя из анабиоза посередине полёта, будешь меня развлекать хотя бы лет сто.

Я переместился в соседнее помещение. Оно было набито блестящими шарами.

– Здешний, что это за шары?

– О, это специальные усилители радиосигналов. Мы будем их выстреливать время от времени. Конечно, они будут следовать за нами, но медленнее, растянутся по всему нашему пути. По ним и найти нас смогут. И когда-нибудь люди увидят открытую нами планету и жизнь на ней.

– А как мы отыщем планету с жизнью?

– Есть ли на планете жизнь, можно понять по составу её атмосферы, по самому виду планеты, если мы подлетим достаточно близко, чтобы видеть планету или анализировать спектр света, прошедшего через атмосферу. Если жизнь развита и додумалась до радиосвязи, мы найдём её ещё проще, по радиосигналам. Уже сейчас мы выглядываем звёзды с планетами. У нас на борту есть очень мощный телескоп. Вам со Стрелой надо бы его снимки посмотреть, новый повод потискаться.

– Тебе завидно. Какая девушка взглянет на такого урода, как ты?

– Зато я умный.

Корабль наш, шар, разделён на несколько уровней, палуб. На верхних трёх палубах обитают люди, там каюты, там управление. Нижние палубы: склады, двигатели, жизнеобеспечение. На второй палубе, там, где люди, гидропоника. Там растут водоросли. Из них делается еда, всякая разная, поверить нельзя, что она из водорослей.

На одной из нижних палуб ракетное топливо. Оно хранится в виде густой, плотной чёрной жижи. На особой установке оно приводится в летучий и горючий вид, годный к использованию в двигателях. Ракетное топливо делается непосредственно перед манёвром, потому что оно недолговечно, портится за считанные часы. Чёрной жиже не страшны тысячелетия. Впрочем, если вдруг запасы жижи иссякнут, установка сделает топливо из чего угодно, лишь бы там был углерод. Так что стены и переборки корабля, многие вещи, всё, что сделано из органических пластмасс, потенциальное топливо.

Внизу хранятся шлюпки. Это настоящие красавицы, классические космические корабли, обтекаемые, продолговатые хищные рыбы. Им должно пробиваться сквозь атмосферное трение, им должно набирать космические скорости, это корабли прошлого, корабли мечты. Их корпуса покрыты толстым слоем особого вещества, напоминающим на ощупь человеческую кожу, мягкую и приятную. В полёте, нагреваясь от атмосферного трения, оно становится жидким, стекает к хвосту, где, благодаря катализатору, начинает испаряться, поглощая при этом массу энергии. Ледяной газ втягивается в корпус, прогоняется внутри и уже вновь сжиженный вытекает из носа корабля. Весь облик шлюпки подчинён этому процессу. Думаю, шлюпка может выдержать жар и на поверхности Солнца, при этом у экипажа останется риск получить обморожения.

Одно из занимательнейших мест на корабле – уровень анабиоза. Целый уровень на тридцать человек команды. Тут масса оборудования: сами анабиозные капсулы, что-то вроде ванн с крышками или гробов, кому как лучше представлять; криогенные установки, основные и дублирующие; роботы, пока неактивные, но обязанность следить за нами ляжет на их плечи. Сам процесс анабиоза делится на два этапа. Первый, мы в нём пока находимся, подготовка. Нам в кровь добавляют разжижитель, в анабиозе она, как и, впрочем, всё остальное в нас, не должна полностью замёрзнуть. Помещённые в капсулы, мы будем постепенно замерзать. Это как смерть и притом мучительная, от нестерпимого холода. Да это и есть смерть, все функции будут прекращены, всё в нас остановится и снов мы не увидим. А потом тысячи лет будет мчаться в пространстве корабль без жизни внутри, чёрный и мрачный. И только механизмы и роботы будут нести сонную вахту, оживая лишь когда в них возникнет нужда.

Войти в анабиоз оказалось совсем не больно. Нас попросту усыпили перед тем как замораживать. Здешний сам укладывал каждого в капсулу, сам прыскал снотворное в наши лица. Прямо как добрый папаша. Нить моей жизни разорвалась на десятки столетий, когда надо мной склонилась улыбающаяся физиономия. И тут же, по моему ощущению прошли секунды, я обнаружил себя плавающим в мерзкой жидкости, дрожащим от холода. Жижа эта была и во мне тоже, я дышал ею. Крышка капсулы закрыта, как открыть её я не знал и несколько минут бездумно вглядывался в кромешную тьму. Отходил от тысячелетнего сна. Поднял руку и миллионы, миллиарды крохотных заноз возопили внутри меня, в каждой моей клеточке. Я и кричать не мог, голосовые связки затекли тоже, а может жидкостью кричать было невозможно. Оставалось лежать и ждать. Вдруг вся склизкая жидкость исчезла, стекла разом, в мгновенье высосанная, поток тёплого ароматного воздуха обсушил меня. Датчики капсулы решили, что я готов к дальнейшей жизни. Крышка поднялась.

Я выплыл из капсулы.

Чем хороша невесомость, движение можно вызвать малейшим жестом. Из моего горла вытекала дыхательная жидкость и витала вокруг меня розовыми шариками. Я вызвал кашель, извергнув поток этой жидкости. И я закричал, как того требовали правила рождения. Я задвигал руками и ногами, зашевелил пальцами, заставляя кровь бегать по венам сильнее. Оттого занозы во мне таяли.

Одежду я нашёл там же, где и оставил, в сундучке сзади капсулы. Но это была не та одежда, какую я снял моих субъективных полчаса назад. Ту я носил месяц, растянул по фигуре, кое-где запачкал. А эта белоснежная, абсолютно новая. Я подумал, что мои какие-нибудь микробы, затаившиеся в складках, почти вечность ели мою старую одежду и проели её в решето. Ведь, хотя на Земле стало модно носить сгенерированное облачение, в поле маленькие элементы строили любой наряд на сколько хватало фантазии художников, мы носили белые, как молоко, костюмы из классической натуральной ткани. Не тратили энергии на такие пустяки, как разнообразная одежда. Хотя, я уверен, девушки взяли с собой любимые свои генераторы.

Мне стало интересно: сколько же лет прошло.

– Здешний! – крикнул я. – Какой сейчас год?

– Как я рад снова тебя видеть! – донеслось сверху. – Не представляешь, какая тоска одиночество.

– Ты уж себя за робота не считаешь. Вас тут десятки.

– Все роботы тоже спали. Энергию надо было беречь.

– Ну, ты уж себя как-нибудь развлёк. Так какой год?

– Сейчас двадцать третье марта двадцать три тысячи восемьсот сорок третьего года. Двенадцать часов восемнадцать минут. Секунды тебе говорить не стану, они всё время обгоняют нашу медленную речь. Сказать честно, время отсчитали мои внутренние часы. А какой день на Земле, я сказать не могу. Мы всё ускорялись до двухсот тысяч километров в секунду уж как пить дать. Но точную скорость я не рассчитал. Приблизительную, по смещению спектра звёзд. Так что в уравнение Эйнштейна я должен подставлять примерное число. За полтора тысячелетия эта примерность стоила дни, месяцы, годы. Да и работает ли это уравнение – спорно.

– Здешний, я спал полтора тысячелетия?

– Это так. Что видел во сне?

– Перестань. Ты меня одного разбудил?

– Кто ты такой? Смерч, Стратег и другие важные персоны уже в рубке и я с ними сейчас работаю. Я и тут, я и там, хе-хе. Я нашёл нужную нам планету и сейчас мы двигаемся к ней.

Нас и надо было разбудить к концу путешествия. Ведь мы, команда корабля, на деле никакая не команда. Корабль спокойно обходился без нас. Мы – пассажиры. И каждый из нас подготовлен в своей отдельной области. Только командиры были причастны к управлению кораблём тем, что имели право принимать решения. В тех случаях, когда Здешний оказывался в положении Буриданова осла. Я же, например, специалист в области работы с оборудованием низкого уровня сложности. Думаю, меня взяли потому, что я изъявил желание участвовать в проекте. Нужны были просто пятнадцать парней и пятнадцать девушек. Чтоб род человеческий разросся на далёких планетах. Надо ли говорить, что девушки подобралось не самые красивые. Хоть тут каждая из них могла рассчитывать заиметь парня до конца дней своих.

Я последовал в рубку, где пристёгнутые к креслам с видом заправских космических пилотов сидели Смерч, Стратег, Пантера и Глубина. Глубина был благообразный парень с большими грустными глазами ярко-голубого цвета и тонким носом. Он, как и Стратег с Пантерой, считался помощником и заместителем Смерча. Стратег же с Пантерой стоили друг друга. Удивительно, как их на вид больных давно побеждённым туберкулёзом, взяли в полёт? Но ума им было не занимать. Здешний тоже сидел в кресле. А вдоль стен болтались ещё трое. Свободных кресел, как и командирских чинов, больше не оставалось.

– Кот! Давно не виделись! – это Стрела, проснулась раньше меня.

– Здравствуй.

Мы действительно не виделись давно. После объятий в рубке я избегал встреч с ней, насколько это было возможно на корабле. Теперь Стрела выглядела ещё хуже, чем тогда. Вся синяя после анабиоза, глаза затянули опухшие веки. Я сам, полагаю, выглядел не лучше. Но это же она ко мне лезла, а не наоборот.

– Мы теперь далеко-далеко от Земли. И Солнце – одна из миллиардов крошечных звёздочек. Странно, правда? – Стрела протянула руку коснуться моей. Не для рукопожатия, а для интимного прикосновения. Я поспешил спрятать ладони за спину, отчего сделал в воздухе неуклюжий кульбит.

– Узнала, куда летим? – спросил, не глядя в её смеющееся лицо.

– Да, мы обнаружили разумную жизнь. Притом развитую. У них есть радио. Радиопередачи. Это так интересно. Вдруг они такие же как мы?

– И что они передают?

– Много чего. Не знаю. Да и не нам. Мы от них ещё далеко. Знаешь, с какой скоростью мы несёмся?

– Нет.

– Почти со скоростью света. Скоро будем делать манёвр, повернём, а затем будем тормозить.

– Тормозить со скорости света, это всё равно, что разогнаться до неё. Рановато нас разбудили.

– Мы давно уже тормозим, – раздалось над моей головой. – Я лет пятьдесят назад планету засёк. С тех пор подтормаживаю и маневрирую. И мы близко, почти в систему входим. Я всё рассчитал точно. Кого ты слушаешь?

– Здешний, подслушивать чужие разговоры некрасиво.

– Это непроизвольно. Прости. У меня нечем заткнуть уши.

Во время этого разговора сам Здешний, сидя в кресле в двадцати метрах, что-то говорил Смерчу, на меня и не взглянул. Парадоксальная на мимолётный взгляд ситуация.

В рубке появились ещё разбуженные. Они шумно болтали друг с другом и всеми вокруг.

– Тише вы там, – крикнул Смерч.

– Слушаемся, командир, – весело ответил один из вошедших, Ветер.

Этого Ветра я не особо любил. Он всегда и везде совал свой маленький носик. До всего ему было дело. Был он какой-то весь кругленький. Глаза круглые, рот – губки лепестками, носик пятачком – ноздри вперёд, туловище тоже круглое, невысокий, плотный. Однако Ветер не прочь был со мной пообщаться. И в своей нахальной манере приобнял меня:

– Скажи, Кот, каково тебе оказаться неизвестно где, оторванным от остального человечества в утлом судёнышке? Чувствуешь одиночество?

– Нет, никакого одиночества я не чувствую пока рядом ты. Наоборот, слишком много людей в человечестве. Это я чувствую.

– Хамишь? Неприятностей хочешь?

– Да пошёл ты, – я крутанул невесомого Ветра за обнимавшую меня руку. Сам тоже оттого крутанулся.

– Эй вы! – это Смерч. – Карцера захотели?

– А где у нас карцер? Нету карцера, – засмеялся как ни в чём ни бывало Ветер.

– Есть, не переживай. В шлюпке посидишь. На сырых водорослях.

– Да пошёл ты, – повторил Ветер мои слова, но вполголоса, тая их от Смерча и адресуя ему.

– Внимание! – сказал Смерч громко. – Мы приняли решение идти ко второй планете этой системы. Всего нами обнаружено пять планет. Вторая – главный источник сигналов. Но и из других мест системы идут сигналы. Они осваивают космос! Уровень развития цивилизации высокий, сопоставим, может быть, с нашим.

– Я против! Вдруг они нас убьют?

– Ветер! В шлюпку!

– Как интересно! – Стрела прильнула ко мне. Что я им всем дался-то? – Может там такой же мир, как у нас. И живут там люди такие же. И ещё повторяют нас. Там есть и ты, и я. Живём в красивом беленьком домике и у нас детишки.

Это уже ни в какие ворота. Если я разок приобнял её когда-то, это ещё не значит, что у нас могут быть дети и беленький домик. Я рассчитывал на жену покрасивее и ещё поумнее. И вообще, в рубке делать нечего. За века я отвык от общества.

Моя каюта, если можно назвать каютой нору объёмом в три кубометра, где едва умещалась койка, совсем ненужная во всегдашней корабельной невесомости. Достаточно было закрепить себя ремешками, хоть посередине комнаты, как паук, чтобы не налететь во сне на стену. Тут ведь такая особенность, хоть лежишь ты, хоть стоишь, хоть сидишь – всё равно постоянно отдыхаешь. Мышцы забывают о нагрузке. И даже упражнения никак не заменяют гравитацию. Подозреваю, что оказавшись на планете, и на Луне даже, мы не сможем встать на ноги от слабости. Я прилёг на койку, прижался и закрепился на ней. В невесомости сначала я с трудом засыпал. Ведь и прижатый к койке не лежишь. Верх, низ условны. Сейчас сон навалился на меня. Вроде недавно только проснулся, а организм потребовал настоящего сна, со сновидениями. Я видел Землю, свой дом, родителей, голубое небо, белые облака, во сне шёл дождик, шумел по листьям деревьев. И я думал там, какого дурака я свалял, отправившись в этот полёт, ведь вся суть жизни моей осталась там, под голубым небом. Полёт должен быть развлечением на месяц, на год – это уже тяжкий труд, а навсегда – растянутое умирание. Когда я проснулся, подумал о другом: останься я на Земле, то сейчас был бы давным-давно зарыт в могилу. И эта последняя, ещё сонная мысль поддерживала меня потом всякий раз, когда подкатывала к горлу тоска. А ещё я подумал тогда о других, и они тоже мучимы таким же отчаянием. Если я скрашиваю хоть чью-то жизнь, то может следует дать счастье этой неказистой Стреле и стать лучшим другом Ветру, смеяться кошмарным шуткам Смерча и продолжать придавать дополнительные микроны смысла существованию Здешнего. Может, хватит жить для себя, а попробовать жить для других и тогда эта жизнь станет мне доброй матерью, найду я успокоение, умиротворение, радость.

Корабль тряхнуло, загудели реактивные двигатели, выбрасывая в космос десятки, сотни килограммов вещества. Я знал, при разгоне, торможении и манёврах тратится так много топлива, что затормозив в какой-нибудь планетной системе, мы не сможем покинуть её, не набрав органического материала.

– Знаешь, Здешний, ты же научная станция, а не сварливый старик. А строишь из себя именно старика, – мимо меня проплывал Стратег. Голос Здешнего отвечал ему, двигаясь за ним бесплотно.

– Чего ты от меня хочешь? Я ограничен приборами, датчиками.

– Кошмар, какой кошмар! У тебя были потрясающие возможности для исследований. А ты всего-навсего вёл корабль, тысячу лет бездельничал, – Стратег повернулся ко мне. – Представляешь, Кот, каков тупица! Он ничего не делал! Мы могли как минимум подтвердить эксперимент Майкельсона.

– Наверно, – кивнул я. – Для повторения эксперимента нужна тысяча лет?

– Ты о чём? – Стратег впился в меня своими серенькими глазками. – Ты не знаешь про эксперимент Майкельсона?!

– Нет, – ответил я с вызовом.

– Это знают даже дети! С кем я лечу!

– Но-но, больно ты умный, как я погляжу. Мог бы объяснить, а не задаваться.

– Скорость света величина постоянная и неизменная в любых системах отсчёта. То есть, свойство у него такое: покрывать за секунду триста тысяч километров для всех. Вот, мы летели с огромной скоростью, а выпущенный нами луч летел бы и для нас, и для тех, мимо кого мы пролетали с одинаковой скоростью. Это показал Майкельсон.

– Конечно. Это очевидно, всем понятно. Ерундой занимался Майкельсон. Ещё умничаешь.

– Как раз таки не очевидно. Наоборот, парадоксально. С кем я разговариваю!

– Умничаешь?

– Не обижайся, – улыбнулся Стратег, – сменим тему. Как тебе наши девушки? Кажется, тебе нравится Стрела.

– Тоже мне, ловелас. А тебе нравится Пантера?

– С чего ты взял? Совсем нет.

– Странно. Она должна тебе нравится. Такая же как ты. Две закорючки, а имена себе выбрали. Стратег. Пантера. Хе-хе.

– Сам ты закорючка. Попрошу соблюдать субординацию! Дурак.

– Я, может, и дурак. А тебе стоило оставить своё земное прозвание. В честь какого насекомого тебя назвали?

Когда разобиженный Стратег удалился, раздался голос Здешнего:

– Что это вы ссоритесь? Негоже это. Хочешь хорошо отдохнуть? Нервишки успокоить?

– Хочу. Что у тебя есть для этого?

– Фантазии полного погружения. Вот что.

– Не может быть! Откуда? И почему раньше ты о них не говорил?

– Незачем было. Да и в полёте играть с этими фантазиями вообще-то не стоит. В таких вот случаях, когда у кого-то срыв, можно для отвлечения. А не для развлечения. Тем более установка на борту одна. Ты хочешь стоять в очереди?

Фантазии полного погружения – это что-то вроде снов. Их производит особая установка. Но на Земле они используются очень ограничено. Свободное пользование запрещено. Потому что они вызывают зависимость сродни наркотической. Достаточно один раз попробовать – и иные развлечения перестают существовать. Десятки людей просто умерли, не выдержав томительности иллюзорной реальности. Мне удалось увидеть нагнетённый сон лишь однажды. И он остался выжженным в моей памяти ярче, чем все действительные моменты моей жизни.

Это случилось давно. Я был подростком. Я, как и все подростки, любил играть в фантазии. Но все они не были фантазиями полного погружения. Всегда я помнил, что нахожусь всего лишь в фантазии. И оттого мне никогда не было по-настоящему страшно, любопытно или стыдно. Я знал – могу выйти в любой момент. Фантазии были красивыми, опасными, будоражащими, но они лишь забавляли меня, и я скоро забывал о всякой, какой бы она не была интересной. Я был пресыщен впечатлениями. Разумеется, я не стал отказываться, когда мне предложили запретную фантазию полного погружения.

На Земле, наводнённой вот такими всевидящими Здешними, почти невозможно что-нибудь утаить. И потому установки не были тайной. Ими пользовались открыто, но только по решению специальных комиссий. С их помощью влияли на преступников, лечили душевнобольных и ещё ими разрешали пользоваться глубоким старикам, старше определённого возраста. Я не понимал: для чего это нужно людям, чей мозг съела болезнь или время. Другое дело человек молодой, до впечатлений охочий.

Существовали способы получить желаемые фантазии полного погружения. Ими делились любители виртуального общения. Самый примитивный – прикинуться психически больным, познать фантазии, а затем волшебным образом излечиться. Впрочем, неокрепший разум под влиянием полного погружения в особо изощрённую фантазию мог вполне сместиться и остаться вместе с телом в лапах врачей психиатров. Думаю, не один психиатр стал психиатром, чтобы под благовидными предлогами погружаться в фантазии. Это весьма изощрённый способ. Ну, или золотая середина: пробраться к установке ночью и урвать минуты, пока не схватят. За это, конечно, наказывали, но не строго.

Я воспользовался последним. Вместе с сообщником. Я проник к работавшей установке. Возможно, я погрузился на считанные секунды. За эти секунды я осознал, почему запретили фантазии полного погружения. Сила воздействия на органы чувств в них была гораздо мощнее, чем им привычная. Я очутился на лужайке посреди соснового бора. Трава, мягкая как кошачья шерсть, словно текла сквозь пальцы. Воздух до того прозрачный, что эта прозрачность виделась воочию, втекал в лёгкие, насыщая. И цвета необычные, зелень сосновых лап гуще, небо сквозь них голубее, всё нарисовано такими красками, каких быть не может. Всюду ореол золотистости. Порыв ветра объял меня своим потоком. Десять раз на дню обдавали меня потоки воздуха разных сил и температур, а этот я не просто заметил, насладился им до щекотания в пятках. Вдруг моей руки коснулись нежные пальцы. Девушка сидела рядом вполоборота от меня. Была ли она или вдруг появилась? Длинные светлые волосы, бархатистая кожа щеки, аккуратное маленькое ухо – всё, что я видел. Но и этого оказалось достаточно, чтобы сердце моё перевернулось и упало в тёплую паточную жидкость, истекая эфемерными душевными соками, что, как чудилось, были в нём. Она повернулась – чуть раскосые зелёные глаза, полногубый рот, веснушки по носу: девушка из снов, если не прошлых, то будущих. Глаза её сияли любовью ко мне. Я ведь ощущал и людей тоже.

Вмиг всё перевернулось. Люди вокруг видны были тускло, я как будто со света вошёл в сумрачную комнату. Они кричали мне, тащили от установки. Поблизости в грубых руках извивался приятель, до него не дошла очередь, а обращались с ним не лучше. Нас вытолкали наружу – и всё. Только часто во снах я возвращаюсь на ту поляну. И, сказать по чести, боюсь фантазий полного погружения. Они непременно утянут меня в себя, не справлюсь я с ними.

– Ты сам-то пользовался установкой? – спросил я Здешнего.

– У меня голова иначе устроена. Я ничего не увижу и не почувствую. Так что не пользовался.

– А я был там. Но не знаю, хочу ли ещё. Очень там хорошо. Особенно ужасно будет возвращаться сюда, в самое тоскливое в мире место. Не говори никому об установке. Иначе мы кого-нибудь потеряем.

– Я не скажу. И жалею, что тебе сказал.

– Ты, искусственный интеллект, разве можешь сожалеть?

– Я так выразил своё ощущение. Значит, могу.

Корабль наш, быстроходный клипер, начав замедлять движение задолго до нашего пробуждения, используя для этого как двигатели, так и вновь раскрытый парус, в обитаемую систему входил со скоростью достаточной, чтобы выйти на орбиту какой-нибудь планеты. Пять месяцев прошло с пробуждения. За это время я излазил корабль вдоль и поперёк. Сделал много для себя открытий. Но за пять месяцев мне наскучило безделье, надоел корабль, уж такой я оказался не космонавт. Всё чаще я стал думать о фантазиях глубокого погружения, приходя к мысли спастись от отчаяния в иллюзорном мире. Стратег и другие радовались, копаясь в сигналах инопланетян, разглядывая планеты системы, что-то рассчитывая – словом, занимаясь наукой. Мне интересней было не вычленять эфирные колебания, а увидеть бы здешних жителей воочию, поговорить с ними.

– Представляете, они заселили все планеты своей системы! – говорили на корабле. – И холодные, и жаркие.

– Представляете, мы засекли добрую дюжину кораблей в их системе! А если они и меж звёзд летают?

– Представляете, мы расшифровали часть их сообщений! Их язык построен почти по человеческим канонам! Мы сможем общаться!

Вот это «представляете», любимое словечко Стратега, в своей восторженности и своём энтузиазме ставшего на корабле главнее Смерча и авторитетнее Здешнего, звучало из других ртов тоже.

И случился контакт. Здешний, управлявший и защитной системой, обнаружил приближавшийся к нам корабль.

– Я, вот, думал, это камень какой. Уже собрался превратить его в пепел, как спектральный состав мне пришёл. Наносекундой позже – и погубил бы, – рассказывал он с восторгом. – А летят они прямо на парус. Ну, вижу, проткнут они его нам. Делать нечего, пускай. Да они петлю сделали и перед парусом остановились рядом с нами пошли. Рассчитали подход.

Корабль инопланетян, много меньше нашего, летел параллельно. Стратег, Смерч и остальные в рубке пытались общаться. Болтали и пикали по радио на рабочих частотах инопланетян. Даже мигали огнями из рубки, передавая заумную информацию, вроде последовательности первых пяти натуральных чисел, словом, того, что они считали известным всему живому. Лично я бы не уразумел их посланий, хотя такой же человек. Что говорить о совсем иных существах? Конечно, им никто не отсигнализировал шестое натуральное число или что ещё там они думали. Так и глядели друг на друга, пока один из инопланетян не вылез наружу и не полетел к нашему кораблю. На этом психе не было даже скафандра. Он оттолкнулся и понёсся к нам, как ныряльщик. Безошибочно нацелился на вход в одну из шлюзовых камер.

Надо сказать, шлюзовые камеры у нас легко открывались и изнутри, и снаружи. Иначе и нельзя было. Вдруг произойдёт сбой, а кто-то вышел в космос, чтобы он мог вернуться в любом случае, шлюз невозможно было заблокировать. Бесстрашный инопланетянин ввалился к нам незваным, но желанным гостем. Все умники из рубки понеслись вниз, к камере, встречать. Они, как обезьяны в густых джунглях, с ветки на ветку, мчались от спуска к повороту, отталкиваясь руками и ногами от стен. Натыкались друг на друга, на углы, получали шишки, а инопланетянин в это время кружил по кораблю, под всевидящим оком Здешнего.

Салочки закончились, инопланетянина настигли. Он висел посередине узкого нашего коридора и смотрел на наших главных. Те, в свою очередь, с восторженным изумлением разглядывали его. Было чему удивляться: гость не был одет, незачем ему была одежда, потому что он весь был из твёрдого материала, по крайней мере на вид. Его силуэт походил на расширявшееся книзу дерево. Три толстых опорных конечности, ноги, узкое туловище в навершии которого без признаков перехода, ни шеи, ни подбородка, можно было угадать голову. Два круглых глаза с почти человеческими веками, под ними отверстие рта. Эволюция действует шаблонно. У него были и руки, две, с пальцами вроде щупалец, тонкие как верёвки, без суставов. Очевидно, число пальцев не видовая постоянная, так, пучок. На одной руке восемь, на второй шесть. Ноги вовсе без пальцев. Лицо, рот и глаза, не выражало никаких эмоций, никаких мышц там не было, кроме жевательных для рта и закрывательных для век. Как у какой-нибудь кошки, тоже не блещущей мимикой. Кожа его чёрная не выглядела мягкой. Здешний, конечно, проделал анализы: керамика с металлом. Но будучи твёрдым он запросто двигался, нагибался и сучил ногами, а руки и вовсе жестикулировали гораздо пуще наших.

– Это мультиматериальное плетение, – сказал Здешний. – На уровне молекул углеродные цепочки вплетены в металлические решётки. Очень сложная технология. Мы тоже так умеем, но есть пока только небольшие образцы.

– Значит, это робот? – спросил Стратег.

– Похоже на то. Но робот сделанный гораздо сложнее меня. Он полностью копирует существо. Думаю, и внутри тоже. Посмотри в его глаза, явно не две стекляшки, как у меня, твоего друга.

Между тем, инопланетянин застыл в ожидании. Группа встречающих тоже.

– Не делайте резких движений, не открывайте рты, громко не говорите, не улыбайтесь, он не должен видеть ваших зубов, – предупредил Стратег.

– Это очевидно, – сказала Пантера, – другое дело, мир далеко не стерилен. Этот робот, возможно, принёс смертельные для нас микроорганизмы. А мы примчались. Опрометчиво.

– Контакт внутри корабля не предусматривался, – сказал Здешний. – Хотя вы могли бы и скафандры одеть.

– Деваться некуда, приходится идти на риск. К тому же мы вакцинированы от всей возможной и невозможной заразы, – добавил парень по имени Светлый, тоже умник.

Инопланетянин издал ртом щелчки, похожие на дельфиньи. Это считалось речью сходной с человеческой. Что же тогда речь несходная с человеческой? Здешний, набравший словарного запаса из радиосообщений, пробовал понять. Пока он только узнавал знакомые слова, но смысл их вне более тесного общения был неясен. В памяти Здешнего все слышанные им вариации щелчков были разложены по длительности, частоте повторений и другим особенностям, но не по их значению.

Появились два простых робота, управляемых Здешним, с оружием.

– Вот теперь с ним можно пообщаться, – с этими словами Здешний полетел к инопланетному роботу.

Общение их проходило так: Здешний повторял щелчки инопланетянина, затем говорил слова человеческого языка. Оба жестикулировали.

– Я начинаю его понимать, а он меня нет. Это слишком сложный робот. До того сложный, что сымитирована даже слабая память и невысокий интеллект, – повернулся к зрителям Здешний. – Хотя, глуповат он по моим меркам. Некоторым из нас до него расти и расти.

Последние обидные слова Здешний произнёс тактично глядя в сторону. Думаю, его так и тянуло повернуться к кому-то вроде Смерча.

– А это не робот, – добавил он ещё спустя полчаса щёлканий, – это и есть местный житель. Такие они. Как я понял, у них принято менять обычную органическую ткань в телах на искусные прочные аналоги. Он наш любопытный гость.

Гость расположился в рубке. Весь остальной экипаж, включая меня, набился туда. Летели за контактом, как же можно его пропустить? Смерч, Стратег щёлкали не хуже инопланетянина. Здешний заполнил и приладил им переговорные устройства, что преобразовывали речь в щелчки, а щелчки переводили в речь, направляя её в уши. Остальным беседа переводилась Здешним во всеуслышание.

– Я не совсем понимаю его, не могу отличить вопрос от утверждения, но диалог он ведёт, говорит и слушает. Сейчас он либо спрашивает, кто мы и откуда, или же у него приветственная речь. Я сказал ему, что мы летели очень долго. Пришлось перевести наши годы в периоды обращения их пятой планеты вокруг их звезды. Он, похоже, не понял.

И дальше беседа продолжалась в таком ключе: диалог слепого с глухим. Смерч и Стратег со своими устройствами щёлкали недолго. Не вынесли маловразумительного потока слов, да и инопланетянин не особо реагировал на их щелчки. А искусственному интеллекту Здешнего нипочём, ему требовался материал, щелчки в контексте, жесты, диаметр глаз, всё отмечал, запоминал и сопоставлял.

Инопланетянин остался на нашем корабле. Мы поняли: он – посол, представитель их цивилизации, конечно же при этом шпион.

Наши умники выбрали планету, вторую от звезды. Здешний рассчитал траекторию выхода на орбиту над ней. Роботы готовили шлюпку для высадки, заполняли её оборудованием, намереваясь устраивать там заводы. Отбирались достойные люди для первого рейса.

– Кот, как всё интересно складывается! – опять Стрела со своими восторгами. – Хотела бы я попасть в экипаж шлюпки. Знаешь, эта планета похожа на Землю. Там есть моря и есть леса. И воздух, и облака. Как же там должно быть красиво!

– У тебя есть какая-нибудь специальность?

– Конечно. Космонавт.

– Значит, нет. А я – техник. И Беркут – техник. Вот мы точно в экипаже. И роботы Здешнего тоже. А тебя не возьмут, потому что ты просто пассажирка. Космонавт.

– Почему ты такой? Если хочешь знать, от вас, техников, никакого толку. Один робот стоит всех вместе взятых, – она обиделась, а мне всё равно. – И не усмехайся. Такой как ты потерявши заплачет да поздно. Земля далеко, других девушек не будет! – и понеслась от меня, ударяясь о стены, пряча плачущее лицо.

Может, я ничего не понимал в девушках, иначе давно, ещё на Земле, обзавёлся бы подружкой. Но Стрела мне не нравилась, как никто из остальных на корабле. Вкусы надо было пересматривать, выбора, похоже, не было. Я решил внушить себе, что лысая безбровая голова и красные веки без ресниц теперь модно и красиво, тем более, что сам такой. Глядишь, влюблюсь в Стрелу, не хуже, чем она в меня. Её же моё голое лицо не смущает, вон как липнет. А то и колонизируем сейчас планету, построим дома, клинику, разовьём технологии да вернём себе волосы, окажется она красавицей.

Наш корабль висел на стационарной орбите над экватором благоприятной планеты. С убранными парусами, просто шар, спутник. Три корабля хозяев планеты, продолговатые, манёвренные, вроде наших шлюпок, застыли неподалёку. Посол, имени которого, если оно у него было, мы ещё не узнали, находился с ними в постоянном контакте. В его организм, как и органика в металл, был вплетён передатчик достаточной мощности. Ходячее радио. Все передачи, разумеется, слушал Здешний. Он подтвердил: посол шпионил, вынюхивал наши технологии, подсматривал за нами, пытаясь понять наши планы. Язык человеческий он не понимал, потому что не было у этих существ надобности понимать чужие языки и оборудования не было. А если и помогали им роботы вроде нашего Здешнего, то не предусмотрели в них программ лингвистического анализа. Не готовились они к встрече с иным разумом.

Наше появление вызвало на планете сенсацию. Та часть радиосигналов, которая несла открытый текст, щёлканье, и была Здешним понята, часто была посвящена нам. Думаю, все остальные информационные варианты тоже не обходили стороной наш визит.

Здешний при всех своих способностях так и не научился языку трёхногих. Для этого оказались недостаточными совершенные математические способности, анализ машины. Надо было родиться и вырасти среди этого языка. Дело в том, что щелчки, трески дают весьма ограниченные сочетания, в отличие от разнообразных звуков, на какие способен речевой аппарат человека. Щелчки различались по длительности, сравнительной громкости, по тембру – и всё. Что-то вроде морзянки из пары звуков. Притом, если у дельфинов диапазон голоса захватывал ультразвук, то трёхногие сотрясали воздух с частотой порядка тысячи герц, как и люди. Речь инопланетян содержала сплошные омонимы, слова определялись по контексту, иногда по громкости и интонации, а иногда совсем не различались и сами трёхногие часто путались в речах собеседников. Для построенной на основе законов логики машины, которой был Здешний, такая неопределённость оказалась непостижимой. Однако ему нипочём, никакого раздражения, ведь все его эмоции – это особенности очеловеченного интерфейса, не больше. Здешний и переводил примерно, как догадывался, что стоило ему гораздо больше задействованных ресурсов, чем, конечно, простой прямой перевод, с которым справился бы любой рабочий робот и без связи со Здешним.

Мы любовались видом планеты. Шар наш расположился так, что планета как будто висела над рубкой. И можно было смотреть на неё всю, такую же красивую, как земля, а ещё космической оптикой, телескопом, детекторами ресурсов разглядывали подробности поверхности. Вся суша планеты была освоена видом трёхногих. На экранах телескопов мы видели их постройки, равномерно распределённые повсеместно. Только зона экватора была свободна от чего бы то ни было, кроме песка, безжизненная пустыня, светлый пояс.

– Климат у них жарче земного, – объяснял Стратег. – Планета ближе к звезде, хотя звезда и не горячее нашего Солнца. Примерно такая же. И воды поменьше. Отдельные маленькие моря есть, реки, озёра, а экватор весь сухой. Если бы здесь было воды столько же, сколько и на Земле, планету покрывали бы сплошные облака и климат был бы не таким жарким. Температура на экваторе шестьдесят градусов. На остальной части тридцать-сорок и у полюсов градусов пятнадцать. Тут не бывает снега.

Стратег мог и не говорить, мы сами всё видели. Зелёная планета с синими пятнами морей и белым, сверкавшим как бриллиантовое ожерелье, широким поясом. Пятую часть покрывали облака – не так и мало – шли дожди. Интереснее было смотреть на экраны телескопов. Предназначенные для изучения космоса, эти приборы давали замечательное увеличение. Можно было рассмотреть каждую травинку, расстояние в десятки тысяч километров для них мало. Мы видели жителей планеты. Многие из них стояли и, как нам виделось, смотрели вверх, на нас.

– Мы им не видны, – пояснял Стратег. – Им видно небо, такое же голубое, как и земное. Я полагаю, что они так питаются. Кожа у них зелёная, а это значит, у них внутри происходит элементарный фотосинтез. Берут из воздуха углекислый газ, углерод усваивают, а кислород выделяют.

И впрямь, в отличие от слонявшегося по нашему кораблю чёрного посла, жители этой планеты были зелёные, а в остальном от него не отличались. Повсеместно на планете рос кустарник с большими листьями. Мы видели, как трёхногие поедали эти листья. То есть питались не одним только воздухом.

– Мало у них в воздухе углекислого газа, – говорил Здешний, – процентов пять. Съели. И растения и сами они едят его. На планетах без растений девять десятых атмосферы – углекислый газ. Потому теперь листья едят.

– Пять процентов мало? – усмехнулся Стратег. – На Земле его нет почти в воздухе. Эти пять процентов для нас смерть.

Дома трёхногих не выделялись архитектурными изысками: одинаковые овальной формы строения с жёлтыми крышами. Отличались они размерами: от совсем маленьких до огромных, ангаров для техники или заводов. Дороги и транспорт на них, совсем как на Земле. Летательные аппараты в воздухе. Прохожие на улицах. Жизнь била ключом.

– Цивилизация похожа на нашу. Это потому, что и мы, и они ограничены законами физики, числом элементов и их химией, одинаковые потребности испытываем, – строил теории Стратег. – Если бы не расстояние между нами, можно было подумать: они многое переняли у нас. Ну, или наоборот, мы у них.

Шлюпка спускалась медленно, кружа вокруг планеты. Такова была технология приземления. Большая скорость снижения означала бы высокое трение о воздух с нагревом и износом. А так мы планировали на выдвинувшихся широких крыльях, подтормаживали двигателями, растягивали снижение на долгие часы. Две трети пути, до атмосферы, мы падали быстро, а коснувшись воздуха, замедлились. Нутро шлюпки заполняли ящики с оборудованием, десяток роботов и мы, команда, семеро первопроходцев. В команду попали я с Беркутом, как техники, Стратег с Пантерой, как умники, Смерч, как главный, и ещё двое парней, один – Кит – исследователь инопланетной фауны, до полёта изучал животных земных, другой, его звали Рука, был геологом, любителем разных камней. По сути, все наши специальности знал любой из бывших с нами роботов. Но если следовать этой сути, то в полёт надо было отправлять одного Здешнего с роботами, пускай бы они распространялись по миру такие умные, и вообще, всех людей заменить роботами ввиду их бесполезности. Так что мы являли собой подтверждение власти рождённых над изготовленными.

Один из кораблей трёхногих следовал за нами. Мы видели его на своих экранах. Он двигался быстрее нас и гораздо манёвреннее, то нырял вниз, то подскакивал вверх, кружа над нами. Очевидно, трёхногие опережали нас в некоторых технологиях, чему пример молекулярное плетение и такие шустрые корабли. И вдруг, как нам виделось, ни с того ни с сего, этот корабль ударил наш. Вряд ли случайно. Вмял бок шлюпки и полетел как ни в чём ни бывало. У нас же полилось горючее, которое тотчас загорелось. Горящая струя грозила взорвать шлюпку, поэтому сработала защитная система, отстрельнувшая от нас ёмкость с топливом. Кроме того, от удара нас крутануло, повредилось крыло и мы, вертясь как на карусели, полетели вниз. Срабатывали ещё разные системы, как-то сглаживавшие ситуацию. Благо, мы были невысоко над поверхностью, атмосфера уже была достаточно плотной, чтобы мы не разгонялись, а всё же кое-как планировали.

Упали мы в экваториальной пустыне. Падали на взрывные подушки: система аварийной посадки взрывала перед нами заряды и встречные волны воздуха гасили нашу скорость. Так что никто не пострадал.

Белый песок слепил, звезда – раскалённое добела местное Солнце – щедро поливала пустыню своими лучами. Мы сидели в шлюпке, не желая выходить, и сил встать у нас не было. Перед вылетом мы облачились в скафандры, которые откликались на каждое движение, усиливая его. Но несмотря на них, наши организмы отвыкли от тянущей вниз гравитации. В головах гудело, распирало кровь в венах и ощущение, как будто кто-то схватил и тащит.

– Не стоит выходить наружу, – сказал Смерч. – Нам надо ждать помощи, вторую шлюпку, потому надо беречь энергию. А на жаре скафандры много энергии истратят.

– Почему нет? – возразила Пантера. – Энергии у нас вдосталь. Сама звезда нам её предоставляет. Надо начинать разворачивать лагерь и действовать по плану. Даже лучше, что сели здесь. Не хочу я общаться с местными. Они опасные.

В грузовом отсеке шлюпки кавардак. Ящики сорвало, и они завалили притороченных к стене роботов. Предстояло разгребать завал, благо скафандры тоже вроде роботов, оснащены механической мускулатурой, усилий прилагать не придётся. А пока всё же привыкали к гравитации и обсуждали ситуацию.

– Вы вторую шлюпку не ждите, – говорил Здешний, он и в шлюпке незримо присутствовал. – Я не смогу её отправить, даже если ты мне прикажешь, Смерч. Потому что ситуация: враждебные инопланетяне. Тут у меня свои директивы, и я никому не могу подчиняться.

– Правильно, – отвечал Смерч. – если они собьют и вторую шлюпку, корабль останется без шлюпок, тогда он обречён. Так что лучше пожертвовать нами. Хотя, мы можем продолжать действовать по плану освоения, да и починить шлюпку, в конце концов. Не так уж она и пострадала. А ещё…

– К вам гости, – перебил его Здешний. – Будем вести переговоры. Возьмите коммуникаторы, но говорить через них стану я.

Унылый пустынный пейзаж на экранах окрасился движением. Летательный аппарат трёхногих рывками и резкими манёврами, в их манере, подлетел и завис над шлюпкой. Это был не космический корабль, а винтовая машина для надземных полётов. Эдакий вертолёт с четырьмя винтами, расположенными по углам прямоугольной рамы. За счёт такой конструкции вертолёт был способен на чудеса пилотажа, впрочем, бессмысленные.

– Их посол говорит, что они вас сбили специально. По крайней мере, утверждает: на планету садиться нельзя, – сказал Здешний. – Я его не совсем понял, но возможно вас сейчас уничтожат.

Ему легко говорить, он не понимал смерть так, как понимали её мы. Вертолёт опустился, подняв песчаную завесу.

– Сила тяжести здесь всё же ниже земной, – к чему-то сказал Стратег, – а плотность воздуха почти такая же. Вертолёт здесь летает замечательно.

Он боялся не меньше меня, и по дрожи в его голосе было понятно, что трясся он так же, ожидая чего-нибудь вроде потока плазмы или взрывчатых снарядов из пылевого облака. Но вышли трёхногие. Их было около дюжины. Все разного роста, у всех зонты. Вроде обычных земных зонтов, с которыми ходят в дождь. Картина была бы смешной, если бы не их очень вероятные злые намерения. Понятно, этими зонтами они прикрывали головы от яркого солнца.

– Им жара нипочём, – заметила Пантера. – Идут по песку без обуви. А на нём еду готовить можно. Раскалён так, что, я думаю, вода на нём кипит.

– Есть на них обувь, – возразил Стратег, – они целиком одеты. Смотрите, сейчас они жёлтые, хотя сверху мы наблюдали только зелёных, а на нашем корабле торчит чёрный. И ротовых отверстий не видно, ясно, они закрыты одеждой. Думаю, это их защитные костюмы. Всё-таки боятся наших микробов.

Трёхногие окружили шлюпку. За спинами у них оказались контейнеры с оборудованием, к которым и были приторочены зонты. Мы наблюдали их за работой. Их руки, пальцы, двигались с неимоверной быстротой, сливались в движении. Очевидно, они исследовали внешнюю часть шлюпки. Их инструменты иногда выпускали пламя, вырезали кусочки металла, а большей частью просто тыкались в обшивку.

– Что они там делают? – спросил кто-то.

– Ерундой занимаются. Состав сплава изучают, видно.

Впрочем, скоро стало ясно: они не только изучали материал шлюпки, но и понаделали в ней дырок. Об этом сообщил сигнал разгерметизации. Напустили внутрь исследовательских устройств вроде насекомых. Маленькие цилиндрики с лапками. Эти жучки-паучки забегали по шлюпке, должно быть собирая пробы. Мы и не пытались их схватить, уж очень быстро они передвигались. Да и по-прежнему было тяжко шевелиться. Беготня, а особенно удары их телец слышались и ощущались весьма противно.

– У нас же четыре люка есть. Они открываются снаружи. Какого, спрашивается, надо было ковырять дыры, – ворчал Смерч.

Я отключил звуковой приёмник своего скафандра, навёл принудительно световую защиту и задремал. Не хотелось ничего видеть, слышать, особенно когда в затылке стучало и тянуло. Что стоило предусмотреть в скафандре какую-нибудь микстуру от головной боли?

Нас выволокли из шлюпки. Мы сопротивлялись, брыкались. Наши скафандры многократно увеличили силу наших слабых мышц. Но тащили нас механизмы, они с нами справлялись. Трёхногие держались в стороне. К тому же более активное сопротивление, чем то, на какое решились мы, грозило повреждением скафандров. Никому не хотелось дышать здешним воздухом с углекислым газом. Не хотелось прочувствовать обжигающую жару.

В грузовом отсеке вертолёта, куда нас внесли, не было ничего. Но, что отсек грузовой, было ясно, грузовые отсеки должно быть одинаковы во всей Вселенной. Механизмы, занёсшие нас, аппараты для погрузки и выгрузки, остались тут же. Они, продукт иной цивилизации, небольшие платформы на четырёх ногах с четырьмя же руками-щупальцами. Поскольку они были не на колёсах, а на ногах, ещё и с руками, имели устройства коммуникации, их можно было считать роботами.

Грузовой отсек, разумеется, не имел иллюминаторов. Но мы видели свой полёт. Здешний с орбиты следил за нами и проецировал панораму с вертолётом вместе на стекло наших скафандров. Ровные линии дорог, ряды растений повсюду, аккуратные квадраты зелени, жёлтые овалы крыш. На всё это мы насмотрелись с корабля, но теперь виделось это иначе, ближе гораздо.

– Мы умрём. Они убьют нас, – вдруг заплакал Кит.

– Прекратить истерику! – выкрикнул Смерч.

Кит трясся, прижавшись к стене. Его шлем стукался, что громко отзывалось в динамиках скафандров остальных. В груди заворочался ужас. Я понял, что боюсь не меньше Кита, разве самообладания у меня побольше.

– Они вполне нас убьют, даже если не захотят этого. Им достаточно будет из любопытства вынуть нас из скафандров, – спокойно, отрешённо сказала Пантера.

– Надо сказать им, надо говорить с ними! У нас есть коммуникаторы, с нами Здешний! Язык нам известен! – с необычным для него волнением заговорил Стратег.

– Молчать всем! – крикнул Смерч. – Вас набрали в полёт прямо из-под маминых сисек?! Но будьте добры, ведите себя как настоящие космонавты. Думаете, им не было страшно, когда ломалась защита и их поливало смертельным излучением? Когда их кожа покрывалась ожогами, а о внутренностях и говорить нечего? Те, кто выжил, весь остаток жизни должны вымывать из себя повреждённые, раковые клетки. Думаете, рядом с Землёй меньше ужаса, когда тебя уносит от корабля на верную смерть? Я видел, все мы видели трансляцию, когда на тридцать шестом Марсе вынесло три отсека со всеми, кто в них был. Помните, они летели в космос? Быстро. Куски отсеков и люди, фигурки. Почти все без скафандров. Их и спасать нечего было, давление крови разрывало их. Но они знали на что шли. И если смерть рядом, но ты ещё жив, если есть шансы, космонавт должен смеяться от радости, а не плакать.

– Я смеюсь, – сказал Кит вдруг спокойно. – Это я так пошутил. Настроение у меня, понимаете, весёлое.

– Молодец, – одобрил его, взявшего себя в руки, Смерч.

Всё-таки Смерч настоящий командир. Никто другой, пожалуй, не смог бы так приободрить всех нас. Я представил себя настоящим, бравым космонавтом, которому стыдно трусить. Действительно, мы забрались в такую даль, о какой и не мыслили те, обожжённые космическими ветрами, герои. И слабость, казалось, отступила, не страшна гравитация.

– Вам привет от посла, – сообщил с корабля Здешний. – Он сказал, чтобы вы ничего не боялись и не сопротивлялись. Они вам не навредят. По крайней мере, я так понял его болтовню.

– А мы и не боимся.

– Не забывайте, я всё слышу и вижу. Кое-кто из вас плакал.

Что за вредный механизм этот Здешний! Любой другой знал бы хоть немного о такте. Но он нас приободрил.

– Здешний, если с нами что случится, убейте этого посла. Сообщи ему. Думаю, жизнь ему дорога.

– Его не так запросто убить. Не думаю, что наше оружие его пробьёт. Он же крепче всего, что я знаю. Захочет, всех тут перебьёт, всё сломает и в космос выпрыгнет. Не стану я ему угрожать.

Вертолёт летел мягко и тихо. Внутри не слышалось, не чувствовалось вращение винтов. Винты эти не просто вращались, как на земных вертолётах. Они ещё работали подобно птичьим крыльям. Совершали весьма сложное движение. Трёхногие не искали простых путей. Погрузчики на ногах, машуще-вращающиеся лопасти – что же ещё они выдумали? Изыски технологии – не следствие ли это трёхногого и многопалого строения?

Сели. Нас вынесли погрузчики. Увезли нас далеко от экватора. Тут всё было в зарослях кустарника. Трёхногие не стремились к порядку. Кустарники разрослись как придётся, повсюду валялись их засохшие рыжие листья. Дороги без какого-либо покрытия, просто протоптанные, проезженные полосы серой земли. Строения походили на земные: стены и крыши. Как традиционные африканские хижины они не имели углов, круглые или овальные. Куполообразные жёлтые крыши отдавали глянцем, сделанные из чего-то вроде стекла. Стены, на вид шероховатые, грязно-белые, сероватые, в них чувствовалось присутствие тривиальных строительных материалов, вроде мела, гипса или извести.

– Такая цивилизация, а до асфальта не додумались, – заметила Пантера.

– Думаю, они, как отошли от колеса, так и забросили покрывать дороги, – предположил Стратег. – Колесо у них должно было быть, как самый простой помощник в перемещениях. Эти ноги требуют довольно высоких технологий.

– А автомобили? Мы их видели сверху. И ногами так не разогнаться, как на колёсах, – сказал кто-то сипло, должно быть Кит, потерявший из-за истерики часть голоса.

Да и переговорные устройства скафандров, их акустика вносили в речь дополнительные тона.

– Уверяю тебя, автомобиль на ногах может запросто обогнать колёсный, – возразила Пантера. – Главное, правильно сообразить технику бега. И при этом не надо тратить уйму сил и средств на содержание дорог.

Не знаю, как автомобили на ногах, а погрузчики с ногами несли нас довольно плавно и споро. Следом семенили трёхногие.

– Эти ребята имеют развитый вестибулярный аппарат. Я сверху видел, как они бегают: крутясь юлой. С тремя ногами только так, – Стратег пытался отвлечься болтовнёй.

– Если они попытаются принести нам вред, мы должны организовать сопротивление, – перебил его Смерч. – Наши коммуникаторы могут быть отключены, но если мы увидим, как кого-то станут выколупывать из скафандра, резать живот и всё остальное, действуем разом.

– Что мы сможем сделать? Без оружия, – это точно Кит.

– Подручные средства, мало ли что там будет. И сами наши скафандры тоже оружие, в них мы можем наносить сокрушительные удары, а также быстро бегать. Надеюсь, все хоть немного привыкли к гравитации?

К гравитации мы не привыкли. Когда тебя суют из огня да в полымя как-то не до привыканий. По крайней мере, у меня голова гудела ещё пуще, а сил в руках и ногах оставалось ещё меньше. Тут не то что драться и бегать, пусть и усиленным механикой скафандра, встать бы просто на ноги.

Нас внесли в один из домов. Большую лабораторию или завод: кругом установки и оборудование, всё подчинено специфической концепции технологии трёхногих. Уложили на пол. Пол и стены внутри были из того же жёлтого стекловидного материала, что и крыши, потолки отсутствовали, лёжа на спинах мы видели изнаночную сторону купола крыши, всю в крепящих рёбрах.

– Здешний, посол не может тебе сказать зачем мы здесь? – спросил Смерч. – Что-то мне кажется будто нас собираются препарировать.

– Всё хорошо, – ответил Здешний, – ничего не бойтесь.

– По-моему, он заодно с ними, – прорезался голос доселе молчавшего Руки. – Не надо его слушать.

Он и Беркут не особо любили болтать, впрочем, как и я сам, что само по себе неплохо, так как ничего ценного мы сказать не умели, создавали бы лишний гвалт. Вот и эта мысль лучше бы оставалась в голове. Лиц друг друга мы не видели, только слышали голоса из динамиков скафандров, и всё равно по продолжительности наступившего молчания, быть может еле слышному дыханию, которое отфильтровывала передающая система, очевидно представились скроенные нашими умниками мины.

Я сел, отчего кувыркнулось в голове, огляделся. Нас выложили ровным рядом. И увидел я пятерых: одного слева и четверых справа.

– Кого-то не хватает!

– Кого? – спросил Смерч.

– Откуда я знаю. Скафандры одинаковые, а стёкла светоотражающие.

– Это не стёкла, – встрял Стратег.

– Устроим перекличку, – сказал Смерч. – Стратег!

– Здесь.

– Пантера!

– Я.

– Кот!

– Я тут

– Рука!

– Я.

– Беркут!

– Здесь

– Кит!

– Я.

– Странно. Все на месте. Всем оглядеться! Видите других?

Скафандры вокруг меня зашевелились. Кто-то приподнялся, кто-то сел.

– Я один, – это был голос Стратега. – А вы все вместе?

– Да, мы рядом друг с другом.

– Где я, Здешний? – голос Стратега дрожал.

Я переключился на вид его глазами. Он перемещался, судя по всему, ползал. Такой же жёлтый пол и нагромождение механизмов. Но в поле его зрения были трёхногие, занятые этими механизмами. Вскоре мне стало дурно. Нельзя смотреть чужими глазами без того, чтобы не закружилась голова, по крайней мере, если она и без того раскалывается.

– А-а-а!!! – заверещал вдруг Стратег, как будто его резали, крик этот резко стал далёким, глухим.

Я вновь вернулся к его зрению. И увидел лишь кусок пола, остальная часть шлема просто была чем-то накрыта, руки так и тянулись сдёрнуть эту завесу.

– С него сняли скафандр, – пробормотал Смерч. – Мы должны ему помочь.

Началось. Нас убивают. Я, вдруг взялись силы, в груди разлилось бодрящее тепло, встал на ноги. В этом атрофированным мышцам помог скафандр. Но и с его помощью всё ощущалось тяжёлым, будто отлитым из свинца. С собственными конечностями, туловищем сладить бы, не то что с крепкими трёхногими. Поднимались и остальные.

– Вперёд-вперёд! – подгонял Смерч.

– Куда вперёд? Где он? – спросила Пантера.

– Он находится с вами. Координаты его скафандра совпадают с вашими, – сказал Здешний.

– Ты же видел куда его несли.

– Ничего я не видел. Эти скафандры не дают одновременного обзора во все стороны. Я вижу то же, что и вы. Хорошо, у меня идеальная память. Могу сопоставить всё, что видели, и вывести вас примерно.

– Много болтаешь. Где он? – в голосе Смерча звучало явное раздражение.

– Когда вас вносили в здание, его куда-то засунули. А сам он смотрел проекцию на скафандр: вид глазами Пантеры. Пантера, заботится о тебе. Думаю, если его рядом нет, а скафандр рядом с вами, в метре, значит, должны быть подземные уровни. У меня сверху видны двухмерные координаты. Ищите лифт или лестницу.

– Какие же у них лестницы, у трёхногих? Они ходят кругами, лестница должна быть вроде пандуса. На ступенях они бы спотыкались.

Но не было нигде кругом лестниц, лифтов, пандусов. Всюду ровный жёлтый стекловидный пол.

Трёхногие выдумали иной способ перемещаться между этажами. Как выяснилось, они придумали заменять целиком изрядные куски помещений. Вместе с предметами и существами там находящимися. Вдруг, плавно, мягко, едва не половина большого зала, где мы находились, скользнула в сторону и вниз, затем ещё и ещё. При этом видны были пролетавшие вверх на противоположной стороне замещаемые нами помещения. В паре из них шевелились многопалые фигуры. Мы побывали в трёх залах, пока не остановились на четвёртом подземном уровне. Стратега там не было. Очевидно, его занесли в здание первым, сразу же опустили вниз, разделались с ним, а теперь настала очередь остальных. Опуская нас вниз, его подняли вверх. Сложная кутерьма с перемещением по этажам, видно, вполне отвечала своеобразным взглядам трёхногих.

Воинственность наша, между тем, росла. Мы привыкали к движению под действием притяжения, привыкали к чувствительности скафандров. Теперь в нас крепла уверенность, что мы так просто свои жизни не отдадим. Заставим их заплатить, хотя равна ли нашей ценность трёхногих жизней?

Четвёртый уровень был сумеречный. Основное освещение проистекало от света их звезды. Крыши и полы его пропускали, чем ниже, тем меньше. Потому внизу светились стены, светом белым, имевшим явную естественную природу. Потому что светились, но плохо освещали.

Вообще, энергетика этого мира была большей частью не связанной со сгоранием топлива. Вовсю использовалось местное Солнце, что не жалело жара. Машины их, конечно же, использовали электрическую энергию. Возможно, летательные тоже. Аккумуляторы с высоким КПД умели делать и земляне, но такого широкого применения они не находили, по крайней мере до нашего отлёта. Думаю, по причинам въевшейся традиции жечь органическое топливо в двигателях. Да и экономику с политикой нельзя игнорировать: всё это выращивание особых растений, перерабатываемых затем в горючее, это же сельское хозяйство половины планеты.

– Драться будем, – сказал Смерч. – Как только появятся эти уроды, набрасываемся на них, валим на пол и бьём.

– Легко сказать. Попробуй, урони трёхногого-то. Это тебе не двуногий. Скорее, они нас уронят.

И нас уронили. Не трёхногие, а их аппараты. Опутали по рукам и ногам верёвки их щупалец. Умело, словно часто делали это, открыли запоры скафандров и раздели нас. В нос ударил яркий аромат, так пах их воздух. Кислорода в нём было мало, мы дышали как выброшенные на берег рыбы. Аппараты работали с еле слышным приятным жужжанием. Конечно, с их технологиями, можно было сделать и совсем бесшумных роботов, шум в них ввели нарочито, для ублажения слуха или чтоб включённая машина сообщала о своей работе. Надо мной склонился трёхногий. Он не был похож на человека, а потому не виделся безобразным. Ожившее дерево из детских картинок. Его длинные пальцы-ветки бегали по мне, мягкие, вроде человеческих, преисполненные осязанием. Я видел, как голые тела остальных закрашивали коричневой краской и чувствовал, как меня ею опрыскивали. Без скафандра я превратился в беспомощную куклу, с которой можно делать всё что угодно. Тяжело было даже голову поворачивать. Горькое отчаяние охватило меня, потекли слёзы, я застонал никого уже не стыдясь. Кто-то, должно быть Кит, и вовсе визжал.

– Мы умираем, но умираем как люди, гордо! – выкрикнул Смерч.

– А я вижу, что нет, – сказала Пантера.

Она стояла! Сутулая, нескладная фигурка вся коричневая. Стояла уверенно, водила перед собой руками, прикрывая, насколько могла, интимные части тела от мужских глаз.

– Попробуйте пошевелиться. Только подождите, пока они закончат наносить на вас состав.

Я попробовал. Легко вскочил на ноги. Сила пришла ко мне, приятное ощущение собственных работоспособных мускулов. Встали и другие. Выглядели мы, конечно, очень странно: шоколадно-коричневые, как будто излишне загорелые, при этом коричневое всё, белки глаз тоже.

– Дышится теперь легко, – заметил Смерч.

– Они изменили нас этим составом, – сказала Пантера. – Он, наверное, влияет на клетки наших организмов, преобразует их, подгоняет под условия планеты.

– Мне кажется, это всего лишь скафандры, в которых ощущаешь себя голым. Я как будто покрыт плёнкой, и эта плёнка усиливает мои движения так же, как и наши скафандры, – совершенно спокойно, будто это не он визжал минуту назад, произнёс Кит.

– А как ты дышишь? Никаких дыхательных приспособлений не наблюдается, рот и ноздри открыты. Это не скафандры, – возразила Пантера.

– Быть может, не совсем открыты. Скафандры попросту уплотняют и очищают воздух у лица.

Я считал, что Кит рассуждал здраво, чудесный скафандр добавил ему ума.

– По крайней мере, мы хорошо себя чувствуем, дышим, двигаемся и ждём продолжения, – сказал Смерч.

И всё-таки Кит был прав. Наши голоса, они изменились, стали выше, как у детей. Думаю, это из-за уплотнённого перед лицами воздуха. Впрочем, может и из-за переделанных под условия планеты клеток лёгких. Голос Смерча перестал быть командирским, превратился в писклявый и какой-то сварливый.

Трёхногие, их здесь было четверо, смотрели на нас и тоже переговаривались на своём дельфиньем языке. Самый маленький из них, карлик или ребёнок, был мне по пояс, а самый большой, настоящий великан ростом под три метра. Их жёлтая кожа была такой же самой краской, как и коричневая на нас, закрашивала глаза. И это было за теорию Кита. Впрочем, другой цвет, а значит иной состав краски, поддерживал теорию Пантеры, ведь и клетки в трёхногих иные.

Возникла проблема общения. У нас отсутствовала связь с кораблём, наши скафандры куда-то исчезли. Без технической оснащённости, без Здешнего мы ощущали себя куда более голыми, чем лишённые всякой одежды, облитые ничего не скрывавшей коричневой краской. Языка мы не понимали, жесты жителей иной планеты конечно же не имели ничего общего с жестами землян, нам оставалось только смотреть на них, да и это не рекомендовалось: прямой взгляд мог быть воспринят как признак агрессии. Некому было нас направлять. Смерч, живой образ героического космонавта, привык во всём опираться на Здешнего и, похоже, не был готов принимать разумные решения. Рука и Кит – узкоспециализированные учёные – дальше своих знаний ничем не отличались от простых парней вроде меня и Беркута. Гениальная же Пантера больше всего сейчас заботилась сокрытием от наших взоров своих сомнительных прелестей. Стратега трёхногие, специально или нет, от нас отделили.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.