Мари Бенедикт
Леди Клементина Черчилль

Marie Benedict

Lady Clementine

This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc. and Synopsis Literary Agency.

© Marie Benedict, 2020

© Н. В. Некрасова, перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

От автора

Эта вечная сигара. Эта фетровая шляпа. Этот боевой дух. Эти знаменитые речи. Этот V – знак победы. Эти узнаваемые символы сразу же вызывают в памяти знаковую фигуру Уинстона Черчилля, который, как считается, привел свою страну к победе во Второй мировой войне. Я постоянно сталкивалась с этим легендарным государственным деятелем и его вездесущими символами, проводя исследования перед написанием своего романа «Единственная женщина в комнате», действие которого отчасти происходит во время Второй мировой войны. Но, как это часто случается, когда я залезаю в кроличью нору исследований, я начинаю задаваться вопросом о женщинах – в этом случае об одной конкретной женщине. Проделал ли Черчилль всю свою знаменитую работу один? Где была его жена на протяжении более чем трех десятков лет и во время знаменитых событий Второй мировой войны? Какой была она? Эти вопросы начали терзать меня, и меня захватили мысли о Клементине Черчилль.

Во время моих исследований о Хеди Ламарр[1] я ненадолго отвлеклась на Клементину Черчилль. С того момента, как я познакомилась с ее необычной историей и прочла о ее первом знакомстве с Уинстоном, меня зацепил этот яркий, сложный, преданный, смелый и порой вздорный женский образ. Она оставила важный, но по большей части неизвестный след, и я поняла, что должна рассказать свою версию истории Клементины.

Рассматривая через призму этих исследований ее жизнь и отношения с Уинстоном, я осознала, что Уинстон не был одинок во время Второй мировой войны, хотя его всегда таким изображают, но рядом с ним всегда была Клементина, направлявшая его в его решениях, влиявшая на правительственных лидеров ради достижения общей цели, помогавшая ему идти по шаткой почве отношений с коллегами и сотрудниками, воспитывавшая их детей и обеспечивавшая их благополучие. Я узнала, что она разделяла с ним бремя лидерства во время не только Второй мировой войни, но и Первой, и что она поддерживала его все годы между этими войнами. В романе я рассматриваю бурные отношения и жизнь Клементины Черчилль и, надеюсь, вывожу на свет нынешнего дня ее вероятный вклад в изменение мира.

Но чем больше я узнавала о личности Клементины и роли, которую сыграла она в своих взаимоотношениях с Уинстоном, тем больше я приходила к выводу, что она сама по себе была знаковой фигурой. Женщина с природным острым интересом к политике, в частности, к проблеме женского избирательного права и социальной и гуманитарной проблематике Либеральной партии, она была поставлена в безвыходное положение запретами своей эпохи на открытое вмешательство женщин в политику. Когда она вышла замуж за Уинстона, с которым разделяла страсть к политике, она погрузилась в этот политический мир беспрецедентным для своего времени образом. Она создала себе уникальную репутацию как за кулисами, так и до некоторой степени публичную, заявив претензии на политическое пространство, в котором общество ей отказывало. Отстаивая свою собственную власть, пусть и проистекавшую от Уинстона, она употребляла ее ради блага британского народа во время войны и женщин в целом. Мы до сих пор пожинаем плоды ее трудов.

Приняв бремя лидерства, Клементина должна была преодолеть собственную нерешительность и сомнения в себе, чтобы воспользоваться этой возможностью и осуществить свои давние стремления по поводу женских избирательных прав и других социальных проблем, таким образом вдохновляя других людей на разных социальных уровнях. В этом свете я не могла не размышлять о том, что бы она могла задумать и свершить, будь ограничения ее времени иными. Стала бы Клементина Черчилль в нашу более вдохновляющую для женских амбиций эпоху очень заметной политической фигурой, а не теневой по большей части, пусть во всем остальном и мощной силой? Ответить на этот вопрос оставляю вам.

I

Глава первая

12 сентября 1908 года

Лондон, Англия

Я всегда ощущаю себя не такой, как все, не похожей на других. В каких бы кругах я ни вращалась, всегда чувствую себя чужой. Даже сегодня. Особенно сегодня. Тусклое, ранее сентябрьское солнце пытается пробиться сквозь сумрак холодного утра. Бледные лучи освещают огромную спальную, отведенную мне моей благодетельницей, леди Сент-Хелиер, падают на белое атласное платье, висящее на манекене, напоминая, что оно ждет меня.

Когда я провожу пальцем по вышитому тонким узором корсажу с квадратным вырезом из скользящего венецианского шелка, нежнее которого я в жизни не носила, меня охватывает чувство более сильное, чем обычная оторванность от мира сего, что так часто одолевает меня. Я жажду связи с ним.

Я ищу одежду, которую горничные достали из моего багажа, разложили по ящикам и развесили в зеркальном большом шкафу, когда я приехала на Портленд-плейс 52 две недели назад. Но не нахожу ничего кроме корсета и нижнего белья, которое предполагается надеть сегодня под белое платье. Значит, горничные наверняка снова упаковали мои вещи для последующего путешествия. От одной мысли о «последующем» меня бросает в дрожь.

Туго завязав пояс своего серого шелкового халата, я на цыпочках спускаюсь по большой лестнице особняка леди Сент-Хелиер. Когда я замечаю в гостиной служанку, стоящую коленях перед каминной решеткой, понимаю, что вот она-то мне и нужна.

Звук моих шагов пугает бедную девушку, и она вскакивает на ноги.

– Доброе утро, мисс Хозьер. Могу я чем-нибудь помочь? – говорит она, отирая черные от сажи пальцы о тряпку, висящую поверх передника.

Я медлю. Не наврежу ли я девушке, если попрошу ее помощи? Хотя леди Сент-Хелиер простит мне сегодня любое нарушение этикета.

– Вообще-то да, мне нужна ваша помощь. Если это не сильно вам помешает, – мой голос полон вины.

После рассказа о моем затруднительном положении девушка, предположительно моя ровесница, убегает по заднему коридору в сторону кухни. Сначала мне показалось, что она не так поняла мою просьбу или решила, что я сошла с ума. Тем не менее я следую за ней, и когда она стремительно мчится по грубому деревянному полу кухни к лестнице для слуг, до меня доходит ее план.

Морщась от топота ее рабочих башмаков вверх по лестнице и по коридору верхнего этажа, где находятся спальни слуг, я жду, молясь, чтобы ее шум не всполошил остальных. Я боюсь, что, если они выйдут на свою утреннюю работу и обнаружат меня на кухне, кто-нибудь из них доложит леди Сент-Хелиер. Когда девушка возвращается с узелком в руке – и никто из слуг не следует за ней по пятам – я облегченно вздыхаю.

– Как вас зовут? – спрашиваю ее, протянув руку к узелку.

– Мэри, мисс, – отвечает она, коротко присев.

– Я навсегда у вас в долгу, Мэри.

– Рада услужить вам, мисс Хозьер, – она одаряет меня заговорщической улыбкой, и я понимаю, что ей нравится ее роль в этом дерзком плане. Возможно, это единственное развлечение в однообразии ее будней.

Когда я поворачиваюсь и иду обратно к большой лестнице, Мэри шепчет:

– Почему бы вам не переодеться в кладовке, мисс? Шанс, что вас там найдут, куда меньше, чем если вы вернетесь наверх. А я уж постараюсь вернуть вашу одежду в вашу спальню прежде, чем кто-то ее заметит.

Девушка права. С каждым шагом по этой скрипучей большой лестнице я все ближе к шансу разбудить хозяйку дома и ее слуг. Воспользовавшись советом, я вхожу в кладовку, где по стенам тянутся полки, уставленные банками, и лишь прикрываю дверь, чтобы в закрытое помещение проникал хоть какой-то свет. Я позволяю моему халату стечь к моим ногам и разворачиваю узелок. Достаю оттуда на удивление симпатичное хлопковое платье в цветочек длиной в пол и натягиваю его, а затем шнурую черные ботинки, которые предусмотрительно прихватила Мэри.

– Вам прямо впору, мисс Хозьер, – говорит девушка, когда я снова выхожу в кухню. Она снимает с крючка пальто и подает мне со словами:

– Доброго пути!

Я спешу к двери для слуг в задней части дома и выхожу в переулок, что тянется за рядом роскошных георгианских[2] домов по Портленд-плейс. Я прохожу мимо кухонных окон, в которых слуги уже начинают зажигать лампы, готовя дом для своих хозяев. За особняками леди Сент-Хелиер и ее друзей лежит суетный мир, но поскольку я всегда вхожу в парадные двери, я никогда не видела того, что находится позади.

Переулок выходит на Уэймут-стрит, к остановке автобуса. Он ведет в Кенсингтон, и я знаю маршрут достаточно хорошо, поскольку несколько раз приезжала к леди Сент-Хелиер с другой стороны. Шерстяное пальто Мэри слишком тонкое для прохладного утра, и в ожидании автобуса я плотно запахиваю его в тщетной надежде согреться. Как же Мэри зимой ходит в таком тонком пальто?

У простой шляпки, которую ссудила мне Мэри, очень узенькие поля и, соответственно, лица мне не скрыть. Когда я сажусь в автобус, водитель сразу узнает меня по фотографиям, которыми в последние дни пестрели газеты. Он пристально смотрит на меня, но молчит. Наконец, он быстро произносит:

– Вы явно не туда пришли, мисс…, – он понижает голос до шепота, осознавая, что ему не следует выдавать моего имени, – Хозьер.

– Я нахожусь там, где и намеревалась оказаться, – отвечаю я тоном доброжелательным, но, надеюсь, твердым. Он не сводит взгляда с моего лица, беря у меня деньги, которыми ссудила меня Мэри из своих сбережений, и я намерена вознаградить ее стократ. Но не говорит ни слова.

Я опускаю взгляд, чтобы скрыть лицо от любопытных зевак, которых привлекла странность реакции водителя и моего поведения. Как только автобус подъезжает к Эбингдон Виллас, я выскакиваю, и по мере приближения к кремовому оштукатуренному дому под номером 51 мне становится легче. Ощутив в руке тяжелый латунный молоток, я облегченно вздыхаю. Сразу никто не отвечает, но это неудивительно. Здесь нет толпы слуг, готовых сорваться с места по стуку в дверь или по звонку хозяйки. За всех слуг работает одна служанка, а обитатели дома делают остальное.

Я жду, и спустя несколько томительных минут мое терпение вознаграждено, дверь открывается. Появляется лицо моей любимой сестры Нелли, все еще помятое ото сна. Она бросается обнимать меня прежде, чем успевает удивиться моему появлению и замереть.

– Что ты делаешь здесь, Клементина? И в такой одежде? – спрашивает она. Вид у нее озадаченный. – Сегодня же твоя свадьба!

Глава вторая

12 сентября 1908 года

Лондон, Англия

Меня окутывает успокаивающий уютный запах заваривающегося чая, пар согревает лицо и руки. Нелли не требует от меня ответа на свой вопрос. Пока нет. Я знаю, скоро она начнет настаивать на объяснении моего неожиданного визита, но пока что у меня есть возможность наслаждаться временной тишиной гостиной. Минут тишины, проведенных здесь, дома, наедине с сестрой, может хватить для того, чтобы я пережила этот день.

– Ты же не думаешь о том, чтобы отменить свадьбу, Клемми? – нарушает тишину робкий шепот Нелли. Ни ей, ни мне не хочется будить хоть кого-то в спящем доме, менее всего нашу мать.

– Нет-нет, Нелли, – шепчу я в ответ. Тянусь к ее руке, костяшками пальцев провожу по столу, за которым мы с сестрой часами занимались шитьем для швейной мастерской кузины Лены Уайт: необходимость, позволявшая оплачивать расходы на хозяйство.

На лице сестры читается облегчение. Я и подумать не могла, насколько ее пугает мысль о том, что я могу отменитьэту свадьбу. С моей стороны было жестоко сразу же не объяснить свое появление.

– Ничего подобного, моя дорогая. Мне нужно было ненадолго оказаться в знакомой домашней обстановке. Просто чтобы немного успокоить нервы.

– А из-за чего ты нервничаешь? Из-за свадебной церемонии? Или из-за человека, чьей женой ты станешь? – Нелли, моя младшая сестренка, близнец моего единственного брата, поражает меня своей проницательностью. Я слишком долго считала ее юной и неопытной, не той наперсницей, какой могла бы стать неукротимая Китти, если бы она, моя прекрасная бесстрашная старшая сестра, не умерла от тифа в шестнадцать лет. Мне не стоило недооценивать Нелли.

Вопрос сестры заставляет меня вспомнить первую встречу с моим нареченным. Это случилось на приеме в особняке леди Сент-Хелиер, том самом, откуда я только что сбежала. Обед должен был состояться холодным мартовским вечером. Сперва я не хотела принимать приглашения от своей благодетельницы. Я жаловалась матери на то, что все мои подходящие к случаю платья нуждаются в починке, к тому же у меня не было чистых белых перчаток. На самом деле меня совершенно вымотал длинный дневной урок французского, но я не смела сказать об этом напрямую: мама терпеть не могла напоминаний о том, что ее девочкам приходится вносить свой вклад в ведение домашнего хозяйства. Она предпочитала верить в то, что ее титул и аристократическое происхождение должны волшебным образом приносить деньги на жилье, еду и прислугу – что странно противоречило ее свободным от условностей взглядам на нерушимость супружеских обетов и явному пристрастию к внебрачным отношениям, которые интересовали мать больше всего прочего в жизни, не исключая и нас, ее детей. Разумеется, она не собиралась принимать никаких отговорок: я не могла отказаться от приглашения моей щедрой, богатой опекунши, которая приходилась матери тетей и с удовольствием помогала молодежи войти в высшее общество. Словом, мать одолжила мне свои перчатки, я надела простое белое атласное платье покроя «принцесс»[3], принадлежавшее Нелли, и послушно, хотя и с небольшой задержкой, отправилась к тетушке.

Хотя я и опоздала, мой сосед справа так и не появился даже ко второй перемене блюд. Я уже отчаялась услышать хоть что-то кроме утомительных разговоров о погоде, которые вел пожилой джентльмен слева, когда дверь в столовую с шумом распахнулась. Прежде чем дворецкий объявил о запоздавшем госте, круглолицый мужчина с застенчивой полуулыбкой уже подошел с извинениями к леди Сент-Хелиер, а затем устроился в богато украшенном резьбой кресле рядом со мной. Звук отодвигаемого кресла заглушил голос дворецкого, объявлявшего имя гостя. Я взглянула на него. У него были гладкие щеки мальчишки, но лоб прореза́ли морщины, свидетельствовавшие о взрослых заботах.

Кем был этот джентльмен? Он казался мне знакомым, но я не могла вспомнить, где видела его. Возможно, на каком-нибудь светском рауте? Их было так много…

– Мисс, я сожалею о неудобствах, которые причинило вам мое опоздание. Пустое место за столом на торжественном обеде – не самое приятное дело. Прошу меня простить, – проговорил он, глядя на меня с обескураживающей прямотой.

Не ожидая подобной откровенности, удивившись, я ответила прямо:

– Никакого неудобства, сэр. Я пришла всего за несколько минут до вас, меня задержала работа, – и тут же пожалела о своих словах: девушкам моего класса иметь работу не полагалось.

Теперь он казался удивленным.

– Вы работаете?

– Да, – с некоторым вызовом ответила я, – репетитором французского.

Упоминать об основном источнике доходов – шитье, которым занимались мы с Нелли, я не решилась.

Его глаза загорелись энтузиазмом:

– Это… это восхитительно, мисс. Умение работать, знание мира – это бесценно.

Он это серьезно? Или это просто насмешка? Я не знала, как реагировать, а потому выбрала нейтральный ответ:

– Как скажете, сэр.

– Именно так и скажу. Это оригинально. А ваше регулярное погружение в язык, в культуру Франции, о… в этом я вам завидую. Я всегда ценил вклад Франции в культуру и политику Европы.

Похоже, он говорил искренне, а его взгляды совпадали с моими. Я рискнула ответить в тон:

– Совершенно согласна с вами, сэр. Я даже думала о том, чтобы изучать Францию, ее культуру и политику в университете. Директор школы меня в этом поощряла.

– Правда? – он снова казался удивленным. Возможно, не стоило так откровенно говорить о моих юношеских устремлениях. В конце концов, я не знаю ни этого человека, ни его взглядов.

Я решила, что немного юмора может сгладить впечатление:

– О, да. Но в итоге мне пришлось удовольствоваться проведенной в Париже зимой, где я ходила на лекции в Сорбонне, посещала картинные галереи и обедала с Камилем Писарро.

– Не такое плохое утешение, – с улыбкой заметил мой собеседник, не отводя от меня взгляда. Мне показалось, или в его светло-голубых глазах я заметила искорку уважения? В неярком свете свечей эти глаза меняли цвет, от бледно-аквамаринового до цвета утреннего неба.

На мгновение мы замолчали. Кажется, к этому моменту в беседах всех прочих гостей – а это было неординарное собрание политиков, журналистов и даже одной странной американской наследницы, также наступила пауза. Впрочем, возможно, все это время они молча слушали нас. Только тут я поняла, что, увлекшись беседой с моим соседом, я совершенно забыла обо всех прочих присутствующих.

Мой сосед не продолжал разговора, и, чтобы скрыть смущение, я сосредоточилась на совершенно остывшем цыпленке на своей тарелке. Я чувствовала, что этот джентльмен смотрит на меня, но не повернула головы. Для первой встречи наша беседа оказалась необыкновенно личной, и я не знала, как ее вести дальше.

– Прошу простить меня, мисс, – слова прозвучали неожиданно.

– За что, сэр?

– За непростительный недостаток манер.

– Не знаю, о чем вы говорите.

– Такая женщина, как вы, заслуживает самого вежливого обхождения. Я только сейчас понял, что даже не представился, ограничившись объявлением дворецкого. Это непростительно, в особенности потому, что я прибыл слишком поздно для обычных формальностей. Вы позволите мне представиться сейчас?

Я кивнула, размышляя над тем, что он имел в виду, говоря «такая женщина, как вы». И какой же женщиной он меня считал?

– Мое имя Уинстон Черчилль.

Я невольно вздрогнула. Теперь понятно, почему мне была знакома его внешность. Я полагала, что это была какая-то случайная встреча несколько лет назад, но его лицо было мне знакомо не по светским собраниям: я видела его в газетах. Сидевший рядом со мной джентльмен был видным членом парламента; ходили слухи, что вскоре он займет должность министра торговли, став, таким образом, одним из самых значительных людей в правительстве. Его продвижение по служебной лестнице вызывало неоднозначное отношение: несколько лет назад он перешел из партии консерваторов в либералы, выступая за свободную торговлю и более активные действия правительства по созданию законодательства, защищающего благосостояние граждан. Это широко освещалось в газетах, в том числе в интервью, которое дал «Дейли Кроникл» автор «Дракулы» Брэм Стокер.

Если память мне не изменяла, за несколько лет до этого мистер Черчилль проголосовал за проект закона о предоставлении женщинам избирательного права. Эта тема была мне очень близка. Когда я училась в Беркхамстедской школе для девочек[4], Беатрис Харрис, наша директриса, привила мне вкус к идее женской независимости. Ее рассказы о суфражизме[5] пали на благодатную почву: я выросла с матерью, которая декларировала свою приверженность идеям нонконформизма, но на деле в жизни полагалась на статус аристократки и связи в высшем обществе, мне же хотелось иметь цель в жизни и, по возможности, быть независимой. И вот сейчас передо мной сидел один из немногих политиков, открыто поддержавших первые попытки дать женщинам право голоса. Я занервничала, но при этом ощутила воодушевление.

Прочие гости за столом окончательно умолкли, но мой сосед, кажется, не заметил этого; шумно прочистив горло, он продолжил:

– Надеюсь, имя Уинстона Черчилля вас не отпугнуло. В последнее время я стал изгоем во многих домах.

Я почувствовала, как жаркая кровь прихлынула к моим обычно бледным щекам. Причиной тому были не его слова, а то, что, не узнав его, я могла, сама того не желая, попасть в неловкое положение. «Не сказала ли я чего-то неуместного?» – я лихорадочно прокручивала в голове нашу беседу. Кажется, нет. Конечно, если бы на моем месте была Китти, она вела бы беседу с апломбом и юмором, не нервничая и не делая неловких пауз…

Наконец, я решилась ответить.

– О нет, сэр, вовсе нет. Я нахожу, что ваши взгляды вполне соответствуют моим собственным, и рада познакомиться с вами.

– Однако, кажется, не настолько рады, чтобы назвать свое имя.

Я покраснела еще сильнее.

– Я мисс Клементина Хозьер.

– Очень приятно, мисс Хозьер.

Воспоминание вызывает у меня улыбку. Не успеваю я ответить Нелли, как в комнату врывается ее брат-близнец Билл, мой младший брат, офицер флота Ее Величества, но все еще нескладный, как школьник. Брат увлеченно грызет огромное яблоко, которое тут же летит на пол, когда он видит меня.

– Какого черта ты здесь делаешь? Надеюсь, это не потому, что ты решила снова увильнуть от своих обязательств?

Вскочив на ноги, бью его по руке за напоминание о двух моих отвергнутых женихах, Сиднее Корнуоллисе Пиле[6], внуке бывшего премьер-министра, сэра Роберта Пиля, и Лайонеле Эрле[7]. Оба были титулованными особами и занимали высокое положение в обществе, оба могли бы обеспечить меня, с обоими меня ждала жизнь в строгих рамках приличий без малейшего намека на смысл и цель. Хотя беспорядочная жизнь, какую ведет моя мать, не привлекала меня, я поняла, что не могу связать свою судьбу ни с одним из этих превосходных джентльменов: замужество обеспечило бы мне положение, я же хотела, чтобы в моей жизни был смысл и, осмелюсь сказать, чувства, несмотря на то, что благополучие, которое обещал брак с любым из них, было весьма заманчивым.

Нелли, Билл и я начинаем хохотать; меня охватывает чувство невероятной легкости. Тяжесть одиночества, которую я испытывала в долгие часы перед рассветом, исчезает. В присутствии сестры и брата путь к алтарю и дальше, в новую жизнь, уже не кажется таким непосильным. Пока в комнате не появляется мать.

Впервые на моей памяти мать не находит слов. Ни неодобрительных рассуждений на ее любимые темы, ни требования публичных извинений за проявление неуважения, ни замечаний по поводу буржуазных знакомств, поизносившихся шепотом, но так, чтобы слышали все. Самое невероятное заключается в том, что прямолинейную леди Бланш Хозьер заставила умолкнуть я, наименее любимая из ее детей, та, которой столь часто пренебрегали.

Нелли, в отличие от меня, любимая дочь, мгновенно встает на мою защиту:

– Клемми только ненадолго зашла к нам на чай, мама.

Мать выпрямляется в полный рост и, наконец, обретает дар речи.

– Зашла? На рассвете? В день своей свадьбы? – визгливо, с насмешкой вопрошает она.

Все молчат. Эти вопросы не требуют ответа.

Растрепанные белокурые пряди обрамляют лицо матери, сохранившее следы красоты. Она обводит взглядом всех нас по очереди и облекает свое осуждение в новый риторический вопрос:

– Может ли хоть один из вас представить себе нечто более неподобающее?

Мне с трудом удается сдержать смех. Моя богемная мать, никогда не следовавшая правилам общества, церкви или семьи, рассуждает онеподобающем поведении своих детей. Она, чье поведение давно противоречит всем традициям супружества и воспитания детей, с ее множеством одновременных внебрачных связей и долгими отлучками. И мы, цепляющиеся за условности как за спасательный круг в бурном море, созданном нашей матерью.

Взглянув на Нелли и Билла, замечаю проступающее на их лицах выражение испуга; это напоминает мне о том, что значит сегодняшний день для меня, для нашей семьи. Вместо того чтобы отступить перед раздражением матери в надежде на то, что выражение раскаяния развеет ее дурное настроение, я придаю своему лицу веселое выражение. Сегодня мне уготована значительная роль, и это моя первая попытка дать ей понять, что баланс сместился.

– Ты же не осуждаешь свою дочь за то, что в день своего бракосочетания она совершила короткую поездку по городу, чтобы навестить семью? – с улыбкой спрашиваю я. Пытаюсь говорить с интонациями бабушки, которую тоже зовут леди Бланш[8]. Как истинная Стэнли из Элдерли, рода владельцев замка Эйрли, бабушка воплощает силу и уверенность, которыми славились женщины семейства Стэнли, включая мнение о необходимости образования для женщин. Впрочем, мать в своих убеждениях следует ее примеру: она придерживается нетрадиционных взглядов почти во всем, кроме женского образования. Я не могу понять этого, но предполагаю – дело в том, что главным для матери являются ее отношения с мужчинами, а они в большинстве своем считают образованных женщин чем-то отталкивающим.

Сначала мать не отвечает. Она не привыкла к тому, чтобы ей давали отпор. Затем она нарушает молчание, тщательно подбирая слова.

– Разумеется, нет, Клементина. Но я попрошу, чтобы в течение часа за тобой прислали карету: ты вернешься к леди Сент-Хелиер и завершишь приготовления к сегодняшнему дню. В конце концов, больше тысячи человек увидит, как ты прибываешь в церковь Святой Маргариты, чтобы пойти к алтарю.

Глава третья

12 сентября 1908 года

Лондон, Англия

Часы на камине успевают отмерить час, а я все еще сижу смирно, и вокруг меня хлопочет личная горничная леди Сент-Хелиер. Пока она занимается моими волосами, укладывая тяжелые каштановые пряди в сложную прическу «помпадур», я разглядываю свое лицо в зеркале. Миндалевидные глаза и профиль, который часто называют «римским» или «точеным», что бы это ни значило, выглядят так же, как в любой другой день. Только сегодняшний день не похож ни на какой другой.

Я смотрю, как часы отсчитывают минуты. Не верится, что многие знакомые мне женщины вот так проводят значительную часть дня. Проходят часы, пока служанки помогают им сменить один наряд на другой, одну укладку на другую по пути от одного светского раута к другому. Кочевой, зачастую нищенский образ жизни моей матери приводил к тому, что в тех случаях, когда меня приглашали на собрания, требовавшие замысловатых причесок и вечерних платьев, мне приходилось самой выполнять работу горничных, так что обычно я ограничивалась блузоном с воротничком, юбкой и самой простой прической. Теперь я понимаю, что даже если моя будущая жизнь в качестве миссис Уинстон Черчилль позволит держать множество горничных, я не стану так легкомысленно тратить время.

Дневной свет отражается от крупного камня в моем обручальном кольце. Шевелю пальцами: свет вспыхивает и играет на гранях рубина и обрамляющих его бриллиантов. Я вспоминаю о том, как Уинстон сделал мне предложение. В зеркале вижу, как при этом воспоминании на моих губах проступает улыбка.

К середине лета в наш дом в Эбингдон Виллас потоком хлынули приглашения посетить Уинстона в Бленхейме[9] – одном из самых больших особняков в Англии и единственном не принадлежащем королевской семье дворце. Блейнхем принадлежал кузену и близкому другу Уинстона, герцогу Мальборо по прозвищу Санни[10], которое он получил по своему титулу, графа Сандерленда. Часть лета Уинстон проводил у него в гостях. Поначалу я отказывалась, и не потому, что не хотела его видеть: меня приводила в отчаяние мысль о том, что для такого торжественного случая у меня попросту нет подходящих платьев.

Однако он продолжал слать приглашения, и в конце концов я уже не могла отказывать, не оттолкнув человека, к которому неожиданно для самой себя привязалась. За последние четыре месяца письма и визиты Уинстона убедили меня в том, что он прекрасный собеседник, совсем не похожий на того бесцеремонного политикана, каким рисовали его газеты. Длинные письма, которые он писал мне, когда мы с матерью ездили в Германию, чтобы забрать Нелли после лечения от туберкулеза, были полны живости и идеализма: политика, история и культура вызывали у него те же чувства, что и у меня. В его обществе я чувствовала себя в самой гуще событий, словно сама становилась важной шестеренкой в сложном внутреннем механизме Англии.

Еще одно роднило меня с ним: чувство одиночества в мире. Оба мы были воспитаны матерями, пренебрегавшими условностями и не любившими нас. Моя мать заключила несчастливый союз с полковником Генри Хозьером прежде, чем вступить в возможно гораздо более счастливые отношения с несколькими мужчинами, которые до их развода успели стать отцами четверых ее детей. Его мать, родившаяся в Америке, утонченная леди Рэндольф Черчилль, урожденная Дженни Джером, по количеству романов могла бы посоперничать с моей: воспитание Уинстона и его младшего брата она препоручила их любимой няне Эверест. Наши отцы – если, конечно, бывший муж моей матери мог считаться моим отцом с учетом его сомнительного отцовства и того, как редко мы встречались за годы после развода, – играли в нашей жизни еще меньшую роль, чем матери. Похоже, лорд Рэндольф особенно не любил своего старшего сына и весьма явно демонстрировал это в те редкие часы, что они проводили вместе, постоянно критикуя его. Таким образом, в том, что касается нашего происхождения и положения в обществе, мы с Уинстоном были в неопределенном положении; но к обоюдному удивлению и радости это ощущение пропадало, когда мы были вместе.

По мере того, как поезд приближался к дворцу, пробегая по сельской местности среди вздымавшихся волнами холмов, я все больше нервничала по поводу своего визита в Бленхейм, поместье, о котором давно уже говорили, что роскошнее его нет, если не считать владений королевской семьи. С чем я столкнусь в этом великолепном доме? Уинстон ничего не говорил мне о своих планах на выходные, только упомянул о том, что там будет его кузен, правда, без жены, Консуэло, поскольку они разводятся. Будет там и его мать, леди Рэндольф, с которой, как напомнила мне мама, я несколько раз виделась на светских раутах. Я радовалась, что увижу Уинстона, но по поводу остальных не была так уверена.

«Брогам»[11] забрал меня со станции; когда мы отъехали уже довольно далеко, водитель обратился ко мне:

– Сейчас будем проезжать Дитчли-гейт, мисс.

Выглянув из окна, я увидела возвышавшиеся перед нами богато украшенные чугунные ворота между двумя каменными столбами. Когда из домика появился привратник, намереваясь открыть для нас этот впечатляющий въезд, я мельком увидела длинную аллею, обрамленную липами, идущую через широкое поле. «Должно быть, – подумала я, – это и есть дорога ко дворцу». Однако, въехав в ворота, мы продолжили путь по мосту, перекинутому над извилистым озером, и миновали несколько больших зданий: судя по всему, ни одно из них не было конечной точкой нашего путешествия. «Когда же мы доедем до Блейнхеймского дворца?» – спрашивала я себя. Мои нервы были напряжены до предела.

– Через мгновение будем у главных ворот, мисс, – снова обратился ко мне водитель.

«О, слава Богу, – подумала я, – почти приехали». Дорога здесь была другой, я с радостью услышала хруст щебня под колесами, видя в этом знак того, что мы наконец-то приближаемся ко дворцу. «Брогам» проехал под невысокой аркой, прорезанной в стене из песчаника, и замедлил ход. Я приготовилась – одернула юбку, пригладила прическу и проверила шляпку.

И, наконец, покинув салон «брогама», я оказалась в громадном дворе с самым потрясающим домом, какой когда-либо видела в своей жизни. Прямо передо мной был широкий портик с колоннами, по обе стороны возвышались статуи воинственного вида, а с обеих сторон раскинулись огромные крылья дворца. Четверо слуг возникли словно ниоткуда, бросились ко мне, подхватили мои чемоданы и проводили меня к лестнице, по которой мне предстояло войти в величественные двери Блейнхейма.

Я поднялась по крутым ступеням, сердце мое бешено колотилось от напряжения и предвкушения, а меж тем двери огромного холла при моем приближении раскрылись словно по волшебству. Едва войдя, я увидела Уинстона, стоявшего среди друзей и родственников, – по крайней мере, я полагала, что это его друзья и родственники, поскольку заметила среди них леди Рэндольф, чувствовавшую себя совершенно непринужденно под огромной аркой в конце коридора, показавшегося мне бесконечным. И все эти люди готовы были поздороваться со мной. Среди собравшихся не было только Джека[12], любимого брата Уинстона, и его новой жены, леди Гвенделин Берти, которую ласково называли «Гуни»: они недавно поженились и уехали на медовый месяц. Бога ради, что же задумал Уинстон?

Я направилась к хозяевам: мои каблучки стучали по черным и белым мраморным плитам, и звук, эхом отдававшийся под украшенными фресками восемнадцатиметровыми сводами, среди массивных колонн, поддерживавших скругленные потолочные арки по всей длине зала, заставил меня поморщиться. Уинстон светился широкой улыбкой, и я предпочла смотреть в его сияющее лицо, вместо того, чтобы разглядывать произведения искусства, скульптуры и древнее оружие – часть семейной истории Уинстона, одной из которых было достаточно, чтобы любого повергнуть в трепет.

Он шагнул ко мне, уверенно и успокаивающе коснулся моей руки и принялся представлять мне тех, кого я не знала: его кузена Санни, его близкого друга и соратника Ф. Э. Смита[13] с супругой и среди прочих секретаря Торговой палаты. Затем он настоял на том, чтобы я прошла в свою комнату и переоделась к ужину, куда я и направилась в сопровождении двух горничных его матери. Мои щеки вспыхнули, когда я поняла, что кто-то из его родни заметил, что у меня нет собственной горничной, и поспешил исправить эту оплошность.

Пока горничные распаковывали мои чемоданы, я неторопливо прогуливалась по спальне с невероятно высокими потолками и кроватью из лакированного дерева с балдахином, с удивлением обнаружив, что, несмотря на теплую августовскую погоду, в камине пылает огонь: ненужная роскошь. Однако всего через несколько мгновений горничные набросились на меня со щетками, гребнями и шпильками, готовясь превратить мой простой шиньон в изысканную модную прическу. Возможно, они решили сосредоточить усилия на прическе, когда поняли, что с моим небогатым гардеробом ничего нельзя поделать.

Стоило мне переступить порог сверкающей золотом парадной столовой, пройти мимо фресок и гобеленов, прославляющих подвиги рода Мальборо на поле боя, мимо семейных портретов, созданных такими гениями живописи, как Джошуа Рейнольдс[14], Джон Сингер Сарджент[15] и Томас Гейнсборо[16] – и та уверенная в себе, спокойная, разговорчивая молодая женщина, какой я была с Уинстоном все эти месяцы, куда-то исчезла. В его мире я чувствовала себя ненастоящей. Меня равно пугали навязчивые напоминания об исторической важности рода Черчиллей и легкая шутливая беседа, которую вели между собой Уинстон, его мать и Санни. Я предпочла отступить на второй план: моя старая привычка еще с тех времен, когда Китти была жива, а я следила из тени за своей прекрасной сестрой, очаровывавшей всех обаянием и умом.

После обеда мужчины и женщины разошлись. Уинстон приблизился ко мне. Я боялась, что мое молчание за столом могло вызвать у него озабоченность, может, даже разочарование, но вместо этого он попросил у меня прощения.

– Дорогая моя Клементина, простите ли вы меня за то, что я совершенно монополизировал застольную беседу? Я столько говорил с матерью и Санни, что вам не удалось ни слова вставить.

Я попыталась припомнить, о чем же они так увлеченно беседовали: признаться, обстановка и картины в обеденном зале меня несколько отвлекли. Разговор вертелся вокруг предстоящей встречи между королем Эдуардом и кайзером Вильгельмом, где должно было обсуждаться увеличение германского флота. Нужно было сказать что-то на эту тему.

– Уинстон, уверяю, нет ни малейшей нужды в извинениях. Меня чрезвычайно заинтересовали ваши замечания о военно-морской экспансии и попытках Германии соперничать с Англией в военно-морской сфере. Я совершенно согласна с тем, что наша страна должна сохранять главенствующее положение на море и не дать Германии возможности бросить нам вызов.

Его круглое лицо озарилось широкой улыбкой:

– Вот что я люблю в вас, Клементина. В отличие от большинства молодых женщин, у которых от подобной беседы глаза стекленеют, вы слушаете, понимаете и проникаетесь важными моментами современности. Ваш интеллект привлекает, как и благородство ваших мыслей.

Я поняла и оценила сделанные мне комплименты, но в то же время все мои мысли занимало сейчас одно слово: «Люблю». Он что, действительно сказал «люблю»? Ни один из нас прежде не произносил этого слова. Я не могла – не смела – ответить, только кивнула, бросив на него взгляд из-под опущенных ресниц.

– Знаете, – то, что у него считалось шепотом, звучало вовсе не так уж тихо, – давайте мы с вами прогуляемся по розовым садам Бленхейма завтра поутру, и вы мне скажете, заслуживают ли они своей славы. Также обещаю показать вам озеро.

– С удовольствием, – ответила я.

– Прекрасно, – он нежно погладил мою руку. – Скажем, в десять в малой столовой?

Я согласно кивнула, и мы пожелали друг другу хорошего вечера. Легко ступая, в приподнятом настроении я присоединилась к леди Рэндольф и миссис Смит за десертом, надеясь несколько улучшить не слишком блестящее впечатление, которое, должно быть, произвела на них ранее.

Следующее утро. Десять, начало одиннадцатого, почти одиннадцать… Уинстон и никто другой так и не появились. Куда же он подевался? Разве мы не договаривались на этот час побродить по розовым садам? Я уже отведала предложенные на завтрак блюда, выбрав из всего изобилия яйца-пашот, летнюю клубнику со сливками и крепкий чай, и стояла перед окнами, разглядывая ухоженные сады Бленхейма, когда кто-то, наконец, вошел в столовую.

Я обернулась на звук шагов, рассчитывая увидеть смущенного Уинстона. Вместо этого в арочном проходе возник изумленный Санни. По выражению его лица я поняла то, что должна была сообразить раньше, а именно, где же Уинстон – поскольку он успел признаться мне в том, что привык работать до рассвета, а потом отдыхать почти до полудня. Уинстон все еще спал. Я пришла в ярость: как он мог поставить меня в такое неловкое положение! – и собиралась было уже молча выйти из зала. Ну и что, что передо мной стоит герцог Мальборо.

– Мисс Хозьер, меня послали пригласить вас в поездку по поместью, – Санни явно был готов прикрыть своего дорогого друга и кузена. – Совершенно очевидно, что Уинстон задержался. Понимаете, работа…

Должно быть, на моем лице явно читалось недоверие, но Санни тем не менее продолжил:

– Он надеялся, что вы найдете возможным встретиться с ним в час. К этому времени он должен закончить работу; к тому же в любом случае розами лучше любоваться в это время.

То, что я чувствовала, все больше противоречило тому, как я должна была себя вести. С одной стороны, я чувствовала себя оскорбленной, с другой – я была гостьей стоявшего передо мной уважаемого человека и испытывала глубокое чувство к тому, кто сейчас все еще спал в своей постели. Я решила ответить сердечно, но так, чтобы было ясно, чего я жду.

– Это было бы чудесно. Но могу я надеяться на то, что увижу Уинстона в большом залеточно в час?

Санни посмотрел мне в глаза, и в его взгляде мне почудилось одобрение.

– Могу вам это обещать, – ответил он, подкрепив свои слова энергичным кивком.

Когда я спустилась по большой мраморной лестнице рядом с большим залом в одну минуту второго, Уинстон уже ждал меня. На лице его было то сконфуженное выражение, которого следовало ожидать несколько часов назад. Подойдя к нему, я выпрямилась во все свои пять футов семь дюймов, оказавшись чуточку выше Уинстона. Я хотела, чтобы он понял, что я ожидаю от него уважения и предупредительности.

Он взял мои руки в свои со словами:

– Чувствую, я всегда буду извиняться перед вами.

– Иногда вы извиняетесь, когда нет необходимости, – ответила я, надеясь, что он понял по тому, как я подчеркнула словоиногда, что сейчас не тот случай.

– Да, мое поведение требует наказания, – наполовину заявил, наполовину попросил он.

– Да, – сказала я, и сделала паузу перед моим приговором. – Но я прощаю вас. – Он громко облегченно вздохнул.

– Пойдемте в сады?

Я улыбнулась, показывая, что инцидент исчерпан, и мы направились к задней части дворца и вышли из неприметной двери, выходящей на покатый холм. Он держал меня под локоть, и мы вступили в золотой свет летнего полудня. Пока мы двигались по холму к четко проложенной дорожке, Уинстон немного рассказал о создании дворца Бленхейм и о земле, на которой он был возведен и которая была пожалована королевой Анной первому герцогу Мальборо в 1704 году за победу над французами.

– Семейное предание говорит, что по приглашению четвертого герцога Мальборо в 1763 году ландшафтный архитектор Капабилити Браун[17] подписал контракт по устройству парка Бленхейм, полностью уверенный, что на проект уйдет всего пара лет. Он задержался на десять лет.

– Капабилити? Ничего себе имя.

– Бедняга. Его настоящее имя было Ланселот, хотя я не вижу, чем Капабилити лучше.

Я от души рассмеялась. Нелли и Билл часто называли такой мой смех гоготом. Мать ненавидела мой смех и часто заставляла меня сдерживаться на людях. Но Уинстон рассмеялся вместе со мной, и я ощутила, что ему и правда нравится мой отнюдь не утонченный смех.

Он продолжает.

– Когда бедный Капабилити закончил, – мы опять захихикали при упоминании этого имени, и снова, взяв себя в руки, Уинстон продолжал, – он посадил тысячи деревьев, устроив настоящий лес, который кажется природным, но на самом деле таковым не является. Искусно используя плотины, он также создал Большое озеро, которое вы можете увидеть справа, и Большой каскад, один из самых изумительных водопадов, которые я когда-либо видел. Мы обязательно должны туда как-нибудь пойти.

– Это было бы чудесно. От красоты этих мест дух захватывает, Уинстон, – сказала я, сжимая его руку. – И все здесь в прекрасном состоянии, учитывая, что дворец построен в 1700-х.

– Ну, – кашлянул он, – за восстановление Бленхейма надо благодарить Санни. Здесь все было в печальном состоянии, пока он не взял дело в свои руки.

«На деньги Консуэло», –подумала я. Конечно, до меня доходили слухи о разваливающемся браке Санни с американской богатой наследницей Консуэло Вандербильт[18], которая вышла замуж за Санни в 1895 году по настоянию ее матери. Они никогда особенно не любили друг друга, и в 1906 году разрыв стал неизбежен. Но пока газеты публиковали ехидные репортажи об их разрыве, Санни казался мне милым парнем, а Уинстон просто обожал его.

Мы шли по тропинке в приятном молчании. Уинстон показал на озеро, где он поймал свою первую рыбу при помощи любимой няни Нэнни Эверест. Хотя Бленхейм принадлежал Санни, не Уинстону, невозможно было не отметить его привязанности к этому поместью. С ним была переплетена его личная история. В конце концов, он родился в этом доме.

Ни один дом так не овладевал мной. Порой что-то в одном доме или другом напоминали мне один из наших лондонских съемных домов или городской дом в Дьеппе, в котором мы прожили почти год. Но это были здания, а не дом, временное жилище, которое будет брошено, когда мать захочет переехать. Или когда новые отношения потребуют изменения сценария.

Когда тропинка повернула, мы увидели кусты пурпурного и алого цвета. Я высвободила руку и подошла к крепким розовым кустам в полном цвету. Наклонившись, чтобы вдохнуть сильный аромат, я ощутила, как рука Уинстона скользнула по моей затянутой в корсет талии и вздрогнула от удовольствия. Он прикасался лишь к моей руке, даже когда мы танцевали. И, конечно, мы были на виду у всего света.

Выпрямившись, я повернулась к нему. Щеки его пылали гораздо сильнее, чем от ходьбы.

– Клем, Клем, – забормотал он, с ним случалось такое, когда он нервничал.

Без предупреждения, даже без тени сгущающихся туч послышался раскат грома. Мы оба подняли взгляд. Жуткая черная туча клубилась на севере, угрожая затянуть небо.

Он схватил меня за руку.

– Нам надо побыстрее вернуться в дом. Летние грозы бывают сильными.

Взявшись за руки, мы быстро пошли к Бленхейму по тропинке, по которой пришли всего несколько мгновений назад. Что Уинстон хотел сказать? Казалось, он хотел сказать что-то важное, судя по его раскрасневшимся щекам и по тому, как он, запинаясь, произносил мое имя. Вдруг он хотел поговорить о своих намерениях? «Уж слишком быстро для предложения», – подумала я. Мы всего пять месяцев были знакомы, и общение наше состояло в написанных от руки письмах вперемешку с несколькими визитами всегда в компании других людей. А еще оно прерывалось нашими поездками – моей в Германию и его в места куда более далекие по требованиям его работы.

Поначалу дождь был легким, но вскоре он превратился в ливень. Мы бежали по дорожке, пока Уинстон не потянул меня за руку, и мы не свернули в небольшое строение. Я поняла, что это был маленький греческий храм с четырьмя ионическими колоннами, поддерживавшими треугольный фронтон. Внутри была маленькая мраморная скамейка, и Уинстон жестом пригласил меня сесть.

– Храм Дианы, – он обвел рукой маленькое помещение, украшенное каменными барельефами с изображением богини и сел рядом со мной. – Как понимаю, он был построен как «искусственная руина» в XIX столетии в честь римской богини Луны, охоты и… и…, – он снова начал заикаться прежде чем выпалил: – непорочности.

Уинстон протянул мне платок, и мы хихикали, пока он вытирал наши лица. Дождь барабанил по крыше храма, и мы отдыхали под его кровом. Из храма открывался прекрасный вид на Большое озеро сквозь деревья, но вместо того, чтобы восхищаться, я молчала. Мне хотелось, чтобы Уинстон вернулся к прежней, прерванной дождем теме.

По усыпанному листьям полу полз паук, и я сосредоточилась на его неровном следе, чтобы успокоить нервы. Краем глаза я заметила, что щеки Уинстона снова вспыхнули, но я решила сидеть молча и ждать, пока он не заговорит первым.

Наконец, он прокашлялся.

– Клементина.

Я оторвала взгляд от пола и посмотрела ему в глаза.

– Да, – ответила я с теплой улыбкой и подбодрила его кивком.

– С младых лет у меня было безошибочное ощущение, что моя судьба и судьба Великобритании неразрывно связаны. Что страна призовет меня на помощь в ужасные времена. – Его щеки стали еще краснее. – Вы, наверное, думаете, что я питаю какое-то грандиозное заблуждение и хочу удрать в ужасе.

Я поспешила разубедить его, стараясь не выдать своего разочарования тем, что явно не могло быть прелюдией к предложению.

– Вовсе нет, Уинстон. Я восхищаюсь вашей преданностью нашей стране, – я едва позволяла себе думать о том, как восхитительно было бы, если бы мы поженились, если бы я разделила его великие стремления. Я глубоко желала традиционного, устойчивого брака с этим человеком, отличающегося от пустоты маминой богемной жизни с ее постоянной переменой мест, нестабильным финансовым положением и недостатком внимания из-за капризов ее постоянно меняющегося списка любовников. Не говоря уже о том, какой осмысленной будет жизнь с Уинстоном по сравнению с жизнью с другим человеком, с которым я прежде была помолвлена.

Краснота ушла с его щек, и они стали бледными как всегда.

– Ох, Клементина, как хорошо, что вы понимаете. Надеюсь, вы также поймете, что мне необходима рядом сильная, благородная женщина, – сказал он, выжидательно глядя на меня.

Казалось, он ждет ответа, но я понятия не имела, что сказать. Я догадалась, что он подводит к какому-то заявлению; я даже посмела надеяться, что это будет предложение. Но заявление о необходимости «сильной, благородной женщины» вряд ли равно предложению руки. И все же я не хотела разочаровывать его, если предложение скрыто в этих словах, потому я еще раз подбодрила его кивком и стала молча ждать.

Он снова прокашлялся и заговорил.

– За эти месяцы я очень привязался к вам. Нет, не так, гораздо больше. Осмелюсь сказать, что я влюбился в вас, Клементина, – он помолчал, затем, сверкая глазами, спросил: – Смею я надеяться, что вы тоже такое ощущаете?

Наконец-то он сказал слова, которых я так ждала. Я рассматривала этого человека, который был старше меня более чем на десять лет, важного, пусть и противоречивого, члена парламента, и видела впечатлительную натуру, скрытую под нелепой внешностью, того, кто понимал и разделял мое ощущение непохожести на других. В этот момент я с предельной четкостью поняла, что смогла бы прожить с ним жизнь. Эта жизнь не будет легкой – нет, она будет полна борьбы и честолюбивых замыслов, но она будет важной и будет иметь цель.

– Да, Уинстон, – ответила я, чувствуя, как от наплыва эмоций горят мои собственные щеки. Во время двух прежних неудачных помолвок я ни разу не признавалась в любви к мужчине и никогда не ощущала таких чувств ни к одному из них. То, что я испытывала к Уинстону, было совершенно иным и куда более сильным.

– О, Клементина, вы не представляете, как я счастлив, – он взял мои руки в ладони и глубоко вздохнул. – Я знаю, что мое ухаживание было коротким, но я хочу спросить, не окажете ли вы мне чести стать моей женой. Это не будет обычный брак, но он будет великим.

Не выпуская его напряженного взгляда, я немедля ответила:

– Я стану вашей женой, Уинстон Черчилль.

Глава четвертая

12 сентября 1908 года

Лондон, Англия

Колокола церкви Св. Маргариты вызванивают мягкую мелодию, так подходящую изящной красоте этой белокаменной церкви XVI века, устроившейся между Вестминстерским аббатством и зданием парламента. Эта музыка успокаивает мои нервы, пока дрожащий, мужественный звук колокола Биг-Бена не начинает отбивать время. Его бой заглушает нежную песнь Св. Маргариты, и на миг я теряюсь в какофонии спорящих колоколов и их протяжных раскатах. Затем внезапно становится тихо, и странная пауза повисает в воздухе.

– Пора, Клемми, – шепчет Билл.

Я смотрю на младшего брата, великолепного в его морской форме. Это единственный мужчина, которого я представляла ведущим меня по церковному походу к алтарю, даже если бы мой предполагаемый отец, которого я едва знала, был жив. В высоком уравновешенном джентльмене, сидящем рядом со мной, едва можно узнать того маленького мальчика, всегда последнего в выводке Хозьеров, тянущихся за матерью, пока мы мотались между Англией и Францией. Пока мать искала свободы от общественных ограничений и бегала от кредиторов, пока наша семья переезжала с места на место, мы, дети, жаждали стабильности и порядка в каждом новом доме. Билл, наконец, нашел все это во флоте, и мне было любопытно, обрету ли я это все сегодня, с Уинстоном.

Мой брат прав, конечно. Колокола перестали звонить, и мы должны выйти из кареты и пройти сквозь толпу людей, фотографов и журналистов, собравшихся вокруг церкви Св. Маргариты. Все это внимание, начавшееся с момента нашего объявления о свадьбе, было ужасно неприятным. Сначала я волновалась, что это просто грязный интерес, связанный с различием между нашей семьей и другими аристократическими семьями. Различие в финансах. В слугах. В соседстве и домах. В отцах. В матерях. Я была в ужасе от того, как много пристальный и внимательный глаз может раскрыть при ближайшем рассмотрении. Но проходили дни, статей и снимков становилось все больше, и я начала понимать, что в целом публика смотрит на меня совсем сквозь другие очки, чем те, через которые на меня смотрят равные мне. Для мира в целом я была красивой аристократкой, происходящей из старинного рода. Никто, казалось, не знал, что некогда я жила в квартире над торговцем рыбой в Дьеппе, или большой вопрос – кто мой настоящий отец. Журналисты и народ, столпившийся вокруг Св. Маргариты, хотели только мельком глянуть на невесту, чья свадьба называлась самой важной в году. Но в этот момент кажется, что все происходит с кем-то другим, не со мной, и я ощущаю, что не могу двигаться.

– Клемми, ты меня слышишь? – говорит Билл чуть громче.

Медленно, глядя на него словно сквозь туман, я киваю.

– Хорошо. Сначала выйду я, затем помогу спуститься тебе, – он одаряет меня самой победной улыбкой, открывая дверь кареты. – Разве я могу позволить красивой невесте споткнуться перед всеми этими камерами, правда же?

Эта ласковая подколка должна вывести меня из оцепенения. Но его шутка порождает настоящий страх, и я хочу дать Биллу тумака, словно он все еще маленький мальчик. Но вместо этого я беру его за руку и выхожу из кареты, щурюсь от солнца осеннего утра и ярких вспышек множества камер.

Как только я спускаюсь на мощенную брусчаткой площадку перед входом в церковь Св. Маргариты, я бросаю взгляд направо, чтобы убедиться, что все мои подружки вышли из своих карет. Я испытываю облегчение, когда вижу улыбающееся лицо Нелли. Сомнительно, что я смогу прожить хоть минуту сегодняшнего дня без Нелли и Билла рядом со мной.

За спиной Нелли стоят четыре остальные мои подружки – кузина Уинстона Клэр Фрюэн[19], мои двоюродные сестры Венеция Стэнли и Мэдлин Уайт и моя дорогая подруга Горация Сеймур, чей отец был личным секретарем премьер-министра Уильяма Гладстона[20]. В своих платьях из янтарного цвета атласа, черных шляпках с розами и камелиями и с букетами розовых роз эти девушки казались одинаковыми частями единого целого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Хеди Ламарр (9 ноября 2014 – 19 января 2000) – австрийская и американская киноактриса и изобретательница, чья популярность пришлась на 1930–1940-е годы. –Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

Вернуться

2

Георгианская архитектура, георгианский стиль – обобщающие наименования историко-региональных стилей английского искусства в период правления королей Ганноверской династии, которая охватывает практически весь английский XVIII век.

Вернуться

3

В данном случае имеется в виду цельнокроенное приталенное платье.

Вернуться

4

Беркхамстедская школа для девочек основана в 1888 году в г. Беркхамстед, Хартфордшир.

Вернуться

5

Суфражистки (от фр.suffrage – избирательное право) – участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав. Суфражистки также выступали против дискриминации женщин в целом в политической и экономической жизни. Считали возможным вести борьбу, совершая радикальные акции.

Вернуться

6

Сэр Сидни Корнуоллис Пил, 1-й баронет (1870–1938), офицер британской армии, адвокат и финансист, кавалер орденов «За выдающиеся заслуги» и Бани.

Вернуться

7

Сэр Лайонел Эрл (1866–1948), британский чиновник, дипломат, кавалер Королевского Викторианского ордена, ордена Бани, ордена Св. Михаила и Георгия.

Вернуться

8

Генриэтта Бланш Стэнли (1830–1921), вторая дочь Эдварда Стэнли, 2-го барона Стэнли из Элдерли. В 1851 году вышла замуж за Дэвида Огилви, 10-го графа Эйрли. Их старшая дочь, мать Клементины, леди Генриэтта Бланш Огилви (1852–1925) в 1873 году стала женой полковника сэра Генри Монтегю Хозьера.

Вернуться

9

Дворец Бленхейм, Бленейм (также Блейнхаймский дворец, Бленем) – родовое имение герцогов Мальборо, один из крупнейших дворцово-парковых ансамблей Англии. Расположен на окраине Вудстока в графстве Оксфордшир. С 1987 года – памятник Всемирного наследия ЮНЕСКО. Построен в 1705–1724 годах в редком для Англии стиле барокко по проекту Джона Ванбру и Николаса Хоксмура как резиденция первого герцога Мальборо и его жены Сары. Название получил в честь победы герцога над французами при Бленхейме. В 1874 году во дворце родился потомок герцога – Уинстон Черчилль.

Вернуться

10

Чарльз Ричард Джон Спенсер-Черчилль, 9-й герцог Мальборо (13 ноября 1871–30 июня 1934) – британский аристократ, военный и консервативный политик, пэр Англии. Носил титулы графа Сандерленда (1871–1883) и маркиза Блэндфорда (1883–1892). Он был также известен как «Санни» Мальборо.

Вернуться

11

«Брогам» (англ. brougham, правильное прочтение: Бруэм) – пассажирский кузов со съемной частью крыши над передним рядом сидений или вообще без нее, и четырьмя боковыми дверями. Данный вид кузова в основном является модификацией кузова типа лимузин, имеет два или три ряда сидений и остекленную перегородку за первым рядом сидений.

Вернуться

12

Майор Джон Стрэндж Спенсер-Черчилль (4 февраля 1880–23 февраля 1947) – британский военный и бизнесмен, второй сын лорда Рэндольфа Генри Спенсера-Черчилля (1849–1895) и леди Дженни Черчилль, урожденной Дженни Джером (1854–1921). Младший брат бывшего премьер-министра Великобритании сэра Уинстона Черчилля.

Вернуться

13

Фредерик Эдвин Смит, 1-й граф Биркенхед (12 июля 1872–30 сентября 1930), известный как Ф. Э. Смит, был британским консервативным политиком и адвокатом, который достиг высокого поста в начале XX века, в частности, как лорд-канцлер Великобритании. Больше известен как друг Уинстона Черчилля (Прим. ред.).

Вернуться

14

Джошуа Рейнольдс (16 июля 1723–23 февраля 1792) – английский живописец и теоретик, один из главных британских художников XVIII века, ключевой представитель (в том числе ведущий портретист) «большого стиля» в английской школе XVIII века. Первый президент Королевской академии художеств, член Лондонского королевского общества.

Вернуться

15

Джон Сингер Сарджент (12 января 1856–15 апреля 1925) – американский художник, один из наиболее успешных живописцев периода Belle Époque.

Вернуться

16

Томас Гейнсборо (14 мая 1727, Садбери, Саффолк – 2 августа 1788, Лондон) – английский живописец и гравер. Считается одним из самых значительных мастеров в британской живописи второй половины XVIII века. Гейнсборо был выдающимся портретистом, но также прославился и как превосходный мастер пейзажа. Он стал одним из основателей Королевской академии искусств в Лондоне.

Вернуться

17

Ланселот Браун (август 1716–6 февраля 1783), прозванный «способным Брауном» (Capability Brown), – английский ландшафтный архитектор, крупнейший представитель системы английского (пейзажного) парка, которая господствовала в Европе до середины XIX века. При устройстве своих садов симметрии каменных сооружений он предпочитал «естественные» пруды, насыпи, газоны и гармонично распределенные купы деревьев.

Вернуться

18

Консуэло Вандербильт, герцогиня Мальборо (2 марта 1877–6 декабря 1964) – представительница семьи американских миллионеров Вандербильтов, вышедшая замуж за 9-го герцога Мальборо, двоюродного брата Уинстона Черчилля. Самая богатая невеста викторианского времени, ее свадьба стала международным символом выгодного для обеих сторон брака. Развелась с мужем в 1921 году.

Вернуться

19

Клэр Консуэло Шеридан (1885–1970) – английская журналистка, писательница, скульптор.

Вернуться

20

Уильям Юарт Гладстон (29 декабря 1809–19 мая 1898) – английский государственный деятель и писатель, премьер-министр Великобритании в 1868–1874, 1880–1885, 1886 и 1892–1894 годах.

Вернуться