Магдалина Шасть
Арни снова голоден

Пролог

Надя медлительно водила тряпкой, задумчиво размазывая человеческую кровь по скрипучим половицам. Бесполезное это занятие – она уже битых два часа трёт, а разводы всё равно остаются. В качестве половых тряпок женщина использовала подручные материалы: колготки, штаны, детские пальто, а те выходили из строя почти моментально. Более подходящей ветоши в доме не нашлось. Огромный чёрный пёс породы Ньюфаундленд неторопливо прошёлся по чистому, оставляя за собой бурые следы. Словно назло. Нет, так дело не пойдёт!

– Арни, тупая псина, ко мне, – рявкнула женщина грозно, отчего милый, пушистый, как медвежонок, Арни приветливо завилял хвостом, но команду проигнорировал. Добродушная, но абсолютно невоспитанная собака младшего брата подчиняться Надежде не торопилась. Так и хотелось ударить непослушную скотину грязной тряпкой по глупой морде, но Надя сдержалась. Если это увидит Олег, случится истерика. Тот любил своего кобеля до фанатизма. Женщина зло швырнула тряпку в ведро и с трудом выпрямилась, по-стариковски закряхтев от внезапной боли в пояснице. Шутка ли – два часа ползать по широкому коридору на коленках, не разгибая спины! А тридцатипятилетняя Надежда, между прочим, не девочка. Совсем их с престарелой матерью загонял, шизофреник. Вода в ведре снова стала грязно-красной, как кровавые помои.

В комнате Олега кто-то слабо застонал. Очнулась? Какая живучая. Но с дырой в животе всё равно долго не протянет. Надя приоткрыла дверь и недружелюбно уставилась на голую, бледно-синюшную, как курица из коммерческого ларька, девушку. Та полулежала на полу в изголовье кровати, неестественно вывернув ногу, словно сломанная кукла.

В спальне младшего брата стоял жуткий кавардак: замызганная, месяцами нестиранная простыня сползла вниз, подушка в подозрительных пятнах напоминала куль, набитый тряпками. Олег с детства ненавидел застилать свою постель, как ни пыталась заботливая мать приучить его к порядку. Видимо, психологическая травма.

– Чего вошкаешься? Больно? – буркнула Надежда, ощущая в груди что-то похожее на сожаление. Конечно, она могла бы помочь этой дурочке спастись, но кровавые потёки на худых бёдрах и бледные, почти белые губы жертвы и так указывали на скорое избавление от страданий. Вчера утром Олег немного разозлился и проткнул живот молодой пленницы шилом. Младший Надин брат последнее время частенько выходил из себя, потому что мучился головными болями. Мама даже сходила в аптеку и купила ему аспирин, но упрямый и капризный Олег принимать таблетки отказался. Впрочем, он и без головных болей был вспыльчивым и ранимым. Трудное детство испортило его сложный от природы характер. Наверняка глупая девица что-то ляпнула. Сидела бы молча, умерла бы быстро. Хотя, быстро у изощрённого Олега никто не умирал. Пристрастий брата сестра не разделяла, да и вообще вся эта возня с человечиной ей претила, но Олег получился таким, каким получился, и осуждать его старшая сестра не бралась. Господь не просто так даёт людям жизнь, а потом отбирает её без сожаления. Неисповедимы пути.

– По-мо-ги-те, – чуть слышно промямлила раненая, но смысла помогать живому трупу Надя не видела. Девчонка всё равно не жилец, а спасать обречённую на скорую смерть бессмысленно. Тем более, что, в случае огласки, ни в чём не повинную Надежду могли бы принять за соучастницу. А она просто помыла полы.

– Не понимаю я таких, как ты. Как можно незнакомому человеку настолько довериться? Сами пришли, а теперь «Помогите»? Странные.

Надя точно знала, что такие, как эта слабеющая худышка, приходили к брату, склонному к эпатажным выходкам, регулярно, но старалась не вникать. Девчонки сами выбирали, с кем идти, а Олег… он же особенный.

– Хорош с собачим ужином тарахтеть. Где мать? – перепачканный кровью мужчина с пилой в руке уже почти расчленил в ванной труп одной из трёх подружек. Обычно разделывать тела он заставлял своих измученных и оттого покладистых невольниц, но последняя жертва настолько ослабела, что не могла поднять инструмент. Поэтому хозяин возился сам, – Сколько можно ходить? Волки её съели? У меня полная ванна костей, уже некуда складывать. Арни, на, мальчик! – кусок мяса на косточке смачно плюхнулся на только что вымытый пол.

– Олег, ну, в кого ты такая свинья? Я же только что помыла. Больше не буду за тобой убирать. И зачем ты кормишь собаку трубчатыми костями? Он же желудок поранит и сдохнет! Ну, и вонь у тебя в ванной стоит. Сколько они у тебя лежали? Даже я, со своим ринитом, задыхаюсь. Всё, я ухожу. Пусть мама за тобой моет.

Сестра была единственной женщиной, на чьи агрессивные выпады Олег никак не реагировал. Её бархатистый и тягучий голос умиротворял злопамятного и скорого на расправу серийника. Временами ему казалось, что это мелодичное меццо-сопрано принадлежит не Надежде, а ему самому. И плотно сбитая женская фигура в тёмно-бордовом платье лишь его второе «Я».

Глубоко верующий мужчина относился к человеческой душе с уважением, поэтому никогда не расчленял трупы сразу после смерти. Он терпеливо ждал, пока душа покинет тело. Они (тела) сами «говорили» ему, когда готовы. Иногда счёт длился на несколько суток. Но у этого священного действа имелся естественный побочный эффект.

Следующим утром соседи нажаловались участковому на невыносимую трупную вонь, исходящую из квартиры Олега, и дверь взломали менты. Полуживая, доведённая до полного истощения жертва, у которой из-за ранения кишечника начался перитонит, успела дать показания и благополучно преставилась. По странному стечению обстоятельств о Надежде она умолчала. Может быть, просто не запомнила. Останки, которые мать не успела закопать на пустыре, стали уликами. В общем, всех ближайших Надиных родственников арестовали и неожиданно осиротевшего «медвежонка» Арни Наде пришлось забрать к себе.

Глава 1. Деревенское детство

Надюшка привычно притаилась в сарае, с наслаждением вдыхая запах ароматного сена. Ей нравилось, как в широкую и кривую щель над дверью заглядывает игривое солнышко, заботливо освещая маленького, трудолюбивого паучка в липкой паутинке. Оп, мушка попалась. Надя чуть не захлопала в ладоши от восторга. Сорвалась! Улетела. Как жалко.

– А ну, иди сюда, шалава! – раздалось совсем близко, отчего девочка машинально сжалась в напряжённый комочек, ещё глубже закапываясь в пахучий стог. Послышались глухие удары чего-то тяжелого о металлические ворота и визгливые женские вскрики и причитания.

Наде нравилось разглядывать паучков и других насекомых, придумывая им имена и фантазируя, но её увлечение родители не одобряли. Мать требовала от девочки посильной помощи по хозяйству, а отец – подчинения и хороших оценок, но сами родственники идеальным характером не отличались и давно жили между собой, как кошка с собакой. Папа частенько выпивал и гонялся за мамой по огороду, а мама… иногда Наде казалось, что мама собирается папу убить. По крайнее мере то, что мама папу ненавидит восьмилетняя Надежда чувствовала каким-то шестым чувством. «Ничего-ничего, узнаешь ещё» – тихонько грозилась родительница срывающимся на слёзы голосом, когда агрессивный выпивоха заваливался спать. Что она имела в виду?

Маленькая зелёная мушка зацепилась прозрачным крылышком за невесомую паутинку и принялась неистово биться и громко жужжать, ещё больше запутываясь. Счастливый паучок уже перебирал тонкими лапками в предвкушении скорой трапезы. Наде даже показалось, что тот радостно улыбается. На несколько секунд выбившаяся из сил мушка замолкла. В сарае стало до звона в ушах тихо. Но умная девочка знала, что это лишь иллюзия победы. Грядёт вторая, самая отчаянная волна сопротивления. Опьянённый противостоянием паук медленно пополз к своей жертве, перебирая лапками, но обречённое стать его сегодняшним ужином насекомое забилось в липких сетях с утроенной силой. Паутина с пауком неистово завибрировали. Какая сильная муха. Но она уже не вырвется.

– Да ты же убьёшь её, идиот! Она же беременная. Изверг! Оставь-оставь! Иван, оттащи его! Иван! Убьёт бабу! Изверг!

Соседка часто вступалась за обижаемую супругом мать и даже разрешала им с Надькой ночевать у себя, пока дурной и пьяный Надин отец буйствовал. Но синяки с маминого лица всё равно не сходили. Мать оправдывала это тем, что у неё какая-то особенная «жидкая кровь», но маленькая Надя давно знала, что кровь жидкая у всех: у уток, у кур, у свиней и даже у неё самой, поэтому в маминых словах сомневалась.

– Надюшка, вот ты где, – соседка, тётя Варя широко распахнула дверь сенника, впуская в сарай солнечный свет, запах дыма из печной трубы и мужскую ругань, – Пойдём ко мне. Пойдём ко мне, пока дядя Ваня с твоим папкой по-мужски гутарит. Изверг. Убил твою мамку. Пойдём, не бойся.

Надя не боялась.

Она вскользь, с тупым детским равнодушием бросила взгляд на огромный беременный живот избитой матери, лежащей в траве под забором, и позволила сердобольной соседке увести себя в пахнущую укропом кухню. Голодная Надя с самого утра ничего не ела и безумно хотела кушать. Соседка тётя Варя усадила горемыку за стол, расторопно налила той в глубокую тарелку горячего куриного супа и ловко отрезала большим ножом ломоть пшеничного хлеба.

Флегматичная, русоголовая девочка с вялым любопытством наблюдала за озадаченными какой-то серьёзной проблемой взрослыми из открытого настежь окна, пока суетливые, румяные от волнения женщины бегали туда-сюда в поисках телефона, пытаясь вызвать скорую помощь. У них что-то не срасталось. То ли связи не было, то ли машины. Наконец, кто-то из соседок позвал старую бабку-акушерку.

Уже потом, намного позже, будучи взрослой, Надежда поймёт, что именно в тот роковой день у покалеченной в неравной схватке матери начались преждевременные роды и на свет появился тот, кого так упорно и безропотно ждала все эти годы очерствевшая, но не сломленная жертва привычного для обывателя бытового насилия: сын. Опора и защита. Только очень-очень слабенький, потому что недоношенный.

Ну, а пока Надя, довольная и радостная оттого, что никто не заставляет её пропалывать грядки и таскать тяжёлые вёдра с водой, жадно и часто хлебала горячий, наваристый бульон, обжигая тонкие, сжатые в некрасивую розовую складочку губы. Честно говоря, на проблемы взрослых апатичной девочке было наплевать. В глубине души она мечтала навсегда остаться у заботливой соседки, а к злым, вечно матерящимся родителям возвращаться не хотела.

Но вечером того же дня, свернувшаяся маленьким калачиком в чужой постели Надюшка разочаровалась. Колючее и душное одеяло пахло дешёвым стиральным порошком и цыплятами. И оказалось, что не только родители, а все, абсолютно все, мужчины и женщины ненавидят друг друга.

Телевизор в соседней комнате орал слишком громко, чтобы расслышать грязные, не предназначенные для детских ушей подробности разворачивающейся в потёмках драмы, но то, что миролюбивые на вид хозяева ругались, девочка поняла по истерическим вибрациям высокого женского голоса и недовольному мужскому рычанию. На обёрнутой потёртой клеёнкой тумбе стояла чадящая, то и дело грозившая окончательно потухнуть керосиновая лампа, которая распространяла по дому специфический запах горелого керосина. Лампа мягко освещала скромное убранство небогатой хаты, придавая спальне уюта. Слабый огонёк красиво вибрировал внутри прозрачного стекла, превращаясь на стенах в загадочно движущиеся светотени.

По своему обыкновению, чтобы не бояться, Надя сосредоточилась на рассматривании настенного ковра, обнаружив в причудливых узорах фигурки людей и животных, и, фантазируя, совершенно отключилась от неприглядной и опасной действительности, погружаясь в мир грёз.

Если те двое за стеной начнут драться, нужно будет куда-нибудь спрятаться. Куда? В шкаф? Под кровать? Может быть, просто накинуть на голову одеяло? Но, по опыту, одеяло никогда не спасало. Довольно скоро вымотанная за день девочка уснула, а приветливый, маленький огонёк погас. Двое за стеной понемногу успокоились.

– Ну, куда я её дену? Людка в больнице. Вань, ну, что ты, как сволочь? Дитё не виновато. Как её с этим душегубом оставлю? Он же не просыхает третий день.

– У неё родственники есть. Тётке отдай. Возишься с чужим дитём, как бесплатная нянька. Лучше б своего родили.

– Ваня, но ты же знаешь, что не получается.

– А как тут получится? Когда малая тут? Я, Варвара, не железный. Мне нормальная баба нужна. А у тебя вечно всё болит: то голова, то пузо. То дитя чужого в дом тащишь. Двор проходной. Ещё и за Людку впрягаться гонишь. Надоело. Пусть сами разбираются.

– Жестокий ты, Ваня. Вот, что я тебе скажу.

– Да, жестокий. Надоело мне в этой деревне гнить. Три мужика на всё село, да и те алкаши. Поговорить не с кем. Скоро сам сопьюсь. Я в город уезжаю, к сестре. Она давно меня к себе зовёт, работу хорошую предлагает – на заводе. Там комнату в общежитии дадут. Семейным-то площадь побольше, конечно, но я и без тебя не пропаду. Может, даже разведусь с тобой и другую жену возьму. А ты, как хочешь. Сама с соседом дерись.

– Вань, да как же так? Я же тоже в город хочу. Не надо со мной разводиться!

– Значит, поехали.

– Когда?

– Сейчас собирайся. Я же тебе уже пятый день намекаю и так, и эдак, совсем меня не слушаешь? Корову продали, птицу зарезали. Ничего не держит. Автобус в двенадцать.

– А картошка? А сад? А дом наш?

– Дом я продам, когда устроимся. А там и картошка, и яблоки, и апельсины с тутовником будут. Обещаю. И к медицине поближе – полечишься по-женски. Я нормальную семью хочу, а не бобылём при живой жене по земле шататься.

– Ах, Ваня, какой же ты заботливый и решительный. Ой. А Надька?

– К тётке отведи.

– Надюшка, проснулась? Собирайся, моя хорошая.

Надькины мечты о сытой жизни потерпели фиаско. А чего она от соседей-то хотела? Правильно мамка говорит, что чужие дети никому не нужны. Только привыкла к тёте Варваре с дядей Иваном – предательство. Но верить нельзя никому – родственники не лучше. У папиной сестры даже собака от голода сдохла. Не потому, что тётка бедно жила, в селе и победнее есть, просто баба она была жадная и ненавистная – зимой жменьку снега не выпросишь.

– Надюшка, ты меня пойми. Работящими мужиками разбрасываться нельзя. Надо же – в город позвал! Радость-то какая. Наша-то деревенька совсем загибается. И вам с мамкой в город надо. Там женщины-работницы нужны, на швейную фабрику. И комнату вам дадут, только решиться надо. Хотя, куда твоей мамке сейчас, с младенцем-то? Да уж. Не повезло тебе, милая. Надюшка, пойми меня.

Надя понимала. Понимала, что хочет есть. В голодном желудке заурчало.

– Тётя Варя, а можно чего-нибудь покушать?

– Покушать? А, ну, да, ну, да. Сейчас я тебе свёрток соберу. Пирожки будешь? Только давай я тебя отведу, а ты у тёти Таи поешь, а то дядя Ваня сильно ругается.

Возле дома из белого кирпича, через две улицы, в неухоженном дворе, поросшем пыреем и пастушьей сумкой, злая и неприветливая тётка первым делом отобрала у Надюшки заветный свёрток с пирожками и приказала той не придуриваться.

– Дети должны кашу есть, а от пирожков они жиреют. Чёрт тебя ко мне принёс, лишний рот, проклятая бездельница, – пробухтела она сквозь пожелтевшие от увлечения папиросами зубы и грубо выругалась.

Надюшкин отец часто и много ругался, но даже он не знал таких хитрых и звучных словечек, как эта худющая женщина с налитыми кровью глазами. Девочка пообещала себе, что обязательно научится ругаться так же. Зачем? А затем, что в плохих словах жила неуёмная, первобытная сила, заставляющая спины слабых сутулиться и убегать от сильных в страхе. Маленькой, вечно голодной Надежде сила не повредит.

На следующий день Надежда снова оказалась в отчем доме. Прокормить прожорливую восьмилетнюю племянницу тётя Тая оказалась не в силах.

Глава 2. Надежда и опора

Через некоторое время загадочная и заметно похорошевшая мать вернулась домой с молчаливым свёртком.

– Надька, иди сюда. Хочешь на мою надежду и опору посмотреть? – доверчиво подмигнула она сидевшей на скамейке под яблоней дочери, – Нет, не так. Надежда – это ты. А он – моя опора. Опора и защита, – мамка широко улыбнулась, обнажая ряд жёлтых и неровных зубов. Передний резец у неё во рту почему-то отсутствовал. Наверное, папа выбил, – Ну, чего, как мумия, сидишь? А ну, иди сюда.

Надюшке совсем не хотелось смотреть на содержимое свёртка, но спорить с матерью она не решилась – обречённо приподнялась и двинулась родительнице навстречу, чтобы краем глаза заглянуть в детское одеяльце, изображая любопытство.

«Опора» оказалась жёлтой и чудовищно сморщенной, а «защита» невероятно худой и маловесной. Некрасивый, желтушный младенец в плюшевом конверте меньше всего походил на человека, напоминая искусственно состаренную куклу.

– Смотри, какой красивый, – мать улыбнулась ещё шире, отчего её впалые щёки покрылись тонкими и частыми морщинками, – Красивый? Чего молчишь, глупая? Мужчина. Сын. Твой брат, – она слегка потрясла свёртком возле Надькиного носа в попытке самоутвердиться, – Где отец? Совсем себе голову отбила? Чего молчишь всю дорогу? Надька. Эй!

– Не отбила я, – буркнула Надежда, воинственно нахохлившись. Болтовня матери ей наскучила. Хотелось куда-нибудь спрятаться и разглядывать пауков и паутину, освещённую солнечными лучиками. Но, скорее всего, предаваться размышлениям сегодня не получится, потому что сейчас начнётся визг и смертоубийство, так как папа ушёл к местной самогонщице Райке. Хитрая дочь проследила за ним из-за густых зарослей малины, – Папа к тёте Райке пошёл.

– К Райке? – Рая была замечена не только в самогоноварении, но и типичном для легкомысленной особи поведении. Мать привычно нахмурилась, – Да и чёрт с ним, – решила она через пару секунд, на удивление легко пуская семейное благополучие на самотёк.

Маленькая Надя никогда не понимала, почему глупая мать так бесится из-за того, что отец ходит к другим женщинам. Ведь пока его нет дома, можно спокойно заниматься своими делами, и никого не бояться. Но безумная дурёха упорно искала супруга по соседкам, матерясь и проклиная «бледнорожих» соперниц, и неминуемо налетала на крепкий мужнин кулак. Даже тётя Варя ругала её за спесивый и гордый нрав. А сегодня мамка по-настоящему Надю удивила. Наверное, и правда «опору и защиту» родила. И успокоилась. Может, даже папку бросит.

Надюшка внутренне улыбнулась. Отца она немного побаивалась и совершенно точно не любила. Последние дни, пока они жили без мамы, небритый, заросший, как снежный человек, отец очень много пил и время от времени обзывался на кого-то невидимого. Слава Богу, о Надьке он почти не вспоминал и поэтому девочку не трогал. Та кормилась объедками со стола, пока родитель слонялся по деревне, либо спал в бурьяне между грядками, и отсиживалась в любимом сарае, когда батя просыпался. Поначалу избегать случайных встреч было довольно сложно, но со временем их биоритмы синхронизировались, и дочь с отцом почти не встречались. Благо, от непрерывных возлияний пьяница сильно ослабел и стремления к воспитанию детей не проявлял.

Людмила положила младенца в свою постель, заботливо перепеленав того в чистое, и проспала рядом с ним до самого утра. Ребёнок оказался, на редкость, тихим, побеспокоив мать среди ночи всего пару раз. Он не заорал даже, когда обкакался, а лишь чуть слышно закряхтел. Спокойный ребёнок – счастливая мать. Женщина поняла, что её день настал. Теперь жизнь изменится к лучшему. Навсегда.

В соседней комнате спала умиротворённая, наконец-то, искупавшаяся в большом, алюминиевом тазу Надежда, понемногу начинавшая осознавать, что у неё появился маленький братик. Ей всю ночь снилось, как они бегают со сморщенным, как старичок, братишкой по лугу, ловя разноцветных бабочек.

А утром деревенские мужики притащили полумёртвого батю, с синяками вместо глаз и свёрнутым набок носом. Они волочили собутыльника за потные подмышки по земле, словно мешок картошки. Кажется, отец провалился в выгребную яму и вонял так, что от отвращения морщились даже кошки.

– Люсь, его бы в больницу. Но сначала отмыть. Не уберегли. Прости, – пробасил батин приятель, виновато потупившись, – Я его пальцем не трогал, – зачем-то добавил он, пряча стёсанный кулак за спину.

Не скрывающая своего удовлетворения мать велела бросить пострадавшего возле крыльца и равнодушно отправилась в дом кормить младенца.

– Настигла расплата, – ухмыльнулась злопамятная женщина радостно.

Надежда уставилась на избитого мужчину с наивным любопытством. В первый раз она видела сильного и злого отца в таком состоянии. Обычно бил он, а не его.

Опухшее, багрово-синюшное лицо распростёртого на земле человека отекало прямо на глазах, и голова, казалось, выросла вдвое. Много позже Надя увидела похожую голову в документальном фильме про пришельцев. Меньше всего это чудовище походило на отца. Инопланетный монстр слабо зашевелился, резко кинулся в сторону, и из его мерзкого рта потекла тёмно-красная жидкость. Теперь завоняло не только испражнениями, но и кровью. Запах крови девочка не спутала бы ни с чем другим. Даже в своём юном возрасте, опытная не по годам Надежда, регулярно помогавшая матери рубить уток и кур, знала, как пахнет кровь: сладко, тягуче, до тошноты приторно. Но кровь этого существа пахла особенно мерзко. Позже Надежда поняла, что неприятную вонь придавала соляная кислота в желудочном соке. А то, что вусмерть пьяный пропойца каким-то чудом перевернулся, спасло его никчёмную жизнь от удушения собственной блевотиной.

Страшно девочке не было. Скорее, ей было интересно, умрёт пришелец или нет? Лучше бы умер. Неужели мамка повезёт его в больницу? Им было бы так хорошо вдвоём. Нет, уже втроём!

– А-а-о-у, – застонал пьяница громко, с трудом разлепляя фиолетовые веки, и потянулся к дочери слабой рукой. На минутку он захлебнулся и закашлялся, брызгая кровавой слюной во все стороны, и принялся плеваться выбитыми зубами. Один из зубов довольно ощутимо ударил задумавшуюся девчонку в лоб. Надюшка резво вскочила и бросилась в дом, споткнувшись о материны туфли.

Каким образом мамка отмыла и переодела этот кусок человеческого мяса, Надя не знала, но к обеду охающий на разные лады, избитый и беспомощный родитель уже лежал в чистой рубахе на кровати возле выложенной белыми кирпичами печи. Батя некрасиво скалился кроваво-серыми пеньками зубов и выл, как собака, но встать без посторонней помощи не мог, поэтому никто его не боялся. Вечером он и вовсе тронулся умом, принявшись ожесточённо с кем-то спорить, и мамка позвала сельского фельдшера. Та чертыхнулась, перекрестилась и со словами «Так козлу и надо» посоветовала молчаливо ухмыляющейся Людмиле отвезти пострадавшего в больницу.

– А то скажут, что ты убила, – шепнула медичка умиротворённой, отрешённо кормящей младенца грудью хозяйке, заговорщицки кивая куда-то в сторону, – Все знали, что не ладили вы. Что с дитями будет, если тебя приберут? Люсь, не дури. Да и я не могу не отреагировать. У него точно с башкой что-то. Гематома, мож. В больницу надо. На рентген. Не дури, Люсь.

Умиротворённая и светлая, похожая на деву Марию с иконки, мамка снисходительно кивнула, опустив голубые глаза на жадно вцепившегося в грудь ребёнка. На мгновенье невероятно похорошевшее женское лицо осветило клонящееся к горизонту солнце, беспощадно заливая их с малышом кровавыми лучами. Маленькая Надюшка невольно залюбовалась открывшейся её очарованному взору картиной. Девочку невольно охватил священный трепет – к ним с мамкой спустился сам Иисус! Да, в те годы ходить в церковь было не принято, потому все сознательные трудящиеся строили коммунизм и в Бога не верили. Но иконы всё равно висели в любой, мало-мальски обустроенной деревенской избе на всякий случай.

– Дьявол пришёл! Дьявол родился! – хрипло и страшно заорал из своей кровати с металлической сеткой так удачно избитый собутыльниками душегуб и обмочился.

Беспрерывно стонавшего и разговаривающего с несуществующими людьми отца всё-таки госпитализировали, и Надежда с Людмилой зажили спокойной, почти счастливой жизнью.

Людмила назвала сына Олегом, объясняя дочери, что тот родился неспроста, а значит он Вещий. По словам матери, выходило, что рождение жёлтого сморчка пророчит много священной радости и обещает избавить Люсю, святую мученицу, от всех прошлых страданий. Женщина долго объясняла дочери, как она к этому шла, как поняла, что избранная, но очень скоро Надюшка устала и перестала вникать в рассказ, тупо пялясь на маленький серебряный крестик на располневшей материной груди. Перед восторженными глазами девочки ещё долго стоял светлый образ из библейского сюжета.

Глава 3. Ну, и кто тут мужик?

Из маленького носа худенького Олежки вытекала желтовато-зелёная слизь, а сам мальчишка визгливо и заливисто кричал, изо всех сил упираясь и не желая сделать ни шагу.

– Пойдём, дурак, – сестрёнка упрямо тащила его к невысокому пеньку для забоя кур, но мальчик так сильно боялся, что неожиданно вцепился острыми зубами в Надькино предплечье. Та завизжала от резкой и пронзительной боли, неминуемо ослабляя хватку. Выступила алая кровь, – Отцепись, скотина! Ща в ухо получишь! – на глаза выступили слёзы, но сестра не сдавалась и со всей силы треснула брата по голове сложенной в кулачок ладонью. Костяшки пальцев больно ударились о твёрдый череп ребёнка. От резкой боли у ушибленной Надьки ухнуло в животе и подкосились ноги, и девочка завыла в голос, как волчонок.

– А ну, пошла отсюда! – по своему обыкновению, кто из детей прав, а кто виноват, мать никогда не разбиралась и всегда принимала сторону младшего, – Зачем брата мучаешь, дура?

Олег, почувствовавший поддержку, отпрянул от руки сестры, со злым удовольствием слизывая её солёную кровь со своих пухлых губ. От страха он вцепился в Надьку с такой нечеловеческой силой, что прокусил той кожу. Маленький, щуплый, с белобрысым хохолком на голове и окровавленным ртом он походил сейчас на волнистого попугайчика, нарушившего диету.

– Я хотела научить его рубить кур, – буркнула обиженная Надька сквозь слёзы, тщетно пытаясь свести края раны пальцами. Небольшая рваная рана на предплечье отчаянно кровоточила, – Он трусливый, как овца. Над ним будут в школе смеяться.

– Я тебе приказала курицу разделать или ему?

– Мне, – Надежда всхлипнула.

– Ну, так и чего стоишь?

Девчушка выругалась себе под нос и отправилась горделивой походкой в курятник. Она не чувствовала обиды, но ощущала целеустремлённую решимость. Всё равно всё будет так, как она захочет. Надя научит брата не бояться. Когда матери не будет дома, она привяжет-таки этого несчастного труса к дереву и заставит на это посмотреть!

В курятнике пахло помётом, а в воздухе летали чьи-то перья. Опять петух курей гонял. Соседские девчата почему-то называли это хулиганское действо «свадьбой» и странно хихикали. Неудивительно. Всё самое жуткое и неприятное происходит с женщиной после свадьбы. Во всём животном мире самцы обижают самок, но с Надеждой этот номер не пройдёт! Хотя бы потому, что она знает, как с топором обращаться. Даже мать так не умеет. Пусть только попробует какой-нибудь самец с ней «свадьбу» сыграть! Надя привычно выбрала самую тучную курицу, крепко захватила ту за мигом всполошившиеся в тревоге крылья и угрюмо потащила к жертвенному алтарю.

Как можно не уметь рубить кур? Ну, и что, что брату всего три года? Надежда умела это делать с рождения. А если свинью нужно будет зарезать? Или овцу? Кто в доме мужчина? Она или Олежка? Слюнтяй.

Надюшка занесла топор, уверенным и быстрым жестом отрубила птице голову и невольно залюбовалась бордовыми струями, резво стекающими по окровавленному пню в зелёную траву. Девчонка дала крови стечь, как учили, и бросила обезглавленную тушку в ведро. Та забилась в слабеющих конвульсиях.

Ну, и что здесь такого? Элементарно. Главное – сноровка. И не отпускать раньше времени, чтобы без башки к соседям не убежала.

Ничего, глупый, маленький Олежка, сеструха тебя научит!

– Покажи, что у тебя с рукой, – смилостивилась довольная мать, когда умелая дочь принесла ей на кухню уже общипанную куриную тушку. Хорошая девчонка растёт, хозяйственная, – Ничего себе. Никогда не видела, чтоб дитё так кусалось. Пойдём, зашью.

Мать зашивала Наде раны обычной швейной иглой и шёлковыми нитками. Так было принято в их семье издревле. Раны воспалялись и нагнаивались, и нитки впивались в разбухшую от отёка кожу, но это был единственный способ показать свою материнскую любовь. Мудрая Надюшка всё понимала, героически терпела боль (анестезию операция не предусматривала) и никогда не возражала.

– Мать всегда поможет. Кому вы, кроме матери, нужны? Мать плохого не сделает, – увещевала Людмила притихших детей, делая стежок за стежком под тихое кривляние дочери и молчаливое сопение брата. Младшенький очень любил следить за этой кропотливой работой, на радость непрофессиональной медсестре. Будущий хирург. И никакой он не трус. Подумаешь, птичек боится. Мать тихо гордилась. Хорошие у неё дети. Слава богу, не в отца.

Тот в кои-то веки уехал в город на заработки, но по слухам угодил в ЛТП¹. Во всяком случае, хозяин находился далеко и никого из домочадцев лихим кулаком достать не мог. Какое-то время еле оклемавшийся после получения черепно-мозговой травмы кормилец не бухал, но ходить по бабам и предъявлять претензии к супруге не переставал никогда. Поэтому отсутствие опостылевшего мужа дома Людмилу только радовало. Она успокоилась, похорошела и впервые задумалась о разводе всерьёз.

«Вещему» Олегу уже исполнилось три года, но он всё ещё не разговаривал. Молчал. Иногда мычал. Да, он был вредным, упрямым и вспыльчивым, но, в силу выше указанных обстоятельств, наябедничать не мог. И однажды, когда мать ушла по утру на делянку пропалывать картошку, сестра решилась.

Чтобы сразу обезвредить мелкого кусаку она подкралась к тому сзади и резво накинула на белобрысую голову холщовый мешок. Брат отчаянно забился в крепких девичьих руках, невнятно мыча и неумело барахтаясь, но Надя была к этому готова. Она привязала Олега к дереву плотным жгутом-шпагатом, как можно сильнее стянув мальчишке руки за спиной. Верёвки безжалостно впились в детскую плоть, отчего маленькие кисти побелели.

– Ори, сколько влезет. Соседи уехали, спасать тебя некому, – равнодушно проговорила сестрёнка, стаскивая мешок-защиту с головы братика, – Сейчас курочку принесу. Самую жирную!

Насмерть перепуганный Олежка заорал благим матом, что было мочи, и беспомощно расплакался.

Содержимое детского желудка изверглось вонючим фонтаном вместе с брызнувшей из-под топора тёмно-вишнёвой кровью. И затем чувствительный Надькин нос ощутил и другой внятный, говорящий сам за себя запах. Светлые штанишки Олежки приобрели крайне подозрительный желтоватый оттенок.

– Обосрался? – закричала разозлённая девчонка в бешенстве, в приступе ярости суя окровавленную, бьющуюся в предсмертных конвульсиях тушку прямо в лицо зарёванному пацанёнку, – Смотри, трус. Смотри сюда, гад!

Обезглавленная курица рванулась и неожиданно вырвалась из цепких Надькиных рук, отчаянно хлопая крыльями. Перепачканный куриной кровью, рвотными и каловыми массами Олег тут же потерял сознание.

Вечером того же дня мать впервые избила Надьку до багровых синяков и заперла хулиганку в сыром и холодном погребе.

Зато неразговорчивый Олег заговорил. Видимо, запредельный испуг привёл, наконец, сбившиеся из-за сложных родов нервные процессы в норму.

– Смари, г-гад! Г-гад! – бегал он по огороду, топча смелыми ногами вьющиеся по земле листья тыквы, пока избитая Надька сидела в погребе с банкой сливового компота в руке, прижатой к огромной фиолетовой шишке на глупом лбу.

Больше никогда мать не доверяла Надежде младшего брата и повсюду таскала его с собой.

Глава 4. Социализация

Осенью закрыли сельскую школу. Деревенька отживала своё. Люди массово уезжали в город, учить немногочисленных детей стало некому. Урбанизация поглощала близлежащие сёла, как мифическая Харибда, оставляя после себя заросшие сорняком пустыри и полусгнившие, покосившиеся без заботливой хозяйской руки избы.

В городе давали жильё, а рабочих рук всегда не хватало. Кроме того, в случае бытового насилия Людмила могла обратиться к участковому, ведь пьяниц и дебоширов в стране не любили. Поэтому, когда супруг позвал их в Н*, мать семейства сомневалась недолго. Разнополые дети давали надежду на получение двухкомнатной, а то и трёхкомнатной квартиры, и это вселяло уверенность в будущем. А ещё Людмила давно хотела сделать химическую завивку на свои русые, прямые и тонкие, как солома, волосы, но выйти с новой причёской «в люди» в посёлке было некуда. Теперь всё изменится! А потом, когда у забитой, не видящей в жизни ничего хорошего женщины появится престижная (да хоть какая) работа, большая квартира и шикарная, модная внешность, можно будет подумать и о разводе.

Оптимизма матери Надя не разделяла. Дурной холодок под ложечкой всё чаще мучал её тревожными, дождливыми вечерами. Здесь, в своём безрадостном, но привычном мирке, она была по-своему счастлива, а о большом и шумном муравейнике по ту сторону забора она не знала ничего. Наверняка придётся ходить в большую, городскую школу, общаться с другими учениками и пытаться с ними подружиться. Привыкшая к уединению девочка бессознательно опасалась, что не впишется в новую жизнь и, конечно, оказалась права.

После переезда в город стало очевидно, что за место под солнцем Наде придётся драться. Оказалось, что она некрасивая, грузная и застенчивая, а такие девочки никому не нравятся. Кроме того, к двенадцати годам у неё заметно округлилась грудь, чего коварные и завистливые ровесницы не прощали.

В моде были светленькие и стройные, с узкими бёдрами и голубыми глазами, а Надежде с внешностью не повезло. Как же ненавидела она, волоокая и тучная, похожая на недавно отелившуюся корову, белявых, смелых, симпатичных и высокомерных девочек! Точнее, она ненавидела одну из них… Сашку!

– Осинцева, ты в каком универмаге шаровары покупаешь? – язвительно интересовалась стройная Александра, когда они переодевались на физкультуру, – Ой, прячьте провиант, а то Осинцева сожрёт, – ёрничала красивая дрянь в столовой под ехидные смешки многочисленных приспешниц.

Надя никогда не находила слов, чтобы поставить дерзкую одноклассницу на место, и лишь молчаливо хлопала длинными ресницами (хоть в чём-то Бог её не обделил), мечтая раствориться в воздухе, как сахар-рафинад в стакане кипятка. Ежедневно она копила в себе злость и даже репетировала обвинительную речь перед зеркалом, но в самый ответственный момент забывала, что собиралась произнести. Парировать не получалось. Нет, Надежда не была глупой, всё схватывала на лету и довольно скоро подтянула успеваемость, на удивление педагогам, но при нападении более популярной особи робела и безнадёжно терялась. Даже давние уроки русского языка от родной тётки Таи совершенно выпадали у неё из памяти при виде белокурой мучительницы.

Сашка. Александра Кассимская. Красивая, высокомерная дрянь. А ещё пионерка! Какой же из неё пионер – всем детям пример? Знала бы о Надькиных обидах их классная руководитель, активистка и матёрый коммунист Зинаида Степановна! Но та находилась в благостном неведении. Признаться в травле со стороны одноклассницы для гордой и самолюбивой Надежды было равносильно смерти. А среди сочувствующих, если таковые и нашлись бы, ябедничать было не принято. Стукачей отлучали от коллектива навсегда. Им не подавали руки до самой старости, и хоронили за оградой кладбища, как самоубийц.

В тот день запыхавшаяся и взмокшая после физкультуры Надежда не нашла своих колготок. Колготки должны были висеть на крючке под форменным коричневым платьем, но почему-то не висели. Надька пролезла по чужим вешалкам, залезла под лавку, заглянула за батарею, нашла чей-то пионерский галстук и замызганный грязью белый носок, но желаемого предмета одежды так и не обнаружила. Обычные трикотажные колготки, бежевые, вытянутые на коленках и немного хозяйке не по размеру (экономная мать всегда покупала вещи «на вырост») куда-то безвозвратно исчезли. Мрачная, тесная раздевалка потихоньку опустела и, когда последняя пара радостно гомонящих одноклассниц покинула помещение, загнанная в угол Надя в отчаянье стукнула кулаком о стену и тут же поняла, что нужно предпринять хоть что-нибудь. Видимо, ушибленные костяшки пальцев придали её медлительным мыслям ускорение.

Через пару минут начинался урок математики, но заболевшую математичку подменяла другая учительница, которая никогда не проводила перекличку. А потом по расписанию русский язык, на нем нужно было присутствовать обязательно – сегодня итоговый диктант.

В отчаянии Надежда натянула спортивные трико под школьную форму, явно нарываясь на замечание педагога. За такие вещи та нажалуется директору, а директор вызовет в школу мать! А скорая на расправу мамка никогда не разбирается – всыплет по жопе отцовским ремнём с блестящей бляхой так, что присесть будет затруднительно, и объясняй потом, что воры виноваты. «А ты клювом не щёлкай, дура» – скажет справедливая родительница и окажется права. Но рассекать по советской школе с голыми ногами – ещё более неприлично. Особенно поздней осенью. Надежда не какая-нибудь развращённая буржуйка. Краснеть перед членами совета дружины, а потом стать посмешищем всего отряда в планы девочки не входило.

Неужели кто-то спёр её застиранные до дыр колготки? Может, перепутали и надели, вместо своих? Почему тогда платье не перепутали?

Девочка вышла в коридор и остановилась, как вкопанная. Возле мужской раздевалки дружным кружком расположились парни-старшеклассники, красавчики из сборной школы по баскетболу. Они брезгливо пинали грязными кедами чьи-то выцветшие и заношенные, подозрительно похожие на Надины, бежевые колготки. Те летали по полу, как половая тряпка. Один из мальчишек чуть наклонился, приглядываясь к предмету девичьей одежды с непристойным любопытством.

– Дырка между ног, – произнёс он глумливо, срываясь на неприличный хохот.

Надежда почувствовала, что щёки предательски вспыхнули, и приготовилась, было, безмолвно шмыгнуть в другой корпус, не привлекая ненужного внимания, но дорогу ей перегородила невесть откуда взявшаяся, крупная женщина-физрук.

– Осинцева, у вас никто из девчонок колготки не терял? – произнесла учительница неоправданно громко, – Мальчики, хватит топтать чужую одежду. Осинцева, я с тобой разговариваю! – все до единого вылупились на смущённую, покрывшуюся от волнения красными пятнами с ног до макушки школьницу, с любопытством ожидая от неё ответа.

– Никто не терял, – на бедной Надежде не было лица. Теперь, когда она феерично и глупо опозорится перед самоуверенными старшеклассниками-спортсменами, на школьной репутации, с которой ей и так не везло, можно поставить жирный крест.

– А ты… чего в спортивных штанах?

На мгновение мир остановился. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Сердце замедлило свой бег, а в лёгких прекратил циркулировать воздух. Не видать тебе скорой трапезы, злобная паучиха! Затишье перед бурей. Перед второй волной самого отчаянного сопротивления!

– Замёрзла. Заболела. Температура!

– А…

Раздался звонок на урок. Фу-ух. Надежда резко выдохнула и со всех ног бросилась к лестнице. Что-то заподозрившая, но слишком медленно соображающая учительница физкультуры, вероятнее всего, ничего для себя так и не прояснила.

– Урок начинается!

Только бы никто не остановил. Домой. Домой. Блин, дежурные по школе.

– Заболела. Домой. Да, отпустили.

За потерянные колготки мать наверняка даст Надежде леща. Значит, нужно говорить честно. Но разговор с матерью случится не раньше вечера, а сейчас нужно будет быстро переодеться и вернуться в школу. Чёрт с ней, с математикой, а диктант написать надо.

В кабинет русского языка Надежда вошла с робкой неуверенностью. Интересно, кто-нибудь заметил, что она отсутствовала? Наверняка.

– Ну, да. Я их к пацанам в раздевалку кинула. А они рваные и мочой воняют. Я к ним двумя пальцами прикоснулась, а потом минут десять руки с мылом мыла. Фу, – брезгливо делилась с подружками Сашенька Кассимская. Одна из глупо хихикающих девчонок испуганно осеклась, заметив жутко побледневшую Надю, и толкнула некстати разоткровенничавшуюся Сашку в бок, – Ты чё? – Кассимская бросила на вошедшую беглый, полный брезгливого превосходства взгляд и с презрением отвернулась, – А девчонки смолкли.

Под оглушительный звон наступившей в классе тишины Надежда резко швырнула портфель со сменкой на свою парту, неожиданно проворно для грузной комплекции развернулась на одних каблуках и выбежала вон, чуть не сбив щуплого, замешкавшегося в дверном проёме одноклассника. В висках оскорблённой девочки застучало барабанной дробью животное бешенство. В районе солнечного сплетения раскалился добела огромный металлический шар. Ноги сами отнесли взбешённую Надьку в спортзал.

– Я знаю, кто потерял колготки. Давайте я этой девочке отнесу.

– А почему хозяйка сама не пришла?

– Постеснялась.

– О, а ты больше не мёрзнешь?

Портрет Александра Сергеевича Пушкина над учебной доской закачался, а левый глаз учительницы русского языка задёргался, когда в класс ворвалась разъярённая и решительная Надя Осинцева. Намотав на обе руки непонятный бежевый жгут, она накинула его на шею хорошенькой девочки Александры и опрокинула ту со стула. Раздался чудовищный грохот и сдавленный вскрик. Две двенадцатилетних девчонки, одна из которых явно превосходила силами другую, сцепились в проходе между парт в неравной схватке. Застигнутая врасплох, перепуганная и явно проигрывающая Сашка пыхтела, синела, хрипела, но скинуть с себя яростно душившую её Осинцеву так и не смогла. Голубые глаза Надькиной обидчицы закатились, а белки стали кроваво-красными от полопавшихся капилляров. Притихшие одноклассники смотрели на происходящее то ли с ужасом, то ли с любопытством. Оттаскивать Надьку почему-то никто не торопился.

Надежда почувствовала, что тело под ней обмякло, и ослабила хватку. Придушенная жертва сипло закашлялась, а её потерявшее привлекательность лицо пошло жуткими розовыми пятнами. Сашка судорожно схватилась за травмированную шею, пуская ртом слюну, и никак не могла отдышаться. Надя встала перед поверженным врагом во весь рост и со всей силы врезала той грязными, затасканными колготками по некогда симпатичному лицу.

– Мочой воняют, говоришь? Теперь и ты воняешь.

– Осинцева! Осинцева! К директору! Мать! Отца! К директору! – немного пришедшая в себя молодая учительница, насмерть перепуганная и бесконечно растерянная, бросилась Кассимской на помощь. Да, немного запоздало, но у неё имелось оправдание – подобного поведения от Нади Осинцевой, скромной и бесконечно застенчивой пионерки, она не ожидала.

Разбирательства с матерью не последовало. Вступилась классный руководитель.

Надежда Осинцева не попала на учёт в детскую комнату милиции только благодаря ей. Дотошная Зинаида Степановна провела тщательное расследование и признала, что повод для кровавой драки у Осинцевой, несомненно, имелся. Осудили Кассимскую. Так недавняя жертва стыдной травли реабилитировалась в глазах всего класса. Оказалось, что дерзкую на язык Сашку не особо любили. Слишком многих она обижала и дразнила. А чуть позже родители перевели дерзкую девчонку в другую школу подальше от греха. Это была реальная победа над злом, которое в советской школе жестоко осуждали, но Надя, жившая в своём собственном мире, о поисках правды не задумывалась. А ведь могла бы и зазнаться – слава обрушилась на неё, словно карамельные конфеты для осыпания молодых на свадьбе. До боли!

Неслыханная смелость ничем не примечательной деревенской девочки оказала на одноклассниц почти магическое действие: с Надей захотели дружить. Ещё никогда у нелюдимой и неразговорчивой школьницы не было столько общения и… источников для стресса.

Глава 5. Олежка растёт

Семье Осинцевых, благодаря детям, несказанно повезло – им дали сразу две отдельных комнаты в общежитии и поставили в очередь на квартиру. Предполагалось, что отец будет проживать в комнате с сыном, а мать с дочерью, но на деле, конечно, никто из простых обывателей так не жил. Временно непьющий батя, которого в то время взяли на поруки и нещадно контролировали, получил в своё единоличное распоряжение целую комнату. Людмила с двумя детьми поселилась в другой. Не чаявшая души в младшеньком Олежке она делила с мальчиком кровать и брала его с собой на работу. В то время мать работала кладовщиком на складе, и малолетний ребёнок, по её словам, ей не мешал. Надя спала на раскладушке и имела относительную свободу, правда пользоваться этой свободой совсем не умела. В то время все её передвижения ограничивались прогулкой от общежития до школы и обратно, а в воскресенье она делала уроки и мечтала. Иногда девочка брала в школьной библиотеке книги и пыталась их читать, но все книжки казались ей невыносимо скучными. В них писали о любви и дружбе, о героизме, патриотизме и смелости, а настоящую правду всегда утаивали.

Подружки. Кто придумал, что они нужны? Кто сказал, что без них девочке плохо? Миф! У малообщительной Надежды никогда не было подруг, поэтому, когда рыжеволосая и кучерявая Катька со смешной и ужасной фамилией Гадюка, увязалась за ней после уроков, отказать нахалке Надя не сумела. Девочки упорно зазывали прославившуюся крутым нравом Надьку пообщаться по душам, но настойчивая Катька оказалась наглее всех. Не отличавшаяся хорошим воспитанием одноклассница упрямо и целеустремлённо навязывала Наде свою компанию, не обращая внимания на невразумительные протесты.

– У, так у тебя ещё и брат есть? Вот это да! Познакомишь? Я всегда мечтала о старшем брате.

– Ему четыре года.

– Маленький какой. А я думала, что у тебя старший брат. Жалко, что маленький.

– Кать, мама не любит гостей.

– Ты же сказала, что она на работе? Мы быстро. Я люблю ходить в гости к своим подружкам! Это так интересно!

– Вдруг она заметит, что кто-то приходил?

– Как она заметит?

– Вдруг комендантша увидит?

– Надь, я не пойму, ты маму боишься? Или не хочешь, чтобы я к тебе в гости шла?

Конечно, Надежда не хотела видеть Катьку у себя в гостях, но почувствовала что-то вроде стыда. Если рыжая дрянь разнесёт по школе, что Надя боится маму, может возобновиться травля. Девочка не боялась ни травли, ни мамы, и единственное, чего ей по-настоящему хотелось – снова стать незаметной и маленькой, чтобы никто не приставал и не беспокоил.

– Ладно, пойдём. Только быстро.

Общежитие коридорного типа с выкрашенными красной краской деревянными половицами встретило девочек священной тишиной. Пахло кислыми щами и папиросным дымом, но помещения пустовали – ещё никто из взрослых с работы не вернулся. Надежде нравилось приходить домой пораньше. Она могла бродить по пустынным коридорам часами, тихонько напевая себе под нос «Песню о Щорсе», и слушая многоголосное эхо. Пауки, за которыми когда-то любила наблюдать Надя, благодаря усилиям чистоплотных работниц, в общежитии не водились, зато на кухне можно было вдоволь порезвиться: девочка рассыпала на пол соль, прятала спички, путала столовые приборы. И она ещё ни разу не попалась!

Но сегодня погулять не удастся – придётся развлекать прилипалу.

– Ух ты, раскраски! Я люблю раскрашивать картинки, хоть и взрослая. Ещё и красивые такие! – Катька бросилась к письменному столу без предупреждения и, схватив в руки одну из раскрасок, перелистнула страницу. Её серые глаза удивленно округлились, – А что это с ними?

– А что с ними? – Надя непонятливо уставилась на картинку, затёртую зелёным карандашом до дыр, – А, это Олег раскрашивал.

– А это? – Катька задумчиво приподняла со стола обломки зелёного карандаша. Девочка недоумённо нахмурила брови, пытаясь свести полученную информацию в логическую цепочку, – Поломал?

Как объяснить этой нахальной дурёхе, что Олег иногда грызёт карандаши? Мама говорила, что это оттого, что брату не хватает кальция, и у Нади не было оснований маме не верить. Кто-то ест мел, кто-то побелку со стены, а он, её младший брат, ел карандаши. Нормально. Но ставить об этом в известность болтливую Катьку почему-то не хотелось.

– Поломал, наверно, – соврала Надежда обыденно.

«Подружка» явно насторожилась и даже перестала приставать с расспросами. Она листала странички раскраски одну за другой и хмурилась. Все листы до единого были исполнены в зелёном цвете и дырявые.

– Ему нравится зелёный цвет? – наконец, выдавила из себя гостья, поворачиваясь озабоченной, а оттого немного глуповатой, физиономией к хозяйке. На секунду Надежде показалось, что она слышит, с каким жутким, чудовищным скрипом работают несмазанные мозги в Катькиной голове.

– Нет. Не думаю. Просто весна началась.

Весна у художника Олега зелёная, лето жёлтое, осень красная, а зима чёрная. Надя, по части зимы долго не соглашалась, но мама убедила её, что мир творческих людей отличается от мира всех остальных тем, что он нестандартный.

Катька отшвырнула испорченную раскраску в сторону и с любопытством обвела глазами комнату. Разглядывать было нечего. Письменный стол с тремя табуретками, на одной из которых сидела сама, кровать, массивный платяной шкаф, забирающий почти половину жилой площади. Да, обстановка более, чем скромная, но Надина мама старательно соблюдала чистоту. Гладко отутюженные занавески на окне мягко приглушали солнечный свет, придавая комнате загадочности и красиво оттеняя бедность и ветхость убранства. Дома у рыжей Катьки было едва ли лучше. Разве, что у них на подоконнике бегония в горшке стояла. А в Надькиной комнате почему-то не оказалось ни одного цветка.

Застеленная светлым покрывалом кровать-полуторка и сложенная в углу раскладушка привлекли особое Катькино внимание.

– Как вы все на кровати помещаетесь? Папа, мама… Кто-то на раскладушке спит? Брат? Вот ему повезло. Я обожаю спать на раскладушке!

– Не, папа в другой комнате. Я на раскладушке сплю. А Олег с мамой на кровати.

– С мамой?

– Ему четыре года. Он ещё маленький.

– Да, маленький, – покладисто согласилась Катька и неожиданно сорвалась с места, подобно взмывшей по ветру искорке. Не успела Надя и глазом моргнуть, как новоявленная «подружка» уже разлеглась на материной кровати, как ни в чём не бывало. Хорошо, хоть разулась возле порога, как попросили. Какая наглая и бессовестная девочка. Надежда почувствовала, что кровь в жилах потихоньку начинает закипать. Ну, не за волосы же рыжую и бесстыжую Катьку с кровати стаскивать, в самом деле? Хотя, девчонка упрямо нарывается. Весь день выпрашивает. Как можно не понимать очевидных вещей? Чужое – значит не твоё. А если не твоё, можно и неприятностей отгрести. А неприятность – это неприятно и иногда больно. Даже очень больно. Надя знает. Ей ли не знать? Даже сама Надя не позволяет себе лезть на мамину постель с ногами.

Вдруг, ни с того ни с сего Катька резко вскрикнула, будто её ужалила оса, и вскочила со злополучной кровати, зажав рот рукой.

– Ты чего?

Признаться, меньше всего в эту минуту разозлившейся Надежде хотелось знать, какое насекомое и за какое больное место укусило бесившую её нахалку, но та уже протянула худосочную руку, указывая дрожащим пальцем на старенькую репродукцию на стене. О, Боже. Нашла, чего испугаться. Всего лишь человеческие головы. Такая наглая и такая впечатлительная. Хозяйка заметно расслабилась.

– Это картина художника Теодора Жерико «Головы, отрубленные гильотиной», – с чувством собственного превосходства объяснила побледневшей, как стена, и без того белокожей Катьке, она, – Это французский романтизм. Явление культуры. Жерико рисовал отрубленные конечности и трупов. Он гений. Ему привозили трупы прямо из морга. У мамы много таких картин есть. Показать?

– Н-не надо. В другой раз. Я пойду, наверное. Проводишь? А то я у вас не ориентируюсь.

– Да, пойдём, – эврика! Нашлась на беспардонную особу управа! Трусливая Катька боится мертвецов. Скатертью дорога! Кажется, Надя нашла максимально эффективный способ отвадить надоедливую приятельницу. И душить никого не надо. Спасибо товарищу Теодору! Девочке мучительно захотелось хоть как-нибудь отвести встревоженную попыткой вражеского вторжения душу. Пожалуй, ещё есть время для того, чтобы выпотрошить папиросы одноногого соседа-фронтовика. Тот очень кстати оставляет их в верхнем ящике стола.

Опасавшаяся, что после принудительного присутствия при забое домашней курицы у мальчика появятся навязчивые страхи, Людмила решила приобщить ребёнка к высокому искусству. К её безграничному счастью, картины с мёртвыми животными в стиле анимализма малышу понравились и паники не вызывали. Чуть позже появились и другие сцены: с убитыми, часто расчленёнными трупами людей. Эта та глубокомысленная и философская тема, которая вызывала особенное восхищение у самой матери. Реалистичные, прорисованные до мельчайших деталей картинки заставляли её задумываться о чём-то вечном.

В огромной общей кухне в эти часы обитало только насмешливое эхо. Надька уже доставала из ящика заветную пачку папирос, когда на пороге так некстати появился их хозяин: заспанный, по-своему истолковавший девичий жест, вояка. Оказалось, что сегодня у соседа отсыпной.

– Куда? А ну, положи! Курить хочешь? Ах, ты, плутовка! Ты же девочка! – беззлобно пристыдил испуганно вжавшую голову в плечи Надежду дядька-фронтовик, в общем-то, добродушный и весёлый мужик, и рассмеялся, – Вот девочки пошли. Как тебе не стыдно? Мамке расскажу.

Так неуловимая, как мститель из одноимённого фильма, Надя в первый раз попалась, и на какое-то время кухонные злоумышленники хулиганить перестали. А дядька-фронтовик её так и не сдал. Пожалел.

Глава 6. Советские дети ходят в детский сад

В тот вечер мать пришла с работы позже обычного, возбуждённая и недовольная. Она приказала Олегу идти в кровать, но нервный мальчишка принялся капризничать и сопротивляться. Выйдя из себя, раздражённая женщина грубо схватила непослушного ребёнка за шиворот, несколько раз потрясла его для острастки и швырнула на пол. Дезориентированный пацан на несколько секунд замолк, резко выдохнул, всхлипнул, набрал полные лёгкие воздуха и закричал.

– Заткнись, глупое отродье! – злобно процедила мамка в сторону опрокинутого сына под его набиравший обороты рёв.

Она никогда не толкала слабенького Олежку в полную силу, опасаясь покалечить его и без того хлипкий организм, но, тщедушный и хрупкий, он всё равно ушибся и уже закатывался в диком, нечеловеческом крике. Олег всегда визжал громко и пронзительно, как свинья при забое. Надины уши заложило. Девочка сглотнула. Ничего себе голос – сирену перекричит. С таким горлом только врагов глушить. Молодец, брат. Революционер. Так и надо. А с мамкой-то что опять случилось? Отец запил? Начальник поругал?

По опыту девочка знала, что вспышка необоснованной материнской ненависти закончится, как всегда, слезливыми причитаниями и слюнявыми объятиями, поэтому поспешила ретироваться в коридор. Не весть какое спасение, но хотя бы безопасно. Попадать под крепкую мамкину руку не хотелось. Мать минут десять будет кричать, обзываться и драться, а потом предсказуемо успокоится, как будто ничего не случилось. Про таких людей говорят «отходчивая». А Надька терпеливая. Подождёт.

Вечером в коридоре общежития стоял вибрирующий на разные лады гул. Пахло подгоревшим маргарином. Неопрятная соседка в кое-как застёгнутом грязном халате, с дымящейся кастрюлей в руках пронеслась мимо, с деловитым равнодушием. Тут и там открывались и закрывались двери, кашляли мужики, бранились женщины. Словно огромный пчелиный улей, общага гудела, шумела, жила и вызывала желание сбежать от этих звуков и запахов подальше. В деревню. В сарай. В пахучий стог сена.

– Ненормально это, когда ребёнок в садик не ходит!

– Да тебе-то дело какое, Сима? Людка сама разберётся.

Надежда невольно прислушалась. Интересно. Это про какую они Людку? Уж не про её ли мать? И брат Олег – единственный из здешних детей ребёнок, который всё ещё не посещал детский сад. Но мамка говорила, что у брата слабое здоровье. Разве можно ходить в детский сад с таким слабым здоровьем? Если надо, участковый педиатр то же самое про Олежку подтвердит и справку выпишет.

На кухне разговаривали двое. Одинокая еврейка тётя Сима, у которой никогда не было мужа, знала, как воспитывать детей, лучше всех семейных. Эта тощая и вечно голодная женщина совала свой длинный нос повсюду, куда могла его засунуть. И сегодня, видимо, настал черёд нелюдимых Осинцевых. По слухам, Сима недолюбливала молчаливую и недружелюбную Людмилу, но до поры до времени связываться с ней опасалась. Уж слишком охоч был до драки глава их странного семейства. Но страх, как говорится, страхом, а дурной характер покоя скучающей гражданке не давал. Видимо, не сумела утерпеть.

– А я говорю, ненормально! Прячет ребёнка от общества! Мамкин сынок растёт. Он будущий коммунист или собачонок кудлатый? Непорядок. Я везде уже сказала. И куда надо доложила. Партия разберётся. Если надо, я на них в органы опеки нажалуюсь. Не посмотрю, что, – Сима осеклась, запоздало заметив выглядывающее из-за угла широкое Надькино плечо, – Хотя, оно-то правда – Людка умная, ей виднее. Хорошая женщина Людмила.

– Так ты же уже сказала, куда надо? Это ей теперь Олежку в садик сдать придётся, – Сима резко дёрнула соседку за рукав, приказывая замолчать, – Чего? Чего? Ну, ты же сама…

Вооружённая важной информацией, до глубины души возмущённая поведением соседки Надя уже знала, что предпринять. Мать, конечно, вспыльчивая и скорая на расправу, но дочь свою по-своему любит и понимает. Кто у Надьки есть, кроме матери и брата? Никому чужие дети не нужны. Хотят слабенького младшего брата в детский сад упечь? Вот, сволочи, неграмотные люди. Все знают, что в садике инфекции. Даже шестиклассница Надежда. А если он заразится и умрёт? Наде стало дурно. Мать не переживёт. Тоже помрёт. А Надьке что делать? Как с отцом жить? Батя опять пить начнёт, кидаться станет, а её в детский дом отправят. А там, в детском доме, караул. Надька точно долго не протянет.

Таких, как Сима, стукачей в революцию истребляли и правильно делали! Ох, не поздоровится теперь любопытной тётке. Надька облизнула пересохшие губы.

– Мам, я знаю, кто нас сдал! – произнесла она с порога, когда чинно и неторопливо вернулась в свою комнату.

Девочка точно знала, что с кухни ей в спину опасливо смотрели двое, и нарочно не подавала виду, что в теме. Подумаешь, по этажу гуляла. Разве это запрещено? Может, и слышала что-то, но кто же признается? Чутьё подсказывало ей, что тётку Симу прежде времени пугать не нужно. Та и в милицию настучит, с перепугу. Худые люди особенно мнительные и боязливые. От худых людей всего можно ожидать. А они с мамкой обязательно что-нибудь придумают. Вот тогда пусть глупая Сима стучит, сколько влезет, всё равно ничего не докажет.

Как Надежда и ожидала, мать сидела на кровати с успокоившимся, мирно посапывающим Олежкой на коленях и нежно того обнимала, слегка покачиваясь. Как будто и не ругалась. Тщедушный, белокурый мальчик со смешным хохолком на лбу расслабленно обмяк, осоловело глядя в потолок сонными глазами.

– Тихо. Олег засыпает. Ему нужно много спать, ты же знаешь.

– Я знаю, кто нас сдал, – прошептала Надя, торжественно складывая пухлые ладони на груди в молитвенном жесте, – Поэтому Олега заставляют ходить в садик.

– Так…

– Знаю, мам. Всё знаю.

Мучавшаяся мочевым пузырём тётя Сима частенько вставала в туалет посреди ночи. Обычно она использовала подручное средство: жестяное ведро, заполненное с вечера водой. Но сегодня то ли от переживаний и дурных предчувствий, то ли от съеденного ужина барахлил ещё и кишечник. Как назло, отключили электричество, а луну в окне заволокло тяжёлыми тучами, поэтому во всей общаге стояла непроглядная темень. Женщина спешно нащупала и выдвинула верхний ящик трельяжа, где хранила восковые свечи, и с неудовольствием обнаружила, что те закончились. Конечно, у неё была заначка где-то в шифоньере, но… В животе настойчиво заурчало. Спички! Этого добра у запасливой хозяйки всегда хранилось в избытке. Только бы не отсырели.

Мучавшаяся животом Сима проворно схватила из ящичка заветный коробочек, извлекла из него спасительную спичку и чиркнула ею об тёрку. Спичка вспыхнула. Бодрый огонёк заплясал в костлявой руке, освещая запертую дверь. Туда и назад. Подумаешь. Метров десять. Она опасливо отперла засов и высунула любопытный нос наружу, озираясь. В коридоре никого не было.

Облегчившись, повеселевшая тётя Сима вышла из общего туалета, пританцовывая. Догоравшее пламя обожгло её чувствительные пальцы. Женщина тихо ойкнула. Огонёк упал на пол, оставляя перед глазами тягучий оранжевый след, и погас. Вот чёрт! Она снова нащупала коробку в кармане халата.

Чирк.

Он стоял метрах в двух от неё, перегородив дорогу домой, огромный, тёмный и молчаливый. И вдруг стал стремительно приближаться. Сердце в худосочной женской груди в последний раз громко ухнуло и рухнуло куда-то вниз живота. Сима не успела сориентироваться и закричать, как стальные, холодные пальцы уже впились в её тощее горло, выдавливая из него жуткий предсмертный всхлип. Спичка потухла. Коридор погрузился в кромешную темноту. Завоняло палёным.

Утром, с тихим злорадством, Людмила с Надькой наблюдали из дверного проёма своей комнаты, как насмерть перепуганная, бледная и лохматая Симка с огромным чемоданом в руках стремглав несётся по коридору к лестнице. Всё-таки и от неверного Людкиного мужа случился толк. Напугал так напугал! Будет знать проклятая старая дева, как и без того мудрую Людмилу уму-разуму учить.

Мать сама знает, что для её ребёнка лучше. Ей сердце материнское подсказывает. А те, у кого никогда детей не было, что о воспитании могут знать? Начитаются умных книжек и лезут в чужую семью со своими советами. Поганые теоретики. А Симка ещё и замужем никогда не была, с мужем-извергом пуд соли не ела, долгими ночами от боли во всём теле не стонала, живого места на себе не находя. Что эта старая тётка о жизни настоящей знает? Прожила полвека пустобрёхом-пустоцветом, горя не видела, слёз не лила, а туда же. В детский сад несмышлёного пацанёнка отправила. А что такого особенного в том детском саду? Чем детский сад лучше матери родной, которая и подскажет, и накажет, и приголубит потом?

– Спасибо тебе, моя любимая дочь Надя, за заботу и за оперативность. Проучили курву.

– Проучили, мам, да. Но это папке надо спасибо сказать, а не мне.

– Папке-папке… Тебе! За оперативность. А твоему папке одно удовольствие – чужую бабу в потемках потискать. Его, гада, и просить не надо.

– Она ж старая, мам.

– Много ты понимаешь, дурёха. Иди отсюда. Маленькая ещё.

Но от «рассадника инфекций» вещего Олега батя так и не избавил.

Глава 7. Детский сад. Прячься, кто может

– Людмила, прояви сознательность. Мы не какие-нибудь буржуи – мамкиных сынов воспитывать. Эдаким манером ты его и в армию не пустишь, а Родину кто пойдёт защищать? Сама? Ты мужчину растишь или слюнтяя?

– Да что вы понимаете?

– Детский сад № * на Ленина. Вы туда записаны. Завтра. Поняла меня? Лично проверю!

– Отгул на завтра дайте! Не имеете права!

– Люда!

– Вы ребёнка у матери забираете, изверги! Отгул дайте.

– Какой отгул? Я и так на тебя с сыном полгода глаза закрываю. Не заработала ты отгула.

– Я заболела. Сердце. Сердце. Надя, принеси водички, доченька. Изверги. Ребёнка у матери…

– Люда, прекрати. Устроила концерт. Иди завтра в отгул. Но чтоб во вторник, как штык. Ничего с Олежкой не случится. Там есть, кому приглядывать. Все так живут. Все детей в детский сад водят. Пацану нужна твёрдая рука. Он же будущий коммунист!

– Сердце, Надя, сердце!

Надька молча побежала на кухню за водой. Молодец, мамка. Как она про сердце лихо! А эта, начальница её, белобрысая, с губами накрашенными, какая бессовестная! Вот кого надо стыдить и раскулачивать. Одни сапоги чего стоят! Где это видано, чтобы простая советская женщина в таких сапогах расхаживала? Наверняка заграничные. Небось, и на машине её возят. Обувь-то, вон какая чистая – носы так и блестят, смотреться в них можно, будто в зеркало. Мамка-то свои «чоботы» каждый день чуть не с «Санитой» моет, и всё равно грязь в подошву въелась. А бедная Надька и вовсе в дырявых ботинках расхаживает. Всё равно зима заканчивается, а нога за лето вырастет. Смысла новую обувь покупать нет. Ох, сразу видно, что начальница у мамки бессовестная. Прикатила в воскресенье вечером собственной персоной, будто дел других не нашлось. В пальто модном.

На секунду Надька задумалась, почёсывая тёмно-русый затылок. Пальто-то светлое, а мамка вчера томат варила, густой, ядрёный, багрово-красный. Никто из знакомых Надиных женщин в светлых пальто не ходит. Ни работницы из общежития, ни учительницы. Что это за мода такая: в светлом пальто ходить? А если оно запачкается? В химчистку нести? Это ж сколько на химчистку денег надо? Буржуйская мода, не наша. Надька не удивится, если вдруг обнаружится, что мамкина начальница у трудящихся зарплату ворует.

Девочка открыла кран и налила в алюминиевую кружку немного холодной воды, полезла в «Юрюзань»² за томатом. Томат у мамки особенный, сваренный по деревенскому рецепту: вязкий, тягучий, густой. Ложкой его не провернёшь. Надо разбавлять.

– Ой!

– Я же тебе воды, сказала, принести, а не томата! Надя, в кого ты такая бестолочь?

Но левая пола новенького пальто уже приобрела характерный кроваво-красный оттенок. Красиво!

– Моё пальто!!! Новенькое, муж из Риги привёз!!! Что делать-то? – высокопоставленная гостья оглядывала себя с неприкрытым ужасом в голубых глазах. От шока она совершенно растерялась.

– Мы люди простые, в общежитии живём. К нам одежду попроще надевайте. А ещё у нас тараканы.

– Как же теперь это оттереть? Где у вас вода? – незадачливая модница запоздало вскочила с ветхой табуретки и бросилась шарить по карманам испорченного пальто в бесплодных поисках.

«Ищи-ищи, что ты там ищешь. Как раз ткань получше пигмент впитает, пока клювом щёлкаешь», – подумала Надя с ехидной усмешкой.

Наконец, невезучая женщина нашла то, что искала, и извлекла из внутреннего кармана вопиюще маленький и отвратительно белый носовой платок, тщетно пытаясь промокнуть им безнадёжно огромное, багряное пятно. Платок почти мгновенно стал красным, будто в крови. Мамкин томат так просто не ототрёшь!

– А воды нет, отключили. Поэтому я маме томата налила. Ей томат от сердца очень помогает.

– Все вы тут заодно. Чтоб завтра утром на работе была. Никакого тебе отгула, – что-то заподозрившая начальница подняла белокурую голову, метнула в сторону матери и дочери испепеляющий взгляд, резко развернулась и вышла прочь. Её колотило от злости, но обвинить криворукую девочку-подростка и вытрясти денег на химчистку не хватало смелости. Чутьё подсказывало неглупой и опытной женщине, что связываться с экспрессивной Людмилой Осинцевой не нужно. Странная семейка. Девочка явно с особенностями поведения, а мальчик… мальчик пойдёт в сад.

– Ну, Надюха! Ну, голова! – похвалила Надьку мать, восхищённо присвистнув, – Только не зазнавайся.

– Ну, чё ты, мам? Я ж за Олега горой. Ты прости меня. Теперь из-за меня тебе отгул не дадут?

– Дадут, куда эта курва денется? Разве это я виновата, что муж ей из Риги такую маркую тряпку привёз? Привозил бы тёмное, как у всех. Заграничные фасоны для эгоистов и белоручек. А советская работница думает, прежде всего, о том, какую пользу обществу приносит.

Тем временем, вещий Олег тихонько сидел в уголке и играл с козявками из собственного носа, равнодушно разбросав по полу исписанные открытки. Сегодня мальчик был, на удивление, спокойным. Он как будто предчувствовал, что его безмятежное пребывание возле мамкиной юбки безвозвратно подходит к концу.

На следующий день Людмила с малолетним сыном отправились в детский сад № * по улице Ленина. Шокировать работниц дошкольного учреждения.

Уже минут двадцать воспитательница с нянечкой недоумевали. Новенький уселся на коврик возле батареи и ни в какую не хотел оттуда уходить. Любая попытка подойти воспринималась им, как агрессия, и сопровождалась оглушительным визгом с попыткой укусить.

Первой пришла в себя более опытная нянечка.

– Давай не будем его трогать. Сам успокоится. Первый раз всегда так.

– Наверное, в ясли не ходил. Давай.

Пришло время завтрака.

Олежек сидел без звука, пялясь на других детей с лютой ненавистью во взгляде, как бешеный собачонок. В маленьких ручонках он отчаянно теребил игрушечного медведя, зло откручивая тому голову. Дети ели манную кашу, кривляясь друг перед другом и поглядывая на нелюдимого новенького с простодушным любопытством.

– Олег, пойдём завтракать.

– А-а-а!

– Всё утро орёт. Он у них разговаривать умеет?

– Не знаю. Как зверёныш. Точно в ясли не ходил. До чего дитя довели. Я такое только в спец.интернате видела. Я тогда юная была. Вот жути насмотрелась. Слава богу, долго там работать не пришлось. ТАМ они ещё хуже: ВСЕ воют и ВСЕ кусаются.

– Думаешь, он «того»?

– Ну, кто ж его знает? Вроде приняли, как нормального.

– Да уж.

А во время обеда в столовую ворвалась растрёпанная Олежкина мать.

– Почему мой ребёнок не ест? – заорала она пронзительно, кидаясь на нянечку и хватая ту за грудки, – У него желудок больной! У него кишечник больной! Сволочи, садисты!

– Успокойтесь, мамаша. Он нам не даётся. Посадите его за стол сами, – попыталась разрядить накалившуюся обстановку молодая воспитательница, но разъярённая фурия уже летела на неё, недвусмысленно закатывая рукава, – Это ты тут за детьми приглядываешь? Да за тобой бы кто приглядывал, сопля? Не даётся?! Не даётся он тебе?

Пользуясь заминкой, заметно расслабившийся в присутствии матери Олег привстал с коленок, смело поднялся во весь рост, поправляя штанишки, и направился к ближайшему столику с коварными намерениями. Хрясь. И тарелка с горячим супом опрокинулась на сидевшую за столом девочку с синим бантом. Благодаря небольшой высоте тарелка, упавшая на пол, не разбилась, а лишь приземлилась вверх тормашками с глухим звуком. Изрядно перенервничавший, настроенный решительно мальчик не стал теряться и тут же схватил другую, расплёскивая содержимое в разные стороны. Облитые супом дети захныкали от неожиданности.

– Стой, стой, не надо так! – всполошилась нянечка, подбегая к неугомонному пацанёнку и хватая того за мокрую руку, пытаясь остановить. На пол полетела вторая тарелка.

– Убери свои клешни от моего сына! – отвлекшаяся на Олега Людмила добежать до воспитательницы так и не успела. Та пугливо попятилась в сторону двери, собираясь позвать сторожа. Подобный инцидент у них в садике случился впервые.

Несколькими минутами спустя пожилой сторож еле оторвал взбесившуюся Людмилу от и без того негустых нянькиных волос и выдворил хулиганку на улицу. Вечером за ребёнком он велел приходить отцу или любому другому родственнику.

– А тебя в милицию сдадим, – добавил возбуждённый забавным происшествием мужик для острастки.

– Не имеете права! – зло фыркнула обиженная на весь свет Людмила ему в лицо, – Не имеете права! – орала она в окна детского сада, неловко задрав голову. Минут десять орала – не меньше, пока не затекла шея. А потом простая, не обученная дипломатии, деревенская женщина неожиданно успокоилась и ушла домой, в тепло. Отходчивая. Или просто замёрзла.

Больше психованную мамашу в садик не пускали и водить брата туда и обратно вменили в обязанность старшей сестре. Воспитательница рассказала девочке о Людмиле и её недопустимом для советской женщины поведении и попросила серьёзно с матерью побеседовать.

– Мы ведь и в опеку можем обратиться, – заявила она грозно, надув пухленькие щёчки для пущей убедительности, – И к психиатру. На таких мамаш смирительные рубашки надо надевать и лишать родительских прав.

Надя бросила неодобрительный взгляд на красиво уложенные в причёску осветлённые локоны, но сделала вид, что соглашается. Девочка ненавидела этих белобрысых, высокомерных и чопорных тёть, возомнивших себя королевами, а мать поддерживала. Но угроза лишения родительских прав со смирительной рубашкой охладила её подростковый пыл. Никак Надьке в детский дом нельзя. Никак. Надо всё-таки матери объяснить, что войной на детское дошкольное учреждение идти опасно. А вместе с мамкой они выход найдут.

Худо ли, бедно ли, но целую неделю маленький Олежка прилежно ходил в детский садик, а потом, на радость матери, заболел ветрянкой.

Оказалось, что разговаривать он умеет и довольно бегло. Видимо, стресс вновь сыграл на руку – головной мозг ребёнка развивался скачками.

Глава 8. Взросление

Первая влюблённость пришла к Надежде с первыми месячными. Наверное, так совпало. Мучаясь болями в животе, лёжа на раскладушке, мечтать об Андрее было невыносимо приятно. Даже тягучее, грызущее нытьё в нижней половине неуклонно взрослеющего тела немного притуплялось. Предмет девичьих грёз о тайной поклоннице, конечно, не догадывался и анализировать происходящее вряд ли пытался. В его активной, насыщенной событиями жизни места для размышлений не оставалось. Не по годам рослый и широкоплечий одноклассник с раннего детства занимался плаванием, участвовал в соревнованиях за честь школы и имел привилегию не появляться на занятиях неделями. Он и о существовании Надьки, скорее всего, не знал, а, если и смотрел на неё, то не видел. Про таких, как Андрей Семёнов, говорят «зазнайка». Но ему можно всё!

Андрей. Андрюша. Андрюшенька. Как же хотелось неудачливой и простоватой Надьке, чтобы первый красавец класса обратил на неё внимание! Понятное дело, что желание несбыточное, но как запретить пылкому, молодому сердцу мечтать? Как уговорить себя не думать о личном счастье? Хотя бы просто пройтись по улице с таким парнем. Рука к руке, едва касаясь. От смелых мыслей кружилась голова и сами собой наворачивались слёзы. Почему она такая страшная? Даже мамка последнее время расцвела. Сделала, наконец, свою химку³ – ходит, нос задравши, и папку разводом пугает. Но маленькой Надьке всего-то тринадцать, ей даже причёску поменять нельзя – её красивые, густые и длинные волосы должны быть аккуратно заплетены в косы. Да, мучавшаяся комплексом неполноценности Надя недавно разглядела в зеркале трюмо, которое притаилось за платяным шкафом, что с распущенными волосами её скуластое и круглое лицо выглядит эффектнее. Но распущенные от слова «распущенность», и пионерке так себя вести не пристало.

А всё потому, что кто-то сказал, что скромность украшает девочку. Но даже учителя предпочитали застенчивым и невзрачным скромницам уверенных в себе, смелых и активных девочек. Таким выскочкам ставили пятёрки просто так, за нахальные глаза, а Наде, в случае несущественной ошибки или досадной описки рекомендовали заниматься усерднее и оценку снижали. Ну, и где тут справедливость?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лечебно-трудовой профилакторий. Вид лечебно-исправительного учреждения для больных алкоголизмом и наркоманией в СССР.

Вернуться

2

Марка холодильника.

Вернуться

3

Химическую завивку для волос.

Вернуться