Денис Передельский
Избирательный долг

Все события, действующие лица и названия населенных пунктов являются вымышленными и существуют лишь в воображении автора. Любые аналогии неправомерны.

Пролог

Судьба иногда проделывает с человеком такие забавные штуки, что от них становится не до смеха. Более того, человек в таких случаях склонен обижаться на судьбу-злодейку и винить ее не только в этой конкретной, но и в других своих бедах. Все несчастья он сваливает на стечение обстоятельств и событий, вольным или невольным участником которых становится. Ему кажется, что небеса поступили с ним несправедливо, и что он заслуживает большего и лучшего. Ну, или хотя бы некоторого снисхождения. И он совершенно не подозревает, что судьба, порой, сама приходит в ужас от его поступков.

Может, виноваты животные инстинкты далеких пещерных предков? В самом деле, куда деваются благоразумие, терпение, смиренность и прочие добродетели, когда речь заходит об извлечении выгоды или спасения собственной шкуры? Ради многого человек готов от многого отказаться и на многое пойти. И только круглый дурак может прошляпить момент, когда другие сходят с ума от манящей близости вожделенной цели. Как ни странно, но на таких на дураках зачастую и держится общество. Лишь в сравнении с ними умный может назвать себя умным. Несомненно, появись в обществе одних только умниц дурак, он вызвал бы переполох. Одно его имя приводило бы в трепет барышень, над ним сиял бы ореол всеобщего уважения, а случайная популярность сделала бы его героем. Возможно ли такое?

Близорукость общества способна вознести чудака на любые высоты. Ей же ничего не стоит низвергнуть достойного воспевания героя, если он вдруг покажется кому-то заурядным. Беда общества заключается в том, что оно всегда считает правым себя. Похмелье приходит позже. А пока, почитая нового героя, люди изумленно спрашивают друг у друга – откуда он взялся, где был раньше? Действительно, где, откуда? Наш герой, смущенно шаркнув ножкой, ответил бы на это примерно так: «Я всю жизнь прожил рядом с вами, просто вам не было до меня дела».

Избирательный долг

Вот и брызнули у нас

Слезы радости из глаз,

Кто бы раньше мог поверить,

что настанет этот час?

Абэрра Лемма, «Перемены»

***

– Что-что сделал этот гражданин? – не веря услышанному, спросил старший следователь Уреченского районного отдела внутренних дел капитан Малинин. Он сидел за рабочим столом в своем кабинете и с озадаченным видом почесывал за ухом остро отточенным карандашом. В другой руке капитан держал помятый лист дешевой серой бумаги. Это был протокол об административном правонарушении, который Малинин читал с огромным удивлением. Его взгляд быстро бегал по строчкам. По мере чтения глаза стража порядка заметно округлялись, постепенно превращаясь в два больших блестящих блюдца.

– Гражданин Шумов Константин Петрович… года рождения… временно неработающий… образование неоконченное среднее… ттт-ппп-ссс… с целью намеренного зловредительства подошел к урне… К урне? К какой еще урне? – размеренно перечитывал вслух капитан Малинин. – А-а, подошел к избирательной урне, находясь в состоянии алкогольного опьянения, и… хм-хм… И что сделал?!

Стоявший с пунцовым, как перезрелый помидор, лицом у двери его кабинета грузный участковый Сопелко смущенно кашлянул и, явно чувствуя себя неуютно, еле слышно с едва заметным малороссийским акцентом пояснил:

– Наблевал, товарищ капитан.

– Что-что?! – не веря своим ушам, переспросил Малинин. – Говорите громко и отчетливо, лейтенант! Ничего не понимаю…

– Наблевал, товарищ капитан, – судорожно сглотнув и невероятным усилием воли придав своему голосу более высокую тональность, повторил лейтенант Сопелко; в его глазах капитан был большим начальством, поэтому внутри он трясся от страха. – Прямо, так сказать, в урну.

Получив неоспоримое доказательство того, что он не ошибся, и услышал то, что услышал, Малинин испустил странный болезненный звук, похожий на чавканье лопнувшего болотного пузыря. Он оторвался от чтения, откинулся на спинку старенького, жалобно скрипнувшего под ним стула, и перевел на участкового тяжелый, изучающий взгляд. Малинин смотрел, не моргая, и взирал так долго и пристально, что Сопелко стало не по себе. В памяти последнего тут же всплыли, казалось, давно забытые образы из далекого детства. Ему вспомнился его собственный участковый, которого жители квартала уважительно величали Михалыч. Несмотря на ласковое прозвище, Михалыч слыл строгим и ревностным стражем порядка. По одному ему ведомым причинам он не брал взяток, даже домашним молочком, зато без устали, день и ночь, охотился за тунеядцами, самогонщиками и местной шпаной, словно видел в этом цель своей не примечательной жизни. Сопелко в те годы, а это были годы начала Перестройки, в силу возраста юридически еще не мог считаться тунеядцем, а к семейному самогонному аппарату – в ту пору главной ценности в доме, – ему строго-настрого запрещал приближаться отец. Тот, хоть и носил на шее нательный крестик, но искренне считал себя атеистом, и потому со светлой душой никогда ни с кем ничем не делился, никому не подставлял щеку для второго удара, не без успеха бегал от жены на сторону и без зазрения совести тащил с родного завода все, что удавалось пропихнуть через дыру в заборе.

Сопелко-младший брал с отца пример, но все равно считался в семье самым «башковитым». Он занимался тем, что бил стекла в соседских окнах, тайком курил в школьном туалете, оставляя после себя настенные надписи и рисунки фривольного содержания, а в свободное время вместе с пацанами из своего двора отчаянно и бессмысленно мутузил на ближайшем пустыре пацанов из соседнего двора. Иногда оба двора объединялись и самозабвенно мутузили на том же пустыре пацанов из соседнего квартала, на всю жизнь украшая боевыми шрамами и себя, и соперника. Лучшего развлечения они и придумать не могли.

Время от времени Михалыч устраивал на поле битвы засады, и без добычи никогда не уходил. Один-два драчуна обязательно попадали к нему в руки. Обычно дело ограничивалось профилактической беседой у Михалыча в кабинете, бумагой в школу и вызовом родителей, после чего попавшемуся пацану была обеспечена порка отцовским ремнем. Но однажды будущий участковый Сопелко попал в серьезный переплет. На спор со старшеклассниками он украл из газетного киоска главное партийное издание страны – газету «Правда», – однако во время бегства был схвачен с поличным бдительным Михалычем, услыхавшим отчаянный рев обкраденной киоскерши.

Вопреки традиции, Михалыч повел Сопелко не в свой опорный пункт, а прямо в отделение, где вместе с «железной» уликой в виде газеты «Правда» передал его в руки инспектора по делам несовершеннолетних. Тот, а вернее, та, обреченно взглянув на измятую «Правду», а затем на висевший на стене портрет генсека ЦК КПСС Михаила Горбачева, заперла на ключ дверь и годами отработанным движением потянулась к сейфу. Там, рядом с казенным граненым стаканом и табельным оружием, под надежным замком хранилась изъятая у какого-то трудного подростка поллитровка самогона. Испугавшись ответственности, инспекторша выпила для храбрости и передала юного Сопелко знакомому сотруднику уголовного розыска, чему тот несказанно обрадовался. Ему как раз не хватало «галочки» для квартального отчета, и он мучительно размышлял над тем, кого бы, за что и как еще упечь за решетку. Вскоре пацан, выигравший на свою беду спор у вдоволь насмеявшихся старшеклассников, предстал перед суровым судом, где полностью признал свою вину. Так с легкой руки Михалыча Сопелко был условно осужден за «Правду», что, впрочем, не помешало ему впоследствии стать участковым и занять место Михалыча. Судимость давно сгорела, но неприятные воспоминания остались, и время от времени напоминали о себе. Вот и в эту минуту Сопелко, поймав на себе взгляд Малинина, словно снова перенесся в кабинет следователя, который допрашивал его по поводу «Правды». Неприятные ассоциации сковали его язык, а в толстом брюхе участкового зашевелились признаки надвигающейся изжоги, уже подкатывающей к зобу.

– Лейтенант, очнись же! – грозный оклик Малинина вывел Сопелко из состояния тяжелой задумчивости и вернул его к действительности. – Так куда он, говоришь, напакостил, этот твой гражданин Шумов?

– Прямо в урну, товарищ капитан.

– Не решаюсь спросить… попал?

– Кто? – оторопел Сопелко, выпучив глаза. – Куда?

– Куда-куда, на Кудыкину гору… В урну, говорю, он попал? Там же, насколько я понимаю, прорезь или как там ее, щель совсем узкая. Это ж, пардон, каким же снайпером надо быть, чтобы туда попасть?! Так он попал или нет?

– Еще как попал, товарищ капитан, – бодро отрапортовал оживившийся Сопелко, перед глазами которого тут же поплыли яркие образы пережитого. – Так попал, что будь здоров! Аккурат в эту прорезь, о которой вы говорите, и попал. И вот ведь подлец, так попал, что по краям прорези-то и следа не осталось. Все, значит, что из себя… м-м-м… вывалил, значит, туда прямиком и попал. Сам удивляюсь, как он так сумел. Я бы не сумел… Хотя я, конечно, и не пробовал, а там кто знает, может тоже попал бы… Без тренировки любое дело тяжело. А он прямо внутрь, прямо с первого раза, причем без тренировки, подлец, а там же бюллетени… И представить страшно, что теперь с ними стало… Поди, испорчены совершенно.

– Прости, лейтенант, но я или тупой, или чего-то не понимаю, – в голосе Малинина зазвучали стальные нотки, заставившие Сопелко вытянуться во фронт так, словно он на армейском плацу выполнял команду ротного «Смирно!». – Объясни, пожалуйста, как ты вообще узнал о том, что гражданин Шумов напакостил в урну? Сейчас, – Малинин устало взглянул на наручные часы, – сейчас всего полшестого вечера, а избирательные участки, насколько мне известно, закрываются в восемь. И только после этого урны распечатываются, и начинается подсчет голосов. Может быть, ты застукал его прямо на месте преступления? Тогда позволь узнать, какого… рожна ты делал в закрытой кабинке для голосования, куда никому, кроме избирателей, входить нельзя? Кто тебе разрешил нарушать закон?

– Так я это…, – растерялся Сопелко. – Я в кабинку и не заходил, товарищ капитан. Может, вы никогда на выборах не бывали и не знаете, но урна находится за кабинкой, на всеобщем обозрении для якобы прозрачности процедуры. В кабинке люди только ставят галочку, а потом, уже никого не стесняясь, открыто опускают бюллетень в урну, чтобы все видели, что они на выборах были, и к ним не возникало бы никаких глупых вопросов, особенно у начальства. Хотя для нас это, конечно, страшно неудобно, потому что за всеми не уследишь, а мало ли кто там чего вздумает на бюллетене нарисовать. Напишут еще что-нибудь не то, получай потом за их художества по шее. В прошлом году один, тот, что в камере предварительного заключения голосовал, написал на бюллетене: «Я вас всех ненавижу». Так нам потом за него так досталось, что мы ему все зубы выбили. Честно говоря, товарищ капитан, я так думаю, что выборы – сплошная морока и трата казенных денег. Знаете, что алкаши говорят, когда я их пытаюсь на избирательный участок затащить? Только вы не подумайте, что я их по своей инициативе туда волоку, я их по подворотням собираю только, когда такая команда поступает. А поступает она, когда для явки электорату не хватает. Кому-то ведь надо голосовать, неудобно получится, если никто не придет голосовать. Вот и приходится мерзавцев и бездельников за шиворот на участок тащить. Так они, сволочи, еще упираются! Мотивируют тем, что, мол, голосуй, не голосуй, все равно получишь… шайбу. Но не волнуйтесь, я же порядок знаю, за такие слова они обычно получают от меня не шайбу, а прямо в лоб.

– Ты что несешь, лейтенант?! – рявкнул на него Малинин, испуганно и благоговейно покосившись на стоявший у него на сейфе портрет Президента в позолоченной рамке на изящной подставочке. – Ты мне такие разговорчики брось! Выборы, чтоб ты знал, это вам не просто так, типа для собственного удовольствия. Это еще и дань, так сказать, демократии, дань, так сказать, требованиям развитых стран. А они знаешь, как требуют? Даже я не знаю, как, потому что это – государственная тайна. То-то. Так что будь добр, помалкивай, не то быстро отправлю тебя, куда следует, а там тебе не только лекцию по правоведению прочитают, но и курс анатомии в подвале преподадут.

– П-почему в п-подвале? – поперхнулся Сопелко и отер рукой внезапно выступившую испарину на лбу.

– Чтобы на улице твоих преступных криков не слышно было, – деловито пояснил Малинин. – Ладно, шучу я, но все равно имей в виду. Лучше рассказывай, что было дальше. Я так и не понял, ты что, следил за Шумовым, проявляя, так сказать, повышенную бдительность?

– Честно говоря, никакой бдительности я не проявлял, я на звук пошел, от азарта. Понимаете, товарищ капитан, рефлекс сработал, я же охотник, на любой шорох реагирую. Значит, дежурил я неподалеку от этой урны. Со мной еще девушка дежурила, из избирательной комиссии. Ну и наблюдатель был, Петрович, но он из коммунистов. Только вы его не допрашивайте, он старый, ничего не слышит и слепой, как крот. Удивляюсь, зачем он вообще на выборы ходит, ему же скоро умирать, все равно не успеет пожить с теми, кого выберет. И внуки у него в Москве работают, и, вроде, неплохо зарабатывают. Да Петрович вообще чудной старик. Представляете, у него год назад в очках стекло треснуло, так он его лейкопластырем залепил и до сих пор так ходит! Будто бы на новые очки у него денег нет, говорит, что пенсии не хватает. Может, и врет, шут его знает, мне ж до пенсии еще далеко, и зрение меня пока не подводит. Не, не допрашивайте его даже, бесполезное это дело, Петрович все равно того подлеца не опознает.

– Ближе к делу, лейтенант!

– Так вот, стоим мы, дежурим, значит, и вдруг видим, входит в двери участка этот негодяй, ну, в смысле, гражданин Шумов. Это я только так сказал, что входит. На самом деле, товарищ капитан, он еле вполз, практически на бреющем полете, ну честное слово! Я, значит, сразу к нему. Так, мол, и так, говорю, гражданин хороший, кто вы и откуда, зачем сюда зашли. Не видите, что ли, тут культурное мероприятие проходит, музыка играет, все так нарядно одеты, что люди даже своих детей приводят, словно в зоопарк. А Шумов, значит, посмотрел на меня так внимательно и, простите за подробности, отрыгнул мне прямо в лицо, знаете ли, таким дурным перегаром, что он мне сразу не понравился. Шо, простите? Да не, это гражданин Шумов мне сразу не понравился, а не перегар. Шо, простите? Да не, перегар тоже мне сразу не понравился, скажете тоже, товарищ капитан, ей Богу, уморили. Ну как чужой перегар может нравиться? То ж одно сплошное безобразие, когда от одного пахнет, а от тебя нет. Позволите продолжать? Шумов, значит, и спрашивает у меня, мол, где тут, гражданин начальник, находится буфет? Мне, мол, страсть как охота выпить стакан лимонаду и съесть ароматную булочку с сосиской, да еще что б была с поджаренной корочкой. Я ему объясняю, что, во-первых, булочек с сосисками в буфете давно нету, а остались только пирожки с капустой, да и те по шесть с лишним рублей за штуку. А во-вторых, вход в буфет возможен только через кабинку для голосования. Ну, значит, он мне и отвечает, что у нас тут не буфет, а лохотрон какой-то, а потом возьми да и пойди прямиком в кабинку, даже спасибо не сказал. Тут я путь-то ему и преградил, говорю, нельзя, значит, туда без бюллетеня, так что извольте, господин хороший, развернуться и покинуть участок во избежание разных эксцессов.

– Прости, лейтенант, за глупый вопрос, а документы ты у него не догадался проверить?

– В том-то и дело, что догадался, но тут-то самое интересное и началось, – смелея и постепенно входя в раж, расплылся в широкой улыбке любивший поговорить Сопелко. – Я-то уже хотел его вежливо под руку вывести из помещения и только там, без свидетелей, легонько так ткнуть в печень. Ну, может, еще и по почкам немножко дать. А он давай вырываться и кричать, что, мол, он пришел исполнить свой гражданский долг, а я, сволочь этакая в погонах, гнида толстомордая, не даю ему этого сделать. «Хоть убейте, а долг исполню!» – так, значит, и орал. «Хочу голосовать и баста!». Я, грешным делом, даже подумал, уж не из психушки ли он сбежал? Тут на крик набежала толпа наблюдателей (в свое оправдание хочу заметить, товарищ капитан, что они, как сифилис, всегда появляются, когда не ждешь, знаю по опыту), набежали, значит, и как зашипят на меня со всех сторон. Кричат, мол, убийца, сатрап, фашист, сука недобитая, свинья недорезанная (ну и еще кое-чего, всего перечислять не буду, хотя у меня все записано), не даешь человеку исполнить свой гражданский долг, из-за таких, как ты, страна гибнет, на заводах зарплату не дают ну и все такое прочее. Заметьте, что это все про меня одного говорилось, как будто я один во всем виноват, а разные там чиновники и олигархи не причем. Вот не поверите, но у меня даже дача одноэтажная и иномарка дешевая, не то, что у некоторых. Но разве кому что докажешь? А я ж тоже человек, хоть и при исполнении, к подобной популярности не привык, тут меня обида и взяла. Вот от неожиданности и выпустил его из рук. Думал, куда он, гаденыш, денется! Кто ж знал, что у этого голодранца при себе паспорт окажется? Он, значит, вырвался, подошел к столику, зарегистрировался, как положено (грамотный шкет оказался, на месте бы таких убивал), взял бюллетень, мерзавец этакий, и спокойненько так вошел в кабинку, еще ручкой мне махнул. Мы, значит, вместе с наблюдателями перед ней выстроились, волнуемся, как когда-то мой папаша волновался перед открытием винного, ждем – а ну как вхолостую проскочит? Раз пришел выполнить долг, выполняй, а не отлынивай, это тебе не жене врать, что задержался на работе! Вот мы через занавесочку, значит, и советуем этому Шумову заполнить бюллетень и в урну не забыть его бросить, чтобы просто так, на халяву, в буфет не прошел за пирожками. Не поверите, минут пять надрывались. А потом из-за кабинки раздались странные звуки.

– Какие еще звуки? – оживился заскучавший было Малинин. – Давай-ка поподробнее. Изобразить сможешь?

– Даже не знаю, как их описать, товарищ капитан, у меня ж образования не хватает, – погрустнел Сопелко. – А изобразить и подавно не смогу. Видите ли, товарищ капитан, у меня с детства наблюдается полное отсутствие музыкального слуха. Правда, одна из наблюдательниц наших, интеллигентная такая бабенка, сморщенная, из тех, что «красных» до смерти ненавидят (она даже очки с обычными стеклами вместо линз на кончик носа надевает, для этого самого, как его, для имиджу), так вот она очень точно все описала. Так точно, что и писатель какой-нибудь не смог бы так описать. Позвольте, процитирую ее слова. Я их даже в блокнотик себе записал, я всегда туда мудрые слова записываю. Память у меня какая-то выборочная, тут помню, тут не помню. Меня когда-то из школы за это чуть не выгнали, я таблицу умножения не мог запомнить. Даже к врачу ходил. Он меня подлечил. Теперь таблицу умножения знаю назубок, но с тех пор глупости всякие хорошо помню, а умную мысль быстро забываю. О, вот мой блокнотик. Позвольте зачитать? Спасибочки, в смысле, слушаюсь. Так вот, бабенка интеллигентная сказала, что этот паршивец, простите за выражение, козла дразнит. Это, видимо, по-интеллигентному так называется. Не мог же я допустить такое безобразие, вот и пришлось вмешаться. Заглянул я, значит, за занавесочку, гляжу, а гражданин Шумов уже из кабинки вышел, стоит возле урны и вправду, простите за выражение, козла дразнит. Склонился над ней и… дразнит самым громким и непристойным образом. Так я этого негодяя сразу схватил за шиворот и поволок в туалет. Да только не успел пресечь, так сказать, правонарушение. Мерзавец, как оказалось, уже закончил свое черное дело к тому времени, как я его схватил. Товарищ капитан, да если б я знал, если б только мог предположить, что такое может произойти, я бы пресек все на корню, честное слово! Даже на участок бы его не пустил.

– Короче! – цыкнул на разволновавшегося участкового Малинин. – Не нужны мне твои оправдания. Рассказывай, что было дальше?

– Отвел я его, значит, сначала в туалет, где он умылся, потом в буфет, – продолжил рассказ Сопелко. – Там опросил, протокол составил за нарушение общественного порядка, и привел в отделение, словом, все по инструкции сделал. Правда, пришлось этому гаду купить пирожок с капустой, потому что на голодный желудок он отказывался давать показания. А откуда ж желудку полным быть, если такое дело произошло… Товарищ капитан, я интересуюсь, нельзя ли стоимость пирожка с капустой, шесть рублей пятнадцать копеек, вернуть мне в виде добавки к зарплате? Я ж не на личные нужды деньги израсходовал, а, так сказать, на благо государства. Нет? Так я и думал, ну да и шут с ним, не обеднею, может, и государство когда обо мне позаботится… Так вот, начальник опорного участка, когда я ему все рассказал, мне не поверил и сказал, что я форменный идиот в погонах лейтенанта и что капитанской звездочки мне ждать, как победы сборной России на чемпионате мира по футболу. Потом он решил лично побеседовать с задержанным. Не знаю, о чем они там говорили, только после беседы начальник велел мне срочно доставить гражданина Шумова в РОВД. Сказал, что идиот не только я и спросил, не состоим ли мы с задержанным Шумовым в родственных отношениях. Потом добавил, что дело Шумова пахнет хулиганством, то есть мелкой уголовной статьей, поэтому он свои руки марать не будет. Велел к начальнику райотдела полковнику Герасимову вести. Доложил я, как положено, дежурному, тот Герасимову позвонил, а уже тот приказал гражданином Шумовым ему голову не морочить, а вести сразу к вам, – Сопелко с облегчением перевел дух и, приложив ладонь рупором ко рту и чуть подавшись вперед, шепотом доверительно добавил. – Дежурный говорит, что дело, возможно, пахнет не хулиганством, а осквернением государственной символики, не говоря уже об экстремизме.

– Экстремизме? – задумчиво переспросил Малинин, снова уткнувшись взглядом в протокол. – Чудненько, гражданин Шумов, напакостивший в урну, – опасный экстремист. Очередной… И откуда они только берутся на мою голову? На прошлой неделе один экстремист на клумбу у райадминистрации в шесть утра помочился, теперь этот… Н-да, замечательная досталась мне работенка, да еще в воскресенье, да еще в чудесный мартовский вечер… Ну и почему я в свое время в военное училище не пошел? Воевал бы сейчас где-нибудь себе спокойно, тушенку бы армейскую алюминиевой ложкой лопал, из автомата б стрелял, э-эх… Лейтенант, а где сейчас этот Шумов?

– Так мы его временно под замок поместили, чтоб под ногами не путался. А шо, не надо было? Что прикажете делать, товарищ капитан?

– Что делать? А ничего. Веди сюда этого… избирателя. Послушаем его версию.

***

В то время как между двумя бравыми блюстителями закона и правопорядка шел этот разговор, виновник торжества, действительно, томился в заключении. Из задержанного Шумова еще не выветрились алкогольные пары. А потому он пребывал в прекрасном расположении духа, несмотря на то, что свободу его передвижения временно ограничивало мрачное, сырое помещение площадью в шестнадцать квадратных метров, снабженное крепкой металлической дверью. У стен в два яруса стояли нары, представлявшие собой четыре кровати, сваренные из крепких металлических труб. В углу у двери за вылинявшей шторкой имелись сток и отверстие, от которых так несло хлоркой и нечистотами, что у Шумова не возникло сомнений относительно их функционального предназначения. Уходящий дневной свет тускло пробивался в камеру из единственного зарешеченного окошка, выдолбленного почти у самого потолка.

В камере Шумов был не один. На нижней кровати с правой от входа стороны неподвижно лежал человек неопределенного возраста в старой черной телогрейке, из прорех на которой кое-где клочьями торчала грязная вата. На нем также были ватные штаны и стоптанные кирзовые сапоги со стершимися почти до основания каблуками. Странный арестант лежал лицом к стене и с тех пор, как Шумов переступил порог камеры, ни разу не шевельнулся. С его стороны не доносилось даже звука дыхания, что не могло не настораживать. Шумов по опыту знал, что опасность чаще всего исходит от того, от кого ее совсем не ожидаешь: от людей, которые кажутся безобидными, выглядят беспомощными, смотрят на тебя лучистыми глазами агнца, улыбаются тебе во весь рот и не скупятся на лесть в твой адрес в твоем присутствии. Такие, обычно, держат ушки на макушке, и как раз из них и получаются самые лучшие предатели и доносчики. Отец так ему и говорил – на земле все люди добрые, но многие из них добрые лишь, когда спят зубами к стенке.

– А он, случайно, не умер? – любознательно осведомился Шумов у второго сокамерника, ткнув пальцем в неподвижного.

В отличие от неподвижного, второй арестант проявлял завидную прыть. Он без устали ходил взад-вперед по камере, меряя ее быстрыми шагами. При этом он делал круглые глаза, страдальчески заламывал руки к потолку и без остановки бормотал что-то неразборчивое себе под нос, иногда отчаянно грозя кому-то в поднебесье кулаком. На вид ему было лет тридцать пять, хотя на деле могло быть и больше. Одежда выдавала в нем типичного городского жителя, а лихорадочный взгляд – вспыльчивый и решительный характер.

Данный господин любил, чтобы его называли не иначе, как политиком. Особенно он настаивал на этом в захудалых забегаловках, где частенько бывал и где частенько страдал за свое поведение по поводу и без: нередко ему «чистили» лицо не за политику, как он потом всем рассказывал, а за банальные пьяные приставания к официанткам и случайным барышням. Впрочем, задержанный Шумов об этом, конечно, понятия не имел и даже не подозревал, что перед ним бегает натуральный политик во всей своей неповторимой красе. Людей этой неблагодарной и нервной профессии он представлял себе исключительно по телевизионной картинке, вечно слегка подпорченной отцом – тот любил поплевать на экран во время политических ток-шоу или теледебатов, споря с самим собой на бутылку пива о том, в кого из участников шоу он попадет большее количество раз. Ко всему прочему, энергичный господин был неестественно тощ для политика. В связи с этим Шумов смотрел на своего товарища по несчастью как на нормального человека, а не как на представителя политической среды.

Линялые джинсы, кроссовки, свитер с высоким воротом и светлая куртка-ветровка энергичного господина резко контрастировали с темным ватным одеянием неподвижного арестанта. Шумов сразу отметил это обстоятельство и с грустным вздохом заявил – дескать, по телевизору говорили сущую правду о том, что социальное расслоение в отечественном обществе растет незаметно, но стабильно и устойчиво. Далее, напрягая память, Шумов почти дословно процитировал слова ведущего, кстати, с тех пор по каким-то причинам больше не появлявшегося на телеэкране: если раньше расслоение было заметно даже на примере обычных рынков и магазинов, то в последнее время бедность и богатство сталкиваются нос к носу все реже и только в строго определенных местах.

– В тюрьме, например, да и то очень редко, – закончил глубокую мысль Шумов. – Говорят, что в наших тюрьмах на одного богача приходится по десять тысяч бедняков. Не то, что в Америке. Там богачей в тюрьмах очень много, поэтому им до нас далеко. А еще говорят, что богачей у нас становится все больше, а бедняки вымирают. Вот я и думаю, где взять столько бедняков, чтобы посадить их в тюрьму и не испортить пропорцию? Наверное, поэтому богачей у нас стараются не сажать, чтобы Америка не догнала.

Энергичный господин резко затормозил и на миг замер, взглянув на Шумова с нескрываемым презрением. Он редко выходил за пределы круга общения с себе подобными. На его взгляд, этот странный парень в сером штопанном-перештопанном костюмчике с отцовского плеча и стоптанных рабочих ботинках выглядел крайне подозрительно. По его мнению, простой работяга так выглядеть не мог, так мог выглядеть только секретный сотрудник милиции, который хочет всеми силами сойти за провинциального простака.

А Шумов и не подозревал о том, что за мысли крутятся в голове у его товарища по несчастью. Он спокойно сидел на нижней кровати с левой от входа стороны, смиренно сложив руки на груди и скрестив ноги, и с интересом следил за возобновившимися перемещениями сокамерника. Ему остро хотелось курить, но он не решался лезть за сигаретами, будучи не уверенным в том, что в подобной компании это будет воспринято благосклонно. Особенно он волновался за неподвижного: вдруг тот за решеткой давно, и болен каким-нибудь запущенным туберкулезом? Тогда табачный дым может его окончательно доконать. А за это могут и посерьезней статью «пришить», поди потом докажи, что к смерти сокамерника не имеешь отношения.

К тому же бессмысленное хождение по кругу энергичного господина вызвало у него отдаленную, но забавную ассоциацию с ситуацией, в которую некогда попал он сам. Шумов припомнил, естественно, вслух, что однажды в пионерском лагере был посажен в карцер за то, что подглядывал за пионервожатой во время ее переодевания в кабинке на речном пляже. Специализированного карцера в лагере не было, и за первое в жизни посещение стриптиза Костю Шумова изолировали от общества в сарае, где местный завхоз в тайнике, ловко устроенном в стене, прятал украденные деньги. Администрация выдавала ему их на хозяйственные нужды. Но завхоз работал в лагере давно и знал множество способов, как сэкономить финансы, попутно набив собственный карман.

– Он мог при помощи одной банки краски выкрасить стометровый забор, и еще на калитку бы хватило, – поклялся здоровьем своей умершей двоюродной бабки Шумов.

Так как делать в сарае особенно было нечего, юный заключенный потратил время ареста на то, чтобы изучить место, куда попал. Шалопай логично рассудил, что может угодить в сарай еще не раз, и заранее решил простучать стены и расшатать пару досок в стене, чтобы потом можно было незаметно убегать из-под стражи. Результатом бурной деятельности стала неожиданная находка тайника. Чтобы не вызывать подозрений у завхоза, Шумов не стал трогать всю сумму, и из хранившейся там объемистой стопки взял лишь несколько купюр.

Он повторял трюк чуть ли не ежедневно, проявляя чудеса изобретательности, чтобы вновь и вновь попадать в карцер за разные провинности – подбрасывал пойманных в реке жаб в кастрюлю с супом, бездарно дудел в горн во время тихого часа, прилюдно сморкался в юбку вожатой и подрисовывал усы ударникам, чьи фотографии висели на специальном стенде лагерной гордости. Все это помогло юному, но уже в то время находчивому и предприимчивому Косте Шумову стибрить остаток денег у не знавшего о его арестах и потому постепенно сходившего с ума завхоза в самый подходящий момент – в последний день смены.

– Говорят, что потом это спасло его от неприятностей, – не без гордости добавил Шумов. – Директор лагеря давно хотел вывести завхоза на чистую воду. Но так как денег не нашли, доказать ничего не удалось. Правда, после ревизии завхоз разломал все сараи в лагере. Его поймали, когда он сидел в засаде с фоторужьем и кричал, что не умрет, пока не застрелит расхитителя социалистической собственности. Наверное, так бы и не умер до сих пор, если бы его тогда не отвезли в дурдом.

Отмотавший к этому моменту никак не менее трех километров со средней скоростью восемь километров в час энергичный господин резко затормозил, вновь с подозрением взглянул на Шумова и вдруг одним большим прыжком подскочил к нему, сунув худой кулак с остро выпирающими костяшками ему под нос.

– Ты чего ко мне пристал?! – взвился к потолку его баритон. – Ты подсадная утка, что ли? Так я и знал, сразу тебя раскусил, как только ты вошел. Говори, это они тебя подослали, да? Хотят информацию из меня выудить? Накось выкуси, ничего не узнаете. Так своим и передай, понял?!

– Ладно, передам, – послушно кивнул Шумов, настороженно понюхав тощий кулак у своего носа.

– Так-то оно лучше, – сразу успокоился энергичный господин и отошел от «сексота» к дальней стене, величаво застыв под окном, словно статуя. Его длинный нос гордо вздернулся к свету и замер, и только острый кадык судорожно бегал вверх-вниз, словно взбесившийся лифт.

Шумов из любопытства тоже сложил пальцы в кулак и по памяти определил, что его кулак больше, чем та штука, которой энергичный господин махал у его носа. Эта мысль прибавила Шумову положительных эмоций. Он пришел к выводу, что в случае заварухи почти наверняка сможет доказать свою правоту, какими бы железными аргументами не оперировал его оппонент. Впрочем, настроение у него было настолько хорошим, что не было никакого желания ссориться и ввязываться в драку.

– Эй, друг, а ты здесь за что? – благоразумно выждав паузу, спросил Шумов.

– Ты опять? – обернувшись, грозно просипел энергичный господин и вновь продемонстрировал свой тощий, остроугольный кулак, угрожающе помахав им в воздухе. – В морду, что ли, получить хочешь?

– Не хочу, – многозначительно хихикнув, совершенно искренне признался Шумов. – Хочу поговорить. Подумал, вдруг тебе скучно.

– Скучно? – саркастически усмехнулся энергичный господин и обвел ненавистным взглядом камеру. – Разве здесь может быть скучно? Да ты, товарищ, видно, плохо понимаешь, куда попал. Здесь тебе соскучиться не дадут… Хочешь, раскрою секрет? Здесь за тобой все время наблюдают.

– Кто? – испугался Шумов.

– Они, – загадочно ответил энергичный господин, интригующе и постепенно понижая голос до шепота. – Служители Системы. Они наблюдают за тобой, потому что им важно держать тебя под полным и постоянным контролем. У них тут все нашпиговано электроникой. Камеры слежения, «жучки» и прочая подобная спутниковая дребедень, уж я-то знаю.

– Интересно, зачем им тратить на меня электронику? – удивился Шумов. – И электричество? Я и без того им дорого обхожусь. Я ж, типа, налогоплательщик…

– Пойми, им важно знать, что творится у тебя в голове, – горячо пустился в объяснения энергичный господин. – Важно держать под контролем твои мысли и эмоции, мечты и желания, настроение и потребности, чтобы не потерять главное, что у них есть – выстроенную ими Систему, благодаря которой они могут жить так, как хотят, а ты вынужден жить так, как тебе позволяют. Словом, чтобы у тебя не было выбора, а у них был. Вот почему они следят за каждым твоим шагом.

– За каждым моим шагом? – не на шутку испугался Шумов, с опаской кинув взгляд сначала на металлическую дверь, а затем на свои стоптанные башмаки. – Если честно, когда выпью, хожу я не очень твердо, уследить за мной, наверное, тогда трудно даже при помощи электроники. Маманя говорит, что меня все время куда-то не туда заносит.

– Ничего, эти тебе не маманя, эти уследят, – убежденно произнес энергичный господин. – Еще и голову какими-нибудь лучами просветят и мозги промоют. Это они нормальные телевизоры, автомобили и компьютеры делать не умеют, а машины для промывания мозгов собирают, будь здоров! Все время новые придумывают.

– Да? Эх, жаль, что сейчас в голове у меня немного шумит и кружится. Как бы их машина не сломалась? А то еще повесят на меня ее ремонт. Помню, я как-то в школе балалайкой в настольный теннис поиграл. Играл, пока она случайно не сломалась. Так мне потом в школьный ансамбль пришлось новую покупать. Вернее, покупал мой батяня, а я расплачивался. Каждый день вместо одного профилактического раза меня пороли трижды: утром, днем и вечером. Так что я после того случая долго ни во что не играл. А на народную музыку и спорт у меня вообще теперь аллергия.

Энергичный господин окинул собеседника хмурым взглядом. Сидевший перед ним коренастый, плотно сбитый паренек с большой и коротко остриженной головой теперь показался ему обычным простаком, а не «подсадной уткой». Плохо выбритые круглые щеки и двойной подбородок не портили, а наоборот, придавали пикантности и шарма его округлому лицу. Низкий лоб, толстый нос картошкой, небольшие глазки с белесыми бровями и слегка оттопыренные уши весьма органично дополняла дружелюбная улыбка, игравшая на полных губах Шумова. В целом, портрет собеседника пришелся горожанину по душе, а огонек простодушия и наивности, мерцавший в глазах странного сокамерника, уверил его в мысли о том, что тот не опасен. Вызывал симпатию и его голос, мягкий, но прокуренный, с приятной хрипотцой. Энергичный господин подошел к Шумову и дополнительной проверки ради спросил:

– Так ты точно не из этих?

– Из этих? – переспросил Шумов и презрительно скривил губы. – Нет, не из этих, я Машку люблю. Так люблю, что даже хочу иметь с ней будущее и двух детей. Правда, она меня не любит, говорит, что я быдло, и мечтает выйти замуж за олигарха. Но я не беспокоюсь, ее ни один олигарх замуж не возьмет, потому что она тупая и скоро будет толстой. У нее мамка тупая и толстая, а Машка вся в нее. Зачем олигарху такая? Не, будь у меня деньги, я бы тоже на такой не женился.

– Тьфу ты, бестолочь, – довольно сплюнул под ноги его собеседник, глядя на Шумова почти с любовью. – Да я про Систему говорю. Впрочем, и сам вижу, что ты не из этих. А, может, из тех?

– И не из тех, – важно ответил совершенно сбитый с толку Шумов. – С Драгуновки я.

– С Драгуновки? – удивился энергичный господин. – С какой еще Драгуновки?

– Да есть тут у нас место одно, Драгуновка называется. Там живут те, кто не может позволить себе жить в другом приличном месте. А ты что же, не местный?

– Нет, приезжий, – с достоинством ответил тот и торжественно протянул руку. – Давай знакомиться, что ли…

– Давай, – обрадовался Шумов и ответил на крепкое рукопожатие. – Меня зовут Костик, но все называют меня Шума.

– Шума? А, понимаю, прозвище, производное от фамилии. Должно быть, твоя фамилия Шумилов… А может, Шумаков? Шумарин, Шумников, Шумаев, Шумкин, Шумовой, Шумовский, Шумович, Шумилович, Шу…

– Да не, просто Шумов! Но прозвище не от фамилии. Вернее, от фамилии, но не от моей.

– От чьей же, позволь полюбопытствовать?

– От фамилии Шумахер. Знаешь, автогонщик такой знаменитый есть, немец. Чемпион мира! Многократный…

– Прости, а ты тут причем? Он что, твой родственник?

– Нет, даже не однофамилец, – с сожалением вздохнул Шума. – Просто я тоже гонщик.

– Гонщик? Ты? – энергичный господин с недоверием ощупал взглядом пухлую фигуру Шумы – было совершенно ясно, что никакие силы, даже небесные, не сумели бы втиснуть ее в узкую кабину гоночного болида «Формулы-1». В голове у господина промелькнула мысль, что над ним просто издеваются.

– Ну, не совсем, как он, – заерзал на кровати Шума, заметив недобрый огонек, зажегшийся в глазах собеседника. – Понимаешь, у нас с батяней есть кобыла, Люська. И телега есть. Иногда мы на ней на рынок ездим, ну или еще куда, по делам. А дороги у нас, сам знаешь, какие. Трясет на каждом ухабе, всю задницу отобьешь, пока доедешь. Короче, спасибо партии родной! Вот батяня и приспособил на телегу стоматологическое кресло. Его из больницы во время ремонта выбросили, а батяня подобрал. Он у меня хозяйственный, всякую дрянь в дом тянет и мне велит тянуть. В кресле удобно, мягко. Я люблю в нем ездить. Знаешь, как я на телеге гоняю?! Ого-го как! Бывает, городской автобус обгоняю, только ветер в ушах свистит. Меня даже гаишники не трогают, уважают! А в прошлом году поисковики мне каску фашистскую подарили, которую откопали в лесу, на месте боев. Я ее вместо шлема надеваю. Вот пацаны и прозвали меня Шумахером.

– Постой, ты же сказал, что тебя зовут Шума, а не Шумахер…

– Ну да, сокращенно будет Шума. Понял?

Энергичный господин задумчиво кивнул и почесал затылок.

– Куда уж понятней… Да, поистине неиссякаема фантазия у нашего народа, – вполголоса констатировал он. – Иной раз посмотришь, такого на заборах про нашу жизнь напишут… И, главное, так емко и так справедливо пишут, что зависть берет. Умен, умен наш народ, вот у кого надо учиться остроте мысли. Он все понимает. Сам бы взял в руки мел или краску и отправился бы к стенке, если бы умел так масштабно мыслить, как какой-нибудь рабочий… Эх, да что там говорить, искусство! Жаль, проблема теперь с этим у нашего народа.

– Что, фантазия кончилась? – удивился Шума.

– Да нет, с ней-то как раз все в порядке. А вот заборов на всех не хватает, хотя в России их становится все больше. Парадокс… – энергичный господин вздохнул так печально, будто проблема нехватки заборов коснулась его самым непосредственным образом, лишив последней возможности в жизни выговориться от души. – Ты заметил, что мы стали жить в стране сплошных парадоксов? Например, зашел я недавно в один дом. Жильцы установили там дверь с кодовым замком, чтобы чужие не заходили, но запах естественных нечистот в подъезде все равно остался, такой же резкий и неприятный, и это отнюдь не продукт кошачьего происхождения. Не смотри на меня так подозрительно! Я заходил к товарищу, по делам, и к тамошним запахам не имею отношения. Кстати, потом я проверял: почти во всех подъездах дела обстоят также. Или еще: на рынках появились сверхточные электронные весы, способные взвесить товар до сотых долей грамма, а продавцы, у многих из которых нет образования, все равно нас обвешивают. А как объяснить такой парадокс: последний официально утвержденный минимальный прожиточный уровень составляет три тысячи рублей, а минимальная зарплата – две тысячи? А помнишь, как в 91-ом году партийную номенклатуру с государственных постов сбрасывали? Нет? Так ты ничего не потерял, она почти вся почти там и осталась, только подложила на кресла мягкие подушечки.

– Зачем?

– Во-первых, чтобы сесть повыше. Во-вторых, чтобы геморрой не мучил, тогда можно просидеть подольше. Да что там говорить, если у нас губерний нет, а губернаторы – есть!

– Да, я тоже многого не понимаю, и вообще дураков у нас хватает. Но с другой стороны, нам все время что-то мешает: то парадоксы, то дураки, то дороги, то судьи, то адвокаты, то революция, то контрреволюция, то красные, то белые, то финансовый кризис, то геморрой, – глубокомысленно заметил Шума. – Если об этом думать, можно свихнуться. Так что пусть другие об этом думают, а мне свою голову жалко. Слушай, а тебя как зовут?

– Можешь называть меня товарищ Степан.

– А почему товарищ? Я думал, товарищи кончились в 91-м году.

– Кончились, да не все, – заговорщицким шепотом ответил энергичный господин, на поверку оказавшийся не менее энергичным товарищем. – Если угостишь сигареткой, открою тебе еще одну тайну.

Шума, которому страсть как хотелось курить, с немой благодарностью в глазах за эту просьбу тут же полез во внешний карман пиджака и выудил помятую пачку «Примы».

– Тайны я люблю, – признался он, протягивая сигарету товарищу Степану, который присел рядом с ним на нары. – Вот, помню, искал я как-то отцовскую заначку. Батяня держал ее в такой тайне, что не только я, а даже он сам забыл, куда спрятал деньги. До сих пор их не нашел. А недавно маманя мне призналась, что она эту тайну давно раскрыла и потратила отцовские деньги на то, чтобы батяню закодировать. Только батяня мне еще раньше признался, что те деньги, которые, оказывается, из его же заначки были, он пропил, а мамане сказал, что закодировался. А то, что от него самогоном пахнет, так это, говорит он ей, такой новый метод кодирования придумали. Отговорка, конечно, никакая, но маманя почему-то поверила. Теперь у них обоих по тайне, а я держу в тайне то, что обе их тайны давно раскрыты и уже не являются тайной. Только это тайна, которую я не могу им раскрыть. Иначе та-акое может случиться, что мне точно не поздоровится…

– А ты фрукт забавный, – усмехнулся, закуривая, товарищ Степан. – Сразу видно, наш человек, из рабочих, пролетарий, одним словом. А я, дорогой мой Шума, из левых.

– Из левых? – удивился Шума. – Левой водкой, что ли, торгуешь? Ты смотри, я этого не люблю, один раз так отравился, думал – помру. Еле отхлеял.

– Ты зачем обзываешься?!

– Я не обзываюсь, так у нас на Драгуновке говорят: отхлеял, в смысле, отошел. С тех пор зарекся я пить «левую» водку. Теперь у меня принцип железный: только самогонка и только взятая в проверенных точках. Короче, там, где мне еще верят. А то, знаешь, могут и димедрол подсыпать из вредности, чтобы градус был меньше, а с ног валило. Или антифриз добавят, чтобы больше не приходил. Ну, антифриз еще ладно, он на вкус приятный, только от него потом сильная изжога. Но лучше всего жидкость для мытья стекол, хотя и дороговата, денег на нее не напасешься. Помню, жил у нас на Драгуновке один кореш, так тот всем задолжал столько, что на пропитые деньги мог бы закодироваться и открыть свой ликеро-водочный завод. Но он предпочитал пить дома и не лезть в бизнес, боялся, что там его прибьют конкуренты или компаньоны. В общем, продолжал ходить по «точкам» и просить в долг, «под тады». Его сначала просто гнали. Потом начали бить. А затем одна бабка, которой он особенно надоел ночными визитами, вместо самогона продала ему разбавленный антифриз. Через полчаса у кореша отказали почки, и он окочурился. А те, кто с ним тогда пил, ничего, отхлеяли и пошли к бабке за второй бутылкой, чтобы проверить, от чего кореш умер – от первой бутылки или от несчастного случая. С тех пор она только разбавленным антифризом и жидкостью для чистки стекол и торгует. Просто, дешево и выгодно. Если продукт некачественный, клиент уже не пожалуется, а если нормальный, придет за второй. Можно сказать, идеальный бизнес.

– Да, со спиртным и бабками сегодня надо быть очень осторожным, – согласился с ним Степан. – А то вгонят в гроб, и никто и знать не будет, отчего ты умер. Спишут опять все на разные обстоятельства, и никого не накажут. А тебя поминай, как звали… Кстати, друг, посмотри-ка на меня. Я тебе, случайно, никого не напоминаю?

– Случайно, нет, а если подумать… – Шума напрягся, отчего на его лбу вздыбились три философские морщинки, задумчиво поскреб грязными, толстыми и неровно остриженными ногтями пухлый подбородок, прищурился и отрицательно покачал головой. – Нет, никого не напоминаешь. Разве только вратаря нашей футбольной команды после того, как он полгода провел в психбольнице. Там он отказывался есть и уверял всех, что второй вратарь хочет его отравить и занять его место в основном составе.

– Эх, ну и электорат пошел, – печально и безнадежно махнул рукой товарищ Степан, профессионально выпустив из свернутых в трубочку губ три кольца едкого табачного дыма. – Еще пару лет назад меня каждая собака в области знала, а теперь… Но что делать, конспирация. Перешел на подпольное положение. Я, видите ли, мозолю глаза действующей власти, которая при первом же удобном случае норовит упрятать меня за решетку. А то скажу что-нибудь не то, сделаю что-нибудь не то. Вот и сегодня ты стал свидетелем грубого попрания прав человека. Взгляни, Шума, на гражданина, который в очередной раз пострадал за то, что искренне и самозабвенно борется за права других людей.

Шума огляделся по сторонам.

– А где он? Что-то я тут больше никого не вижу. Неужели это… он? – Шума многозначительно указал пальцем на третьего сокамерника. Тот по-прежнему не подавал признаков жизни, уткнувшись лицом в стену. – То-то думаю, чего это он не шевелится? А он, оказывается, пострадал. Ему, наверное, все кишки отбили. В милиции это умеют делать. Говорят, их этому специально учат. А может, просто подыскивают для этого талантливых людей.

Степан раздраженно всплеснул руками.

– Дурья ты башка! У тебя что, совсем куриные мозги? Гражданин, о котором я говорю, сидит рядом с тобой. Это я пострадал за борьбу.

– Ты? Что-то ты не очень похож на пострадавшего… У тебя даже зубы на месте. И синяков не видно… Ты же даже не стонешь!

– Пострадать, Шума, можно и морально, – трагическим голосом произнес товарищ Степан. – Меня, можно сказать, сковали по рукам и ногам, унизили и оскорбили, не дав свободно выразить давно мучающие меня мысли перед дверью в избирательный участок.

– Чего?.. – не понял Шума.

– Короче, за незаконную агитацию скрутили, сволочи. Я тут уже часа два маюсь. Сигареты отняли, распотрошили и вернули только табак вместе с листовками моего кандидата. Говорят, хочешь курить, крути из них «козью ножку». А я не могу, я идейный, я их за пазуху спрятал, чтобы не передумали и не отобрали. Но курить-то все равно хочется! Одной идеей сыт не будешь, даже если идея хорошая.

– Так бы сразу и сказал, – расплылся в понимающей улыбке Шума. – А то говоришь загадками, а я не большой любитель их разгадывать. Знаешь, я тоже однажды пострадал, когда пошел с братом подглядывать в женскую баню. Мы даже толком ничего подсмотреть не успели. Пристроились у задней стены, там дырочки специальные еще мой батяня в молодости просверлил, а тут, как назло, соседка, баба Нюра, прямо на нас выскочила. Она в баню опаздывала, а там лимит на горячую воду. Чтобы не мыться холодной, она решила срезать путь, пошла через крапиву и наткнулась на нас. Ну и надавала же она нам тогда пинков! Вот что значит стечение обстоятельств, из-за этого иногда так можно пострадать, что мало не покажется… А ты, значит, политический?

– Официально политических заключенных у нас в стране давно нет, но можно сказать, что я политический, – с гордостью произнес товарищ Степан. – А ты тут за что?

– Да ни за что, – беззаботно махнул рукой Шума. – За недоразумение. Меня вот-вот отпустят, я даже никакого преступления не совершил. Подумаешь, немного испортил ящик. Да у них там еще есть, и чего они так разволновались?

– Какой еще ящик? – заинтересовался Степан.

– Да тот, что для голосования. Я зашел проголосовать, и тут меня как скрутило! А потом стошнило. Для меня это просто беда, я в такие мгновения себя не контролирую. Мне все равно, где я, куда я, ну сам понимаешь, это делаю. Только круги перед глазами расходятся, и холодный пот прошибает. Ей-ей, так плохо давно мне не было. Однажды, помню, после выпускного вечера в школе из-за этого дела чуть с моста в реку не свалился, так меня тошнило. Хорошо, что галстуком за доски зацепился и повис над рекой. Так и проболтался до утра. Ветер еще был сильный, а кричать я не мог, потому что галстуком горло перехватило, еле воздуха хватало. Сначала думал, что задохнусь, но спас воротничок рубахи – она новая была, только что купленная, и я из воротничка забыл картонку вытащить. Она меня от удушения и спасла. Думал, сам упаду, но не упал, галстук качественный попался, на резинке. Мне маманя его специально для выпускного купила. А утром меня дачники спасли. Вернее, как спасли? Сначала две тетки в обморок упали, думали, что я повесился. Первая даже в милицию успела позвонить. Сказала, что на мосту висит самоубийца. Я тогда нормальным голосом ее прошу не вызывать милицию, говорю, нет тут никакого трупа, лучше помогите забраться на мост. А она вместо того, чтобы помочь, взяла и отключилась. Грохнулась так, что чуть сама в реку с моста не скатилась. Наверное, очень впечатлительная была. Потом вторая подошла, так та вообще решила, что трупов двое. Она когда тетку нашла, заорала так, что никакого телефона не надо. Думаю, в милиции ее и без него слышали. А когда я попытался ей объяснить, что труп, максимум, один, а я еще живой, взяла и свалилась, дура, рядом с первой. Хорошо, что мимо сторож с городского кладбища шел, он меня и вытащил. Все-таки проще жить, когда нервы закаленные.

– Так тебя, значит, стошнило в урну для голосования? – просиял, словно майское солнышко, товарищ Степан. – Вот это номер! Слушай, да ты же просто молодец. Дай пожму твою руку. Только дай ту, которой ты губы после своего подвига не вытирал. Я, знаешь ли, немного брезглив. Это у меня с детства, ты не подумай. А так я всегда готов протянуть руку простому трудяге. Ну, ты молодец, я бы даже сказал – молодчина!

– Да?

– Конечно, настоящий патриот! Да ты сам понимаешь, что сделал?

– Понимаю, только я ни в чем не виноват, честное слово, я себя не контролировал, – скороговоркой выпалил Шума. – Говорю же, вышло недоразумение. Скоро меня отпустят.

За дверью раздались шаги. Несколько секунд спустя в замочной скважине лязгнул ключ, и дверь с терзающим нервы скрипом отворилась. В камеру вошел сержант в милицейской форме и обвел арестантов суровым взглядом.

– Шумов, на выход! – зычно прокатился его голос по стенам камеры.

– Видишь, – обрадовался Шума. – Я же говорил, что долго здесь не пробуду. Ну, прощай, товарищ Степан, приятно было познакомиться. Жаль, что ухожу, а то бы еще поболтали.

– Шума, если тебя будут бить по голове телефонным справочником или журналом бесплатных объявлений, напомни этим палачам о международной Конвенции о правах человека, – крикнул ему вслед многоопытный товарищ Степан. – Скажи, что в Европе она действует! А мы – почти Европа! Пусть хотя бы почти чтят закон…

Шума его уже не слышал. В сопровождении конвоира он храбро шагал по узким коридорам РОВД, устланным мягкими ковровыми дорожками, искренне веря в то, что двигается навстречу освобождению. В тот момент он еще не знал, что глубоко заблуждается, а судьба приготовила ему такие испытания, какие до него не доводилось проходить никому.

***

Тем временем на избирательном участке медленно, но верно разгорался нешуточный скандал. После того, как участковый Сопелко увел Шуму в милицию, доступ к изгаженной урне был временно закрыт. На этом настоял наблюдатель от коммунистов, военный пенсионер Петрович. Несмотря на плохое зрение, неважную память и отвратительный слух, он все еще был крепким стариком, способным на здравые размышления. Поэтому в Шуме он сразу распознал вражеского диверсанта, подосланного противниками по политическому цеху для того, чтобы навредить коммунистам. Петрович был уверен в том, что именно в изгаженной Шумой урне находится большинство бюллетеней, опущенных сторонниками его партии. Теперь эти важные документы могли быть безнадежно испорчены и безвозвратно утеряны. Такой поворот истории старика не устраивал. Впрочем, аналогичного мнения, только относительно своих партий, придерживались и другие наблюдатели.

– Ответственно заявляю, что произошла подлая и циничная диверсия и провокация, – оглушительно кричал Петрович в ухо председателю избирательного участка Гундосову, одновременно являвшемуся директором школы, в которой размещался участок. – Заявляю: урна была испорчена специально для того, чтобы повредить бюллетени с голосами, отданными за нашего кандидата. Не исключаю возможности, что туда также был произведен вброс «подметных» бюллетеней. Поэтому требую, чтобы оную урну срочно перенесли в кабинку для голосования и там изолировали, иначе граждане могут перепутать ее с нормальной урной. Кабинку надо взять под охрану. Урна по истечении срока голосования должна быть вскрыта в присутствии сотрудников правоохранительных органов, правозащитников, наблюдателей и независимых экспертов. Иначе я такой шум подниму, что пожалеете, что на свет появились! Да я на вас в газету напишу, в нашу, в народную! Да я на вас всю нашу ячейку натравлю! Мы вам покажем Кузькину мать!

Понимая, что спорить со стариком бесполезно, Гундосов безнадежно махнул рукой, другой болезненно схватился за сердце и нетвердым шагом направился в свой кабинет, где в ящике рабочего стола у него всегда хранилась одна-другая бутылочка рябиновой настойки домашнего производства. Он покупал ее со скидкой у одинокой, моложавой соседки и свято верил в то, что эта настойка способна творить чудеса, излечивая от любых болезней. Принимать чудодейственное лекарство ему нравилось, чего нельзя сказать о школьном коллективе, который все чаще замечал в поведении директора разные странности. Например, после приема настойки, Гундосов мог зайти во время занятий в специализированный класс литераторов или музыкантов и строгим тоном велеть юным гуманитариям (тем, что с нежными и ранимыми душами) всем до одного к утру записаться в секцию тяжелой атлетики. Она, как выражался директор, «способна укрепить не только наши помыслы, но и дух, не говоря уже обо всех остальных частях человеческого тела». Все чаще Гундосов удивлял коллег на педсоветах, запросто называя физрука безмозглым качком, а завуча – болотной кикиморой, то есть пользовался определениями, явно не вписывавшимися в педагогический процесс.

До сих пор подобные выходки сходили ему с рук, так как заведующий районным отделом образования приходился ему родным братом. Поэтому коллектив терпел, особенно завуч Кисточкина. Это ее Гундосов в открытую величал кикиморой, а за глаза – «толстозадой сучкой». Конечно, все догадывались, что за поведением директора скрывается нечто большее, чем тридцать пять лет педагогического стажа. Об этом красноречиво свидетельствовал устойчивый запах перебродившей рябины, обвисшие щеки, напоминавшие бульдожьи брыли, мешки под глазами и хмурый взгляд, с которыми неизменно появлялся по утрам в школе директор. Поскольку прощать наглость и хамство можно только до определенного предела, все в школе только и ждали подходящего момента, чтобы отомстить распоясавшемуся выпивохе.

Вот почему когда Гундосов удалился в свой кабинет лечиться спасительной настойкой, Кисточкина не смогла скрыть ликования. Она расплылась в широченной ядовитой улыбке, до смерти напугавшей пятилетнюю девочку, державшуюся за руку своей мамы-избирателя. В штате избирательной комиссии данного участка Кисточкина числилась секретарем, и судьба, казалось, дала ей шанс отомстить, наконец-то, ненавистному начальнику. Еще загодя она решила, что подставит ножку Гундосову на выборах, и с самого утра пристально следила за процессом, моля небеса о том, чтобы они подарили ей такой шанс. Но небеса, казалось, не слышали ее злорадных и мстительных молитв. Кисточкина уже находилась на грани отчаяния, когда в помещение вошел Шума. Едва он переступил порог участка, как завуч поняла – само Провидение привело сюда этого пухлого головастика, работающего на огнеопасных парах, способных воспламениться не хуже, чем отрыжка у Змея Горыныча.

Пока между Шумой и Сопелко только начал завязываться диалог, Кисточкина незаметно достала из своей сумочки мобильный телефон и все дальнейшие события зафиксировала на вмонтированную в него видеокамеру. Телефон был старым, камера слабенькой, а расстояние большим. К тому же у оператора отсутствовал должный профессиональный навык. Запись получилась нечеткой, но кое-что на ней разглядеть все-таки было можно. На всякий случай Кисточкина решила никому не говорить о своем первом режиссерском опыте и приберечь дебютный показ до более подходящих времен и обстоятельств. Главной цели она добилась – теперь у нее в руках находился отличный компромат. Оставалось только ждать, как повернется дело, и использовать его с наибольшей выгодой.

Пенсионер Петрович обо всем этом, конечно, не догадывался. Но он четко, по-военному, исполнял свою миссию. Под его наблюдением злосчастная урна все-таки была перенесена в крайнюю кабинку для голосования. Изоляция получилась не совсем законной, но ввиду неординарности обстоятельств никто из членов избиркома перечить этому не стал. Вооружившись отнятой у уборщицы шваброй, Петрович вошел в кабинку и встал на посту возле изгаженной урны. Наблюдатели от других партий тут же подняли вой на все голоса, требуя от работников избиркома немедленно вывести Петровича за пределы кабинки, чтобы он там чего-нибудь не «нахимичил». Пенсионер отчаянно сопротивлялся, умело лягался ногами и даже кричал, храбро размахивая перед собой шваброй, что начнет стрелять на поражение. Позже некоторые впечатлительные особы, склонные к полету фантазии, уверяли, что пару предупредительных выстрелов в воздух Петрович все-таки сделал. Скептики придерживаются иного мнения, хотя и признают, что несколько подозрительных выхлопов во время борьбы со стороны Петровича, действительно, раздалось. Как бы то ни было, но воинственный пенсионер долго и упорно отказывался выходить из кабинки, мотивируя это тем, что в нее может войти кто-нибудь с другой стороны и стянуть или подменить урну.

Коллеги-наблюдатели, которых тоже крайне интересовала судьба обесчещенной урны, с Петровичем согласились. Однако так и не сумели решить, кто из них и с какой стороны кабинки будет ее охранять. Вскоре нашли компромисс. С согласия Кисточкиной Петрович отдернул занавеску, чтобы все видели урну, и, сжимая в руке верную швабру, встал на часах у входа в кабинку. Тем самым он вызвал всплеск негативных эмоций у уборщицы, до этого момента не терявшей надежды вернуть свое верное орудие труда. Впрочем, ее возмущения никто не увидел. Умудренная опытом старушка предварительно заперлась в школьной кладовке, а уж потом по народному, поминая законодательную систему в целом и Петровича в частности, вполголоса излила свою душу, предусмотрительно завесив тряпочкой висевшую в углу икону и помогая себе энергичной жестикуляцией рук. Зато теперь урна находилась под неусыпным контролем дотошных наблюдателей. Некоторые даже фотографировались подле нее на память под недовольное бормотание Петровича, которому перспектива превращения в антикварную декорацию явно не нравилась.

– Это не выборы, а просто концерт какой-то, – возмутилась одна из избирательниц, которой Петрович шваброй решительно преградил дорогу в кабинку, велев идти в соседнюю.

– Нет, дорогуша, это еще не концерт, а только прелюдия, – тихо пробормотала про себя, ехидно ухмыляясь, Кисточкина. – Концерт будет вечером, когда начнется подсчет голосов.

А в это время ничего не подозревающий Гундосов, запершись на ключ в своем кабинете, стопка за стопкой лечился рябиновой настойкой, надеясь на то, что скоро уснет, а когда проснется, самое страшное будет уже позади.

***

Перед тем, как вызвать на допрос гражданина Шумова, следователь Малинин набрался смелости и постучал в дверь кабинета начальника РОВД полковника Герасимова. Тот пригласил его войти. Полковник в форменном мундире сидел в поскрипывающем кожаном кресле за дубовым столом и сосредоточенно собирал пасьянс «Косынка» на рабочем компьютере. Судя по тому, как недовольно шевелились его густые, черные усы, складываться пасьянс не желал. В последнее время отказывающаяся собираться «Косынка» мучила полковника даже больше, чем проблема выбора новых иномарок для сына и жены. Сын грезил о спортивном кабриолете, а жена требовала седан. Сам Герасимов предпочитал мощные внедорожники, и в ближайшее время планировал поменять свой устаревший, купленный год назад джип на новый. Однако визит в автосалон пришлось отложить, так как полковника донимала проклятая «Косынка». За неделю до описываемых событий Герасимов даже был вынужден сократить время планового рабочего совещания, посвященного обсуждению промежуточных итогов борьбы с преступностью, чтобы провести больше времени в неравной битве с непобедимым кибермозгом.

– Тебе чего, капитан? – не отрываясь от монитора, недовольно обронил Герасимов.

– Да вот, зашел узнать, что делать с гражданином Шумовым, которого вы по каким-то причинам направили ко мне.

– Шумовым? – слегка изогнул правую бровь полковник, щелкнув клавишей несчастной мышки особенно сильно. – С каким еще Шумовым?

– Ну, с тем, что избирательную урну изгадил.

– Ах, с Шумовым, – обреченно вздохнул полковник. – А что с ним? Неужели, умер? Скажи, капитан, он повесился, да? Порадуй старика!

– Нет, к сожалению жив и здоров. В настоящий момент ведет просветительские беседы с радикалом Степаном Бунтовым.

При упоминании этого имени полковник Герасимов скривился, словно его внезапно пронзила зубная боль.

– Вы что, посадили их в одну камеру?

– Так других у нас нет, товарищ полковник, – удивился Малинин. – Мы даже прокурора туда сажаем, больше некуда.

– А, ну да, ну да… И о чем они там беседуют?

– Точно не знаю, курят. Но, думаю, ничего серьезного.

– Ну, если ничего серьезного, зачем пришел?

– Хочу спросить, товарищ полковник. Думаю, не слишком ли строго мы поступили с Шумовым? Может, зададим ему трепку, чтобы был умнее, и отправим домой? Пусть лучше своих родных достает.

Полковник Герасимов окончательно отчаялся сложить пасьянс. Пребывая в скверном расположении духа, он оторвался от монитора и повернулся к посетителю. В этот момент капитан Малинин вызывал в нем столько же положительных эмоций, сколько способна их вызвать красная тряпка, мельтешащая перед глазами разъяренного быка.

– Ты что, первый день на службе, капитан? – прорычал Герасимов, поиграв для острастки желваками. – Сам не понимаешь, в чем дело?

– Честно говоря, нет, – не моргнув глазом, соврал Малинин, которому просто не хотелось засиживаться на работе допоздна из-за какого-то уличного пропойцы. – Товарищ полковник, жалко же парня. С каждым может случиться. Подумаешь, выпил человек, ему стало плохо. Рядом оказалась урна, вот он и среагировал. Основной инстинкт, я бы сказал. А как бы вы поступили на его месте?

– На его месте я, как честный человек и истинный патриот страны, не стал бы плевать в урну, а исполнил бы свой гражданский долг, как святую обязанность, – высокопарно чеканя каждое слово, выпалил полковник Герасимов и картинно ударил себя в грудь кулаком, только что слезу не пустил. – А тебе, капитан, советую поменьше думать о таких вот деструктивных силах, стремящихся нарушить согласие в нашем обществе, и поменьше их жалеть. Сегодня он в урну наблевал, а завтра Родину продаст, так получается? И вообще, капитан, ты что, не видишь серьезности положения? Надо еще разобраться, зачем он в урну блевал. А вдруг умышленно? Это же экстремизм чистой воды! Это тебе не на клумбу помочиться! На святое замахнулись! Мы, значит, всеми силами поднимаем страну с колен, себя не жалеем, во всем себе отказываем, а какой-то там забулдыга и провокатор на нас это самое, плевать хотел? Нет, тут надо тщательно разобраться. Не забывай, капитан, мудрые слова нашего губернатора, сказанные им на дне собственного рождения: стабильность – прежде всего. Знаешь, что это означает? Нам другого не надо. Знаешь, почему? Потому что чем лучше хочется, тем хуже получается. Уж поверь моему опыту. Знал я в молодости одного энтузиаста, который все хотел сделать, как лучше. Так этот оптимист-рационализатор до сих пор в старших лейтенантах ходит. А я ничего не придумывал, и вот тебе, пожалуйста, по три большие звездочки на погоны получил.

– Товарищ полковник, может, вкатить Шумову вытрезвитель или пятнадцать суток ареста? Отправим на улицу, пусть подметает, заодно пользу городу принесет. Зачем же сразу «экстремизм» паять?

– Ты что, капитан, плохо по-русски понимаешь? – побагровел Герасимов, что было признаком крайне плохого настроения, грозившего перерасти во все сметающую бурю. – Тебе же объясняют, что гражданин Шумов совершил уголовное преступление. Какое, пока сказать не могу, разбирайся с ним сам. Я же не сказал, что он экстремист. Хотя, может, он и экстремист, мы же пока не знаем всех обстоятельств. Но поверь моему опыту, капитан, дело пахнет керосином. Насколько я знаю, информация до областного центра пока не дошла. Будь моя воля, она бы вообще туда не дошла. Но она дойдет, потому что информацию утаить нельзя. Как бы ты не старался, она все равно найдет щелочку. Просочится, как вода в песке. А там, в области, – Герасимов многозначительно ткнул указательным пальцем в промытую дождями трещину на потолке над своей головой, – там совсем другие понятия. Там твоего Шумова никто жалеть не будет. Чую, такое закрутится, что мало не покажется. А нам главное – помалкивать и выполнять обязанности строго по инструкции, чтобы потом нас вместе с ним как сообщников не упекли куда подальше. Шумов наблевал в урну? Наблевал. Мы среагировали? Среагировали! Все, к нам не может быть претензий, мы чистенькие. Еще раз повторяю, капитан, этот Шумов, может, и несчастный, а может, даже и невиновный человек, но он, поверь моему чутью, наблевал не в то время и не в том месте. Ой, как ему это еще аукнется. Главное, чтобы нам не аукнулось, понял? Свободен!

С чувством глубочайшей досады Малинин, у которого были другие, более приятные планы на вечер (капитан намеревался посетить одну знакомую проститутку), отправился в свой кабинет. По пути он со злостью пнул ногой неизвестно как забредшего в коридор котенка. Несчастное создание никого не трогало, миролюбиво вылизывая себе под хвостом. Жизнь казалась ему чудесной штукой, пока сильный удар бездушного животного, беззастенчиво величающего себя человеком, не подбросил его в воздух под аккомпанемент болезненно-жалобного «Мяу!». Благополучно приземлившись на все четыре лапы, котенок вздыбил шерсть на загривке, сердито шикнул на капитана и пустился наутек, лихорадочно обдумывая по пути возможные планы мести. Малинин сурово погрозил ему пальчиком.

– Чтобы я больше тебя здесь не видел! А то под замок посажу!

Еще издали Малинин заметил, что у дверей его уже дожидаются. Пока он мило беседовал с начальником РОВД, конвоир успел привести на допрос гражданина Шумова. И тут случилось непредвиденное. Впервые за восемь лет службы капитан Малинин почувствовал волнение, а сердце в его груди забилось учащенно. Раньше он не испытывал угрызений совести, собственно говоря, вообще не знал, что это такое. Как правило, сидящий перед ним человек воспринимался им как преступник, который в чем-нибудь, да виноват. Малинин придерживался мнения, что в мире, ну, по крайней мере, в Уреченске нет невиновных людей. И свою задачу видел в том, чтобы найти эту вину и заставить человека в ней сознаться.

Дальнейшая судьба преступника его мало интересовала. Он как никто другой в местной милиции умел «шить» дело, поэтому Герасимов и остановил на нем свой выбор. И все же данный случай тревожил капитана Малинина с самого начала. Он чувствовал, что дело Шумова обязательно отразится на его дальнейшей судьбе, но пока не догадывался, каким образом. Он не знал, чего ему ждать, хорошего или плохого, и потому боялся. Страх, а не жалость, подталкивала его к тому, чтобы впаять гражданину Шумову пятнадцать суток ареста и выгнать его вон из райотдела. Но в ушах рокотал грозный голос полковника Герасимова, а перед глазами ярко стоял его указательный палец, уткнувшийся в трещину на потолке. Где-то там, в областном центре, дремали неведомые великие силы. Малинин знал, что как только до них докатится информация о гражданине Шумове, они стряхнут с себя сон. Тогда пощады не будет никому. И главное тут – не попасть под раздачу.

***

Все, кто находился на избирательном участке номер двадцать один, напряженно следили за секундной стрелкой больших настенных часов, висевших над входом в участок. Мерно подрагивая, она неумолимо отсчитывала последний круг, остававшийся ей до восьми часов вечера – времени официального окончания процедуры голосования. Перед часами в три шеренги выстроились люди. В первом ряду стояли директор Гундосов, завуч Кисточкина и еще три женщины – рядовые члены избирательной комиссии.

Во втором ряду находились оставшиеся члены избиркома, третий состоял сплошь из наблюдателей. В общем строю не было лишь двух человек. Сержант милиции Приходько, здоровенного роста, могучей силы и недалекого ума человек, оставленный на участке для наблюдения за порядком, готовился закрыть входную дверь. Пенсионер Петрович, твердой рукой сжимавший швабру, с выражением суровой решимости на лице стоял на часах у кабинки. Он следил за происходящим через единственную целую линзу очков. Вторая крест-накрест была залеплена пластырем, делая пенсионера похожим на пирата. Для полноты впечатления не хватало лишь попугая, тем более что насест в виде швабры имелся. Один Приходько сохранял полнейшую невозмутимость, чего нельзя было сказать о членах избирательной комиссии.

Хуже всего было Гундосову. Он стоял с болезненно бледным лицом, прикрыв веки. Казалось, директор стареет на глазах и вот-вот лишится сил. Справа от него украдкой ядовито улыбалась Кисточкина, в душе которой оглушительно звучали фанфары. Она пребывала в томительно-сладостном предвкушении незабываемого действа, о котором еще утром не могла и мечтать. Остальные шушукались, делясь предположениями о том, как Гундосов выкрутится из незавидного положения. Наблюдатели начинали потихоньку переругиваться, доказывая друг другу, что бюллетени из испорченной урны, наверняка, были отданы за их партию.

– Пора! – еле сдерживаясь, воскликнула Кисточкина и махнула рукой сержанту Приходько.

Тот послушно закрыл входную дверь. Гундосов болезненно вздрогнул, икнул и безвольно втянул голову в плечи, услышав, как в замке дважды провернулся ключ. Его сержант Приходько по настоянию присутствующих оставил у себя, так как считался человеком нейтральным и безнадежно далеким от политики. Кроме того, только безумец рискнул бы отобрать у него ключ силой. Все знали, что в свободное от службы время Приходько на спор с мужиками с легкостью лбом заколачивает десятисантиметровые гвозди в деревянный стол, стоявший в его дворе, а затем играючи вытаскивает их обратно двумя пальцами.

– Ну что, господа, приступим? – робко спросил Гундосов и с надеждой обвел взглядом присутствующих, тщетно моля их о том, чтобы его отпустили.

Из трех избирательных урн, которые находились в участке, сначала было решено вскрыть две «свободные». Третью под пристальным взором бдительного Петровича, не отлучившегося за время дежурства даже в туалет, бережно отнесли в угол и поставили рядом со стулом, на который всеобщими уговорами в качестве сторожевого пса был усажен сержант Приходько. Тем временем Гундосов дозвонился до областной избирательной комиссии и доложил о том, что выборы на вверенном ему участке состоялись, и начался подсчет голосов. О «небольшом неприятном происшествии», как мысленно сам величал случившееся Гундосов, он предпочел умолчать, в душе холя и лелея мысль о том, что невоспитанный гражданин, возможно, не так уж и сильно испортил избирательные бюллетени, как того можно было опасаться.

Пока разум ласкал его душу этой обманчивой мыслью, где-то внизу живота все громче звенел тревожный колокольчик, а к горлу волнами подкатывала тошнота. Чем чаще Гундосов вспоминал о происшествии с урной, тем сильнее становились приступы. Будь обстоятельства другими, директор, возможно, уже сбегал бы в туалет и освободился, но в данной ситуации он прилагал максимум усилий для того, чтобы выглядеть достойно. У него не возникло ни малейшего подозрения в том, что не дурные воспоминания пагубно влияют на его ослабленный организм, а бутылка рябиновой настойки, выпитая на фоне стресса за выборный день, ищет себе выход.

Словно в тумане, Гундосов увидел, как Кисточкина при помощи пары коллег водрузила на стол первую урну, сорвала с нее пломбу и перевернула ее, высыпав бюллетени на рабочий стол. К образовавшейся куче тут же со всех сторон прильнули члены избиркома и наблюдатели. Спустя пару минут процесс пошел, как говорил когда-то один незабвенный отечественный лидер. Все были так увлечены, что никто и не заметил, как на стуле в углу сладко всхрапнул сержант Приходько, счастливо погрузившийся в безмятежную дрему.

***

Вернувшись в кабинет, Малинин велел конвоиру ввести к нему подозреваемого Шумова и усадил его на стул перед собой. Капитан уселся на свое место за рабочим столом и включил старенький компьютер. Пока тот, отчаянно покряхтывая, разогревался, Малинин ощупал сидевшего перед ним паренька самым строгим и беспощадным из коллекции своих взглядов. По его мнению, этот взгляд должен был наводить ужас на допрашиваемого, приковывать его к месту так же надежно и безотказно, как это делает удав с несчастным обреченным на смерть кроликом. В этот раз Малинин был в ударе, и взгляд у него получился особенно жестким и пронзительным, но на Шуму, казалось, это не произвело никакого впечатления. Он спокойно сидел на стуле, по привычке сложив руки на груди. Его большая, неправильной формы, бугристая голова с любопытством вертелась по сторонам, а полные, потрескавшиеся губы жевали воображаемую сигарету.

– Какой у вас уютный кабинет, гражданин начальник, – неожиданно произнес Шума и, сам того не понимая, внезапно надломил в душе Малинина хрупкий лед напускной свирепости.

Капитан пришел в замешательство. «Кролик» явно не испытывал дискомфорта. Малинин вновь почувствовал, что панически боится сидевшего перед ним человека. Ничего хорошего Шуме это не сулило. Страх часто порождает защитную реакцию, выраженную в агрессии. Так ребенок может из страха прихлопнуть мухобойкой случайно пролетавшую мимо осу, хотя она и не собиралась его жалить. Просто оса может быть опасна, о чем свидетельствует не только ее смертоносное жало, но и предупреждают яркие полоски на брюшке. Не трогай меня, а то ужалю, мало не покажется, – словно говорит она. Нечто подобное испытывал по отношению к Шуме и капитан Малинин. Яркое полосатое осиное брюшко вставало перед мысленным взором капитана, стоило ему только бросить взгляд на Шуму. Это вызывало в нем все накипающую ярость, и еще до начала разговора Малинин решил, что постарается всеми силами доказать вину этого человека, какой бы малой или, наоборот, какой бы страшной она не была. Теперь он испытывал страстное желание надолго отправить Шуму за решетку, чтобы тот раз и навсегда исчез из его жизни. Впрочем, по ходу разговора его настроение менялось несколько раз, а с ним менялось и мнение относительно странного арестанта.

– Вам повезло, не каждому следователю дают такой хороший кабинет, – невозмутимо продолжал размышлять вслух Шума, который не догадывался о том, что его судьба в эту минуту решается в мучительном противостоянии двух «я» в сознании капитана. Одно из них требовало расправы над Шумой немедленно, без суда и следствия, другое осторожничало и призывало провести следствие без излишней спешки, чтобы не нарваться на подводные камни.

– А что, у вас есть, с чем сравнивать? – со вспыхнувшей надеждой на то, что Шума сам выроет себе могилу, спросил капитан.

– Да, раньше мне приходилось бывать в кабинетах следователей, – признался Шума. – Помню, когда меня судили за угон велосипеда, кабинет у следователя был совсем малюсенький. Мы вдвоем там едва поместились. Он тогда все еще жаловался мне, что в таком малюсеньком кабинете ну просто невозможно вести полноценный допрос. Вот представьте себе, что к вам на беседу привели отъявленного негодяя, которого подозревают, ну, скажем, в уличном разбое. У вас мало улик, но вы точно знаете, что этот негодяй совершил преступление. Он-то, конечно, тоже это знает, но, подлюга такая, никак не хочет признаваться. И что вам остается делать? Надо же его как-то разговорить. Вы ему и с точки зрения уголовного кодекса, и про явку с повинной, и про чистосердечное признание рассказываете, а он, зараза такая, и бровью не ведет! Если у вас большой кабинет, тогда все можно исправить. Делается это просто. Вызывается еще один следователь, желательно покрупнее и посильнее, на случай, если вдруг тот, что ведет допрос, устанет и захочет отдохнуть. Дверь закрывается на ключ и включается радио. Обычно приемник настраивают на шансон, он лучше всего заглушает крики. Знаете, эти подозреваемые иногда такие крикливые попадаются… Да что я говорю? Знаете, конечно! И чего орут, сердечные, если тоже знают, что признание из них все равно выбьют? Вот я, например, на своем допросе сразу признался во всем, о чем меня спрашивали. И что я ферму в соседнем районе поджог, и что провода с линии электропередач срезал, и что пытался ограбить какую-то милую старушку. Я, конечно, никого не грабил, но зачем отнекиваться и отнимать время у уважаемых людей? Старушке ведь от моего признания все равно хуже не будет. А у милиции и без меня хлопот полным-полно. Конечно, я бы тоже мог покричать, но зачем? Ведь я все равно уже попался. А что, если пока меня мутузят в милиции, какой-нибудь другой преступник совершает еще более тяжкое преступление? Опять же, не ровен час, следователь отобьет о мою голову руку, и ему придется брать больничный. Кто вместо него будет бороться с преступностью? Вот почему я тогда предстал перед судом по обвинению в совершении ряда разбойных нападений, восемнадцати угонов машин, трех изнасилований, одиннадцати краж, восьми убийств и одном хулиганстве. К несчастью для моего следователя, судья попался какой-то недоверчивый. Меня осудили только за угон велосипеда, хотя я его не угонял, а просто взял покататься.

– Так ты судимый? – воспрянул духом Малинин, в голове у которого сразу начала выстраиваться схема, подобная той, что рассказал Шума. Ему хотелось не просто упрятать паренька за решетку, но сделать это с таким шиком и блеском, чтобы слава о его превосходной работе докатилась до областного начальства.

– Конечно, судимый, – серьезно кивнул Шума, который и ухом не повел, когда капитан панибратски перешел с ним на «ты». – У нас в семье все такие. Прадеда в гражданскую трижды судили и, может быть, судили бы еще раз, если бы его раньше не повесили на ближайшем дереве не то синие, не то зеленые. Деда судили в тридцать седьмом, а когда он в сорок первом вернулся, его опять судили, потому что он не исправился и в первый же день после освобождения проломил голову отчиму моего отца и отбил мягкое место пониже спины моей бабке. Отца тоже судили, когда он срезал на судне, где служил моряком, медный кабель и сдал его в металлолом. А меня судили за велосипед, который я на самом деле не крал, а просто одолжил, чтобы покататься. К сожалению, служители Фемиды не всегда вникают в подробности, и мелкие детали, типа той, что я вам рассказал, укрываются от внимания судьи. Законов стало так много, что у судьи просто не хватает времени на то, чтобы все их изучить. А что-то делать надо, ведь подсудимые так и идут к ним нескончаемой чередой. Меня самого судили очень быстро. Но я не в обиде на закон. Я же понимаю, что судье на память выучить все нормы очень трудно. Да и какой смысл учить, если завтра примут другой закон, а этот отменят? Даже обидно за судей, им-то приходится пользоваться тем, что придумывают другие люди, некие законодатели. По мне, так дай судьям волю, и они сами бы что-нибудь придумали. А то им без конца приходится изворачиваться, чтобы найти подходящую статью и осудить обвиняемого. А еще бывает так, что новый закон принимают, а старый забывают отменить. Вот тогда начинается настоящая потеха. Подсудимый, можно сказать, на таком суде играет в «русскую рулетку». Все зависит оттого, какой закон судья лучше знает или больше любит. По одному, например, подсудимого могут признать невиновным, а по-другому – виновным. Понятное дело, судебная система только начинает привыкать к этой неразберихе, и тренируется на таких, как я. А мне-то что? Можно сказать, что я превосходно провел время в спецшколе, там у меня появилось много новых друзей и занятий. В конце концов, там я научился курить в затяг. А еще судьям мешают адвокаты, иногда такие вредные и въедливые типы попадаются, что просто непонятно, как их вообще в суд пускают. И откуда они только берутся?

– М-м-м… – промычал капитан Малинин, который никак не мог перехватить инициативу в разговоре и даже не мог определиться с тем, как ему следует обращаться к допрашиваемому, на «ты» или на «вы». – Скажите, а сколько вам лет?

– Маманя говорит, что двадцать два, – с готовностью ответил Шума. – А батяня говорит, что или больше, чем двадцать два, или я не его сын.

– Не понял? – нахмурился Малинин.

– Понимаете, батяня был в дальнем плавании, когда я родился, – терпеливо пустился в объяснения Шума. – Но он все подсчитал. По его расчетам, если я его сын, то мне не может быть двадцать два года. Может быть почти двадцать три, а если это не так, то получается, что маманя времени даром не теряла, пока он ловил рыбу в океане. Маманя говорит, что батяня считает неправильно, потому что она носила меня не девять месяцев, а полтора года, так как не хотела торопиться с родами и желала сделать сюрприз к возвращению моего отца. А батяня говорит, что это у нее хорошо получилось, и что сюрприз она ему все-таки сделала. Иногда он ее даже за это поколачивает. Но только тогда, когда примет на грудь. А когда он трезвый, то наоборот, маманя лупит батяню. Иногда сковородкой. Звенит так, что даже участковый заходит. Бабушка, та, из-за которой деда расстреляли, говорит, что это называется семейной гармонией и велит мне найти такую же умную жену, как моя маманя.

«Идиотом прикидывается, значит, тертый калач, – скрежеща зубами, думал Малинин. – Видать, не в первый раз этим занимается. Ну, со мной-то такой номер не пройдет. Я тебя выведу на чистую воду. Ты у меня, как голубчик, запоешь. А я-то, дурак, еще жалел этого парня, думал, он и правда перепил. А получается, что он на самом деле экстремист. Ха, так это, выходит, мне здорово подфартило, может, даже заговор государственного масштаба разоблачу! Глядишь, премию дадут, может, в Снежск переведут. Или даже наградят…»

В голове у Малинина тут же созрел план повышения по службе. Он уже видел майорские звезды на своих погонах, просторный кабинет в столице региона Снежске, служебную машину и очаровательную подругу с крутыми бедрами и высокой грудью, которую милицейская форма делает еще более привлекательной и соблазнительной. Чтобы мечта стала явью, оставалось только расколоть сидевшего перед ним полудурка. Но тот пока ни в чем признаваться не хотел, юлил и явно старался выиграть время. Кулак так и зудел, так и просился в бой, но Малинин вовремя вспомнил, что имеет дело с выборами, вокруг которых вечно крутится всякая юридически подкованная шушера.

Один раз капитану довелось столкнуться с некими подозрительными личностями, величавшими себя правозащитниками, когда он по ошибке во время допроса выбил два зуба парню, подозревавшемуся в угоне автомобиля. Ошибка заключалась в том, что капитан ударил его по зубам, хотя изначально собирался стукнуть по печени. Подвела рука, непроизвольно взметнувшаяся кверху, и зубы парня, оказавшиеся предательски слабыми. Они хрустнули и осыпались, как осенние листья, после первого же тычка. А потом, как назло, выяснилось, что парень ни в чем не виноват, хотя он уже почти сознался в этом и еще трех других угонах. Увы, настоящий угонщик очень некстати для Малинина вернул древний «Запорожец» на место. Злоумышленник оказался шестнадцатилетним сыном владельца машины, который взял «тачку» без ведома отца, чтобы покататься на ней с нетрезвой малолетней барышней, сбежавшей ради такого случая с уроков. Сыночек хотел произвести на нее впечатление, а девчонка была хорошо воспитана, поэтому приходила в неистовый восторг только от малолетних преступников.

Дело об угоне закрыли, а беззубого парня отпустили. После того случая Малинину пришлось нелегко, так как язык у парня оказался здоровым. Молчать он не стал, пожаловался в местную газету, и в Уреченск примчались из столицы целых четыре мужика с жидкими, как у старого козла, бороденками. Больше всего Малинину запомнилось то, что вели они себя беспардонно, без конца сыпали юридическими терминами, картавили и плевались во время разговора, для пущей убедительности то и дело театрально отставляя в сторону ножку в замызганном, тяжелом и вечно нечищеном ботинке неизвестного фасона.

Бородачи не успокоились до тех пор, пока полковник Герасимов не попарил их в баньке под хорошую закуску и не угостил местными проститутками, которых по такому случаю отбирал лично. Малинину повезло: он отделался мздой в десять тысяч у. е., которые с обливающимся кровью сердцем переложил из своего сейфа в потертый портфель одного из бородачей. Довольные «правозащитники» с чувством выполненного долга удалились из Уреченска, сразу забыв о парне, которому тем же вечером неизвестные в подворотне выбили еще два зуба, попутно серьезно повредив челюсть и ребра. Поговаривают, что один из неизвестных подозрительно был похож на капитана Малинина, а второй – на его младшего брата, вожака небольшой местной банды Ваньку-Малину. Впрочем, дальше слухов подозрения не пошли, так как в Уреченске был только один стоматолог, да и тот брал очень дорого за свои услуги.

Однако с тех пор капитан Малинин зарекся лупить подозреваемых в своем кабинете, и практиковал иные способы допроса, постепенно выработав собственную систему, которой очень гордился и даже собирался ее запатентовать. Заключалась она в психологическом воздействии на сознание допрашиваемого. Из зарубежных фильмов Малинин почерпнул, что лучше всего при допросе действует тактика «злой полицейский – добрый полицейский». Малинин пошел еще дальше, и применял эту тактику в одиночку, попеременно играя то «злого», то «доброго» следователя. По его мнению, после часа такого допроса подозреваемый оказывался на грани сумасшествия и ради того, чтобы избавить себя от дальнейших психических мук, готов был признаться в чем угодно, лишь бы его оставили в покое, пусть даже и в тюрьме. До сих пор ему попадались адекватные субъекты, которые вели себя точно так, как того добивался Малинин. Но Шума был слеплен из другого теста. Поэтому на нем капитан решил перепробовать все свои коронные приемы, справедливо полагая, что какой-нибудь да подойдет. Мысленно поздравив себя с удачно найденным решением, капитан неожиданно грохнул кулаком по столу, так, что на нем подскочила и жалобно звякнула ложечкой пустая дешевая чашка китайского производства.

– Отпираться вздумал?! – заорал он, вскочив со стула так резко, словно его подбросила вверх тугая пружина. – Ты у меня, падла, сейчас узнаешь, как отпираться! Я тебе мозги вправлю. Век будешь меня помнить, на нарах сгною, до конца жизни баланду будешь хлебать, урод! Ты меня понял?!

– Прекрасно понял, – кротко кивнул головой Шума, безмятежно закинув ногу на ногу и вновь спокойно скрестив руки на груди. – Сейчас я, падла, узнаю, как отпираться. Потом буду хлебать баланду, урод, и гнить на нарах. Я ничего не упустил? А-а, вы же еще обещали вправить мне мозги, за что я буду век вас помнить! Простите, гражданин начальник, вечно что-нибудь упускаю. Скажите, а долго мне надо гнить на нарах и хлебать баланду? А то батяня всыплет мне по первое число, если я не вернусь ко вторнику. По вторникам мы с ним собираем металлолом на заводской свалке. А по средам макулатуру и пустые бутылки…

– Молчать!!!!!!! – от волнения Малинин побледнел и перешел на фальцет. – Вопросы тут задаю я!!!

– Знаете, мне очень нравится ваш метод ведения допроса, – похвалил смотревший на него с восторгом Шума. – Когда со мной разговаривают спокойно, я не всегда сразу понимаю, что мне хотят сказать. Помню, наша учительница пения в пятом классе долго не могла вбить мне в голову, что существует семь нот. Вот если бы она на меня сразу наорала, я бы понял что к чему. К сожалению, она была очень вежливым и тактичным человеком, и никогда не повышала голос. Наверное, поэтому ее бросил муж. Помню, я все уверял ее, что нот гораздо больше, потому что когда мы поем, то используем все буквы алфавита. А они ведь звучат по-разному! Получается, что на каждую букву должна приходиться своя нота. Мы с ней спорили целый год. До сих пор не знаю, кто бы из нас победил. В конце учебного года учительницу прямо из класса увезли в больницу с сердечным приступом. Ей стало плохо после того, как я сказал, что Баха звали Иван Степанович. Меня потом за это чуть из школы не выгнали, хотя до сих пор не пойму, в чем я провинился. Баха действительно звали Иван Степанович. Он жил через три дома от нас, тоже удивительно вежливый, скромный и справедливый был человек. Правда, жена от него не уходила, терпела как-то. Зато он все мечтал в Израиль уехать. Помню, если уж даст пинка, то обязательно за дело. А потом еще за ухо к матери приведет и извинится за то, что принял участие в воспитании ее сына. Золотой был человек. Наверное, жил бы до сих пор, если бы однажды не вздумал отремонтировать крышу своего дома. Батяня еще советовал ему протрезветь, прежде чем туда лезть. Бах не послушался и полез. А незадолго до того прошел дождь. Крыша оказалась скользкой. Бах скатился с нее и упал. К счастью, он всего лишь сломал себе ногу.

– Ты же сказал, что он умер, – прорычал Малинин, совершенно потерявший нить разговора и смотревший на Шуму обалдевшим взглядом.

– Да, умер, еще как умер, – с выражением полнейшей серьезности на лице согласился Шума. – Просто Баху не повезло, потому что в больницу он попал в какой-то праздник. Врачи так «напраздновались», что что-то там перепутали, и вместо того, чтобы наложить гипс на ногу, сделали ему операцию на аппендиците. Пока заживал аппендицит, нога срослась неправильно, и целый год Бах не выходил из дома. Ничего ему не помогало. Врачи уже хотели отрезать ногу, чтобы больше с ним не мучиться и не ломать голову из-за диагноза, но соседка, баба Нюра, вовремя нашла костоправа. Тот сначала снова сломал Баху ногу, а потом каким-то образом ее собрал. Через неделю от перелома и следа не осталось! На радостях Бах напился и заявил, что отныне будет жить только в свое удовольствие. Жаль, только пожил в удовольствие недолго, потому что через два дня его застрелили.

– Как застрелили? – упавшим голосом переспросил Малинин, не ожидавший такого поворота истории. – У него же был перелом, потому что он упал? Или я ошибаюсь?..

– Упал он до того, как его застрелили, хотя, конечно, я вас понимаю – куда логичнее было бы, если бы он упал после того, как его застрелили, – пояснил Шума. – К сожалению, жизнь диктует нам правила, а не мы ей. Но что поделать, ведь жизнь вечна, а мы – временны, поэтому с ней надо считаться. Она, как говорит мой батяня, монополист на рынке судеб. Бедняга Бах над этим не задумывался и погиб на охоте. Какой-то идиот принял его за кабана, хотя Бах совсем не был похож на кабана. Наоборот, после болезни он был тощий, как дистрофик. Помню, тогда еще все удивлялись, как тот кретин вообще в него попал. Наверное, был снайпером в армии. А может, просто повезло.

– Непреднамеренное убийство… – машинально отметил Малинин.

– Во-во, и тот охотник так на суде говорил, да только ему впаяли на полную катушку. Сел за решетку, как миленький.

– Ну это понятно, человека же убил…

– Да нет, его за браконьерство осудили. Он Баха, оказывается, в заповеднике убил, а там стрелять запрещено.

– Ты что, издеваешься надо мной? – побагровел еще секунду назад смертельно бледный Малинин, рывком ослабил галстук и трясущейся рукой расстегнул две пуговицы на вороте рубашки. – Что за чушь ты тут несешь?

– Сам не знаю, гражданин начальник. Иногда чушь так и лезет из меня, и ничего не могу с ней поделать. Маманя говорит, что это у меня наследственное, а батяня – что врожденное. Иногда такую чушь могу спороть, что потом это выходит мне боком.

– Что-то не пойму, ты очень хитрый или очень тупой? – спросил Малинин.

– Наверное, и то, и другое, – вздохнул Шума. – Я и сам не могу в этом разобраться. Иногда мне кажется, что я хитрый, иногда – что тупой. Маманя говорит, что это не важно, главное – не проявлять инициативу, говорит она. А батяня говорит, что надо жить и не высовываться. Я стараюсь изо всех сил, но почему-то чем больше стараюсь, тем хуже выходит. Наверное, надо меньше стараться и не лезть не в свое дело, чтобы не мешать жить другим. Да только это очень трудно. Если бы каждый мог жить, не вмешиваясь в чужие дела, то скоро все перемерли бы, потому что известно, что человек – существо общественное. К тому же, если не вмешиваться в чужие дела, то другие обязательно вмешаются в твои дела. Люди так устроены, что не могут жить друг без друга. По крайней мере, спокойно. И правильно, иначе кому они будут, например, нервы портить? Опять же, как жениться, если не высовываться? Нет, президент этого точно бы не одобрил, в стране и так плохо с рождаемостью.

– Молчать!!! – не выдержал Малинин, рявкнув так, что от его рыка со зловещим грохотом упала рамка с портретом Президента, у которой сложилась изящная подставка. – Будешь говорить, только когда разрешу, ясно?!

Следователь бережно поставил портрет обратно на сейф и с облегчением протер уцелевшее, к его счастью, стекло в рамке.

– Я же чувствую, что мешаю вам выполнять свое дело, – сокрушенно вздохнул Шума. – А мне очень хочется вам помочь. Не стесняйтесь, гражданин начальник, пишите протокол. В чем надо сознаться? Я сознаюсь, можете не сомневаться. Одно меня только беспокоит: как бы потом господин судья опять не оказался бы недоверчивым. А то знаете, того следователя, о котором я вам рассказывал, понизили в должности, когда выяснилось, что я не виноват в том, в чем он меня разоблачил.

– Хм… – неопределенно промычал Малинин и, устало встряхнув головой, пришел к выводу, что «клиент» достаточно созрел, а значит, наступила пора приступать к активной фазе допроса.

– Скажите, что вы делали сегодня в избирательном участке? – повернувшись к компьютеру и положив пальцы на клавиатуру, спросил капитан.

– Да ничего особенного, голосовал, – ответил Шума. – Но вы не подумайте ничего такого, я случайно туда зашел. Просто участок был по пути, я подумал, что там может работать буфет, вот и зашел.

– Ну, это мы уже слышали, – скривился, как от целиком съеденного лимона, следователь. – Говори, ты зашел туда с какой-то определенной целью?

– Да, с целью покушать, – искренне признался Шума.

– Так и запишем, зашел с определенной целью, – старательно отбил на клавиатуре Малинин. – На участок вы зашли по собственному желанию или вас туда кто-то направил?

– Если кто-то и направил, так только мой голод и моя глупость, – ответил Шума. – Батяня всегда говорит, что такие места надо обходить стороной. Там, где решаются вопросы власти, людям вроде меня делать нечего. Хорошего от такого визита не жди, могут и в морду ткнуть. Наше дело маленькое, живи и не рыпайся. С другой стороны, если бы я послушал батяню, то мы бы с вами сейчас не разговаривали. Сидели бы вы тут в одиночестве, скучали бы…

– То есть, говоря иными словами, на участок ты зашел не случайно? – уточнил Малинин, снова попеременно переходя то на «ты», то на «вы».

– Батяня говорит, что случайно только дети делаются.

– Так и запишем – зашел неслучайно, – замирая от восторга, отстучал Малинин. – Вы специально выбирали кабинку для голосования или зашли в первую попавшуюся?

– Я зашел в ту, которая ближе всего была к буфету.

– Ага, так и запишем, сознательно подошел к намеченной цели. Что при этом у вас с собой было?

– Только бюллетень.

– Один?

– Вообще-то их было несколько, – сообщил Шума, вспомнив о том, что ему дали три бюллетеня: один для выбора губернатора Снежской области, другой – для выбора мэра Уреченска, и третий для выбора депутата регионального законодательного собрания.

– Сколько точно, можете припомнить?

– Нет, точно припомнить не могу, но если бы я знал, что так получится, и что для вас это будет иметь такое значение, то обязательно бы сосчитал. Даю честное слово, что в следующий раз, прежде чем меня приведут к вам, тщательно пересчитаю все бюллетени.

– Значит, у вас была пачка бюллетеней?

– Можно и так сказать, если несколько бюллетеней можно назвать пачкой, – согласился Шума.

– Кто тебе их дал, признавайся?!

– Какая-то женщина, не знаю, как ее зовут, мы с ней не знакомы.

– Незнакомая женщина дала вам бюллетени? И вы взяли?

– Конечно, ведь это был единственный способ попасть в буфет. А как бы вы поступили, если бы вам захотелось есть?

– Ха-ха, налицо очевидный подкуп. Это же просто замечательно. Теперь картина начинает складываться.

– Это очень хорошо, что картина, наконец, начинает складываться, – заметил Шума. – Помню, в прошлом году маманя купила моему пятилетнему племяннику мозаику, и мы с ним устроили соревнование, кто быстрее ее соберет. Он собрал за два часа, а у меня картина до сих пор не складывается. Поэтому я очень хорошо вас понимаю, гражданин начальник. Собирать целое из кусочков всегда тяжело, никогда не знаешь, что получится. Тут мозги, знаете, какие надо иметь? Не то, что у меня или у вас. Нет, нам с вами с такой задачей нелегко справиться.

– Заткнись, – беззлобно обронил Малинин. – Женщина сказала тебе, что надо сделать с бюллетенями?

– Да, она сказала, что надо поставить «галочку» в нужном месте, а потом опустить бюллетени в урну.

– И, конечно, сделать это так, чтобы никто этого не видел?

– Она посоветовала мне закрыть за собой занавеску, чтобы никто не видел, что я делаю в кабинке.

Малинин довольно потер руки.

– А она, случайно, не говорила, напротив какой фамилии надо поставить галочку?

– А как же, говорила, – кивнул Шума. – Сказала, что если я хочу проголосовать «За» действующего губернатора Коровкина, то надо поставить в квадратике напротив его фамилии «галочку», а если я «Против» него – то надо поставить в квадратике напротив его фамилии «крестик».

Рука Малинина застыла на излете, прежде чем Шума закончил свою фразу. Губернатор был не просто действующим и не просто «сидел» в своем кресле с десяток лет. Незадолго до этого Коровкин в очередной раз поменял убеждения и органично влился в ряды очередной партии власти, как раньше не менее органично и энергично делал себе карьеру в рядах КПСС и в шеренгах первой демократической волны. Малинин нутром почувствовал, что последнее признание гражданина Шумова в протокол допроса записывать не стоит.

Налицо было нарушение закона о выборах, поскольку некая баба из избирательной комиссии ловко вешала лапшу на уши простакам, типа Шумы. Ведь любая каракуля, будь то «галочка», «крестик» или «кружочек», поставленная в квадратике напротив чьей-либо фамилии является законно отданным голосом именно за этого кандидата. Сообразив, что к чему, Малинин в очередной раз грустно вздохнул. Впрочем, он и без того остался доволен результатом беседы.

– Что и следовало доказать! – ликующе воскликнул он, поставив точку в своем творении. – Теперь не отвертишься, даже если тебя приедут защищать лучшие столичные адвокаты.

– Не отверчусь, – согласился Шума, – потому что на лучших адвокатов у меня нет денег. Но я могу попросить выступить в роли адвоката моего соседа, Мишку Рыжего. Он в молодости чуть не поступил в юридический институт, но загулял и на два дня опоздал на поезд до Саратова. Если бы не это, он точно бы юристом стал. А так пришлось жениться на бабе, с которой загулял, и спиться помаленьку.

Следующие десять минут капитан Малинин самозабвенно редактировал протокол допроса, выверяя каждую буковку и вполуха слушая разглагольствования Шумы. Последний, казалось, совершенно не понимал, что происходит, потому что на его лице по-прежнему не было заметно и тени волнения. Он пребывал в прекрасном расположении духа и громко размышлял о том, кто раньше высадится на Марсе: русские или американцы.

– Мне кажется, что мы, – пророчествовал Шума. – Во-первых, у нас есть ракеты. Может, они не такие красивые, как у американцев, зато надежные, из железа, а не из какой-то там сои. Если надо долететь до Марса, обязательно долетят. Вот разобьются, но долетят! Мой дядька работает на заводе. Так он для этих ракет точит какие-то детали. Говорит, если такую деталь поставить в американскую ракету, то ее сразу разорвет. А в нашу ставят, и хоть бы хны, летит, родимая. Дядька говорит, что никто, кроме пары ученых, не понимает, как наши ракеты вообще летают. Особенно не понимают американские шпионы. Недавно делегация на дядькин завод приезжала. Ходили по цехам, фотографировали, потом покрутили пальцем у виска и уехали ни с чем. Во-вторых, нам Марс нужен больше, чем американцам. Мы свою землю уже так мусором завалили, что скоро свободного места на ней не останется. А убирать некому, потому что у нас демографический кризис. Еще немного, и сорить будет некому. А на Марсе, как я слышал, условия лучше, чем на Земле. Там мы сможем основать колонии поселенцев и вырастить гигантский урожай. Говорят, особенно хорошо там должна расти конопля. Чтобы ее выращивать, можно нанять гастарбайтеров из Средней Азии, тогда выйдет дешевле. К тому же у них есть опыт…

Малинин, мужественно хранивший молчание во время размышлений Шумы, вывел сфабрикованный документ на печать. Полудохлый матричный принтер минут десять жевал бумагу, пока, наконец, с тяжким вздохом не выплюнул ее под ноги следователю. Малинин невозмутимо подобрал протокол и его копию с пола и протянул их Шуме.

– Прочтите и распишитесь, – велел он, ткнув пальцем туда, где следовало расписаться. – Если вы со всем согласны, так внизу и напишите: «Мною прочитано. С моих слов записано верно».

– Зачем читать, я вам на слово верю, – сказал Шума, решительно взяв шариковую ручку. – Все равно хуже не будет. Батяня говорит, что самое плохое, что могло со мной произойти, произошло, когда я родился. Не знаю, что он имеет в виду, потому что я того момента совершенно не помню. Наверное, со мной в тот момент действительно произошло что-то очень плохое, раз теперь ничто не может это переплюнуть. Поэтому я живу и особенно не волнуюсь, ведь хуже уже не будет. А раз хуже не будет, зачем волноваться, правильно? Вот, подписал. Теперь я могу идти, гражданин начальник?

– Да, конечно, конвойный вас проводит, – кивнул, лучезарно улыбаясь, капитан Малинин.

– Большое вам спасибо, – встал со стула и слегка поклонился ему Шума. – Никогда прежде я не встречал такого понимающего следователя.

– Конвойный! – вместо ответа крикнул Малинин. – Проводите господина, куда следует.

– Да, проводите меня, куда следует, – эхом повторил за ним Шума. – Хватит тратить казенное время на пустяки, а то никаких денег на милицию не напасешься!

Шума еще раз с достоинством поклонился и вышел из кабинета так горделиво, словно был членом королевской фамилии и с детства тренировался с величием покидать даже самые омерзительные места. Несколько минут спустя он вновь очутился в камере, где его тут же заключил в крепкие, отеческие объятия несказанно обрадованный товарищ Степан. И только неподвижный арестант, уткнувшийся носом в стену, начисто проигнорировал чудесное возвращение Шумы на круги своя. Можно сказать, что он даже не шелохнулся и бровью не повел.

***

Одному только черту известно, каким образом журналисты узнают самые страшные тайны. Не успеет произойти катастрофа, а эти пройдохи уже о ней знают и трубят во все трубы, порой, выдавая выдумку за факты, а факты за выдумку. Однако надо признать, что по оперативности акулам пера равных нет. Разве что солнечный луч способен потягаться с этой братией по скорости передвижения, но еще большой вопрос, справился бы солнечный луч с тем потоком информации, который умудряются в считанные мгновения обрабатывать и вырабатывать журналисты.

Непонятно как, но они оказываются на месте происшествия если не раньше, то одновременно с пожарными, милицией и врачами, мешая тем выполнять свой долг. Несомненно, что происходит это вопреки всякой логике и научным постулатам. Ради гонораров лично для себя и высоких рейтингов для своего издания, журналисты готовы идти на любые жертвы и невзгоды, лишь бы только раздобыть эксклюзивный материал.

До сих пор доподлинно неизвестно, кто и как пронюхал об истории с Шумой. Возможно, кто-то из членов избиркома, несмотря на запрет со стороны директора Гундосова, проболтался о забавном инциденте по сотовому телефону кому-то из своих родных или знакомых. А может, это сделал кто-то из наблюдателей. Впрочем, не исключено, что болтливые языки нашлись в стенах милиции. Или кто-то из избирателей, ставших очевидцами «подвига» Шумы, пустил слух по кругу? Так или иначе, но весть скоро загуляла по Уреченску, потом по Уреченскому району и, в конце концов, выплеснулась за его пределы. Сто сорок километров, что отделяют райцентр Уреченск от областного центра Снежск, сенсационная весть преодолела со скоростью телефонного звонка.

Положив телефонную трубку, Изворотнюк, начальник пиар-службы предвыборного штаба губернатора Коровкина, несколько минут провел в состоянии прострации. За три месяца предвыборных баталий он насмотрелся и наслушался такого, что, казалось, ничто его больше не сможет удивить. Однако то, что ему сообщили по телефону, не укладывалось в рамки его понимания. Отупело глядя перед собой, Изворотнюк, не приходя в сознание, машинально сунул в рот (привычка тащить в рот немытыми руками всякую гадость сохранилась у него с детства) и перегрыз телефонный провод, оставив предвыборный штаб без проводной городской связи и факса.

Начальник предвыборного штаба, вице-губернатор Загибалов обнаружил съехавшего с катушек пиарщика слишком поздно. Изворотнюка, когда он грыз провод, слегка шибануло током. Это привело его в чувство, но от электроразряда на Изворотнюка напала чудовищная жажда. Атака была настолько мощной, что он сдался без боя. Словно прозрев, Изворотнюк с отвращением взглянул на стакан с недопитым апельсиновым соком, тайком пробрался в кабинет Загибалова и стащил из бара початую бутылку коньяка. Когда вице-губернатор вошел в свой кабинет, пиарщик в состоянии полного восторга лежал на столе и, запрокинув голову и широко распахнув рот, тщетно тряс над собой перевернутой вниз донышком бутылкой, надеясь выцедить из нее еще хотя бы каплю алкоголя. Загибалов смертельно побледнел от такой дерзости. Изворотнюк не нравился ему с первого дня их совместной работы, но губернатор Коровкин настоял на том, чтобы пиарщик продолжил работу. Как-никак, ему были заплачены огромные деньги, поскольку Изворотнюк считался одним из лучших и ловких мастеров.

«Столичный хлыщ», как про себя именовал его Загибалов, свое дело знал хорошо, и до истории с Шумой все шло под его контролем. Поначалу Изворотнюка беспокоил низкий рейтинг губернатора, но за три месяца предвыборной кампании цифры удалось подтянуть при помощи жесточайшего административного ресурса. Теперь Изворотнюк небезосновательно ожидал победы своего кандидата. С чувством выполненного долга он поглядывал на часы, потягивал апельсиновый сок и мечтал о том, как завтра сядет в самолет и вернется в Москву. Там его ждала жена с двумя детьми, и две бездетные любовницы, которые, впрочем, сами годились ему в дочери. Изворотнюк уже подсчитывал в уме барыши и прикидывал, какую сумму припрятать от супруги, какую потратить на любовниц, а какую положить в иностранный банк под проценты. Кроме того, он собирался хорошенько отдохнуть, но никак не мог выбрать между Мальдивами и Гавайями.

В момент наивысшего наслаждения безоблачными грезами Изворотнюка позвали к телефону. Приняв трубку из рук симпатичной длинноногой волонтерши, с которой к своему великому разочарованию так и не смог закрутить роман, пиарщик услышал знакомый голос. Звонил Гадовский, редактор телепередачи «Правда народная», которую Изворотнюк сам придумал, основал и внедрил на местный канал, подконтрольный губернатору.

– Шеф, это я, – забился в трубке взволнованный голос. – У нас тут тако-о-е, что вы сейчас обалдеете. Вы стоите, шеф? Тогда лучше сядьте. Нет, лучше встаньте, потому что вы не усидите, когда узнаете то, что только что узнал я.

– Короче, болван! – раздраженно обронил Изворотнюк. – Говори по существу.

– Ага, хорошо, говорю по существу, болван, – согласился Гадовский. – Только что трубы нашептали, что в каком-то богом забытом Уреченске на двадцать первом избирательном участке произошло ЧП.

– Какое еще ЧП? – похолодел Изворотнюк. – Они что, зафиксировали факт вброса?

– Нет, что вы, – при этих словах Изворотнюк с облегчением перевел дух. – Еще хуже!

– Хуже?! – Изворотнюк почувствовал слабый спазм в районе сердца.

– Да, говорят, что там изолирована одна избирательная урна. Ее полдня держат в кабинке для голосования под всеобщим наблюдением и тщательно охраняют.

– Почему? Что случилось?

– Точно не знаю…

– Так узнай, что там стряслось! – рявкнул на него Изворотнюк. – Позвони председателю облизбиркома Соплянину или председателю этого избирательного участка. Копай, Гадовский, тебе платят именно за это.

– Понимаете, по непроверенной информации, какой-то местный кретин наблевал в урну. Я уже звонил в прокуратуру, прощупывал почву на предмет того, что в подобных случаях говорит закон. Там посмеялись и сказали, что это в принципе невозможно. Но если все-таки такое случится, урну вскроют в обычном порядке. Осложнения могут возникнуть только в том случае, если часть бюллетеней будет безнадежно испорчена, и если это будет иметь решающее значение. Тогда дело может дойти до повторных выборов по данному участку.

– Чушь, – не поверил Изворотнюк. – Ну, вскроют они урну, подумаешь, бюллетени немного запачкались, склеились…

И тут его как молнией ударило. Он боялся огласки. Несмотря на блестяще проведенную, как он всех уверял, кампанию, Изворотнюк не был уверен в окончательном успехе. А успех ему был необходим, как воздух. По опыту он знал, что в случае поражения его могут попросту «кинуть» с деньгами, то есть не заплатить оставшуюся после аванса часть. Поэтому он решил прибегнуть к проверенному способу и ранним утром разослал несколько бригад с пачками бюллетеней, заполненных за Коровкина. Вбросы производились согласно лично им разработанному плану действий, только на тех участках, где председателями были лояльные к губернатору люди. Доказать факт вброса было нелегко, так как ловкие люди из избирательной комиссии старательно подчищали концы, и в урне оказывалось ровно столько бюллетеней, сколько значилось в списке проголосовавших избирателей. Нехитрая махинация гарантировала успех, но существовал риск разоблачения. Случись это, и Коровкину больше не видать губернаторского кресла, как своих ушей. А значит и ему, Изворотнюку, точно не поздоровится.

Привыкший к мгновенным решениям мозг Изворотнюка просчитал ситуацию в считанные секунды. Он понял, что наблевавший в урну кретин мог разоблачить крупную аферу. Обученные члены избиркома, переворачивая урну, незаметно ее встряхивают, чтобы вброшенные пачкой бюллетени распределились равномерно и не вызвали подозрений у наблюдателей. Но если кретин попал на такую пачку, то, подсохнув и склеившись, она может и не рассыпаться. Тогда налицо будет факт махинации. Изворотнюк судорожно сглотнул.

– Слушай, Гадовский, а твои парни сегодня на этом участке были? – спросил он, дрожащей рукой отирая выступивший на лбу холодный пот.

– Сейчас посмотрю, – отозвался Гадовский, прошуршал чем-то в трубке и ответил. – Точно, были.

– Они подходили только к одной урне?

– Конечно, как вы и учили.

– К какой именно?!

– Сейчас узнаю… Они не помнят, они сегодня много где к урнам подходили.

Изворотнюк обреченно нажал на рычажок, отключив Гадовского.

– Какова вероятность того, что кретин наблевал именно в ту урну? – забормотал он себе под нос. – Чисто математически, вероятность этого составляет тридцать три с небольшим процента. Но по закону подлости, вероятность составляет сто процентов.

– Сто процентов… – обреченно повторил Изворотнюк и машинально сунул в рот телефонный провод…

Из кабинета Загибалова истерически хихикающего пиарщика сотрудники штаба вчетвером отнесли в душ и продержали его пять минут под ледяной водой. После чего немного протрезвевший Изворотнюк, стуча зубами от холода, произнес, явно еще пребывая в полубредовом состоянии:

– Включите местное радио, там передают отличные новости и крутят очаровательную музыку.

И, протянув руки к Загибалову, Изворотнюк счастливо добавил:

– Простите, баронесса, но ваша рожа сегодня просто омерзительна. Дайте же я вас, наконец, расцелую!

Загибалов бросился в свой кабинет. Щелкнул кнопкой портативного радиоприемника, морщась, дослушал какую-то эстрадную песню, после чего последовал выпуск новостей. Диктор начал с интригующего вступления, сказав, что выпуск экстренный. Загибалов почувствовал, как у него сжалось сердце. Интуиция не подвела старого чиновника. Диктор бодрым голосом сообщил о странном инциденте, произошедшем на одном из избирательных участков в отдаленном райцентре Уреченск. По его словам, некий неизвестный ворвался в участок и вывел из строя избирательную урну. Подробности было обещано дать в следующих выпусках новостей.

Загибалов полез за бутылкой коньяка, но потом вспомнил, что коньяк уже опорожнил столичный хлыщ, и достал из стола пачку сигарет. Закурив, он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и принялся ломать голову над тем, как первым сообщить трагическую новость губернатору и при этом умудриться остаться при своей должности.

…В стане оппозиции, которую представлял коммунист, второй секретарь обкома и он же преуспевающий бизнесмен Моторный, радиоприемник тоже был настроен на частоту местной радиостанции. Соратники Моторного даже записали сообщение диктора на диктофон, и теперь прослушивали его, стараясь разгадать, в чем кроется подвох.

– Они явно что-то задумали, – глубоким басом говорил соратникам по партии Моторный. – Эти враги народа не остановятся ни перед чем. Наверняка, в урне были голоса, отданные нам. Нельзя позволить, чтобы мнение народа не было учтено. Собирайтесь, товарищи, мы немедленно едем в Уреченск. Пора в народ, товарищи, в народ…

…В предвыборном штабе остальных как бы оппозиционных сил царила атмосфера праздника. Тут уже вовсю отмечали окончание предвыборной кампании, не дожидаясь оглашения результатов. Впрочем, цифры не имели решающего значения. Выборы для местной братии были больше увлекательным приключением, чем стремлением пробиться к власти. По всему офису летали разноцветные конфетти и пробки от шампанского. Пьяненькие, взъерошенные и розовощекие сотрудники штаба, «золотая молодежь» – вчерашние выпускники элитных факультетов местных вузов, растопырив пальцы, с азартом бегали за пышногрудыми сотрудницами со сбившимися прическами. Вся эта несуразная толпа с игривым визгом носилась среди столов с порядком изношенной за время выборов оргтехникой, каким-то чудом не сваливая ее на пол и подтверждая народную мудрость о том, что дуракам и пьяницам всегда везет. Видимо, пьяным дуракам везет вдвойне. Золотая молодежь, понятия не имеющая о том, сколько стоит буханка хлеба в продуктовом ларьке, захлебываясь от восторга, поливала друг друга безумно дорогим шампанским. Про народ никто не думал, всем было уже не до него.

За опустевшим банкетным столом сидела заметно поредевшая компания. Она состояла лишь из двух лидеров двух партий – либеральной и демократической. Официально они выступали порознь, но на самом деле преследовали одни и те же цели и во всем друг друга поддерживали. Соседство, вроде бы, непримиримых соперников, не должно вводить в заблуждение. В Снежской области подобная традиция существовала давно – крупные и средние чиновники, бизнесмены и бандиты шли в политику, словно косяки лосося на нерест, упрямо преодолевая встречное течение. Выживали сильнейшие, потому что данный рынок, как, впрочем, и все остальные рынки региона, был поделен на ниши со своими сферами влияния. Каждый старался влезть в ряды той партии, куда его допускали или куда его направляли «старшие товарищи», выучившиеся привычке «направлять» в годы своей номенклатурно-партийной молодости.

И получалась странная картина. На людях, перед телекамерами, объективами фотоаппаратов, на заседаниях советов народных депутатов, Дум и прочее они, вроде бы защищая интересы своих партий, яростно друг с другом соперничали и оппонировали. Но стоило только закончиться рабочему дню, как те же действующие лица вместе посещали рестораны, ходили в гости, дружили семьями, роднились, сватая друг за друга своих сестер, племянниц и дочерей, с ними же и изменяли друг другу, попутно обдумывая пути взаимовыгодного обогащения. Многие из них знали друг друга с детства, так как являлись детьми бывших партийных чинов, пробившихся к вершинам демократических ценностей в дружной и хваткой связке.

Либерал Салов и демократ Разгуляев являлись двоюродными братьями, хотя внешне были похожи, как близнецы-братья. Заработав солидные капиталы при помощи отцовских связей и разных ухищрений, они, по велению мудрых предков, подались в политику, чтобы стать публичными личностями, получить неприкосновенность приобретенных личностей и снизить риск потерять нажитую наличность, если вдруг представители закона когда-нибудь обратят на них пристальное внимание. Одновременно они переживали мучительный процесс легализации, в результате которого должны были из полубандитов времен девяностых превратиться в солидного вида господ двадцать первого века. Процесс шел превосходно. Например, всего за три года занятий с опытными преподавателями этикета, выписанными из Франции за баснословные деньги, братья приучились мыть руки после посещения туалета. Еще пара лет ушла на то, чтобы усвоить, что приличному господину не подобает пить дешевую алкогольную дрянь, а следует глотать только дорогую. Сейчас они пили неприлично дорогую по меркам Снежска водку из одноразовых пластиковых стаканчиков «за успех своего предприятия», по очереди звонко лобызали друг друга в бритые, для авторитета (и чтобы скрыть наступающую плешь), макушки и то и дело справлялись, уважают ли они друг друга.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.