Владимир Сергеев
Minni. Призвание – любить

То, что мы знаем, – ограничено, а то, чего мы не знаем, – бесконечно.

Пьер-Симон Лаплас

Она шла по жизни рука об руку со своим ненаглядным супругом-богатырем – молодая, красивая, стройная – и открыто и радостно смотрела в будущее, веря, что самое лучшее, самое главное еще ждет ее впереди…

© Сергеев В. К., 2023

© Издательство «У Никитских ворот», 2023

Глава I
Детство

На протяжении всей своей жизни каждый из нас раз за разом мысленно возвращается в ту золотую или не очень, а может быть, даже не очень веселую, но всегда навсегда дорогую пору – детство, в начало собственного бытия и начало познания того бытия, что вокруг, – загадочного, удивительного и волнующего мира людей, животных, деревьев, бесчисленного множества насекомых, мира синего неба, дождя и снега, задумчивого журчанья лесного ручья и пения птиц, первых переживаний и первых открытий…

Ну почему, почему нас по-настоящему так мало интересует то, как прошли детские годы того, кто рядом, кто вообще-то нам близок, дорог, может быть, даже нами любим? Много ли мы знаем о том, каким было детство наших родителей, бабушек и дедушек, наших друзей?

Маленькая большеглазая темноволосая девочка-озорница, всеми любимая крошка Минни – принцесса Мария Софья Фредерика Дагмар. Такие имена от рождения дали ей родители – король Дании Кристиан IX и королева Луиза. Марией Федоровной нарекла ее Русская православная церковь при крещении, когда она стала невестой наследника российского престола Александра Александровича Романова.

С этим именем годы спустя взошла она на российский трон. Но самые близкие и на ее родине, и в ставшей для нее вторым домом России всю жизнь называли ее просто и ласково: Минни – «малышка». Это милое прозвище так соответствовало ее образу, что осталось с ней навсегда.

Принцесса Минни, невеста Минни, императрица Минни… Крохотная, беззаботная девчушка, обитательница замка Видере, верная супруга, заботливая мать, молодая вдова, несчастная пленница, а затем на всю оставшуюся жизнь – изгнанница.

Удивительная судьба, удивительная женщина.

Детство Минни… Оно прошло в окружении сестер и братьев, многочисленной знати и прислуги, на глазах великого сказочника Андерсена и придворных историографов, но почему же никто из них не оставил для потомков ни строчки живых, теплых воспоминаний об этой поре ее жизни?

Да и она сама, в своих дневниках скрупулезно фиксируя события и переживания каждого или почти каждого дня своей взрослой жизни, почему ни разу не обратилась к воспоминаниям о детстве? Ведь наверняка же в мыслях она многократно то с веселой, то с грустной улыбкой возвращалась в ту счастливую пору, снова и снова живо переживая те давно минувшие для всех, канувшие в Лету, но навсегда оставшиеся с ней дни, минуты и мгновения, может быть, самого главного – начала, становления, вырисовывания основных черт ее самой и ее будущей жизни.

Такие мысли приходили автору каждый раз, когда он открывал ноутбук, перечитывая десятки и сотни больших и маленьких, глубоких и не очень документальных и художественных текстов в «Мейле», «Гугле» или «Яндексе», или перелистывал тома старых, пожелтевших от времени, и новых, только что вышедших журналов и книг.

«Ну каким же, каким было твое детство, Минни? Какой ты была? – раз за разом взывал он к ней, как к живой, да что там, на самом деле ставшей для него совсем реальной, живой за долгое время работы над книгой о ней, глядя на ее черно-белую фотографию на экране компьютера. – Ведь все, что было с тобой потом, брало начало тогда, в твоем детстве!»

И вот однажды…

Время было позднее. Стрелки часов приближались к часу ночи, и он уже собирался выключать компьютер, когда призывно затрещал сигнал WhatsApp.

– Кто это так поздно? – недовольно пробормотал он, но все же решил ответить.

– Добрый вечер, уважаемый автор, – услышал в наушниках молодой женский голос.

– Привет… – осторожно ответил он, прислушиваясь и тщетно силясь понять, кому это понадобился в столь поздний час.

Но так и не понял.

И потому спросил:

– Извините, что-то я не узнаю вас по голосу… Кто эта прекрасная особа, что почтила меня своим вниманием в столь поздний час?

– Благодарю за комплимент… Вы только не удивляйтесь и не пугайтесь… Мы знакомы довольно давно и уже достаточно близко, но… как бы поточнее и понятнее выразиться… заочно. Я – Минни. Мария Федоровна. В не таком уж далеком по сравнению с Вечностью прошлом императрица Российской империи, волею судьбы ставшая вот теперь героиней романа, над которым вы трудитесь.

– Минни… Мария Федоровна… Императрица… Что за шутки в такое позднее время! Кто вы на самом деле и зачем меня разыгрываете? – не всерьез, уже будучи заинтригован, возмутился он.

– Согласна, в это трудно, даже, наверно, невозможно поверить. Но это так. Чтобы убедиться в том, что это не розыгрыш, вам достаточно включить камеру на вашем ноутбуке.

«Розыгрыш, конечно, но кто эта женщина, решившая подшутить надо мной в этот час?» – подумал он, но почему-то послушно выполнил просьбу таинственной незнакомки.

Выполнил – и тут же замер, пораженный увиденным, в недоумении, испуге и полной растерянности.

– Нет! Этого не может быть, это невозможно! Минни?.. Дагмар?.. Галлюцинация или маскарад? То ли я сегодня слишком заработался, то ли заболел… Или чересчур увлекся углубился в ту давно минувшую действительность?

– Успокойтесь, это не бред, не плод воспаленного воображения. Это то, что вам трудно понять и почти невозможно принять, что не укладывается в рамки вашей привычной, обыденной жизни, но тем не менее существует. Это жизнь после жизни. Что вы знаете здесь, на земле, о том, что возможно и что невозможно! А здесь, у нас, в том мире, в котором обитаю я теперь, ничего невозможного нет. Если вы не видите нас, живущих здесь, в мире ином, мире Вечности, это вовсе не значит, что нас нет и что мы не видим вас, не наблюдаем за каждым вашим шагом, действием, не читаем каждой вашей, даже самой мимолетной мысли, не знаем ваших самых сокровенных желаний или случайных порывов. Как ни старайтесь, вам не понять, как я появилась здесь, так что просто перестаньте копаться в том, что возможно и что невозможно, и примите это как данность. Конечно, следует признать, что и вы сыграли большую роль в моем появлении. Работая над рукописью, вы мысленно и чувственно каждый раз воссоздавали мое время и меня, оставшуюся в нем, тем самым предоставили мне возможность как бы заново прожить мою жизнь, пусть пока лишь в вашем воображении, в страницах рукописи, но зато потом – многократно – в представлениях будущих читателей. Но для того чтобы эта моя новая жизнь была как можно ближе к, казалось бы, минувшей, а на самом деле никуда не ушедшей, а просто притаившейся реальности, я и пришла на помощь к вам, ведь я, как никто другой, в этом заинтересована. И если вы не против, еще не раз буду приходить, чтобы восполнить то, чего вам не хватает, может быть, где-то поправить, что-то подсказать – словом, помочь в вашей работе и, не скрою, воспользоваться представившейся возможностью хотя бы ненадолго вернуться, побыть в вашем времени. Надеюсь, вы не скажете «нет», не лишите меня такой возможности?

– М-м-да-а… Ситуация, мягко говоря, странная… Как вы понимаете, государыня, я в полной растерянности от вашего столь неожиданного и, прямо скажем, невероятного визита. И до сих пор не верю ни глазам своим, ни ушам. Но… Но конечно, если уж такое случилось, я всегда буду рад вас видеть и буду безмерно благодарен вам, если вы снизойдете до такой…

– Вот и хорошо, вот и замечательно! – оборвала его витийствования на полуслове ночная гостья. – Только давайте-ка сразу договоримся о том, что вы будете называть меня просто Минни. Как я поняла, вам это нравится. Вот и мне тоже. Так звали меня самые близкие, дорогие мне люди – родители, братья и сестры, а потом мой дорогой Саша. Мне и теперь так тепло на душе от этого имени, так уютно в нем. И императрицей, государыней, уж будьте так любезны, не величайте. Я давно отвыкла от этого. Тут, где я теперь, нет ни императриц, ни принцесс или принцев, ни господ, ни их подданных, здесь все совсем по-другому. Я не стану вам ничего объяснять – все равно до поры не поймете… Ну вот, я вижу, вы немного успокоились, пришли в себя, смирились с тем, что невозможное иногда все же возможно, и теперь, я полагаю, пора перейти к делу, ради которого я оказалась здесь. А для этого предлагаю совершить немного необычное для вас путешествие. Дайте-ка мне руку!

И он явственно увидел, как Минни с голубого экрана компьютера протянула руку в темноту его комнаты, к нему!

Словно под воздействием гипноза, и он протянул ей руку навстречу и – невероятно, но так оно и произошло – ощутил в своей руке ее маленькую, теплую, живую ладонь.

– А теперь закройте глаза и представьте себе, что шагнули мне навстречу, – услышал он ее тихий, вкрадчивый голос.

И он сделал этот шаг…

– Ну вот, теперь глаза можно открыть.

Я пригласила вас немного погостить в моей любимой Дании, в нашем дворце, там, где прошло мое детство.

Он открыл глаза и увидел, что сидит на берегу моря на камне. Перед ним, насколько охватывает взор, расстилается морская гладь. Июльское полуденное солнце бросает слепящие блики в сине-зеленую рябь воды.

Неподалеку молодая стройная женщина в длинном, почти до пят, платье, стоя у самой кромки воды, призывно машет рукой малышке, весело резвящейся в волнах прибоя довольно далеко от берега.

«Кто эта отважная девчушка? – подумал он. – Неужели?..»

– Да-да, вот такой я была когда-то, – услышал он голос Минни за спиной. – А кто стоит на берегу и тщетно взывает к разуму своей непослушной дочурки, вы, сударь, похоже, уже догадались.

– Королева Луиза? Ваша матушка? Я не ошибся? – обернулся он, чтобы увидеть ту, другую, Минни, которая увлекла его в это невероятное путешествие.

Но не увидел.

– Минни, Мария Федоровна! – в панике воскликнул он. – Где вы? Не оставляйте меня здесь одного!

– Не пугайтесь, я здесь, рядом. Но по-моему, нетрудно сообразить, что, пока вы тут, с ними, в этом времени, вы не можете меня видеть. Впрочем, так же как и они не увидят, не услышат и не почувствуют ни вашего, ни моего присутствия. Трудно, но вы должны понять, что они есть только для вас, а на самом деле их давно уже нет и само это мгновение давно кануло в Лету, в бездонную копилку всего того, что было, что есть и что будет когда-нибудь. А вы просто с моей помощью заглянули в эту копилку.

– Но это же невозможно! До сих пор не могу в это поверить.

– Опять вы за свое! Как вам еще объяснить… Ведь вас не удивляет, когда воспоминания переносят вас в далекое прошлое, когда перед вашим мысленным взором проплывают живые картины вашего детства или юности, когда вы до мельчайших подробностей, деталей видите комнату, которую сняли ваши родители сразу после женитьбы, и себя в ней. Вам тогда не исполнилось еще и семи лет. Наверняка не забыли вы и свой первый поцелуй, и ту девчонку, которую вы когда-то впервые поцеловали, провожая с танцев, или весеннюю вылазку в лес с друзьями и подружками – треск сухого валежника в пламени ночного костра, холодок за спиной, веселое журчанье лесной речки под высоким берегом…

– Откуда вам все это известно? – удивился и даже возмутился он.

– Все это хранится в той самой копилке Вечности, в которую и вы сейчас заглянули с моей помощью. А чтобы вам было понятней, приведу такой пример. Вы включаете телевизор и смотрите кадры хроники минувших лет, видите людей, которые давно уже покинули тот мир, в котором вы живете, наблюдаете за событиями, которые давно стали прошлым, историей; на экране бегают, резвятся, смеются младенцы, успевшие вырасти, состариться и умереть; вы слышите залпы орудий – и вот уже через минуту видите мирного сеятеля, перепахивающего землю, которую взрывали снаряды тех орудий в давно отгремевшей войне… Всего этого уже нет, но вас не удивляет то, что вы все это видите на экране, след прошлого остался в этой новой вашей жизни, в вашем времени. А теперь вот еще и компьютер, бесконечный мир интернета, виртуальная реальность… В этом словосочетании главное слово – «реальность». Непреходящая реальность! Теперь поняли?

Немного успокоились? Тогда оставайтесь и наблюдайте, будьте рядом, запоминайте, но не вмешивайтесь ни во что. А я ненадолго отлучусь, оставлю вас с ними наедине. У меня ведь и других дел полно. Впрочем, – сказала она на прощанье, – мне кажется, нам пора перейти на «ты» и к более неформальному общению. Эти дурацкие «выканья» сбивают меня с толку. Признаться, я уже давно отвыкла от этих земных светских условностей. Там, где я теперь, это не принято.

– Что ж, если не принято, тогда конечно… Тогда я постараюсь… И все же не оставляй здесь меня одного надолго, а то мне все еще как-то не по себе от всего происходящего.

И он остался один. Точнее, совсем в другой компании.

– Минни! – все строже, но тщетно продолжала взывать королева Луиза. – Минни, умоляю тебя, не заплывай так далеко! Сейчас же вернись назад!.. Ну погоди, все отцу расскажу, уж он тебе задаст жару!.. – И через минуту снова, не замечая, что уже сама ступила в воду: – Минни, детка, ты уже плещешься целый час, а вода в море такая холодная! Вот простудишься, заболеешь – что я с тобой буду делать?.. Ганс, милый, хоть вы ей скажите, чтобы она наконец вылезла из воды! Может, вас она послушается, – всплеснув руками, обернулась королева к старику, стоявшему в сторонке и с рассеянной улыбкой наблюдавшему за этой картиной.

И он, следом за королевой, посмотрел в ту же сторону.

«Да это же… Это же великий сказочник – Ганс Христиан Андерсен!» – воскликнул он. И тут же, спохватившись, зажал рот ладонью, совершенно забыв о том, что его никто не может услышать.

– Минни, детка, послушай старика! Плыви поскорее к нам, – тяжело ступая подагрическими ногами, подошел ближе к воде, к пенным волнам прибоя, Андерсен. – Я почитаю тебе новую сказку, которую этой ночью начал писать для тебя. Для меня важно, понравится ли тебе моя задумка и писать ли мне дальше или бросить и придумать что-нибудь другое. Может, и ты мне что-нибудь подскажешь? Ведь ты всегда помогала мне советом. Но если ты не будешь послушной девочкой, я не стану делиться с тобой своим замыслом.

Минни обернулась на зов сказочника, помахала ему рукой и тут же послушно поплыла к берегу.

Выйдя из воды, опасливо посматривая на мать, вытерлась большим полотенцем, накинув на плечи легкий халатик, встала на цыпочки, прильнула к ней хрупким тельцем и, когда та наклонилась к ней, чмокнула холодными, мокрыми губами в щеку.

– Не сердись, мама, мне совсем не холодно! А море… Оно такое… доброе. Оно меня любит… Ты только не говори ничего папе.

– Ладно уж, так и быть, на этот раз не скажу. Но и ты тоже не будь такой упрямой, слушайся маму.

Ганс, стоя в сторонке и попыхивая трубочкой, с умильной улыбкой наблюдал эту сценку.

– Ну, рассказывай! – подбежала к нему Минни. – О ком твоя новая сказка?

– О тебе, моя дорогая Минни.

Выложенной тесаным камнем тропинкой они поднялись по крутому склону и разместились в ажурной беседке, из которой открывался удивительной красоты вид на море. Над их головами в небесной вышине парили стаи белоснежных крикливых чаек. А за спинами – живая зеленая фантазия старого королевского парка, витиеватые дорожки, тенистые аллеи, цветники, скульптурные композиции и фонтаны. И щебет невидимых птиц в густой кроне деревьев.

Он тоже, никем не замеченный, следом за ними направился к этой беседке, но не вошел в нее, а стал наблюдать за тем, что будет дальше, прислонившись спиной к стволу вековой сосны.

Словно из-под земли бесшумно появившаяся служанка принесла на подносе и разлила по чашкам горячий чай, поставила в центре стола хрустальную вазу со сладостями и так же бесшумно ушла, скрылась за поворотом тропинки.

– Ну слушай, моя дорогая русалочка, – сделав глоток чаю и нацепив на нос очки, сказочник с таинственным видом извлек из своей сумки потрепанную тетрадочку и, положив ее перед собой на стол, взглянул поверх очков на выжидающе замершую маленькую принцессу. – «Далеко в море вода синяя-синяя, как лепестки самых красивых васильков, как самое чистое стекло, только очень глубока, так глубока, что никакого якорного каната не хватит… Там, на дне, живет подводный народ… Там растут невиданные деревья и цветы с такими гибкими стеблями и листьями, что они шевелятся, словно живые, от малейшего движения воды. Между ветвями снуют рыбы, большие и маленькие, совсем как птицы в воздухе у нас наверху. А в самом глубоком месте высится дворец морского царя. Стены его из кораллов, высокие стрельчатые окна из самого чистого янтаря, а крыша – сплошь раковины…»

– Скажи, он добрый или злой, этот морской царь? – громким шепотом спросила Минни, дернув Андерсена за полу его камзола и снизу вверх заглянув ему в лицо.

– Ну как тебе сказать… Как и наши земные цари – иногда добрый и ласковый, а иногда и не очень, если чем-нибудь расстроят или разозлят его домочадцы или подданные… Но погоди, не спеши с вопросами. Наберись терпенья и послушай, что будет дальше. Так вот… «У царя было шестеро дочерей, шестеро русалочек, все прехорошенькие, но милее всех самая младшая, с кожей чистой и нежной, как лепесток розы, с глазами синими и глубокими, как само море…» Словом, такая же красавица, как ты, моя принцесса. «…Удивительное дитя была эта русалочка – тихая, задумчивая, добрая и ласковая. И больше всего русалочка любила слушать рассказы своей бабушки о мире людей – там, наверху. „Как интересно! – вздыхала русалочка. – Вот повидать бы все это своими глазами!" „Что ж, – говорила бабушка, – когда тебе исполнится пятнадцать лет, тебе дозволят всплывать на поверхность, сидеть в лунном свете на скалах и смотреть на проплывающие мимо корабли…" Шло время. И вот ей исполнилось пятнадцать лет, настал ее черед покинуть отчий дом, чтобы повидать другие миры. Однажды она заплыла далеко-далеко. А когда подняла голову над водой, то увидела большой трехмачтовый корабль. Подплыв к нему, русалочка заглянула в окно одной из кают и увидела там много нарядных людей. Но красивее всех был молодой принц с большими черными глазами. Ему было не больше шестнадцати лет… Ах, как хорош был молодой принц! Так хорош, что русалочка никак не могла оторвать от него глаз. Но вот наступила ночь, над морем сгустились тучи, начался сильный шторм, и корабль, словно скорлупку, стало бросать с волны на волну до тех пор, пока он не рассыпался в щепки. Сверкнула молния, и русалочка увидела, что принц изо всех сил борется с волнами. Но вот одна из волн накрыла его с головой, и он пошел ко дну. „Нет, нет, он не должен умереть!" – пронеслось в голове у русалочки. И она бросилась ему на помощь…»

Андерсен закончил читать, отложил листки бумаги в сторону и сделал глоток чаю.

– Ну что же ты замолчал на самом интересном! – возмутилась Минни. – Что было дальше? Он не утонет? Русалочка спасет принца? – теребила она сказочника. – Они будут вместе?

– Об этом я расскажу тебе в следующий раз, – невозмутимо ответил Андерсен. – Я еще не дописал эту сказку до конца. Так что я и сам пока не знаю, чем там дело кончится. Да и куда нам с тобой спешить? Только, я думаю, все самое главное еще впереди…

– Ты знаешь, я тоже в этом уверена, – серьезно сказала девочка. – Ведь русалочка обязательно спасет принца. А потом они поженятся и будут жить долго и счастливо!

– Поживем – увидим, ведь жизнь такая непредсказуемая штука…

Почему-то, сказав это, сказочник грустно улыбнулся, пряча заветную тетрадку в сумку. Затем, достав из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой.

– О, как незаметно летит время в хорошей компании! – засмеялся он. – Вот и пришло время нам расставаться. Тебе пора возвращаться во дворец, а мне – в свою скромную лачугу. Каждому пора заняться своим делом.

Андерсен встал из-за стола, неуклюже раскланявшись, приложился губами к крохотной ручке Минни, а затем к руке королевы Луизы.

– До завтра, наш дорогой Ганс, – благосклонно произнесла королева.

– Я буду ждать тебя! – на прощанье помахала ему ручкой маленькая принцесса.

– Что ж, дорогая, и нам пора идти, – сказала королева, ласково погладив по головке дочь. – Пора и делом заняться. Твой учитель музыки уже заждался.

Тяжело вздохнув, Минни вышла из-за стола, и они с матерью направились к замку.

Чуть выждав, и он последовал за ними.

«Похоже, я уже неплохо освоился в этом, казалось бы, совершенно не моем мире и времени, – подумав так, он усмехнулся. – Невероятно, конечно, но так увлекательно! Посмотрим, что будет дальше…»

Не успели они подняться по ступеням парадного входа, как навстречу им из дверей выбежала девочка чуть постарше Минни, но очень похожая на нее.

– Мама, ну что же вы! Почему так долго? Мы с учителем уже заждались! Минни, идем скорее! Наш добрый Жан, похоже, окончательно потерял терпение. Рвет и мечет. И это так смешно! Непрестанно бегает из угла в угол комнаты и ругается на своем французском. Я побоялась, как бы его не хватил удар, вот и отправилась вам навстречу…

– Я тут ни при чем, – сохраняя спокойствие, улыбнулась королева, – это все твоя сестра. Я битых полчаса не могла вытащить ее из воды. Спасибо нашему милому Андерсену, которому удалось наконец выманить Минни из воды новой сказкой.

– Новой сказкой? А как же я?! Вот всегда так, самое интересное – и без меня! Я знаю, старый Ганс любит Минни больше, чем меня!

– Не говори глупостей, детка, – остановила ее красноречие мать. – Лучше бери Минни – и бегом в класс! Жан уже заждался своих нерадивых учениц. А насколько я знаю, ваш французский пока никуда не годится. И имейте в виду, если он опять будет на вас жаловаться, за обедом сладкого не получите.

Похоже, девочек совсем не испугали угрозы матери. Взявшись за руки, они со смехом бросились к дверям и через мгновение скрылись из глаз.

Королева Луиза, с умильной укоризной покачав головой, отправилась вслед за ними. А вместе с ней и он просочился во дворец.

Он знал, что Александра была любимой сестрой Минни. У Минни было трое братьев и две сестры, но с Аликс, которая была на три года старше ее, они были особенно близки. Они совершенно не ощущали разницы в возрасте и были неразлучны – вместе играли в куклы, вместе читали книжки, чуть позже увлеклись шахматами.

Учитель-француз научил их французской игре «ля грейс» – «грации». И летними солнечными днями они выбегали в парк, прихватив с собой украшенные лентами кольца и палочки. Разбежавшись в разные стороны, бросали эти кольца друг другу, стараясь нанизать их на эти палочки.

Кто изловчится и поймает больше, кто ловчее, кто быстрее?

– Я выиграла, я выиграла! – с восторгом кричит Минни.

И Аликс не спорит с ней. Ведь она старшая и должна уступать любимой сестренке.

Целый день он провел в компании Минни, ее братьев и сестер. В этом давно оставшемся в прошлом мире, среди людей, которых уже нет, среди их переживаний, минувших и забытых мелочей, из которых состояла их жизнь.

Оставаясь незамеченным, он наблюдал за их игрой, радуясь вместе с ними солнечному теплу, щебету птиц в густой кроне деревьев, тому, что они так юны, беззаботны и вместе, а жизнь так прекрасна, удивительна и добра к ним.

Но, как говорится, делу время, а потехе час. Отдохнули после надоевшего французского, после брюзжания Жана, всегда недовольного результатами занятий, недолго порезвились на солнышке – и снова за дело. Вон на краю полянки их любимая Элизабет, которая преподает им музыку, уже призывно машет рукой.

– Девочки! – кричит она. – Заканчивайте свою игру! Вас ждут Моцарт, Гайдн и Шопен! Мойте руки – и в класс!

Она молода, стройна и по-своему красива. Ей самой-то, наверно, нет еще и двадцати. Она и сама была бы рада, забыв про урок, вместе с девочками порезвиться на этой полянке. Но нельзя: положение обязывает казаться взрослее, чем не самом деле, быть строже, чем хочется, и не забывать о том, что эти милые девочки ей не ровня, они принцессы, а она всего лишь простая учительница музыки и оказаться в этом дворце ей довелось лишь по счастливому стечению обстоятельств.

И несмотря на то, что она знает, чувствует, как эти девочки привязались к ней, наверно, даже полюбили ее, стоит лишь на минуту забыть о том, какая пропасть лежит между нею и обитателями этого дворца, сделать неверный шаг, как все двери для нее будут закрыты. Поэтому нельзя расслабляться, нужно казаться взрослой, рассудительной и строгой. И она искренне думает, что это у нее получается, не зная о том, что девочки-то давно разглядели в ней ту, настоящую, потому и полюбили, и слушаются беспрекословно, и играют в эту предложенную ею игру – строгой учительницы и прилежных учениц…

А еще в этот день он поприсутствовал на занятиях по истории и географии, посидел в сторонке, наблюдая за тем, как Минни и Аликс под руководством известного датского художника, сидя за самыми настоящими взрослыми мольбертами, явно соревнуясь друг с другом, старались перенести на холст раскинувшийся за окном пейзаж.

Но вот такой насыщенный событиями и делами, даже напряженный день подошел к концу. Обитатели замка отправились на покой, во всех залах и комнатах воцарилась тишина. А он остался в одиночестве в пустом зале наедине со своими мыслями и впечатлениями от увиденного и услышанного.

«Насколько непроста и наполнена самыми разными событиями и серьезными занятиями жизнь Минни, этой славной малышки! – с сочувствием думал он. – Но это можно понять. Ведь с самого рождения ее судьба была предрешена. Она обречена быть на самой вершине государственной и общественной жизни, и тем самым ей суждено быть в центре внимания миллионов людей. От ее знаний, душевных качеств, энергии, работоспособности будут зависеть судьбы этих миллионов подданных. А еще она должна быть хорошей, доброй и заботливой супругой и матерью. А еще, а еще, а еще… И понимание этого, способность к этой высокой миссии родители и наставники воспитывают в ней с самого раннего детства… Как хорошо, что мне посчастливилось побывать здесь, окунуться в эту жизнь, увидеть все своими глазами! Спасибо Минни, той Минни, которая явилась мне и открыла эту волшебную дверцу в свой мир… Но как же теперь выбраться отсюда? Где ты, Минни? Не забыла ли обо мне в круговерти своих, не доступных нашему земному пониманию, забот? Ведь если я целый день провел здесь, в датском королевстве, вдали от родины, от дома, то это значит, что я на целый день выпал из той привычной и понятной жизни… А что думает о моем исчезновении жена? Ведь она наверняка сходит с ума: был – и исчез! Может быть, даже уже обратилась в полицию и я объявлен в розыск. Хотя… Кто будет меня искать, кому я нужен, кроме нее!..»

– Минни, где ты? Ты не забыла обо мне в круговерти своих, не доступных моему пониманию, забот? Я хочу домой! – прошептал он, боясь спугнуть тишину замка.

– Не паникуй, я здесь, рядом, – вдруг услышал он знакомый голос.

Обернулся и увидел ее.

Минни стояла у окна, и ее силуэт отчетливо выделялся в голубоватом свете луны.

– Какие впечатления? Не напрасно окунулся в это время? Узнал что-нибудь новенькое, полезное для твоей работы?

– Конечно! О таком я не мог даже мечтать! Спасибо тебе.

– Значит, теперь домой?

– Хотелось бы. Жена, наверно, с ног сбилась, разыскивая меня. Был муж – и нет его!

– Не волнуйся, она даже не заметит твоего отсутствия. Ведь здесь только частица твоего «я», а там… Все как обычно, все идет своим чередом.

– Невероятно!

– Жизнь так устроена, что очень многое, что поначалу нам кажется совершенно невероятным, однажды становится возможным, а со временем даже обыденным. Пойми же наконец: вся бесконечность прошлого вмещается в мгновение настоящего, уходя вместе с нами в бесконечность будущего. Так было, так есть и так будет всегда. То, что вы там, в своем материальном мире, называете жизнью, всего лишь преджизнь, предыстория, начальная школа бытия, тернистый путь от крохотного комочка плоти – хранилища души – через все мытарства и бессмыслицы материального мира к ее высвобождению из ставшей лишней оболочки материи для самого главного – вечной, настоящей, одухотворенной жизни здесь, в ином, совершенном мире. В этом великий смысл мироздания. Эти знания даны всем мировым религиям. Они открыты для каждого, но, к сожалению, так много тех, кто не руководствуется ими в мирской суете, закрывая своей душе путь в бесконечность ее бытия.

– А ты?..

– Как видишь, мне посчастливилось и я здесь. Но мне еще многое нужно преодолеть, превзойти себя для того, чтобы… Словом, и для меня самое главное все еще впереди.

А теперь дай мне руку. Тебе пора возвращаться. Поздно уже…

Он послушно протянул руку и снова ощутил ее живое тепло. Хотел что-то сказать ей на прощанье, но облик Минни уже растаял в голубоватом свечении экрана компьютера.

Не без труда вернувшись к действительности, взглянул на часы, что висели перед ним на стене. Стрелки показывали то же самое время, что и до начала этих его странных странствий. Прислушавшись, услышал, как в соседней комнате жена тихо посапывает во сне.

– Но мы еще встретимся? – с надеждой едва слышно прошептал он в пустоту, словно боясь спугнуть что-то неуловимое, но очень важное.

– Да мы и не расставались с тобой. Ведь впереди еще так много разного – целая жизнь…

Он так и не понял, был ли это ее ответ или просто эта мысль пронеслась в его голове.

Глава II
Любовь… Любовь?

Как давно это было! Так давно, что теперь уже кажется, что и не было вовсе. Куда ушли, бесследно исчезли следы той жизни? Словно детский рисунок на песке, оставленный детской рукой и тут же смытый набежавшей волной морского прибоя. Простые детские радости, наивные забавы, первые открытия тысячекратно уже открытого предыдущими поколениями таких же девчонок и мальчишек, недавними пришельцами в этот загадочный, никогда и никем не познаваемый до конца мир и уже ушедшими из него, – для нее это не далекое безвозвратное прошлое, а всегда настоящее, стоит только закрыть глаза и…

Давно уже нет той милой девочки, что, затаив дыхание, слушала волшебную сказку провидца Андерсена. И самого сказочника давно нет, и тех дорогих и любимых, кто был рядом. Тогда и потом. И вот она осталась одна, совсем одна – на берегу Вечности, уже явственно ощущая ее холодное, щемящее усталое сердце дыхание, понимая, что сказка ее жизни – очаровательная и уродливая, веселая и страшная, такая долгая и такая стремительная – подходит к концу. И уже никому не будет позволено прочитать ее в подлиннике.

Она сидит в глубоком кресле на открытой веранде когда-то красивого и ухоженного, а теперь изрядно потрепанного временем дома. Плечи и колени ее укрыты теплым клетчатым пледом из верблюжьей шерсти. На крохотном круглом столике о правую руку – бокал красного вина, на коленях – открытый альбом с фотографиями. Бледное, изборожденное морщинами, но все еще хранящее следы былой красоты лицо ее обращено вдаль, туда, где холодные волны морского прибоя, набегая одна за другой, лижут гальку у подножия скал.

Стороннему наблюдателю покажется, что взгляд ее полуприкрытых глаз провожает последние, уже не греющие лучи склонившегося к горизонту сентябрьского солнца. Но никому не дано знать, какие картины ее долгой, близящейся к закату жизни предстают перед ее мысленным взором.

Кто она, эта маленькая, с усталыми, грустными глазами женщина? Куда незримо и неведомо для других уходит она своими воспоминаниями, оставаясь недвижною в этом кресле, лишь время от времени поднося к губам бокал вина или переворачивая страницу альбома и вглядываясь в ту или иную выцветшую от времени фотографию?

Хозяйка этой виллы в дачном пригороде Копенгагена не одинокая датская пенсионерка, просидевшая всю жизнь в унылом офисе, не ушедшая на покой, отрешившись от своего суетного, сиюминутного бытия, актриса вчерашнего черно-белого кинематографа, не богатая, пресыщенная жизнью вдова, пережившая супруга, владельца заводов, фабрик и банков. Она – дочь короля Дании Кристиана IX принцесса Дагмар, ставшая русской императрицей Марией Федоровной, супругой самодержца российского Александра III. Его дорогая, любимая Минни. И этот дом стал последним приютом в ее большой, яркой, полной самых невероятных событий жизни.

С легким вздохом она обратила взор на одну из фотографий.

Стройная, длинноногая девушка в легком светлом платьице стоит на ступеньке широкой крутой лестницы загородного царского дворца во Фреденсборге. Неужели это она? С озорной и одновременно пытливой улыбкой смотрит она на кого-то, не вошедшего в кадр. Сколько же ей было тогда – восемнадцать? Может быть, семнадцать? Да нет, пожалуй, и того меньше.

«Она была одета чрезвычайно просто, в светлом летнем платье с черным передником. Прическа совсем простая, гладкая коса поддерживалась сеткою. Маленькая головка чрезвычайно грациозно покоилась на стане невысоком, но необыкновенно пропорционального сложения. Светло-карие глаза поразили нас всех выражением ласки и кротости, а между тем пристальный взор пронизывал человека, на которого они были обращены», – вспоминал встречу с принцессой секретарь русского цесаревича Николая.

А вот другая фотография. На ней рядом с Минни стоит и сам цесаревич. Это их первая встреча. Тонкие черты лица, глубокие голубые глаза, высок, строен. Но явно что-то тайно тревожит его, словно мучит какая-то с трудом скрываемая боль.

Она знает, что этот немного странный юноша будет просить ее руки. А сердца… Это уж как случится. Ведь своего жениха Минни видит впервые.

«Впрочем, этот русский принц, конечно, не красавец из сказки, однако весьма мил, изыскан. И все же как-то… не уверен в себе, что ли?» – размышляет Минни, разглядывая своего суженого.

Ей даже стало жаль его. И она, желая подбодрить русского принца, приветливо улыбнулась и, сделав шаг навстречу, протянула руку для поцелуя.

– Я рада вас видеть, – сказала она. – Вы проделали такой большой путь. Но, слава богу, теперь вы здесь и сможете отдохнуть. А я постараюсь сделать все для того, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома.

«Ведь он приплыл ко мне из далекой, загадочной страны. Совсем как тот прекрасный принц из сказки моего друга Ганса», – подумала юная принцесса.

Минни ждала и одновременно боялась этой встречи. Ведь она ничего не знала о нем и очень мало – о том неведомом царстве, которое вместе с предложением руки этот сказочный принц собирался подарить ей.

Да и о самой любви она знала лишь из добрых сказок и старых французских романов. Но придет ли такая же большая любовь к ней и будет ли она так же счастлива с этим принцем, который стоит сейчас перед ней?..

Пришло время, и он здесь. И что же?..

Она, конечно, была уже почти взрослой и догадывалась, что, скорее всего, все будет не совсем так волшебно и ярко, как в сказках Андерсена. Но она будет очень стараться полюбить его. И они вместе взойдут на большой красивый корабль, который понесет их по морским волнам в далекую страну, где они будут жить долго и счастливо. А иначе зачем жить?

И для него, и для нее это был первый урок любви. Или влюбленности? Или, может быть, ожидания любви? Нет, скорее всего, надежд на нее. Ведь принцессы и принцы только в сказках женятся и выходят замуж по любви. Суровая проза жизни, интересы государства и правящих династий не оставляют ей места. Дети монархов – наследники и наследницы престолов – почти всегда отдаются в жертву политическому расчету.

И это сватовство не было исключением. Для обеих царствующих семей брачные узы их представителей были выгодны в политическом, военном и многих других аспектах. Так Минни и Николай стали заложниками глубокомысленных замыслов их отцов-монархов. Они обречены были быть вместе, обязаны полюбить друг друга. И в их положении и их возрасте принять взаимную симпатию за любовь так просто. Тем более если нет другого выхода. Тем более если девушка так светла и так хороша, а юноша так изыскан и вовсе не лишен обаяния.

И вот эта первая встреча. Он – Николай, Никса, и она – Дагмар, Минни. Высокий визит, на который обе царственные семьи возлагают большие надежды. И две судьбы, которым надлежит на долгие годы слиться в одну. Датский король Кристиан IX, отец Минни, оказал наследнику российского престола, которому скоро предстояло стать супругом его любимой дочери, самый почетный и самый теплый прием.

Торжественный и щедрый обед, знакомство с дворцом и его окрестностями… Но все это лишь необходимый светский ритуал, некое красивое обрамление главного, того, что было целью этого визита, – не встречи двух молодых людей, не их знакомства и не их хотя бы взаимного расположения, а обеспечения надежного и прочного союза двух государств, России и Дании, укрепления их могущества на мировой арене.

В те редкие часы, когда молодые оставались наедине, они без устали вели незатейливые, но так волнующие обоих разговоры, стараясь как можно больше узнать и лучше понять друг друга. Николай рассказывал ей о своей недавней поездке по городам России, о том, как живут люди в его стране, о красоте ее природы, о горах Кавказа и просторах Сибири, южных красотах Крыма и пустынях Азии… А еще они со смехом вспоминали совсем недавние для обоих детские шалости…

Она, затаив дыхание, слушала его и рассказывала о своем. А он втайне любовался ею, стараясь представить эту почти незнакомую, но такую милую девочку своей супругой.

Но временами Минни замечала, что, беседуя с ней, Николай вдруг отвечал невпопад, уходил в себя и лицо его искажала гримаса боли. Дагмар не решалась его ни о чем спросить, но чувствовала, что его что-то тяготит, ей даже казалось, что и она вместе с ним начинает испытывать эту непонятную тайную боль.

А дело было вот в чем.

Это случилось в Красном Селе, что под Петербургом. Во время военных учений, на скачках, Николай упал с лошади и сильно ушиб позвоночник. Врачи, осматривавшие его, не нашли в этой травме ничего опасного, посоветовали лишь несколько дней отлежаться в постели. Никому и в голову не пришло, что с наследником случилось что-то серьезное. Однако врачи ошиблись. Со временем боли в спине обострились, состояние его ухудшилось. У Николая пропал аппетит, он похудел, стал быстро утомляться, его мучила бессонница. Придворные эскулапы, обследовав его и глубокомысленно наморщив лбы, не придумали ничего лучшего, чем посоветовать ему пройти курс закаливания. Однако он раз за разом откладывал эти процедуры.

«Авось пройдет, – думал он, – время – лучший лекарь».

– Признайтесь, Никса, я вижу, что вас мучит какая-то нестерпимая боль, – наконец, во время прогулки, когда вдруг ее спутник неожиданно побледнел и, схватившись за грудь, поспешил присесть на первую попавшуюся на их пути скамейку, решилась спросить его принцесса.

– Нет-нет, Минни, это не стоит вашего внимания. Сейчас все пройдет, – превозмогая боль, попытался успокоить ее цесаревич. – Это всего лишь результат моего морского путешествия. Я полагаю, продуло меня, когда я сидел на палубе корабля, любуясь ширью и величием и, как мне казалось, одухотворенностью морской стихии. Я ощущал непреодолимую мощь ветра, могучее дыхание набегающих одна за другой волн и, завороженный, не в силах был покинуть палубу…

Чтобы отвлечь ее, переменить тему, бережно взял маленькую ручку принцессы в свои ладони, близко-близко склонившись к ней, так, что ее волосы коснулись его щеки, и прошептал:

– Ах, моя дорогая Минни, какое счастье, что я здесь и что я встретил вас. Вы такая… Я увидел, понял, что вы прекрасны не только своей внешностью, но и своей сутью, своею душой. Я прибыл сюда, лишь выполняя сыновний долг и волю отца, но, встретившись с вами, понял, что на самом деле могу обрести с вами свое счастье. Скажите мне откровенно, вы дадите согласие стать моей женой, если я попрошу вашей руки?

От неожиданного вопроса у нее перехватило дыхание.

– Ах, Ники, вы такой… такой славный, такой милый… – прошептала Минни. – Я, право, не знаю, что вам сказать. Все происходит как-то слишком быстро, стремительно. И у меня в голове такая путаница! А на сердце… Признаюсь, я еще не поняла, что подсказывает мне мое сердце.

Николай не стал торопить с ответом юную принцессу.

«Неужели я и правда влюбился в эту милую девушку?» – подумал он.

«А ведь, пожалуй, он мне нравится, этот русский принц! – подумала она. – И я даже смогу когда-нибудь его по-настоящему полюбить».

В тот же день Николай отправил матери, императрице Марии Александровне, гостившей в то время вместе с супругом на ее родине в Дармштадте, восторженное письмо, в котором писал, что Минни тронула его сердце и он, похоже, даже влюбился в эту юную датскую принцессу.

Конечно, письмо сына обрадовало императрицу и ее супруга. Ведь эта поездка и это знакомство молодых людей были задуманы ими и родителями Минни давным-давно и с далеко идущими политическими планами. Но никто не рассчитывал, что их брак станет не только совместным проектом двух монархий, а еще и будет основан на привязанности или, может быть, даже любви их юных чад.

На прощанье Минни и Николай договорились о том, что не станут принимать скоропалительных решений и расстанутся на время для того, чтобы как следует разобраться в своих чувствах.

Покинув Данию, Николай отправился в Германию, где в то время находились его родители.

Приехав в Дармштадт, он взахлеб рассказывал отцу с матерью о том, какое впечатление произвела на него юная принцесса, и о том, как она прекрасна и что с этой первой встречи она покорила его сердце.

– Вы не поверите, но на время я даже забыл о своей болезни! – слукавил он, не желая расстраивать родителей рассказом о том, что у него были сильные приступы боли и Минни это заметила. – Боли, мучившие меня до встречи с принцессой, отступили!

Предчувствие любви окрылило его, а мысли о предстоящей свадьбе придавали сил. О недавнем недомогании свидетельствовали теперь лишь чрезвычайная бледность и временами накатывающая слабость.

– Если бы ты знала, – говорил он матушке, – как я счастлив! Совсем скоро я стану мужем, а она станет моей женой. У нас появятся дети, а вы будете радоваться внукам и баловать их так же, как в детстве вы баловали нас. И мы будем жить долго и счастливо!.. Когда она была рядом, мое сердце подсказывало мне, что мы непременно должны быть вместе. Она прекрасна! Я смотрел ей в глаза и видел ее душу, чистую и светлую, – восторгался наследник. – Теперь я живу лишь мечтами о нашем будущем.

– Вот и славно, долг и любовь не стали на этот раз спорить друг с другом. Значит, ты будешь счастлив, а мы счастливы за тебя, – рассудительно заметил отец.

– А я рада, что у меня будет такая милая невестка, – поцеловав сына, растроганно добавила мать. – Ведь мы с твоим отцом знаем Минни с самого детства, с тех пор, когда она была еще совсем крошкой. И полюбили ее. Тогда же, много лет тому назад, я сказала королеве Луизе, своей кузине, что хочу, чтобы Минни стала членом нашей семьи.

А в Копенгагене в это время, готовясь к новой встрече с русским принцем, Минни принялась за книги о России, даже стала изучать русский язык. Она знала, что скоро Николай снова прибудет во дворец, чтобы на этот раз просить ее руки. Она то плакала, когда ее никто не видел, представляя себе, что не за горами тот день, когда ей придется расстаться с родителями, с родным домом, с родиной, то радовалась, представляя себе новую, самую настоящую взрослую жизнь с любимым мужем. Минни верила, что ее будущий супруг станет для нее самым любимым, самым дорогим и близким человеком. Так должно быть и так будет.

В сентябре окрыленный родительскими напутствиями Николай снова прибыл в Копенгаген.

Выслушав наследника русского престола, король Кристиан IX и королева Луиза сказали, что, конечно же, они будут рады породниться с династией Романовых, но последнее слово все же должно принадлежать их дочери.

И вот – решающая, волнительная встреча двух виновников всей этой суеты, двух полудетей, полувзрослых, двух метущихся сердец. Родители тактично оставили их одних.

Сентябрьский денек выдался на редкость теплым, солнечным. Минни с Николаем вышли в парк. Пройдя тенистыми аллеями, устроились в беседке в тени старых, уже пожелтевших листвой лип.

Долго неловко болтали о пустяках, думая совсем о другом, но не решаясь заговорить о том, что волновало теперь каждого из них, что должно было открыть новую страницу в их жизнях. Наконец, сильно волнуясь, Николай, слегка коснувшись руки своей избранницы, заговорил о главном.

– Принцесса… Дорогая Минни… Я очень волнуюсь, и, если я буду сбивчив и не очень последователен, не судите меня строго. Наша первая встреча была так коротка, но эти несколько дней, что мы были вместе, стали для меня… они сделали меня невероятно счастливым. Ведь я ехал сюда всего лишь для того, чтобы выполнить волю родителей и исполнить свой долг перед отечеством, но, едва увидев вас, я понял, что ко мне пришла любовь. Это было так неожиданно! И мой долг обернулся надеждой – робкой надеждой на счастье, которое вы можете мне подарить. Я хочу, чтобы вы всегда были рядом со мной, потому что я уже не мыслю своей жизни без вас. Станьте моей женой, – глядя ей в глаза, сбивчиво говорил он.

От нахлынувшего вдруг смятения, побледнев и опустив глаза, Минни долго не могла проронить ни слова.

– Почему вы молчите? – встревоженно спросил Николай. – Ответьте же что-нибудь!

– Ах, милый Никса! Если б вы знали, что сейчас творится в моей душе, какие противоречивые чувства владеют мной!.. Я знала о предстоящем разговоре и ждала этих ваших слов… Я хочу сказать «да», но не могу. Я в полном смятении, – прошептала она. – Вы такой хороший… Мне кажется, что и я вас полюбила… Или могла бы полюбить. Нет, нет, конечно полюбила! Но как же вся моя прежняя жизнь?! Моя любимая матушка?.. Мои братья и сестры?.. Все, все, что мне дорого, чем я жила до сих пор? Ведь Россия – это так далеко и так… непонятно для меня! Мне страшно!..

– Минни, дорогая моя! Не волнуйтесь, вы не будете там чужой! Я сделаю все для того, чтобы вы не чувствовали одиночества, были счастливы. Мои родители – вы, наверно, это знаете – души в вас не чают с тех самых пор, когда вы были еще совсем крошкой. А ваши родители, братья, сестры… Мы, конечно же, будем их навещать. И они нас тоже. Ведь на самом деле Россия не так уж и далеко. Это только так кажется. Вы привыкнете, она станет вашим вторым домом, а вы в этом доме когда-нибудь станете доброй, милой и рассудительной хозяйкой.

– Что ж я могу сказать… Я в такой растерянности… Я согласна, согласна…

Николай порывисто привлек ее к своей груди и, совершенно неожиданно для нее и для себя самого, поцеловал.

– Дагмар… Моя милая Минни… Я увезу вас далеко-далеко. И вы будете только моей, – шептал цесаревич, словно в забытьи.

Она не противилась, доверилась ему, только все время повторяла:

– Вы такой хороший, Никса, но отчего же, отчего же мне так страшно…

Она и сейчас, спустя, кажется, целую вечность, сидя здесь, на этой веранде, ощутила на губах тот самый, первый в своей жизни, такой неумелый, сладкий и такой жгучий поцелуй. Теперь она знала, что это не был страх перед неизвестностью, перед новой, неведомой ей жизнью – это было предчувствие беды.

Тем же вечером было объявлено о помолвке молодых. И во дворце поднялась невероятная суета. По этому радостному поводу был дан праздничный ужин.

Именитые гости…

Шампанское…

Тосты…

И поздравления, поздравления, поздравления…

Ликовал не только весь дворец, а и весь Копенгаген. Весть о помолвке всеобщей любимицы долетела до самых окраин датской столицы. Народ высыпал на улицы поглазеть на праздничный фейерверк, отметить помолвку любимой крошки Дагмар. Все переживали за судьбу маленькой принцессы. А ее друг Ганс, на чьих сказках она росла, даже прослезился, обнимая ее и бессвязно бормоча ей на ушко что-то доброе и ласковое.

На следующий день под впечатлением от пережитого Николай писал отцу: «Dagmar была такая душка! Она больше, чем я ожидал; мы оба были счастливы. Мы горячо поцеловались, крепко пожали друг другу руки, и как легко было потом. От души я тут же мысленно помолился и просил Бога благословить доброе начало. Это дело устроили не одни люди, и Бог нас не оставит».

Почти две недели провели они вместе. Это были недели радужных мечтаний о их счастливом будущем. Влюбленные, восторженные и счастливые, они гуляли по аллеям тенистого парка, любуясь великолепными скульптурами, творениями знаменитых датских мастеров. Собирали букеты из последних осенних цветов, катались на лодке и кормили лебедей на озере Эсрум Се. Вечерами Минни – теперь цесаревич уже называл ее «моя Минни» – музицировала или показывала ему свои акварельные рисунки. Они почти не расставались, кажется, пьянея от счастья любить и быть любимыми.

– С каждым днем, все больше узнавая вас, я все сильнее и сильнее люблю и все сильнее привязываюсь к вам, – говорил он ей.

И она, слушая эти слова и краснея от смущения, прижималась к нему.

– В вас теперь весь смысл моей жизни, – горячо шептал Николай ей на ушко. – И я молю Бога о том, чтобы вы привязались к своему новому отечеству и полюбили его так же горячо, как я люблю мою родину. Когда вы увидите и узнаете Россию, то поймете, что ее нельзя не любить.

Минни, замирая, слушала его и верила, что так и будет, его родина, его Россия станет и для нее родным домом…

Но пришло время расставаться.

– Не грустите, родная моя, очень скоро мы снова встретимся, чтобы уже никогда, никогда не расставаться, – успокаивал Николай свою юную невесту, вытирая ей навернувшиеся на глазах слезы.

…Покинув Данию, после недолгого пребывания с родителями в Дармштадте, Николай продолжил турне по Европе. Отправился в Италию. Но новые впечатления не могли отвлечь его от мыслей о невесте, от воспоминаний о тех счастливых днях в Копенгагене.

Из Рима он шлет восторженное письмо брату Александру: «Если бы ты знал, как прекрасно ощущать себя влюбленным и знать, что тебя любят тоже. Так грустно быть так далеко в разлуке с моей милой Минни, моей душкой, моею маленькою невестою. Если бы ты ее увидел и узнал, то верно бы полюбил, как сестру. Теперь со мною всегда медальон с ее портретом и локоном ее темных волос. Мы часто друг другу пишем, и еще чаще я вижу ее во сне. Как мы с ней целовались, прощаясь, до сих пор мне иногда чудятся эти жаркие поцелуи любви! Хорошо было тогда и так невыносимо теперь: вдали от моей милой невесты… Желаю и тебе от души так же любить и быть любимым».

Однако на смену этим радужным настроениям и светлым мечтаниям Николая пришли дни невыносимых страданий. Обострилась старая болезнь. Врачи никак не могли понять, что происходит с наследником, какой недуг так безжалостно подтачивает его организм, и совершенно не представляли, что с этим делать. Посовещавшись, решили, что пришло время ему пройти тот самый, давно назначенный, курс закаливания. И заставили Николая в течение нескольких недель подолгу отсиживаться в ледяной морской воде. Было это в небольшом голландском городке Скевенинге, неподалеку от Гааги.

Эти купания стали для наследника роковыми. С каждым днем он чувствовал себя все хуже и хуже. К концу этого «целительного курса закаливания» несчастный уже едва передвигал ноги и походил на живой скелет, обтянутый кожей. И только тогда перепуганные врачи отменили эти губительные процедуры. Наследник начал потихоньку приходить в себя.

Ему бы теперь на родину, на покой, под родительское крыло и надзор хороших докторов, ведь говорят же, что дома и стены помогают, но нет, нужно следовать монаршим указаниям – продолжать не нужные никому визиты многочисленной родне, разбросанной по всей Европе. Впереди – Нюрнберг, Штутгарт, Тироль, Венеция…

В Венеции Николая снова настиг жестокий приступ болезни. Боль в спине стала невыносимой. Ему уже было совсем не до романтических прогулок на гондолах по венецианским каналам, не до музейных сокровищ, не до театра. Но путешествие продолжается. Как в тумане, промелькнули Милан, Турин, Генуя…

Между тем ничего не подозревающая королева Луиза шлет императрице Марии Александровне письмо.

«Мое сердце переполнено смешанными чувствами, – пишет она, – и мои мысли теперь обращаются к Вам, моя дорогая кузина, к Вам, кто скоро будет вместо меня рядом с моей любимой дочуркой… Вы, конечно, поймете те чувства, что испытываю я сейчас: счастье, смешанное с грустью, которую невозможно вынести при мысли о том, что это последние деньки, которые проводит наша Дагмар дома, на родине».

До Ниццы Николай добрался уже зимой. К тому времени он был настолько изможден, что еле передвигался. Но врачи все так же беспомощно разводили руками, не понимая, что с ним происходит. Дошло до того, что Николай окончательно слег и уже не в силах был даже самостоятельно вставать с постели. Болезнь стремительно прогрессировала, и в апреле произошло страшное – кровоизлияние в мозг.

А в далеком Копенгагене Дагмар сердцем почувствовала беду. Мать часто застает ее сидящей в одиночестве в своей комнате за молитвенником со слезами на глазах. Одно за другим летят в Ниццу ее встревоженные письма. Но в ответ оттуда – лишь какие-то неопределенные вести, которые не успокаивают, а лишь усиливают тревогу. Императрица Мария Александровна, которая к тому времени из Дармштадта примчалась в Ниццу и теперь все время находится рядом с сыном, не хочет расстраивать невесту и ничего не пишет ей о тяжелом состоянии Николая.

И все же Минни сердцем чувствует надвигающуюся беду.

В Ницце лучшие врачи Европы и России уже в один голос заговорили о том, что положение Николая безнадежно и трагический конец неизбежен. К постели умирающего стали съезжаться родные и близкие. Из Петербурга прибыл император Александр II и младший брат Николая – Александр. Почти одновременно с ними из Дании вместе с матерью приехала принцесса Дагмар, которую вызвала императрица Мария Александровна «для последнего прощания» с женихом.

Это было первое крушение надежд, первое страшное жизненное испытание в череде отведенных принцессе судьбой. Уходил из жизни ставший дорогим ей человек.

К постели умирающего врачи подпустили ее лишь на следующий день после прибытия. В десять часов утра принцесса Дагмар с замиранием сердца вошла в комнату, где лежал умирающий, подойдя к постели, увидела того, кто еще совсем недавно просил ее руки, кого она мысленно уже представляла своим супругом, спутником всей своей жизни. Николай был в сознании и узнал ее, и на изможденном, землистого цвета лице умирающего появилась слабая улыбка.

– Минни, мой ангел… Как жаль, и как больно… – одними губами, едва слышно, прошептал он.

Что-то хотел сказать еще, но силы покинули его. Николай не смог вымолвить больше ни слова. Лишь две непрошеные слезы скатились по его щекам.

Минни села рядом, склонилась над ним, взяла его безжизненную, холодную руку в свои руки. И ей стало так страшно, что у нее закружилась голова и она едва не потеряла сознание. Юная принцесса вдруг явственно ощутила дыхание самой смерти, неизбежность трагического конца ставшего близким для нее человека, того, кому так и не суждено теперь стать ее супругом.

Чтобы не разрыдаться, Минни закрыла глаза, и ей вдруг явственно почудилось, что она слышит голос своего любимого сказочника: «Русалочка откинула со лба принца волосы и поцеловала его в высокий красивый лоб; ей показалось, что он похож на мраморного мальчика, что стоял у нее в саду; она поцеловала его еще раз и от души пожелала, чтобы он остался жив…»

«Как мог ты знать, мой дорогой Ганс, сквозь пелену времени увидеть то, что случилось теперь со мной?.. С нами… – подумала она. – Но ведь тот принц из твоей сказки не умер, русалочка спасла его своей любовью. Так почему же я не могу спасти моего принца? Может быть, моя любовь не так сильна?..»

Несколько часов провела Минни рядом с умирающим, и все это время она не отпускала его руки, словно стараясь удержать уходящую от него жизнь.

Пришел его брат и тоже сел рядом. Николай много рассказывал ей об Александре еще там, во Фреденсборге. И вот они встретились при таких страшных обстоятельствах. Они сидели молча, не проронив ни слова, будто боясь, что звук их слов может спугнуть так слабо теплящуюся в Николае жизнь…

Это было самое первое, и такое суровое, жизненное испытание для маленькой принцессы – неожиданная потеря ставшего дорогим ей человека, крушение сказочных мечтаний недалекого детства и романтической влюбленности юности. Ее жених, еще совсем недавно, казалось, полный жизненной энергии, обаятельный, веселый, остроумный, теперь лежал перед ней почти без признаков жизни.

И тут она вспомнила их короткие встречи в Копенгагене, когда во время прогулок по парку и долгих бесед цесаревич вдруг умолкал, замыкался в себе и гримаса боли искажала его лицо. Значит, уже тогда эта коварная болезнь мучила его! А он не подавал виду, не знал, не верил, что все так серьезно, хотел наслаждаться жизнью, любить и быть любимым, верить в то, что самое главное еще впереди…

Сгустились сумерки, и в комнату внесли свечи. Николай час от часу слабел, казалось, таял прямо на глазах, лишая тех, кто был рядом, последней надежды. Понимая, что трагический конец уже близок, вся романовская семья собралась у его постели. Королева Луиза встала за спиной дочери, положила руки ей на плечи.

– Крепись, крепись, дочка… – прошептала она.

Все молились, плакали. Пришел священник, чтобы причастить умирающего. После причастия все, кроме самых близких, вышли из комнаты. Остались лишь император с императрицей. Они сидели у изголовья кровати, скорбно склонив головы. Молча молились. Александр и Минни, устроившись по обе стороны кровати, держали умирающего за руки. За эти часы, проведенные здесь, оба были настолько изнурены, что едва держались на ногах.

В комнате царила скорбная тишина.

Но вот в полночь Николай, вдруг вздрогнув, очнулся от забытья, открыл глаза и, обведя помутневшим взором присутствующих, почему-то вдруг из последних сил стиснул руки Александра и своей невесты и соединил их на своей груди.

– Все кончено, я ухожу… – едва слышно прошептал он. – Прости, Минни, я не сдержал своего слова. Я оставляю тебя. Теперь ты, Саша, должен позаботиться о ней… Посмотри, как она прекрасна… Обещай мне, что ты не оставишь ее одну. Будьте вместе и будьте счастливы… А я там… буду радоваться за вас…

Ни он, ни она в этот трагический момент не осознали всей глубины этих отчаянных слов умирающего, не поняли того, что в этот последний миг своего земного бытия он определил судьбы своего любимого брата и своей невесты. Он хотел, чтобы его несостоявшееся счастье досталось им, самым дорогим ему людям.

Это были последние слова умирающего. Все было кончено. В свои семнадцать лет принцесса Дагмар, бедная крошка Минни, стала невестой-вдовой. В тот момент ей казалось, что жить дальше уже не имеет смысла и она уже никогда не будет счастлива, что судьба бедной русалочки стала и ее судьбой. Нет, ее принц не полюбил другую. Его просто не стало.

Она не смогла его спасти…

Вечерело. Потемнел и, казалось, нахмурился старый сад. Закатное солнце озарило холодным красным светом притихшую к ночи гладь моря. Ее верный слуга, старый казак Тимофей, принес и зажег настольную лампу. Спросил, не холодно ли ей и не пора ли идти в дом. В ответ Мария Федоровна лишь молча отрицательно покачала головой.

Поклонившись, казак ушел. И императрица снова осталась наедине со своими воспоминаниями. Нацепив старомодные очки, она извлекла из лежащего на столике альбома пожелтевший от времени листок бумаги. Это было ее письмо к отцу, Кристиану IX. Близоруко сощурив глаза, стала читать.

«Я не могу не благодарить Бога за то, что застала его, мое дорогое сокровище, еще живым и он узнал меня в последние минуты. Ты не можешь поверить, дорогой папа, как я благодарна за это Господу Богу. Никогда, никогда не смогу забыть тот взгляд, которым он смотрел на меня, когда я приблизилась к нему. Нет, никогда!

Бедные император и императрица, они были так внимательны ко мне в моем и в своем горе; они и его бедные братья, особенно Саша, который любил его так возвышенно, и не только как брата, но как своего единственного и лучшего друга…»

«Что же было дальше?» – аккуратно сложив и вернув письмо на прежнее место и откинувшись на спинку кресла, вернулась к своим воспоминаниям императрица.

А вот что.

Семья Романовых вместе с королевой Луизой и принцессой Дагмар отправилась в Дармштадт. Здесь они провели несколько дней, перед тем как вернуться в Россию.

Смерть Николая еще более сблизила две семьи. В эти дни датская принцесса Дагмар и русский принц Александр лучше узнали друг друга. И не только общее горе сблизило их. Последние слова Николая запали в их души.

Они подолгу были вместе, то и дело вспоминая о нем. И оба царствующих семейства – их родители – задумались над последними словами Николая. И именно в эти дни русский император высказал мысль о том, чтобы «оставить дорогую Дагмар возле нас».

Совершенно опустошенной Дагмар вернулась на родину. Здесь она проводила дни в молитвах и слезах. Родители и близкие были не на шутку встревожены ее состоянием: их милая Минни, прежде такая жизнерадостная, превратилась в свою безмолвную, опустошенную тень. Она не хотела никого видеть, ни с кем разговаривать, и улыбка уже не появлялась на ее лице.

Русская императорская семья не забывала о ней. Очень скоро из Петербурга пришло письмо от русского императора, полное ласковых и добрых слов утешения. В нем же Минни нашла нечто такое, что заставило ее сердце затрепетать. Александр II писал, что «очень желал бы», чтобы Дагмар навсегда осталась в их семье. Намек был достаточно прозрачным. Читая эти строчки, принцесса вспомнила последние слова своего жениха и то, как он соединил ее и Сашину руки. Но русский император слишком поторопился. Ведь ее боль еще не ушла…

Это была ее самая первая, полудетская, невинная и такая короткая любовь. Может быть, даже просто влюбленность, но от этого ей не было легче. Ведь она была первой. А первая влюбленность так похожа на любовь. Найдя себе укромный уголок в душе человека, она таится в ней, иногда даже всю его жизнь, возвращаясь и возвращаясь нежданным всплеском воспоминаний – живого тепла или непреходящей горечи несостоявшегося. Но чаще всего в ней хватает и того и другого…

Совсем стемнело. С моря потянуло холодком и запахом морских водорослей, шум набегающих на берег волн стал сильнее и глуше.

– Бедный, бедный Никса… Он держал мою руку до последнего вздоха. До последнего… Но я не смогла удержать его… – почти беззвучно шептала она.

Осторожно провела ладонью по фотографии. Коснулась дрожащими пальцами его лица.

– Я тебя никогда не забуду. Ты первым открыл для меня счастье любви и горечь потери. Как светло и радостно все начиналось! Как много было надежд… И каким скорым и страшным стало их крушение! Но, значит, так было суждено. Возможно, Господь Бог назначил мне пройти через это испытание для того, чтобы, познав горечь потери ставшего дорогим мне человека, я научилась отдавать себя тому, кого люблю, беззаветно, без остатка, преодолевая все трудности, огорчения и боль, даже тогда, когда судьба вдруг безжалостно отнимает его у тебя. Страшно подумать, но эта утрата, эта безвременная смерть Никсы подарила мне счастье стать женой Саши, моего единственного, неповторимого, заботливого супруга, разлучить с которым меня не смогла даже сама смерть.

Она закрыла альбом и окликнула Тимофея.

Как и час назад, казак появился почти мгновенно и так же бесшумно. Опираясь на его руку, императрица поднялась с кресла, и они вошли в дом.

Веранда опустела.

Только свет настольной лампы на круглом столике у опустевшего кресла тщетно боролся с темнотой ночи…

Глава III
На волнах музыки. «К Элизе»

Привычно условная тишина его двухкомнатного столичного бытия нарушалась лишь несмолкаемым гулом машин за окном, приглушенным визгом дрели тремя-четырьмя этажами выше, гортанными голосами дворников-киргизов двумя этажами ниже да позвякиванием кастрюль и сковородок на кухне. Это супруга, верная спутница в его странствиях по ухабистым и небезопасным дорогам жизни, шаманила у плиты, готовя какой-то, как всегда затейливый, сюрприз к обеду.

И вдруг вся эта какофония звуков ушла куда-то на второй план, почти смолкла. Над ней возвысились, ее одолели и осязаемо поплыли, уверенно заполняя все пространство квартиры и души, волшебные звуки музыки. Нет, не тот душетравмирующий визг гитар и рев микрофонов, измученных руками безголосых мальчиков и девочек – тусклых звездюлек-однодневок.

Это была совсем другая музыка – Музыка! Покончив с творческими кулинарными поисками, его супруга бесстрашно решила окунуться в бездонную пучину интернета, и ей повезло. Она выудила оттуда целое богатство – подборку произведений классической музыки. Бетховен, Моцарт, Бах, Шопен, Штраус…

И волшебные звуки волшебного прошлого ворвались в их коммунальное бытие, освятив собою пустопорожнее многоголосье настоящего. И в тот же миг свершилось чудо – и в комнате, и на душе сразу стало светлее, и даже осенний пейзаж за окном заиграл новыми, живыми, яркими красками.

Он отложил в сторону ручку и бумагу, заслушавшись волшебными звуками музыки, которой влюбленный юноша Людвиг Ван Бетховен поведал миру о своей любви к Элизе. Кто она, эта девушка, которая вдохновила его на этот подвиг, на эти волшебные звуки любви – чистоты, страсти, томления и восторгов? Всё в ней. И все так же волнует сегодня живые, не отравленные сиюминутностью души, как волновало юного Людвига и его еще более юную подружку тогда, много, много лет назад, в другом времени, в другой жизни.

Давно уже нет ни той улицы, ни того дома, в котором жила она, его Элиза, его муза, нет той лавчонки, в которой он не раз покупал ей цветы… Той улыбки, того взгляда и пряди темных волос… Но жива и будет жить его музыка и их любовь…

И вот после небольшой паузы зазвучала другая мелодия – изящная, легкая, окрыляющая. Вдохновением композитора и того, кто сидел за клавишами рояля, она рисовала в воображении новые картины – гармоничного, светлого, одухотворенного бытия.

Моцарт. Пьеса для фортепиано.

«Но кто же сидит за роялем? – подумал он. – Кто тот исполнитель, так глубоко прочувствовавший замысел композитора? Чьей душе оказалась так созвучна эта мелодия?»

Он закрыл глаза и замер от неожиданности, оказавшись в другом времени и совсем в другом месте. Женщина за фортепиано в строгом черном платье. Седые волосы убраны под старомодный чепец. Тонкие пальцы бегают по клавишам.

Он не мог разглядеть лица этой женщины, но сразу узнал ее – императрицу Марию Федоровну, принцессу Дагмар, милую Минни, героиню его романа.

По убранству просторного зала, по старинной, со вкусом подобранной мебели, по картинам, китайским вазам и множеству безделушек узнал и это место. Имение Видере под Копенгагеном – любимый дом императрицы. Сколько раз он рассматривал его интерьеры на старых фотографиях! Эта уютная, милая вилла была приобретена Минни и ее любимой сестрой Аликс вскоре после смерти отца, Кристиана IX, чтобы иногда, приезжая на родину – одна из России, другая из Лондона, – не возвращаться в ставший чужим и негостеприимным копенгагенский дворец Амалиенборг, где теперь поселился и властвовал их племянник король Кристиан X, совсем не жалующий своих тетушек.

Этот особняк приглянулся им сразу. Двухэтажный, увенчанный куполом и ажурной башенкой и опоясанный балюстрадой с белоснежными мраморными перилами, он красиво возвышался на вершине пологого холма. Скульптуры четырех античных богинь украшали его фасад. А с веранды открывался чудный вид на море. Ведь сам этот крохотный поселочек Видере протянулся вдоль побережья пролива Эресуни, соединяющего Балтийское и Северное моря.

Сестры сами на свой вкус обставляли и украшали этот особнячок, этот уголок их тихого уединения и покоя, искали по всей Европе и покупали для него мебель, заказывали ткани для оконных гардин и обивки стен, а для оформления интерьеров сами нанимали скульпторов, художников, декораторов. Садовники приводили в порядок аллеи и газоны парка, высаживали деревья, разбивали цветники, обустраивали уютные беседки.

Впоследствии Минни не раз приезжала сюда и со своим супругом. Она была счастлива оттого, что Саша, так же как и она сама, полюбил этот дом. Разве могла она тогда знать, что это место станет для нее последним прибежищем в ее большой, полной самых невероятных, радостных и трагических событий жизни!

Музыка смолкла. Императрица закрыла крышку рояля и обернулась к нему.

– Вот мы и снова встретились, – с мягкой улыбкой сказала она. – Ты добрался сюда силой воображения, а я своей памятью все возвращаюсь и возвращаюсь сюда из этого нового своего бытия в давно минувшую, но такую незабываемо дорогую для меня земную жизнь. Что ж, признаться, я рада видеть тебя в моем доме… – Минни ненадолго умолкла, и лицо ее стало грустным. – У вас там прошла целая вечность, целая вереница жизней и событий, а здесь – всего несколько мгновений. И поэтому со мной остались, поэтому я храню в своей памяти, вижу, переживаю вновь и вновь каждый день, каждый час своей прежней жизни. А позади столько всего – разных впечатлений, разных людей, клянущихся в вечной преданности и дружбе. Но вот приходит старость, и с нею – одиночество. И кто же рядом? Со мною осталась лишь моя дочь Ольга, верный казак Тимофей, не предавший меня и все так же готовый защищать до последней капли крови, князь Долгорукий да адмирал Вяземский, которые в самые трудные годы были моими единственными преданными друзьями и помощниками, да пара подруг из той, другой, жизни… А еще, скажу тебе по секрету, частенько вели мы задушевные беседы с моим дорогим Сашей. В последнее время он навещал меня часто…

Это признание Марии Федоровны вовсе не показалось ему неправдоподобным. Ведь, по правде говоря, и он сам мысленно частенько общается с теми, кого давно уже нет рядом, – со своей матерью, отцом, рано ушедшими друзьями, а еще, конечно, с теми, кого просто нет рядом…

– Но расскажи, Минни, при каких обстоятельствах после кончины Николая вы снова встретились с Александром? – постарался он вернуть императрицу к воспоминаниям о далеком прошлом. – Ведь с момента вашего расставания с ним прошло целых два года. Почему?

– Два долгих года… – задумчиво повторила Минни. – За это время много чего произошло. Потеря Николая оставила тяжелый след в моей жизни. Казалось, что я уже никогда не буду счастлива. Нет, я не была обделена вниманием европейских женихов. Но я и думать не могла о замужестве после такой тяжелой утраты.

– А как же завещание Николая? Русский цесаревич?

– От Саши не было никаких вестей. Его отец и его матушка писали мне добрые, ласковые письма, продолжали называть меня своей дочкой. Как могли поддерживали меня в моем горе. А Саша… В те дни, когда мы оказались рядом, тяжелая потеря сблизила нас. Он был так заботлив, так ласков со мной. И я тогда подумала, что Никса был прав, когда соединил наши руки. Саша, наверно, единственный, кто мог бы заменить его в моем сердце. К тому же я видела, чувствовала, что нравлюсь ему. Просто в тот момент он не мог высказать своих чувств, не хотел оскорбить память брата, хотя тот и завещал нам быть вместе. Но я… я была настолько потрясена тем, что произошло, что просто ушла в себя, не желая ничего и никого видеть. Мне казалось, что жить дальше уже не имеет смысла. Должно было пройти какое-то время для того, чтобы утихла боль, чтобы каждый из нас мог снова в полной мере вернуться к жизни, все взвесить, прислушаться к себе и понять, хотим ли мы на самом деле быть вместе и имеем ли мы на это право. Но вот прошло время, и я поняла, что мне нужен этот робкий, ласковый, пусть немного неуклюжий, но оттого еще более обаятельный принц. Саша не был похож на старшего брата, но было в нем нечто неуловимое, что роднило их духовно. И очень часто, думая о Никсе, я вдруг неожиданно для себя живо представляла Сашу, а вспоминая об Александре, о наших беседах с ним, я мысленно возвращалась к тем дням, когда впервые увидела Николая, постепенно узнавая его все больше и больше. Все перепуталось в моих мыслях и чувствах, это и пугало меня, и тянуло к Александру… И все никак не уходили из головы эти последние слова моего жениха… Но Александр был от меня далеко. И от него не было никаких вестей. Я совершенно не могла представить, что будет со мной, как сложится моя жизнь дальше. А потом вдруг до Копенгагена докатились слухи, будто у русского цесаревича в Петербурге появилась какая-то женщина… Так-то, мой дорогой автор! С самого начала все в моей жизни было совсем не просто, но, видно, Господь Бог не оставлял меня в своей милости, давая сил достойно переносить все выпавшие на мою долю горести, потери и разочарования…

Долетевшие до Минни слухи не были пустыми сплетнями досужих газетных репортеров. Возвратившись в Петербург после потери брата, Александр переживал невероятную пустоту. И тут на жизненном пути юного наследника оказалась женщина – новая фрейлина его матери княгиня Мария Мещерская.

Марии не было и года, когда умер ее отец, не оставив им с матерью сколько-нибудь серьезного состояния. А в пятнадцать лет девочка потеряла и мать, оставшись круглой сиротой. Отныне ей самой нужно было как-то приспосабливаться к новым обстоятельствам и не просто выживать, а находить свое место в жизни, и желательно получше, потеплее, поближе к сильным мира сего. Должно же оно соответствовать ее княжескому титулу!

Родители наградили ее сильным характером и изворотливым умом. А принципы… Ну какие могут быть принципы, если судьба оказалась так жестока к ней! Живя на иждивении дальних родственников, Мария научилась приспосабливаться к тем, от кого зависела ее судьба, научилась угадывать их пристрастия, выполнять их желания, нравиться им. Она прилежно постигала не только науку жизни, но и школьные премудрости – много читала, ночи просиживала, изучая иностранные языки, прилагая все усилия для того, чтобы вырваться в свет из своего незавидного сиротского положения в так манящее ее высшее светское общество.

И добилась своего, упросила свою родственницу, княгиню Барятинскую, представить ее императрице.

«А уж там я расстараюсь, сделаю все возможное и невозможное, чтобы понравиться ей», – думала Мария.

И расстаралась, и понравилась. Покоренная знаниями, манерами и, как ей показалось, скромностью милой девушки, императрица Мария Александровна решила позаботиться о ней, сделав своей фрейлиной.

Мещерская была на седьмом небе от счастья! Ведь эта должность открывала ей, весьма симпатичной и обаятельной девушке, да к тому же еще и благородного происхождения, большие возможности для выгодной партии.

«Теперь-то я не пропаду! – восторженно думала она. – Теперь, когда я оказалась при дворе императрицы, все будет по-другому. Здесь, при дворе, среди этих надутых и богатых завсегдатаев салона императрицы мне не составит труда найти себе достойного жениха!»

Став фрейлиной Марии Александровны, девушка постоянно находилась рядом с ней. Выполняя те или иные мелкие поручения, она должна была угадывать ее желания, развлекать, нравиться не только ей, но и очаровывать ее окружение. Она получила счастливую возможность общаться со всеми родственниками императрицы, представителями высшей знати и самыми высокопоставленными сановниками.

В салоне императрицы собирались ее дети и их молодые знатные друзья, а также богема того времени – поэты и музыканты, скульпторы, архитекторы и художники. И молодая красивая девушка, получившая неплохое образование и обладающая достаточным кругозором, легко находила с ними общий язык. Камерные беседы и помпезные балы, настольные игры и «фанты», прогулки по аллеям дворцовых парков и конные выезды – все это теперь стало доступно и ей. И конечно, легкий флирт то с одним, то с другим высокородным повесой…

Юный Александр не любил эти посиделки. Однако с тех пор, как здесь появилась княгиня Мещерская, стал их активным участником. Дело в том, что, увидев новую фрейлину своей мама, он был очарован с первого взгляда. Это была целомудренная, наивно-восторженная влюбленность совершенно неискушенного в романтических перипетиях двадцатилетнего юноши.

Несмотря на молодость, уже имеющая весьма большой опыт в любовных интрижках Мария сразу заметила особенное внимание к ней цесаревича и пустила в ход все свои уже хорошо отрепетированные на других мужчинах чары, умело разжигая пыл неискушенного в любви юноши.

– Ах, дорогой Александр Александрович! Здесь стало так душно, что у меня закружилась голова… – вдруг шептала она на очередных посиделках у императрицы так, чтобы никто, кроме Александра, не слышал, томно состроив ему глазки. – Не будете ли вы так любезны и не проводите ли меня в парк, на свежий воздух?

И Александр был счастлив от представившейся вдруг счастливой возможности остаться наедине с предметом его, как он думал, тайных воздыханий.

– Конечно, княгиня, я к вашим услугам!..

А там, в парке, в тиши теплого летнего вечера, она действовала уже более решительно.

– Александр… Можно я буду вас так называть? – с придыханием шептала она, будто в изнеможении прижимаясь к нему и склонив голову ему на плечо с таким расчетом, чтобы он ощутил волнующий аромат ее духов. – Я так благодарна вам за ваше столь снисходительно проявленное сочувствие… Вы такой… такой сильный, мужественный… настоящий рыцарь. И если бы между нами не лежала такая пропасть, я бы даже, наверно, позволила себе влюбиться в вас… Может быть, даже я уже люблю вас. Но вы не должны этого знать. Ведь я не могу, не имею права на это чувство. А потому забудьте то, что я сейчас вам сказала. Я справлюсь со своими безумными мечтаниями… Непременно справлюсь…

– Но, Мари, зачем же вы так! – порывисто взял ее руки в свои Александр. – Если б вы знали, как я счастлив от того, что услышал сейчас! Ведь и я полюбил вас с той самой минуты, когда впервые увидел. Но я не был уверен, не надеялся…

– Я боюсь поверить в то, что моя любовь нашла отклик в вашем сердце, – прижавшись к нему и заглянув ему в глаза, с драматическим надрывом продолжала Мария. – Однако пусть это будет нашей тайной. Никто, кроме нас, не должен об этом знать. Иначе… Иначе все это может плохо кончиться для меня. Но вдруг однажды я не совладаю со своими чувствами – и что тогда?

– Но я только этого и хочу, только на это буду надеяться! Я буду ждать. И если вы так желаете, то, конечно, пусть до поры это будет нашей волшебной тайной…

В отличие от Мещерской, для которой это была только игра, Александр влюбился в нее не на шутку. Ведь, как и у Минни, это была его первая влюбленность, всегда и для всех так похожая на ту большую, настоящую любовь, которая приходит потом.

«Что бы я дал за один ее поцелуй! – писал он в своем дневнике. – Были минуты, когда казалось, что совсем недалеко до этого, но было нельзя… Однажды, когда мы христосовались, то это мгновение мне показалось волшебным сном, ведь я прикасался к ее губам… Почти к самым губам…»

Прекрасно осознающая свои достоинства и умеющая пользоваться ими, Мещерская сразу поняла, что наследник престола отныне в ее руках. И ее сердце замерло от осознания фантастических перспектив, которые можно извлечь из их отношений, и она раз за разом, при каждой встрече умело подогревала его чувства – томным взглядом, жестом, «случайным» прикосновением…

«Заметив, что нравится наследнику, она и сама взглянула на него новыми глазами. А он был хорош в свои двадцать лет: светлоглазый, высокий, стройный, с правильными чертами лица, густыми русыми волосами и сильными руками – настоящий русский богатырь», – писал граф Шереметев.

Со временем все чаще в голову Мещерской закрадывалась сладкая мысль: «А почему бы и нет? Ведь даже брачные узы не помешали отцу моего воздыхателя, императору Александру Николаевичу, влюбиться в княгиню Юрьевскую и закрутить с ней многолетний роман, в результате которого у них даже родилось двое детишек – мальчик и девочка. А тут… юный наследник, у которого где-то там, далеко-далеко будто бы есть какая-то невеста. Ну и что? Она там, а я здесь. Мы еще посмотрим, чья возьмет!»

Стать супругой наследника, императрицей – такая волнующая, захватывающая дух мечта! И Мария решила приложить все усилия к тому, чтобы эта мечта стала явью. Она все чаще как бы ненароком оказывалась на пути Александра, рядом с ним. Они совершали совместные прогулки, делились маленькими секретами, обменивались записками весьма интимного содержания. На вечерах у императрицы за игрой в карты Александр старался подсесть к ней поближе, в играх выбрать себе в партнеры именно Марию, и его глаза не только ей, но теперь уже и окружающим выдавали его тайные чувства к фрейлине.

Однажды Мещерская решилась и завела с Александром разговор о его невесте, принцессе Дагмар.

– Ваше высочество, Александр Александрович, – начала она нарочито отстраненно, трагическим тоном. – Я сегодня не спала всю ночь, размышляла о наших отношениях. И как мне ни было тяжело, пришла к выводу, что настало время положить им конец.

– Но почему?! Как вы можете говорить такое, Мари! – ужаснулся Александр. – Как вам могла прийти в голову такая мысль? А как же наша любовь? Ведь прежде вы говорили – и я так чувствую – что мы созданы друг для друга!

– Нет, ваше высочество, решено. Это наша последняя встреча… Хотя я и не представляю, как дальше смогу жить без вас. Как я вообще смогу жить…

– Ах, не говорите так, не пугайте меня! Да объясните же, наконец, что произошло? – принимая ее слова за чистую монету, ужаснулся цесаревич.

– У вас есть невеста, принцесса Дагмар. Она ждет вас, она верит вам… И вы не имеете права обмануть ее надежд. Ведь судьба и без того так безжалостно обошлась с ней. Эта несчастная девочка потеряла своего жениха, вашего брата, она не переживет второй потери. И я не хочу, чтобы в том была моя вина. К тому же жениться на ней – это ваш долг перед страной, перед отечеством. Ведь вы – наследник престола. В ваши руки когда-нибудь будет вручена судьба самой России!

– Принцесса… Да, да, принцесса… – растерянно повторил Александр. – Но ведь между нами ничего не было. Мы виделись с ней всего несколько дней. Да еще при таких трагических обстоятельствах. Признаюсь, смерть Никсы, наша общая утрата, сблизила нас. К тому же он сам хотел, чтобы мы были вместе, завещал нам это. И тогда нам обоим даже показалось, что это возможно, что мы непременно должны выполнить его наказ. В тот момент между нами пробежала какая-то искра… Она чудная, милая, обаятельная девушка, но вот уже больше года прошло с тех пор, и все это теперь так далеко-далеко. Это вы, Мари, теперь заняли ее место.

– Вот и я о том же. Я заняла место в вашей душе, которое по праву принадлежало принцессе Дагмар, и потому наша любовь не принесет нам счастья… К тому же ваш батюшка, государь император, и ваша матушка никогда не дадут своего согласия на наш брак. Ведь я вам не ровня, а значит, не пара.

– Пустое! Никто не может запретить мне любить того, кого я хочу, того, кто мне близок и дорог. И если люди, обстоятельства и какие-то условности встанут у нас на пути, я откажусь от трона ради нашей любви, ради того, чтобы нам быть вместе! – с жаром воскликнул Александр, схватив Марию за плечи, словно так хотел ее удержать.

«Ну уж нет! – подумала Мещерская. – Такой вариант меня совсем не устраивает. Этот простофиля думает, что я и на самом деле влюбилась в него по уши. За мной ухлестывали такие изысканные красавцы – не чета этому увальню! „Откажусь от трона!" Да на кой ляд ты тогда мне будешь нужен!»

И потому она решила пока отступить, не торопить события, сгладить созданную ею же самой ситуацию.

«Значит, еще не время, – подумала она. – Но время работает на меня. Надо просто подпустить его поближе, позволить побольше – и тогда уж не только он, а и трон может стать моим».

А вслух сказала:

– Нет, нет, Александр, я не могу принять от вас такой жертвы. А потому я смиряюсь, пусть все остается так, как есть…

Шло время…

Наступила зима, и молодежь потянулась на катки. Для императорской семьи заливались катки в Царском Селе и Петергофе. Но цесаревич с Марией Мещерской старались выбраться подальше от дворцовых соглядатаев – в парк, окружавший дворец князя Юсупова, где тоже был обустроен каток, ничем не уступающий царскому – освещенный яркими люстрами, окруженный удобными ложами для отдыха, с теплыми комнатами и буфетами с изысканными закусками и напитками.

Это были счастливые часы для Александра и очень удобная обстановка для Мещерской. Здесь они могли быть вместе, ни от кого не таясь, и здесь можно было позволить себе многое. До изнеможения с восторгом и замиранием сердца рука об руку с Марией Александр скользил по идеально гладкому льду. И дух захватывало от ощущения единения с этой красавицей. А потом, разгоряченные и раскрасневшиеся, они уединялись в одной из теплушек. И там…

В эти вечера он ощущал себя самым счастливым человеком!..

Но, как известно, все тайное рано или поздно становится явным. Доигралась и эта сладкая парочка. О близких и весьма двусмысленных отношениях наследника престола и фрейлины очень скоро было доложено императрице, и ей, конечно, это очень не понравилось. Мария Александровна незамедлительно вызвала сына на беседу.

– Саша, у меня к тебе серьезный разговор, – непривычно для него строгим голосом начала она. – Мне стало известно о том, что у тебя сложились неприлично близкие, поговаривают, даже весьма интимные отношения с моей фрейлиной, Марией Мещерской. Я понимаю – возраст, я понимаю – кровь бурлит, я понимаю – она весьма недурна и неплохо воспитана. Но твое положение обязывает быть осмотрительным. А насколько я знаю, ваши отношения уже стали компрометирующими тебя и, значит, всю нашу семью.

– Я не знаю, мама, кто и что тебе нашептал, но нас с Марией связывает только дружба и ничего более! – пряча глаза, попытался возразить Александр. – Мы всего лишь изредка вдвоем совершаем пешие и конные прогулки, ну еще несколько раз были в театре… На катке… Вот и все. Это какие-то мои или же ее недоброжелатели, может быть в силу своей испорченности, хотят видеть то, чего нет на самом деле, и доносят тебе.

– Не лги мне, Саша! Ведь ты не умеешь это делать. И не надо оправдываться передо мной. Но я настоятельно требую прекратить эти отношения и не забывать о том, что теперь ты наследник престола и к тебе приковано пристальное внимание не только людей, близких ко двору, но и всей России. Со всеми этими похождениями ты, вижу я, совсем забыл, что у тебя есть невеста, принцесса Дагмар, наша дорогая Минни, которая пережила трагедию, потеряв твоего брата. А ты представляешь себе, что будет с ней, если и до нее дойдет молва о твоей гадкой интрижке с этой Мещерской? Если это случится, ты опозоришь ее! Так что заканчивай эту интрижку, если не хочешь, чтобы я с позором выгнала Машку, эту зарвавшуюся выскочку, возомнившую о себе невесть что, не только из дворца, но и из Петербурга!

– Я все понял, мама, – тяжело вздохнул Александр. – Если ты так хочешь, впредь мы больше не будем видеться с Мари. Но прошу тебя, не наказывай ее. Это я во всем виноват, только я один.

– Так и быть, сделаю вид, что мне ничего не известно. Но если я узнаю, что вы опять… Тогда уж не пощажу – и духу ее не будет в столице!

На этом разговор был закончен. А на следующий же день о своем разговоре с матерью Александр рассказал Марии Мещерской.

– Я знала, чувствовала, – после непродолжительного молчания сказала она, – этого рано или поздно следовало ожидать. Я же говорила вам, что пришло время нам расстаться или уж во всяком случае быть поосторожней.

– Что значит «поосторожней»? – взвился Александр. – Ради нашей любви я готов был даже отказаться от трона, а вы так легко смирились и отступили!

– Не будьте наивны, ваше высочество, – остудила его пыл Мещерская. – У каждого из нас в этой жизни свой путь. И с самого начала было ясно, что наши тропки пересеклись лишь ненадолго. Теперь вот пришло время разойтись в стороны. И не надо воспринимать это как трагедию. Наши отношения – это всего лишь милый эпизод в наших жизнях. Так что поезжайте к своей Дагмар, а за меня не беспокойтесь, рано или поздно я сумею женить на себе какого-нибудь знатного и богатого простачка и постараюсь быть с ним счастлива.

– А как же любовь? – растерянно-опустошенно воскликнул цесаревич.

– Любовь? Любовь… – задумчиво повторила Мещерская. – Любовь я оставлю для других, для тех, у кого кроме нее в этой жизни есть все. Для такой бедной сиротки, как я, любовь – непозволительная роскошь. А потому прощайте, ваше высочество. Желаю вам счастья. И, конечно, любви.

На этом они расстались.

После таких откровений Мещерской цесаревич несколько дней не мог прийти в себя.

«Так что же, значит, она меня не любила? Все это было лишь игрой?..»

Он вдруг вспомнил, что сказал ему когда-то его друг, дальний родственник Марии, князь Мещерский, с которым цесаревич откровенно делился всеми своими душевными переживаниями и даже мыслями о том, что ради брака с Мещерской он готов отказаться от трона. Он надеялся, что друг его поддержит, но в ответ князь, хорошо знавший свою родственницу, попытался остудить его пыл, умоляя не совершать этого неосмотрительного поступка.

– Ну хорошо, вы откажетесь от прав на престол, от титула, от положения, откажетесь от всего и женитесь на Мещерской. Но ведь она вас не любит. Она не способна любить. Это мелкая, эгоистичная натура, испытывающая наслаждение лишь оттого, что кружит голову самому престолонаследнику!

«Я тогда не поверил князю, – подумал он. – А люблю ли я ее сам или и для меня это было лишь мимолетное увлечение, которое мне так хотелось считать любовью? Ведь на самом деле я не представлял себе, что смогу прожить с этой женщиной всю жизнь, что у нас будут дети, внуки, что мы будем заботиться друг о друге в болезнях и старости, что у нас будет одна жизнь на двоих… Все это время после смерти брата я жил как во сне. Так, может быть, эти отношения с Мари были всего лишь средством от сердечной болезни, способом заглушить боль утраты? Это было как сон. И вот я проснулся. Что ж, спасибо ей и за то, что она помогла мне пережить эту боль. Но матушка права – как я мог забыть мою бедную, милую Минни?!»

Они расстались, но было уже поздно. Императрица как в воду глядела. Весть о романе Александра с Марией Мещерской долетела до Европы. В одной из французских газет появилась статейка о том, что наследник русского престола, жених датской принцессы Дагмар, завел интрижку с одной из фрейлин своей матери и даже, по слухам, готов на ней жениться, в связи с этими обстоятельствами родство двух семейств – российского императорского и датского королевского – вряд ли состоится. Благодаря этой газетенке слухи об интрижке Александра долетели и до Копенгагена.

Минни и раньше сердцем чувствовала, что в далеком Петербурге происходит что-то недоброе. А тут еще эта статейка во французской газете. Неужели это правда, а не выдумки желтой прессы?

Русский император и императрица пишут ей и ее отцу хорошие, добрые письма, называя ее невестой своего сына, и относятся, как и прежде, как к дочери. И сама она пишет им в ответ, не показывая беспокойства или обиды за молчание своего суженого.

«Неужели и правда Александр предал меня? И что же дальше? Вот и все, глупая девчонка! – с тяжелой грустью думала она. – Забудь о своих фантазиях, воздушных замках. Вспомни, что было с русалочкой. Ее принц полюбил другую…»

Отец Минни, Кристиан IX, прочитав эту статью, испытал другие чувства – оскорбленного королевского достоинства. И тут же написал письмо российскому императору с требованием незамедлительно разъяснить ситуацию: опровергнуть или подтвердить то, о чем сообщалось в статье.

И завертелось!

Александр Николаевич тут же направил в Париж секретного агента, чтобы тот выяснил, чьих рук это дело, кто стоит за этой публикацией.

До смерти напугав издателя этой газетенки, грозный императорский посланец выяснил, что публикацию статьи организовала – кто бы мог подумать?! – сама Мария Мещерская.

– До чего же подлый и коварный ход! – вскипел император. – Только женщина способна на такую изощренную комбинацию ради достижения намеченной цели – правдами и неправдами добиться своего, захомутать неискушенного в романтических перипетиях наследника. Какая наглость! Она отважилась расстроить предстоящую свадьбу принцессы Дагмар и нашего сына, рассорить две династии, две страны! Ну погоди, мерзавка, ты свое получишь…

Вызвав к себе сына, он устроил ему разнос.

– Твоя любовница опозорила меня на всю Европу! – в гневе кричал император. – У тебя невеста в Дании, крошка Дагмар, красавица, скромница, умница, а ты связался с какой-то… Ты что, забыл о своем предназначении, своем долге? Ты – наследник российского престола, будущий самодержец великой страны, перед которой трепещет вся Европа, а ведешь себя как местечковый повеса! Так вот, выйдя за дверь моего кабинета, забудь об этой интриганке. И готовься в дорогу. В Копенгагене тебя ждут. Пора сделать принцессе Дагмар официальное предложение. Двусмысленная ситуация, сложившаяся по твоей и твоей пассии милости, тобой же и должна быть разрешена. Своим поведением, гнусной интрижкой с невесть что возомнившей о себе бабенкой ты оскорбил эту милую, чистую девочку. Так что отправляйся и выкручивайся как можешь. Авось Дагмар тебя и простит.

«Как могла Мария совершить такой поступок?! Эта газета… Но ведь это нехорошо, нечестно! Неужели она не понимала, какую боль это доставит всем, больше всего, конечно, Минни? Но ведь она наверняка этого и хотела – вот что самое страшное, самое непостижимое! – пронеслось в голове у Александра. – Ведь мы расстались с Мари еще тогда, после разговора с моей матерью. Она сама сказала, что между нами все кончено. А еще что все это было несерьезно, всего лишь легкий, ни к чему не обязывающий флирт. Так что же, выходит, и тогда она всего лишь играла мной, а на самом деле… На самом деле она решила мстить за свою неудачу, хотела сделать больно всем – мне, моей матери, которая приютила ее, приблизила к себе, даже Минни, которую она никогда даже не видела…»

Только теперь он вдруг окончательно прозрел, увидел, какие они разные – княгиня Мещерская и принцесса Дагмар.

Александр вспомнил эпизод, когда Мария была взбешена тем, что он не смог уделить ей внимание и остаться в интимном уголке после бала, который устраивали в честь прибытия какого-то именитого заезжего гостя.

– Вы несносный увалень и дурной кавалер! – не сдержавшись, бросила Мария ему в лицо.

И в глазах ее он с ужасом прочел не обиду, а холодную злость оттого, что она не получила то, чего хотела.

Он тогда надолго обиделся, не разговаривал, не встречался с ней, но все же простил, постарался забыть этот эпизод, этот обжигающий холодом взгляд. Только теперь вот вспомнил.

А Минни… Разве могла бы она сказать ему такое и окатить таким холодом глаз? Судьба свела их в трагический для обоих день, в страшные, последние минуты жизни ее жениха и его любимого брата. И она была воплощением любви и страдания, она переживала первые, самые трудные в ее еще короткой девичьей жизни мгновения, часы и дни, и она не утрачивала при этом понимания того, что такую же, как и она, трагедию переживали те, кто был рядом, – родители ее Николая и он, Саша. Сама едва держась на ногах, она старалась поддержать и их, и его, найти какие-то живые, теплые слова. Он вспомнил их откровенные грустные беседы – потом, когда все уже было кончено и они остались одни.

«Ведь я тогда был покорен ее красотой и ее душой. Я влюбился в нее, но, как всегда, робел, боялся себе в этом признаться. Ведь она была невестой ушедшего из жизни Никсы, и я считал это чувство предательством его памяти. Он сам пожелал, чтобы мы были вместе. Таково было его завещание. И я изменил Никсе, изменил Минни. Вернувшись в Петербург, забыл обо всем».

– Спасибо, отец, – стараясь скрыть наворачивающиеся на глазах слезы, пролепетал Александр. – Простите меня, государь, за слабость, за измену, за то, что я забыл о своем долге, о том, что я являюсь продолжателем дела всей нашей семьи – дела, которому и мне предстоит посвятить свою жизнь. А еще простите меня за принцессу Дагмар, за дорогую Минни и моего любимого брата Никсу. С тем, что было между мной и Мещерской, давно покончено. Это было как наваждение, как болезнь. Уже тогда, после разговора с матушкой, я понял, сколько горя причинил всем. Поверьте, я сделаю все для того, чтобы Минни простила меня и не отвергла мою любовь.

– Что ж, начинай новую жизнь, становись взрослым и впредь всегда думай о том, как могут отозваться твои дела, поступки и иногда даже слова на судьбах других людей… И все же знай, что я тебя прощу только тогда, когда тебя простит та, кого ты так сильно обидел, – принцесса Дагмар. А за свои интриги, свое коварство эта сучка Мещерская будет мною наказана. Всяк сверчок знай свой шесток. Я уже сказал твоей матери, чтоб она гнала эту интриганку вон из дворца!..

Глава IV
Начало пути

Мария Федоровна лежала одиноко в своей постели.

Сквозь не полностью зашторенные окна спальню заливал холодный свет луны. В полнолуние ее всегда мучила бессонница. Вот и теперь она никак не могла заснуть. Глаза ее были закрыты, но сон не хотел приходить. Время шло, и перед ее мысленным взором снова и снова уже привычно проплывали картины давно минувших событий. Они были так ярки, словно и впрямь все, что представлялось ей, происходило с ней здесь и сейчас.

К горечи от известий о похождениях Александра в далеком Петербурге добавилась еще и печаль оттого, что ее любимая сестра Аликс вот-вот должна была покинуть стены родного дома. Ей предложил руку и сердце британский наследный принц Альберт Эдуард, сын королевы Виктории. Это событие вызвало большой переполох среди всех обитателей дворца Амалиенборг.

Король Кристиан IX и его супруга дали свое согласие, а мнение самой Александры по этому жизненно важному для нее поводу никого особенно и не интересовало. Союз обоюдовыгодный для обеих стран. Надо – значит, надо. Стерпится – слюбится…

Во дворце полным ходом шли приготовления к свадьбе. Нужно было позаботиться о новых нарядах, украшениях, подарках… Составлялись списки почетных гостей… А еще меню, музыка и много-много разного – того, чего не дано понять простым смертным и без чего не могут обойтись такие торжества, имеющие отношение к царствующим домам.

Понятно, что все эти заботы для представителей старшего поколения. А три девушки, три сестры – Аликс, Минни и Тора, переживали это каждая по-своему, по-девичьи.

Аликс ходила с заплаканными глазами, с тоской думая о том, что ей вот-вот придется покинуть отчий дом, родителей и сестер, навсегда оставить в прошлом все, что было дорого с детства, и начать новую жизнь где-то там, в чужой стране, став женой почти незнакомого и нелюбимого человека.

Минни старалась держаться, не подавать виду, чтобы еще больше не расстраивать любимую сестру, но втайне грустила, боясь даже представить себе, каково ей будет жить без Аликс, как будет обходиться без ее советов, задушевных разговоров, маленьких секретов и веселых шалостей.

А Тора, их несмышленая малышка Тора – такой ее все еще представляли себе старшие сестры, – происходящее вокруг считала какой-то новой увлекательной игрой взрослых, мечтая о том, когда придет и ее черед стать невестой, вот так же, как Аликс, примерять новые красивые платья и драгоценности и, конечно, не плакать, как ее старшая сестра, а веселиться от предвкушения новой, свободной от родительской и сестринской опеки жизни, а главное – быть в центре всеобщего внимания и такой же безумной суеты.

– Если бы вы знали, девочки, как мне тяжело расставаться с вами! – обнимая сестер и всхлипывая, стараясь сдержать слезы, говорила Аликс. – Как мне страшно оказаться совсем в другом мире, среди чужих людей, наедине с этим… с Альбертом… Ведь я совершенно не знаю, какой он – добрый, ласковый, умный или злой, ворчливый и глупый. Не знаю, будет ли он меня любить и сумею ли полюбить его я…

– Успокойся, Аликс, все образуется, все уладится, – старалась успокоить ее Минни. – Ты привыкнешь и полюбишь его. А он будет любить тебя и выполнять каждое твое желание. У вас будет хорошая, дружная семья, такая же, как наша, будут дети, которые станут то радовать, то огорчать тебя, но без которых ты не будешь мыслить своей жизни. А мы… Ведь и мы с Торой никуда от тебя не денемся, будем приезжать к тебе часто-часто. И никому не дадим тебя в обиду. Правда, Тора?

– Конечно, ведь мы же сестры! А когда Минни и я тоже выйдем замуж, то уговорим своих мужей, чтобы они построили один большой-большой и красивый дворец, в котором мы снова будем жить все вместе. Наши мужья будут оттуда управлять своими подданными, а мы будем дружно править нашими мужьями.

– Ох и сказочница же ты! – со вздохом прошептала Аликс, погладив сестру по головке. – Но, к сожалению, сказки остались в прошлом, а впереди всех нас ждет совсем другая и пока еще не очень понятная жизнь…

– Все будет хорошо, все будет хорошо, сестренка! – обняла и расцеловала ее во все еще мокрые от слез щеки Минни. – А помнишь, как в ночь перед Рождеством мы с тобой решили не спать, чтобы увидеть, как к нам придет Санта-Клаус со своими подарками? – вдруг со смехом воскликнула она, стараясь переменить тему разговора, чтобы отвлечь сестру от грустных мыслей.

– Конечно, помню, – хоть и грустно, но все же улыбнулась сестра. – Мы выбрались из кроваток и, захватив с собой одеяла, спрятались под елкой, поджидая его. Да там и заснули!

– А проснулись уже утром среди целой кучи подарков! Нам бы радоваться, а мы расплакались оттого, что все проспали и так и не встретили Санту…

Совсем скоро Аликс покинула их, и Минни загрустила. Принцессе казалось, что в ее душе снова, как и после потери Николая, образовалась пустота. Но вот пришел и ее черед волноваться и ждать встречи с гостем из далекой России. Отец сказал, что получил письмо от русского императора, в котором Александр Николаевич спрашивает у него согласия на визит своего сына в Копенгаген.

– И я дал свое согласие, Минни, – обняв дочь, хитро улыбнулся Кристиан. – Надеюсь, ты понимаешь, кого хочет увидеть наследник русского престола и с какой целью он сюда направляется? Насколько я понимаю, и ты не прочь снова увидеться с ним.

А она, ничего не ответив, подумала: «Знать бы, что на этот раз обещает мне эта встреча…»

«Ах, это счастливое детство, счастливое отрочество, моя юность, где вы теперь? – подумала императрица уже сквозь сон. – Будто и не со мной все это было… Но если не со мной, то отчего же так сладко щемит мое сердце, отчего и сейчас, спустя целую жизнь, наворачиваются слезы на глазах? Чем бы я жила сейчас, если б не было со мной этих воспоминаний, этих снов наяву?..»

И вдруг она встрепенулась, вздрогнула от какого-то неясного звука или скорее ощущения звука. Сна как не бывало. Ей почудилось, что в спальне она уже не одна. С испугом открыла глаза. Сдерживая невесть отчего нахлынувшее на нее волнение, стала всматриваться в неясные очертания предметов. Но как ни старалась, поначалу ничего и никого не увидела. И лишь когда приподняла голову с подушки и напрягла зрение, к своему удивлению и испугу, вдруг разглядела фигуру человека, расположившегося в дальнем конце комнаты на кушетке возле комода.

– Кто здесь?! – сдавленным от охватившего ее страха шепотом окликнула Мария Федоровна.

Однако ответа не последовало. Лунного света было недостаточно для того, чтобы она могла разглядеть черты этого человека. И все же ей показалось, что он хорошо ей знаком. На смену страху пришло любопытство.

– Почему вы молчите, сударь? Кто вы и как сюда попали? Не считаете ли вы, что вот так, посреди ночи, являться в спальню к женщине по меньшей мере непристойно?!

– Нет, не считаю, – наконец послышалось из темноты. – Ты не узнала меня, Минни? Это и неудивительно. Ведь мы с тобой так долго не виделись. Я все не решался, боялся тебя испугать. Хотя страсть как хотелось снова встретиться с тобой… Хотя бы так…

Продолжая говорить, ночной пришелец встал и совершенно бесшумно направился к ней.

И тут страх Минни вдруг сменился восторгом. Она узнала его.

– Саша! Это ты?! Это не сон, не бред? Как ты смог? – она приподнялась на кровати и протянула к нему руки. – Если б ты знал, как мне без тебя было плохо, как тебя не хватало! Сколько раз я взывала к тебе, умоляла вернуться, помочь, поддержать. Сколько раз я мысленно возвращалась в то счастливое время – в наше с тобой время…

– Я знал, Минни, дорогая, я знал, и видел, и чувствовал, что ты все еще любишь меня. Силой твоей любви я и смог совершить невозможное – прийти к тебе из такой дали, нарушив… Нарушив все законы бытия. Да что там! Но мы все же встретились, и вот, пусть ненадолго, мы снова вместе.

Он приблизился к ней, присел на краешек кровати, и она ощутила такой знакомый, такой щемяще родной аромат его любимого одеколона, сладковатый запах гаванских сигар, которые он так любил. Он склонился над ней, провел ладонью по ее распущенным волосам, по щеке. Это прикосновение напоминало дуновение легкого теплого ветерка.

– Ты все такая же красивая, Минни. Время не властно над тобой.

– Нет, Саша, – грустно улыбнулась Минни, – просто ты не хочешь видеть произошедших перемен, потому что так же, как и я, все еще любишь меня, я знаю, и умеешь разглядеть во мне черты той, далекой, иной Минни, которой давно уже нет.

– Если б ты знала, как я там… скучаю по тебе, как рвется к тебе моя душа! Ведь я знаю все, что было потом, как тебе было тяжело, сколько бед, горя и унижений тебе довелось пережить.

– Я все осилила. Бог помог мне. А люди… Одни мучили меня, а другие помогали, спасли. Но теперь давно уже все позади. А впереди… Расскажи, как живется тебе там, где ты сейчас, чего и мне ожидать уже скоро?

– Этого не объяснить, не передать словами. Так что не спеши узнать, всему свое время. А пока лучше уж я буду заглядывать к тебе иногда. Жаль, что судьба разлучила нас так рано! Вот послушайся я тебя тогда, доверься докторам, может, были бы мы и теперь вместе. И не здесь, а в той, нашей с тобой, России. Все, все было бы по-другому. Это я виноват в том, что произошло и с тобой, и с Россией! Если б я, а не Ники был у руля, не случилось бы со страной того, что случилось. Эх, да что теперь говорить, что попусту сокрушаться!

– Не кори себя, Саша. Значит, так оно и должно было случиться. На все воля Божья. Я не сетую на судьбу. Стараюсь вспоминать только хорошее – нашу молодость, нашу любовь, наши счастливые годы. Помнишь нашу первую встречу? Совсем молодые были…

– Конечно, помню. Это была невеселая встреча. Трагические события свели и связали нас, мой бедный Никса. Я потерял брата, а ты жениха. Странная штука жизнь. Ведь ты любила его, должна была стать его женой. А стала моей.

– Нет, Саша, теперь-то я уже могу признаться в том, что по-настоящему любила только одного человека. Тебя, Саша. А Никса… Да, он был милый, обаятельный, прекрасно воспитан и, как мне тогда показалось, умен. Но ведь для любви этого мало. Дав согласие стать его женой, я так же, как и моя сестра Аликс, просто старалась добросовестно исполнять свой долг и волю родителей, соблюсти интересы моей страны. Ведь союз с Россией тогда был жизненно необходим ей. Влюблена? Когда мы с ним были вместе, я, пожалуй, со временем поверила в это. Ведь в шестнадцать лет влюбляются так легко. И потом эта болезнь. Мне было так жаль его, беспомощно лежащего в ожидании смерти. Это была моя первая утрата, которую мне довелось пережить. А ты… Это было так неожиданно, так непреодолимо и так некстати. Я старалась не думать о тебе, считала преступлением это непреодолимое влечение, эти чувства, которые я долго боялась назвать любовью. Но ничего не могла с собою сделать. А еще я боялась того, что ты поймешь, прочитаешь любовь в моих глазах и станешь презирать меня за мое непостоянство. А потом ты уехал, уплыл в свою далекую Россию, словно растворился в тумане. Я надеялась, что любовь пройдет и все встанет на свои места, но она осталась со мной. Я ждала, хотела верить в то, что мы когда-нибудь будем вместе, и в то же время ненавидела себя. И снова верила и ждала.

– Глупышка. А я… Ты помнишь, когда Никса соединил наши руки и я в первый раз коснулся тебя, у меня перехватило дыхание, а сердце затрепетало так, словно электрическая искра пробежала по всему моему телу.

– Если б я знала! Ведь я тогда была совсем еще девчонкой, и я получила такой непосильный удар, став невестой-вдовой. Ты мне тогда очень помог перенести все это. Я почувствовала в тебе такую силу, которая передалась и мне. Ты совсем не был похож на Никсу, вы были совсем разными, и в то же время, когда я была с тобой, порою явственно видела в тебе черты Никсы, а когда вспоминала его, мысленно передо мной вдруг возникал твой образ. Я боялась сойти с ума… Поначалу нас с тобой объединили лишь воспоминания о твоем брате. Помнишь, там, в Югенхайме, когда мы подолгу беседовали, сидя в беседке на берегу Рейна, ты мне с такой нежностью и грустью рассказывал о Никсе, о ваших детских шалостях и секретах, об увлечениях юности, я поняла, как он тебе дорог и как много было в нем твоего, а в тебе – так рано ушедшего от нас Никсы. А еще, когда прощались с тобой перед твоим отъездом на родину, я почему-то чувствовала, знала, что мы расстаемся лишь для новой встречи. Но я, конечно, не знала, какой она будет и когда…

Они перелистывали книгу своей жизни, каждую страницу которой помнили наизусть. И Мария Федоровна говорила, говорила без умолку, словно боясь, что если она умолкнет, то ее Саша, таким чудесным образом появившийся здесь, вновь исчезнет, покинет ее.

– Лишь через два долгих года мы встретились снова, – подхватил он, продолжив ее воспоминания. – Это были тяжелые годы. Нам обоим нужно было пережить утрату дорогого человека. А еще каждому из нас нужно было разобраться в себе, в своих чувствах. Признаюсь, мне и теперь еще стыдно за свою слабость, за ту историю с Марией Мещерской. Это было какое-то наваждение, помутнение рассудка. Но, слава богу, хотя и поздно, я все же понял, что наши отношения с ней не имеют ничего общего с любовью. Время все расставило по своим местам. Я все чаще думал о тебе, о тех днях, проведенных вместе. И все больше убеждался в том, что ты и только ты мне нужна, что только тебя я могу представить спутницей всей моей жизни, матерью наших детей. Я понял, что Никса тогда, на своем смертном одре, видел больше, чем мы, он увидел наше будущее и приоткрыл его нам. Но ни он, ни мы не знали, что наше счастье будет длиться так недолго и все так неожиданно и грустно закончится. Прости меня, Минни, что я так рано покинул тебя… – прошептал он.

Минни показалось, что она почувствовала его поцелуй на своей щеке. И она счастливо улыбнулась, уже засыпая.

После разговора с сыном, не откладывая дела в долгий ящик, император отправляет послание Кристиану IX, в котором пишет, что Александр признался ему в любви к его дочери и хотел бы отправиться в Копенгаген, чтобы просить ее руки. Трогательное письмо пишет он и принцессе Дагмар, умоляя простить его сына за нерешительность и быть снисходительной к нему.

Получив эти послания, вся датская императорская семья начинает спешно готовиться к встрече наследника русского престола, а принцесса Дагмар в ответ растроганно пишет Александру Николаевичу: «Я даже не могу найти слов, чтобы высказать Вам то, как я была тронута, поняв по Вашему письму, что Вы видите во мне свою дочь. Вы знаете, дорогой папа, как дороги мне Ваши слова и то, что они делают меня счастливой».

И вот на закате мая из Кронштадта вышла в море роскошная императорская яхта «Штандарт» в сопровождении военного корабля «Олаф». Вместе с Александром в Данию отправляется и его младший брат Владимир. Он должен был быть рядом с ним, чтобы поддержать там наследника в ответственном деле. Об этом попросил родителей сам цесаревич.

Время в пути для Александра тянулось мучительно медленно. Унылое пребывание на яхте не могли скрасить ни беседы с братом, ни обсуждение с сопровождавшими его высокопоставленными сановниками деталей предстоящих встреч на датской земле, ни шахматы или чтение книг. Все мысли Александра были сосредоточены на предстоящей встрече с Дагмар. Он сильно волновался, думая о том, какой серьезный разговор ему предстоит с ней и ее родителями.

Сидя у иллюминатора в своей роскошно обставленной каюте, отложив в сторону книгу и глядя на бесконечную гладь моря, он снова и снова представлял себе, как это будет происходить, что скажет он, что ответит ему принцесса Дагмар – его крошка Минни, как он уже мысленно называл ее, – какими словами он сможет объяснить ей то, что произошло с ним в Петербурге, и как ему выразить те глубокие, искренние чувства, которые он на самом деле испытывает к ней.

А за морем, во дворце, в еще большем волнении находилась Минни. Как встретить ей Александра? Какими словами передать свои смешанные чувства – свое смятение, свою обиду за столь долгое молчание и за эту историю с другой женщиной, свое прощение и свою любовь? А вдруг она все же выдумала эту свою любовь? И тогда эта встреча должна все расставить на свои места.

Но ведь было же в нем что-то такое, что не дает ей его забыть, заставляя снова и снова возвращаться к той недолгой встрече с ним – к его улыбке, интонациям, жестам, к его плохо скрываемым восхищенным взглядам, когда они были вдвоем, рядом, совсем близко.

Она и ждала, и желала, и страшилась этой предстоящей встречи, потому что понимала: эта встреча способна перевернуть всю ее жизнь.

В ясный июньский полдень яхта «Штандарт» и военный корабль «Олаф» встали на якорь на рейде порта Копенгагена. Готовясь к выходу на берег, Александр, как того требовал этикет, облачился в партикулярное платье, сменив более привычный для него военный мундир на гражданский костюм, и вышел на палубу.

Море было спокойно, бросив якорь, императорская яхта плавно покачивалась на волнах Эресуннского пролива. Вдоль скалистого берега тянулись домишки копенгагенской окраины, жители которой высыпали из домов поглазеть на то, как встречают высокого гостя из далекой России.

Александр видел, как от пристани отчалил и теперь быстро приближался к яхте небольшой легкий катерок. Вскоре он пришвартовался к борту «Штандарта». Наследник и сопровождавшие его сановники по трапу спустились на катер, и тот довольно быстро доставил их в порт.

На пристани под пушечный салют их встречал почетный караул и сам король Кристиан IX со своей свитой. После официальной церемонии и обмена любезностями король пригласил Александра в свою карету, и они отправились во дворец Фреденсборг. Всю дорогу король развлекал почетного гостя разговорами, шутил, расспрашивал о жизни в Петербурге, о последних новостях, справлялся о здоровье Александра Николаевича и Марии Александровны.

При въезде в дворцовый парк они повстречались с каретой, в которой ехали королева Луиза и принцесса Дагмар. Король Кристиан вместе с Александром пересели в карету к дамам и продолжили путь.

«Господи, как она хороша, просто ангел! – подумал Александр, целуя руку принцессе. – Неужели это милое создание и правда когда-нибудь станет моей женой? Каким же я был дураком, что, связавшись с княгиней Мещерской, потратил столько времени, едва не разрушив наши и без того хрупкие отношения с Минни!»

И возможно, оттого что эти мысли, эти восторженные чувства цесаревича каким-то таинственным образом передались юной принцессе, по лицу ее пробежал легкий румянец.

Не желая обнаружить своего смущения, она, на миг прикрыв личико веером и тут же собравшись духом, с непринужденным видом спросила его о том, как прошло плавание.

– Да слава богу, хорошо, – отвечал наследник. – Правда, на полпути наша яхта попала в небольшой шторм, но все обошлось. Это даже внесло какое-то разнообразие в наше маленькое путешествие. А так… Уж слишком медленно и уныло тянулось время… Но вот я здесь, и я счастлив, принцесса, что мы снова свиделись, – стыдливо пряча глаза, пробормотал Александр.

– Прошло столько времени… – неопределенно ответила она.

– Как поживает моя кузина? Что-то от нее давненько не было писем, – чтобы заполнить неловкую паузу, спросила королева Луиза.

– В последнее время ей немного нездоровится, но врачи сказали, что ничего серьезного нет. Она говорит, что скучает по вам, и просила передать, что была бы рада видеть вас всех в Петербурге.

– Ох уж эти врачи! – вздохнула королева. – Ничего-то они не знают, ничего не умеют, лишь напускают учености…

За разговором скоротали время пути. И вот миновали тенистые аллеи дворцового парка и вскоре остановились у парадных дверей королевского дворца.

Александра разместили на первом этаже, в тех же самых комнатах, где когда-то жил его старший брат Николай. Разобравшись с вещами и немного освоившись, он подошел к одному из окон и открыл его, и в комнату ворвались волшебные запахи лета. За окном открывался замечательный вид на зеленые аллеи парка. Он с наслаждением вдохнул напоенный ароматами трав и цветов воздух, залюбовавшись свежей зеленью деревьев и кустов, пестрящих всеми цветами радуги клумб и цветников.

– Ну вот ты и здесь! – со счастливой улыбкой вслух произнес Александр. – Что ж, буду просить прощения и милости, буду исправлять ситуацию. Ведь говорят, повинную голову и меч не сечет. Надеюсь, Минни простит меня.

На следующий день король в честь прибытия русского цесаревича давал обед. Александра и Дагмар усадили рядом. Исподволь бросая взгляды на русского цесаревича, девушка была явно смущена такой близостью, но старалась не показывать виду. Поначалу разговор не клеился. Ни тот, ни другой не мог найти нужных слов. И все же постепенно ледок неловкости растаял, молодость взяла свое, и скоро они уже болтали непринужденно и весело – так, будто и не расставались на два долгих года, будто и не было этой дурацкой истории с бульварной газетенкой.

Он чувствовал, что в душе его произошел какой-то чудесный переворот. Все, что было там, в Петербурге, совсем недавно, теперь казалось ему тяжелым сном. И вот он очнулся и ожил, очистившись от этого наваждения, от каких-то злых колдовских чар, и понял: вот оно, настоящее, то, ради чего стоит жить, жертвовать собой, совершать подвиги… Ради этой хрупкой темноволосой девочки с такими глубокими и в то же время озорными глазами, что сейчас сидит рядом с ним.

И Дагмар проникалась все большей симпатией к этому большому, доброму русскому богатырю, как она мысленно называла Александра. Нет, она не ошиблась в нем и в своих чувствах к нему. Он все больше нравился ей своей простотой и естественностью. Эта вторая встреча с ним с новой силой всколыхнула в ней неведомые прежде чувства. И у нее замерло сердце при мысли о том, что очень скоро этот большой, сильный богатырь станет ее мужем, будет всецело принадлежать ей одной.

«Да, да, да! Я люблю его! – с удивлением и восторгом думала она и едва удерживала себя от того, чтобы не потормошить или даже не прижать к себе крепко-крепко, так же как когда-то в детстве она в избытке чувств тормошила и прижималась к своей матушке, а та радовалась этим проявлениям любви, понимая дочь, и от души веселилась вместе с ней. – Но испытывает ли и он ко мне такие же сильные чувства или приехал сюда, лишь выполняя долг перед родителями, своим отечеством или братом, который завещал нам быть вместе?»

Оркестр заиграл что-то возвышенное, радостное, и Минни встрепенулась. Склонившись к нему, полушепотом сказала по-французски:

– Какая прекрасная музыка, не правда ли, Саша? Такая же солнечная, легкая, как этот легкий ветерок, что доносит до нас волнующие запахи моря, или полет вон той птицы в поднебесье… Вы любите музыку, Саша?

– Конечно, принцесса, разве можно ее не любить! Я даже играю немного на корнете в моем маленьком оркестре. Жаль только, времени остается совсем немного для этого. Когда-нибудь, когда вы, Дагмар прибудете к нам в Петербург, я непременно для вас что-нибудь сыграю… Если вы пообещаете, конечно, что не будете ко мне очень строги…

Все дни пребывания Александра в Копенгагене были переполнены какими-то событиями – всевозможными встречами, приемами и визитами, посещениями памятных и исторических мест, знакомством с музеями и достопримечательностями. И застолья, застолья, застолья…

От всего этого у Александра уже голова шла кругом. Порой он приходил в отчаяние оттого, что так мало видится с Минни, совсем не имеет возможности остаться с ней наедине, чтобы высказать наконец ей то главное, ради чего он и прибыл сюда. Поэтому он был счастлив каждой новой встрече, ее мимолетной улыбке, милой реплике. И с каждой встречей его чувства к ней становились все сильней, все осознанней.

Понимая, как там, в Петербурге, родители переживают за него, о своих чувствах Александр пишет им в письме: «Я чувствую, что люблю милую Минни. И дай Бог, чтобы все устроилось и мы были вместе. Но я еще не знаю, что скажет мне она на мои признания и мое предложение стать моей женой. Я не знаю, любит ли она меня, и эта неизвестность доставляет мне мучения. Теперь я понял: только вместе с ней я смогу быть счастлив – и усердно молюсь Богу, чтобы Он помог нам и устроил наше счастье».

Жизнь здесь, в Дании, была совсем непохожа на жизнь в Петербурге. Отношения между людьми в королевском замке были намного проще, естественней, почти лишены так не любимых Александром условностей придворного этикета. Люди разных сословий общались между собой более непринужденно, без лишних условностей. В такой обстановке и Александр настолько раскрепостился, что в один из вечеров по просьбе принцессы даже рискнул спеть несколько куплетов из новой оперы Жака Оффенбаха «Прекрасная Елена», которая только что вошла в репертуар Петербургского театра оперетты, но которую, как выяснилось, еще не слышали обитатели Фреденсборга.

В один из дней большой компанией отправились на прогулку к развалинам старинного замка. Погода была прекрасная, настроение у всех приподнятое. Однако это настроение чуть было не омрачил один непредвиденный случай.

Блуждая по давно опустевшим, безжизненным, заваленным обломками камней и уже местами заросшим травой и молодой порослью деревьев развалинам замка, Александр и Минни остановились у старинного камина, залюбовавшись удивительной красоты изразцами, которыми он был отделан.

– Как грустно, – вдруг тихо произнесла Минни, коснувшись рукой прекрасно сохранившихся изразцов камина.

– Отчего же, принцесса? – подойдя ближе к ней, участливо спросил Александр. – Кто посмел вас обидеть?

– Нет-нет, – возразила она, – просто мне вдруг подумалось о том, что когда-то, по меркам Вечности еще не так давно, в этих стенах кипела жизнь, люди влюблялись, ссорились, танцевали, радуясь жизни. Горели свечи, звучала музыка. Тлели поленья в этом камине, источая тепло и согревая кого-то – тех, кого теперь уж нет… И я подумала о том, что когда-нибудь, спустя много-много лет, вот так же опустеют, превратятся в развалины и залы нашего дворца. Все превратится в прах. И уже не будет нас. А кто-нибудь вот так же в теплый солнечный день придет на руины наших минувших жизней, чтобы ощутить дыхание безжалостного времени. А мы… К тому далекому времени от наших жизней не останется даже следа…

– Увы, это так, но изменить что-то не в наших силах. А посему мы можем лишь смириться и радоваться каждому мгновению нашей жизни, понимая, что только вера и любовь имеют значение, а все остальное – вот эта пыль, – указал он взглядом себе под ноги.

– Наверно, вы правы… конечно же, правы, но как трудно, нет, невозможно отказаться от всего того, что вы называете пылью. Ведь мы так слабы и живем настоящим, и так хочется, чтобы это настоящее приносило только радостные дни или хотя бы минуты…

Блуждая по залам, они взобрались на груду обломков, чтобы лучше разглядеть сильно поблекшие под лучами солнца, но все же выдающие руку безвестного мастера фрески на стенах и потолке, но тут Александр вдруг увидел, как из-под камней, что у них под ногами, выползла змея. Отпрянув в сторону, он оттолкнул подальше Минни, схватил камень и точным броском размозжил змее голову.

От запоздалого испуга Минни вскрикнула, закрыла лицо ладонями и всем телом прижалась к нему. Ее лицо, ее испуганные глаза, ее полураскрытые губы оказались совсем близко. Он даже ощутил ее грудь, тепло ее тела, и от волнения у Александра перехватило дыхание.

«Вот бы сейчас, в этот момент, и сказать ей о своей любви, о том, как страстно хочу я, чтобы Минни стала моей женой!» – подумал цесаревич.

Но вместо этого сказал:

– Ну что вы, что вы, Минни, дорогая, все позади, опасность уже миновала!

– Идем, идем скорее отсюда! – задыхаясь от волнения, говорила Минни. – Змея… Какая она отвратительная! Это плохая примета… А вы, Александр, такой молодец! Возможно, вы сейчас даже спасли меня от смерти! И все же змея – это не к добру!

– Ах, Минни, не верьте в приметы. Это все выдумки дремучих старух. Все мы в руках Божьих. И мы с вами, и все, все вокруг. И Он не даст нас в обиду. А эта гадюка… Ведь благодаря ей вы оказались в моих объятьях, и мне, по правде сказать, так не хочется вас отпускать!

От этих слов Александра Минни смутилась и легко высвободилась из его объятий.

– Я так испугалась… Спасибо вам, но лучше нам поскорее убраться отсюда, – покраснев от смущения, бормотала Минни.

Схватив Александра за руку, она увлекла его прочь от этих, оказавшихся такими негостеприимными, развалин.

– Я знаю, то духи прошлого недовольны тем, что мы пришли и нарушили их покой, и выпроваживают нас из своей вотчины, – то ли в шутку, то ли всерьез, уже немного успокоившись, сказала Минни.

Время шло, но Александр все никак не мог превозмочь себя и решиться на объяснение. Он прекрасно понимал, что его нерешительность ставит и его самого, и Минни, и всю ее семью в неловкое положение. Чем дольше он оттягивал этот разговор, тем большие сомнения терзали его. И тогда он надумал поговорить сначала с ее отцом.

Беседа состоялась в довольно странном и совершенно не подходящем для этого месте – в королевской конюшне, где Кристиан, заядлый любитель верховой езды, каждый день кормил своих любимых лошадок. Вот и Александр однажды утром напросился отправиться вместе с ним на конюшню. После того как поговорили немного о лошадях, о тонкостях верховой езды, охоты на лис, зайцев и прочую лесную живность, Александр наконец перешел к главному.

– Государь, я долго не решался, но теперь хочу вам признаться в том, что люблю вашу дочь. Принцесса Дагмар прекрасна! И я всем сердцем хочу, я мечтаю о том, чтобы мы были вместе, чтобы мы стали мужем и женой. Могу ли я просить руки вашей дочери? – страшно волнуясь, на одном дыхании выпалил Александр. – Я понимаю, что давно должен был сказать это ей самой, но все не решался. У меня все смешалось в голове и на сердце, ведь все так непросто, она же была невестой моего брата. И эта потеря… Я не знаю, не оскорблю ли я ее память своим предложением… К тому же эта дурацкая история в Петербурге. Но, поверьте мне, там не было ничего серьезного. А Минни… Я полюбил ее всем сердцем!..

– Успокойтесь, Александр, мы с супругой взрослые люди, вместе прошли большой жизненный путь, и в нашей жизни бывало разное, но свою любовь мы пронесли через все испытания, зато теперь неразлучны и без слов понимаем друг друга. Так вот, мы оба давно уже поняли, что вы любите нашу дочь, и похоже, что и она питает к вам такие же чувства. Поэтому я, конечно же, дам свое согласие на ваш брак, и Луиза будет счастлива, если наша дочь станет супругой наследника русского престола. Но все же пусть решающее слово останется за нашей Минни. Я надеюсь, что вы будете любить нашу дочь и она будет любить вас так же сильно и так же верно, как мы с моей Луизой любим друг друга. А тогда и мы будем счастливы.

– Обещаю вам, если мы будем вместе, то никогда не обижу и никому не дам в обиду мою дорогую Минни! – со счастливой улыбкой заверил короля Александр.

– Что ж, тогда действуйте, поговорите с ней. Желаю удачи! – горячо пожал руку и обнял его Кристиан.

Этот июньский день 1866 года запомнился Минни и Александру на всю жизнь. Он был хмурым и ветреным. Моросил противный мелкий дождь. Казалось, лето на время уступило место осени. Ни ему, ни ей совсем не хотелось высовывать нос из теплых и уютных дворцовых хором, и поэтому после завтрака они отправились в отдаленный уголок дворца, где Минни, исполняя давно обещанное своему гостю, наконец села за фортепиано. Она исполнила несколько этюдов Шопена, а потом, немного помедлив в нерешительности, несколько вещиц собственного сочинения.

– Ну как? Не очень плохо? – немного смущаясь, спросила она.

– Замечательно! В этой музыке, Минни… Можно я буду вас так называть? Я вижу вас – такую милую, такую трогательную и светлую! Но почему-то такую грустную.

– Называйте, конечно, мне будет приятно. Ведь так называют меня самые дорогие и близкие мне люди.

– Тогда, может быть, для вас я буду Сашей. Ведь так с детства меня называют все в нашей семье. Александром зовет меня отец лишь тогда, когда по какой-нибудь причине вдруг осердится на меня.

– Что ж, пусть так и будет: Минни и Саша, Саша и Минни – так гораздо лучше, теплее.

– Договорились. Но, пожалуйста, сыграйте же что-нибудь еще…

Слушая ее игру, Александр думал о том, что, пожалуй, теперь самое время объясниться с Минни.

«А вдруг в самый ответственный момент кто-нибудь войдет и мы оба окажемся в дурацкой ситуации?»

Между тем Минни перестала играть, закрыла крышку рояля и подошла к окну.

– Какая противная погода! – вздохнула она. – Дождь, дождь… Словно не июнь на дворе, а глубокая осень. Холодно, сыро… Чем же мне еще вас развлечь?.. А хотите, Саша, я покажу вам свои комнаты, открою для вас свой любимый уголок этого замка, может быть, даже поделюсь своими маленькими тайнами?

– Хочу, конечно хочу! – с готовностью откликнулся он. – Окунуться в ваш мир – это так… дорого для меня!..

Они поднялись на второй этаж, и Минни открыла своим ключом одну из дверей.

– Вот… Добро пожаловать. Проходите, располагайтесь, – пропуская его вперед, сказала она с таинственной улыбкой.

Он вошел – и замер на пороге.

Это был особый, неповторимый, милый, трогательный и уютный мирок юной девушки. В нем было все: и детство – с ее игрушками и куклами, по-хозяйски расположившимися на диване и в креслах, и юность – в ее вышивках, высохших букетиках цветов и томиках лирических стихотворений, и взросление – в романтических акварелях, развешанных по стенам, французских романах, повествующих о любви, и гораздо более серьезных книгах, посвященных разным наукам и областям знаний…

Минни достала из секретера несколько альбомов, и они, усевшись на диван, стали рассматривать фотографические карточки. И вдруг Минни почему-то почувствовала необычайную близость с этим немного неуклюжим, неразговорчивым юношей. А Александр, сидя рядом с ней, ощущая запах ее духов и даже тепло ее юного тела, боялся сделать лишнее движение, чтобы не выдать внутреннего трепета, охватившего его.

Они листали альбом за альбомом, и в них перед Александром представала вся жизнь юной принцессы. Страницу за страницей, от фотографии к фотографии он наблюдал течение времени – то, как забавная малышка, подрастая и взрослея, преображалась в прекрасную девушку, точно так же, как неприметный зеленый росток, поднимаясь к солнцу, постепенно становится радующим глаз цветком.

– Как вы прекрасны, Минни, – вдруг неожиданно для самого себя, прошептал Александр. – Я давно хотел, но все не решался вам сказать… Я люблю вас, Минни… Увидев вас, узнав, я не мыслю более своей жизни без того, чтобы вы были рядом со мною каждый миг, каждый час. Я хочу, чтобы вы стали моей женой, моим другом, спутницей всей моей жизни – всем, всем, всем для меня… Вы можете не отвечать мне сейчас, можете подумать. Но знайте, что я уже не могу представить своей жизни без вас!

– Ах, милый Саша, вы напрасно так волнуетесь, хотя, право же, мне это приятно. Это значит, что вы искренни в своих чувствах. И я все знала, все понимала, потому что и я… Если б вы знали, как мне дорога эта минута и эти слова! Сама того не ожидая, я всей душой полюбила вас, такого большого, доброго, сильного и… настоящего. Я поняла, что с вами и только с вами я обрету свое счастье, – волнуясь и так же сбивчиво, теребя кружевной платочек, говорила она. – И потому я согласна, я буду счастлива стать вашей женой.

Опьянев от ее слов, от нахлынувших на него чувств, Александр вдруг обнял ее, уткнулся лицом в ее волосы, а она повернула голову, и они заглянули в глаза друг другу.

И не нужно было больше слов. «Я люблю, люблю…» – говорили эти глаза.

Словно легкую пушинку, Саша подхватил Минни на руки и, осыпая поцелуями, закружил по комнате.

А она счастливо смеялась, все повторяя и повторяя:

– Я знала, я знала, я верила, что любовь придет ко мне и я буду счастлива! Это вы, Саша, сделали меня счастливой!..

Легкий стук в дверь прервал их бурные восторги и поцелуи.

В комнату вошла королева Луиза.

По их лицам, по их искрящимся глазам она сразу все поняла. И все же сильно удивилась, увидев дочь на руках у Александра. Она желала и ждала этого момента, но сейчас, как и положено, сделала вид, что растеряна.

– Минни, дорогая, что происходит?

– Милая матушка, только не волнуйся! – не скрывая радости, воскликнула Минни, наконец высвободившись из объятий Александра. – Только что Саша предложил мне руку и сердце. И я дала свое согласие!

Она бросилась к матери, они обнялись и обе заплакали.

– Я рада за вас, дорогие мои. И счастлива оттого, что моя дочь выйдет замуж не по долгу, а по любви, – обняв их, растроганно шептала королева. – Будьте счастливы и берегите друг друга. Ведь жизнь – такая сложная, капризная и порою недобрая особа! Одолеть ее можно, только крепко взявшись за руки.

На следующий день Александр отправил письмо в Россию, в котором поделился своей радостью с родителями.

«Милые мои па и ма, обнимите меня и поздравьте от всей души, – писал он. – Так счастлив, как теперь, я еще никогда не был. Наконец-то я все же решился и признался дорогой Минни в своих чувствах. И Минни приняла мою любовь, сказала, что тоже любит меня. Она бросилась мне на шею и даже заплакала. И я тоже не смог удержаться от слез. Потом мы много говорили о наших чувствах, о будущем. И родители Минни были счастливы нашей любовью и радовались вместе с нами. И у всех были слезы на глазах. Дай Бог, чтобы все устроилось. Я уверен, что мы будем счастливы вместе. Я усердно молюсь Богу, чтобы Он благословил нас и устроил наше счастье».

Вместе с этим посланием в Петербург полетело и письмо от Минни: «Душка па! Я обращаюсь к Вам сегодня как невеста нашего дорогого Саши. Я знаю, что Вы меня примете с любовью! Теперь мне только остается добавить, что я себя чувствую вдвойне привязанной к Вам и что я вновь Ваш ребенок. Я прошу Бога, чтобы Он нас благословил, чтобы я смогла сделать счастливым дорогого Сашу…»

Уже на следующий день в торжественной обстановке было официально объявлено о помолвке русского цесаревича Александра и датской принцессы Марии Софии Фредерики Дагмар.

После состоявшегося наконец объяснения Александра словно подменили. Куда делась его нерешительность! Он был весел, обаятелен, все время шутил и, теперь уже не стесняясь, оказывал своей суженой знаки внимания, стараясь не отходить от нее ни на шаг. Ему пришло в голову отметить помолвку на русской территории – на флагманском фрегате «Ослябя», стоящем в порту Копенгагена. Всем эта идея понравилась.

Гостей разместили за празднично убранными столами, украшенными цветами и флагами двух стран. Банкет проходил под неумолчный салют корабельных орудий, а завершился красочным фейерверком. Поглазеть на это торжество высыпали офицеры и матросы стоящих на рейде судов и толпы жителей окрестных поселков.

После помолвки Александр предполагал сразу же отправиться домой. Однако Кристиан предложил ему остаться еще на пару недель. Уговаривать цесаревича не пришлось – Александр был бесконечно рад подольше побыть со своей невестой.

Время пролетело счастливо и потому стремительно. Но вот пришла пора расставаться.

В порт Александра провожали торжественно, всей королевской семьей. В карете Александр и Минни ехали вдвоем. В последний раз они были наедине. Всю дорогу Александр не выпускал из своей руки руку Минни. Все утро она проплакала и теперь едва сдерживала слезы. Да и у Александра настроение было хуже некуда. Однако он изо всех сил старался не подавать виду.

– Минни, дорогая, не грусти, ведь теперь мы расстаемся совсем ненадолго. Очень скоро мы снова будем вместе и уже никогда, понимаешь, никогда больше не расстанемся. Ты приедешь к нам в Петербург. Мы станем мужем и женой, у нас будет одна жизнь на двоих, свой дом, дети, мы заживем большой дружной семьей. И наша жизнь будет долгой и счастливой. Ведь ты сама мне рассказывала, что так тебе обещал твой давний друг Андерсен, ведь об этом он тебе рассказывал в своих сказках.

– Да, да, я знаю, верю, и все же… Мне почему-то страшно. Я все боюсь, что с нами, с тобой или со мной, может случиться что-то…

Она не закончила фразы, умолкла, отвернувшись к окну кареты, чтобы скрыть снова предательски навернувшиеся на глазах слезы. Но Александр и без этих невысказанных слов понял все.

– Нет, нет, дорогая, не думай об этом. Наша сказка будет со счастливым концом. Я тебе обещаю…

Под звуки салюта и рыдания невесты яхта «Штандарт» подняла якоря и направилась в открытое море, взяв курс на Петербург.

Вернувшись во дворец, Минни надолго заперлась в своей комнате. Взяла в руки новый альбом с фотографиями, только что принесенный придворным фотографом. На них он запечатлел события этих счастливых и так стремительно пролетевших дней, которые они провели вместе. Она подолгу рассматривала каждую из них, думая о том, как же дальше сложится ее судьба.

…И теперь, спустя много, много лет, сплетенных из несчетного числа счастливых и горьких дней, она перебирала эти фотографии, хранящие память о тех мгновениях ее жизни, о тех чувствах, что переживали они тогда и которые и сегодня все так же остро щемят усталое сердце императрицы.

Вот они на лестнице королевского дворца, юные, красивые и счастливые. Саша расположился в кресле – в строгом костюме, с гвоздикой в петлице. Рядом стоит она, молодая, красивая. Непокорные, вьющиеся волосы темными волнами ниспадают на плечи. На ней легкое светлое платье. На груди скромная, но изящная камея на черном шнурке…

Мария Федоровна отвела взгляд от фотографии, грустно улыбнувшись, тронула камею на груди. Это то немногое, что осталось с ней от той недосягаемо далекой поры. Да еще вот эти фотографии и старые письма.

«Мой милый душка Саша! – вслух читает она письмо, написанное много лет назад юной красавицей Минни своему жениху. – Я даже не могу тебе описать, с каким нетерпением ждала твоего первого письма и как была рада, когда наконец однажды вечером получила его. Благодарю тебя от всего сердца и посылаю тебе поцелуй за каждое маленькое нежное слово в твоем послании. Я ужасно грущу оттого, что разлучена со своим милым, оттого, что не могу поболтать с ним и нежно, нежно обнять его. Единственное утешение, что мне теперь остается, – это письма… Но когда же наступит тот день и мы снова будем вместе?»

Она сложила письмо, закрыла альбом и глубоко задумалась, глядя на трепещущий в камине огонь.

«Вся моя жизнь была лишь бесконечной цепочкой уроков, преподаваемых мне небесным промыслом, – размышляла она, – только я, как ленивая и легкомысленная ученица, редко была внимательна к этим знакам свыше, не желая или не умея углубляться мыслью и душой в тайную связь внешних обстоятельств и скрытых причин всего того, что случалось со мной и происходило вокруг. Лишь в старости я научилась прислушиваться к себе, стараясь понять причины тех или иных событий в своей жизни, почему моя судьба сложилась именно так, а не иначе. И я почувствовала над собой заботливо распростертую десницу Божию и поняла то, как Господь, не лишая свободы выбора, вел меня к предначертанной Им цели».

Глава V
Здравствуй, Россия…

Родители молодых по обоюдному согласию решили устроить свадьбу в октябре. Весть об этом вызвала у обоих виновников предстоящих торжеств смешанные чувства. У Минни – радость оттого, что уже совсем скоро они с Сашей снова будут вместе, теперь уже навсегда, и одновременно страх перед неизвестностью, ведь ей предстояло покинуть родное гнездышко, где она чувствовала себя так уютно, так счастливо. А Александр думал о том, что очень скоро для него начнется совершенно новая жизнь – главы семейства, мужа и отца. А еще нужно было готовиться к тому, чтобы когда-нибудь, рано или поздно, стать во главе великой державы. И все это как-то неожиданно, как-то сразу обрушилось на него.

«И как славно, – думал он, – что рядом со мной теперь всегда будет моя любовь, моя спутница и помощница – Минни».

Время шло. И вот для маленькой датской принцессы настал день расставания с домом. В Копенгаген прибыла яхта с представительной русской делегацией, которая должна была сопровождать датскую принцессу в Россию.

Проводить Минни в дальние края в порту собрался чуть ли не весь Копенгаген. Многие плакали. Пролил скупую слезу, прощаясь с ней, и великий сказочник Ганс Христиан Андерсен.

– Не забывайте меня, принцесса. Я так вас люблю! Мне сейчас даже кажется, что я провожаю в дальний путь свою повзрослевшую дочку. Пусть ваш принц и ваша любовь принесут вам счастье.

– Я всегда буду помнить тебя, дорогой Ганс. А мои дети будут расти, слушая твои волшебные сказки, – волнуясь и чуть не плача, отвечала принцесса.

А когда Минни поднялась на борт яхты и та отчалила от берега, люди стали бросать в воду цветы.

«Прощай, Дания, прощай, родина и мои милые родители, прощай, беззаботное детство и романтическая юность! Впереди – новая, взрослая жизнь. Какой она будет? Какая ты, Россия? Как ты примешь меня?» – думала Минни, стоя на палубе и глядя на удаляющийся берег родной земли.

Она не заметила, как подошел и встал рядом ее брат Фердинанд.

– Не грусти, сестренка, ведь я с тобой, значит, все будет хорошо…

Лето. Жара. Выставка достижений недостроенного капитализма. Или разграбленного социализма? Собственно, дело вовсе не в названии, которое за время существования этого прекрасного уголка Москвы, с его зелеными аллеями, удивительной красоты павильонами-дворцами, живым великолепием фонтанов, сменило уже несколько названий. Суть – в атмосфере праздника, которая царила здесь во все времена, как царит и теперь.

Они встретились здесь случайно, неожиданно для обоих. Он пришел сюда, точнее, приехал с другого конца города поностальгировать о былом, о временах своей журналистской юности, когда по заданию редакции частенько бывал здесь на пресс-конференциях, посвященных открытию какой-нибудь новой экспозиции в очередном павильоне-дворце. Понятно же, что каждый советский телезритель, радиослушатель и газетный читатель должен знать о новейших достижениях Страны Советов. А достижений, надо признать, было множество, не то что в нынешние времена.

Но пишущую братию привлекало сюда совсем другое: после официальной части мероприятия, как водится, организовывался великолепный фуршет – рюмочки, стаканчики с различными греющими душу и тело напитками, подносы с милыми выставочно-деликатесными канапушками, фрукты в ассортименте и все такое прочее.

По завершении пресс-конференции, особенно после этакого бесподобного фуршета, до чего же легко пишется! И так легко, возвышенно гуляется по Москве! А после таких прогулок столько в памяти романтических приключений!.. Словом, хорошее было время – молодое, веселое. Еще бы не ностальгировать!

Ходил, ходил по знакомым проспектам, дорожкам и тропинкам выставки, с блуждающей улыбкой вспоминая былые времена. А когда притомился, отыскал кафушку поуютней, подемократичней, расположился за столиком в мягком креслице, заказал чашку кофе. Надо же себя побаловать.

С наслаждением потягивая горьковатый напиток, некоторое время исподволь наблюдал за происходящим вокруг, а когда это ему наскучило, извлек из сумки заветную тетрадку, с которой никогда не расставался, и шариковую ручку.

– Итак, на чем мы остановились? – пробормотал, вглядываясь в последние строчки. – Ага…

«Когда Минни поднялась на борт яхты и та отчалила от берега, люди стали бросать в воду цветы. Прощай, Дания…»

– А что же было дальше? Ах, Минни, Минни, вот была бы ты сейчас здесь, рядом, поболтали бы с тобой по душам, повспоминали вместе, рассказала бы мне о себе, о том, что было, что чувствовала, чем жила, чтобы развеять те небылицы, что навыдумывали досужие фантазеры-историки.

– А почему бы и нет? – вдруг услышал он ставший уже знакомым голос. – Я уже здесь. И готова с тобой немного поболтать. Вижу, и бумага, и перо у тебя наготове.

И он начал писать.

Они сидели друг перед другом за круглым столиком открытого летнего кафе: он — мужчина средних лет, в белой футболке с какой-то надписью на груди и синих джинсах, и черноглазая темноволосая девушка лет двадцати, в легком, но довольно длинном платьице. Он и она – Минни. Перед ним на столе— раскрытая тетрадь и чашка кофе. Перед ней…

– Кофе пить будешь?

– Это что, глупая шутка?

– Прости, я забыл…

А перед ней – ее дневничок в бархатном переплете.

Сидят двое и тихо беседуют.

«Со стороны может показаться, что это заботливый отец привел дочку-студентку на эту выставку, чтобы она отдохнула, отвлеклась от своих учебников перед институтскими экзаменами. От жаркого июльского солнца их укрывает спасительной тенью серый брезентовый навес и густые кроны старых лип, а вокруг, на залитых солнцем аллеях самой большой выставки страны – огромного, вечно шумного города-парка, нескончаемое броуновское движение праздно гуляющих людей, веселый хаос толпы, – записывает он в своей тетрадке, совершенно забыв, что, кроме него, его собеседницу никто не видит. – По обочинам главного проспекта выстроились стройные ряды павильонов-дворцов, удивительных творений воспрянувших духом после кровавых лет войны архитекторов.

Музыка, льющаяся из репродукторов, сливаясь с музыкой воды цепочки удивительных фонтанов, птичьим гомоном и говором толпы, создает неповторимую симфонию воскресного дня.

– Как здесь красиво! – задумчиво глядя по сторонам, говорит девушка. – Как хорошо, что мы сегодня здесь. Это место чем-то напоминает мне Петергоф: такой же простор, такая же красота и такое же буйство цветов и фонтанов…»

– Впервые я оказалась в Петербурге осенью 1866 года, – между тем продолжает свой рассказ Минни. – Была середина сентября, но день был таким же теплым и солнечным, как сегодня. Я покинула дом и прибыла в Петербург вместе со своим братом Фердинандом. До свадебной церемонии было еще далеко, и Саша, кажется, ни на час не хотел оставлять меня одну, знакомил меня с красотами русской столицы. И все же нам редко удавалось уединиться, укрыться от бесконечно окружающих нас своим вниманием и попечением многочисленных Сашиных родственников и придворной знати. А когда удавалось, мы были счастливы, весело болтали, смеялись, радуясь нашей встрече и продолжая узнавать друг друга. Саша говорил, как не хватало ему меня, когда мы расстались и он вернулся из Копенгагена сюда, в Россию. А я рассказывала ему о том, как ждала нашей встречи и как страшилась того, что какая-нибудь новая случайность может помешать нашему счастью… «Я была уверена в искренности ваших чувств, – говорила я ему, – но вы снова были так далеко от меня, и кто знает, думала я, не разлучит ли меня и на этот раз жестокая действительность с теперь уже по-настоящему любимым человеком…» Не разлучила. Жизнь вручила нам на долгие годы счастье быть вместе… Я вижу, я слышу и переживаю эти первые дни, первые впечатления снова и снова так живо, так ярко, словно все это было вчера. Саша рассказывал мне, что вернулся домой в сильном возбуждении после нашего объяснения. Ему не терпелось поделиться с близкими своими переживаниями. Однако в Петербурге всем было не до него. Отец, рассеянно выслушав его рассказ, поспешил к своей новой любовнице – Екатерине Долгоруковой, которая как раз была на сносях. А мать, переживая очередную измену похотливого супруга, уехала из Петербурга и слегла. Сидя у ее постели, Саша как мог старался ее успокоить, отвлечь своим рассказом о том, как все происходило в Копенгагене, о своих переживаниях, но тщетно. Слезы катились по ее лицу, и он понимал, что это не слезы радости за сына, а слезы горечи обманутой женщины. Знал он и то, что не найдет сочувствия у брата Владимира, который после смерти Николая втайне надеялся стать наследником престола и теперь, затаив обиду и зависть, отдалился от старшего брата. Не найдя отклика в душах близких, Саша замкнулся в себе, ему оставалось лишь одно – набраться терпения и ждать моего прибытия. И вот настал день нашей встречи… Я буду рассказывать, а уж твоя забота, мой дорогой автор, облечь мой рассказ в литературную форму и постараться при этом ничего не напутать и поменьше фантазировать. Договорились?

– Что ж, постараюсь, – обещал автор.

…День долгожданной встречи выдался на редкость теплым и солнечным. В небе ни облачка. С моря дул легкий бриз, доносящий всегда волнующие воображение запахи моря. С самого утра вся Романовская семья собралась в царском павильоне у Кронштадтской пристани. Но Александр не мог усидеть на месте, сгорая от нетерпения, он то и дело выходил к причалу и вглядывался в морскую даль.

Лишь к полудню на горизонте показался знакомый ему силуэт яхты «Шлезвиг». Сердце Александра сладко защемило от предвкушения долгожданной встречи с невестой. Он наблюдал, как навстречу «Шлезвигу» вышла императорская яхта «Штандарт». И очень скоро оба корабля бросили якоря на рейде неподалеку от берега.

«Дагмар, милая, ты уже почти здесь!..»

И совсем скоро «Шлезвиг» в сопровождении императорской яхты «Штандарт» встал на рейде неподалеку от берега.

Встреча была церемонной, но уже почти по-семейному искренне радостной. Все были счастливы снова встретиться. Александр как старого знакомого и будущего шурина крепко обнял принца Фредерика. Поцеловал руку Минни.

– Я так рад, так счастлив, любимая, вот мы и снова вместе! – успел прошептать он ей.

– И я… – только и сказала она, но так взволнованно, так страстно, что он услышал гораздо больше: «И я так ждала этой встречи, считала дни! Разлука с вами показалась мне вечностью…»

Затем, после всеобщих объятий и поцелуев, все вместе морем на поджидавшем их корабле «Александрия» отправились в Петергоф, а оттуда, уже на лошадях, в Царское Село.

Перед Большим Царскосельским дворцом кавалькаду карет встречал почетный караул солдат кавалергардского полка. Юные кавалергарды в парадных мундирах с восторгом приветствовали весь кортеж, но с особым вниманием рассматривали красавицу принцессу, а она растроганно кланялась и махала им белой перчаткой из окна кареты.

Но вот процессия подъехала ко дворцу, и тут послышался волшебный перезвон церковных колоколов.

У Минни захватило дух от этих волшебных звуков…

Почему-то именно теперь она поняла, что эта страна, этот дворец стали ее домом и ей предстоит большая, огромная работа – она должна стать русской.

В Царском Селе они прожили три дня.

Александр был счастлив и не отходил от нее ни на шаг. Казалось, теперь, с ее прибытием, для него больше никого не существовало, кроме нее. Он старался быть всегда рядом с ней, выполнять все ее пожелания. Ему хотелось в первые же дни ее пребывания показать все, что ему дорого в родном городе, познакомить со всеми его красотами. А в Царском Селе не осталось ни одного уголка, где бы они не побывали.

Он безмерно гордился своей невестой и старался перезнакомить ее со всеми, кто ему дорог и чьим мнением он дорожил. А она изо всех сил старалась стать своей среди этих людей, в этом новом, но уже успевшем полюбиться ей мире.

С прибытием невесты наследника престола Петербург охватила круговерть торжеств, посвященных предстоящей свадебной церемонии, – приемы, балы, премьеры, народные гулянья…

И тут Минни пришлось проходить первые испытания. С утра и до вечера она ощущала на себе множество пристально изучающих ее взглядов, отчего ей казалось, будто она негласно сдает некий экзамен на соответствие своему новому положению. Но юная принцесса держалась молодцом, блистая элегантностью, прекрасным воспитанием и своим удивительным обаянием.

Минни с честью выдержала этот экзамен, с легкостью окончательно и бесповоротно покорив всех окружающих, особенно представителей мужского пола. На первом же балу не было отбоя от желающих пригласить ее на танец.

«Образ Дагмар, соединяющий в себе нежность и энергию, выступал особенно грациозно и симпатично. Она решительно всех пленяла детскою простотою сердца и естественностью всех своих душевных движений», – отмечал Иван Сергеевич Аксаков.

Александр, неважный танцор, даже начал ревновать ее к молодым светским повесам. А Минни было приятно видеть, что он не сводит с нее влюбленных глаз. Сама же она все это время была в таком взвинченном и одновременно восторженном состоянии, что порой совершенно забывала об осмотрительности и от души резвилась и ребячилась. Но именно такая непосредственность, совершенно несвойственная и недоступная людям этого чопорного круга, скованным бесчисленным множеством условностей, и подкупала их, заставляя восторгаться этой маленькой принцессой.

«Несмотря на маленький рост, в ее манерах было столько величия, что там, куда она входила, не было видно никого, кроме нее», – восторженно писал молодой князь Феликс Юсупов.

Тайно влюблялись в нее, наверно, все молодые мужчины при дворе.

Но она отнюдь не была легкомысленной. Если было надо, она умела быть серьезной, сосредоточенной и целеустремленной. Еще дома, в Копенгагене, вместе с французским и английским она начала изучать русский язык. И теперь, в Петербурге, изъяснялась на нем довольно сносно. Но все же ей не хватало практики. И хотя при дворе был больше в ходу французский, при каждом удобном случае в разговорах Минни переходила на русский.

Она всюду носила с собой крохотную записную книжечку и, услышав новое слово, улучив удобный момент, тайком записывала его в эту книжицу. А когда заканчивался очередной день с его непривычными для нее бесконечными обедами и балами, когда наконец она оставалась одна в своей комнате, Минни садилась за словари и учебники и продолжала занятия – открывала свою записную книжечку с новыми услышанными ею за день словами и выражениями, листала словарь, выискивая их значение, и повторяла, повторяла до тех пор, пока не начинала произносить их безукоризненно и не запоминала.

– Буд-то лью-без-но, – разбирала она по слогам, – будьте лубьязно… будьте любезны… Какая чудая подога… какая чадная подога… какая чудная погода… Получилось, получилось! – радовалась она.

И так до тех пор, пока не начинали слипаться глаза. Тогда она задувала свечу, засовывала записную книжечку под подушку и, прежде чем уснуть, с уже закрытыми глазами, каждый раз шептала:

– Спокойной ночи, мамочка…

Все же тосковала она здесь по родному очагу, по ласке матери…

Со временем Минни отметила, что и Саша не любит общаться с близкими на французском и не жалует всех этих, как он выражался, «светских выкрутасов». И это ей нравилось в нем. Ведь для нее была в новинку вся эта помпезность, эта чрезмерная чопорность и роскошь, окружавшие императорскую семью. Там, дома, все было проще, естественней. Теплым летним утром, едва проснувшись, она могла потихоньку выпорхнуть в парк, пробежать босиком по мокрой от росы траве к морю, втайне от всех искупаться и в мокрой рубашке вернуться в свою комнату, по пути ухватив на кухне чего-нибудь вкусненького. Или могла одна, не спрашивая у отца разрешения, пойти на конюшню, оседлать свою лошадь и поскакать по пустынным окрестностям замка, а вернувшись, надолго заболтаться с простым конюхом – о лошадях, о погоде, о его семье…

Поэтому она с такой радостью отметила и в своем Саше его простоту и эту нелюбовь к ограничивающим свободу человека условностям этикета. Она разглядела в нем родственную душу.

Но юная принцесса безумно любила танцы. Это была ее слабость. Там, в Копенгагене, балы устраивались нечасто. Зато здесь, в Петербурге, с ее приездом они следовали один за другим, и она отводила душу – танцевала без устали.

Однажды на очередном балу, когда они с Сашей ненадолго остались наедине в пустом зале, в отдалении от танцующих, отдышавшись от очередного танца, Минни вдруг спросила:

– А почему вы, Саша, так мало танцуете со мной? Мне даже обидно!

– Не обижайтесь, – засмеялся наследник. – Не люблю я этого…. Бессмысленное занятие. Эти бесконечные празднества и балы сводят меня с ума! В такие радостные, счастливые для нас с вами дни мы совершенно не принадлежим ни сами себе, ни друг другу. Нас все время куда-то тащат, куда-то везут, нас заставляют с кем-то встречаться и говорить ни о чем, есть, пить, веселиться даже тогда, когда ни есть, ни пить, ни веселиться уже нет мочи. Я, право, удивляюсь, как стоически вы, бедняжка, выносите все эти мучения.

– А я безумно люблю танцевать! Мне кажется, я растворяюсь в музыке, в этих движениях, похожих на порхание бабочки, я ощущаю такую легкость! Мне даже иногда кажется, что вот еще чуть-чуть, совсем немного – и я полечу!.. И сколько бы я ни танцевала, я ничуть не устаю. А еще я счастлива оттого, что меня так тепло приняла не только ваша семья, а и все окружение, такое множество совершенно разных людей. Я знаю, что когда-нибудь все это будет уже позади, мы сможем вздохнуть спокойно и наконец принадлежать только друг другу. Я живу предвкушением этого дня. А пока… Вы знаете, когда я была еще совсем маленькая, папа, танцуя на балах, иногда брал меня на руки. И я кружилась вместе с ним на волнах музыки. Ах, это было такое счастье!

И сюда, в этот пустующий зал, где были только они, вдруг донеслись звуки музыки. Неожиданно Минни подхватила своего жениха и увлекла его в танце.

– Вот так… Вот так… – повторяла она в такт музыки. – Разве это не прекрасно, разве это не волшебство?! Только мы и музыка!.. Я знаю, что когда-нибудь в старости все эти свадебные хлопоты, эту, кажется, нескончаемую суету вокруг нас мы будем вспоминать с грустной улыбкой, думая о том, что вот – было, но прошло, промелькнуло, растаяло, словно сон, канув в прошлое. Так что теперь мы с вами танцуем и веселимся ради наших будущих воспоминаний… Погодите-ка, я вам что-то сейчас покажу! – неожиданно остановившись, со смехом сказала она.

И, оставив его в полной растерянности, вдруг с разбегу подпрыгнув и легко перевернувшись в воздухе, сделала настоящий цирковой кульбит. Потом второй, третий!

Александр застыл, пораженный ее поступком, этой легкостью и непосредственностью, а потом в восторге расхохотался.

– Вот это да, вот это по мне! Какая вы молодец! А меня научите такому?

– Научу, обязательно научу. Ведь впереди у нас будет столько времени! – счастливо засмеялась Минни…

Незаметно пролетел месяц. И вот в Большом соборе Спаса Нерукотворного состоялось таинство миропомазания датской принцессы Дагмар. Отныне она получила новое имя и новый титул, став русской княжной Марией Федоровной. А на следующий день предстояло самое главное – церемония обручения молодых.

Ночь перед свадебными торжествами Минни провела без сна. Ненадолго вздремнула лишь под утро. Встретиться и мельком переговорить с будущим супругом удалось лишь за завтраком.

– Ты знаешь, Минни, этой ночью и я не смог сомкнуть глаз, – признался Александр. – Все думал, думал, как все будет происходить. И что будет потом. И чем больше думал – тем больше волновался. В конце концов я встал и просидел в кресле с книгой до самого утра. При этом не прочитал ни строчки. Просто сидел и смотрел в темноту за окном, наблюдал за тем, как наступает рассвет…

– А я думала о тебе, о том, что я еще ничего не знаю об этой стране, о твоей России, и мне предстоит еще так много узнать и научиться быть твоей женой. Ты здесь родился, вырос, тебе здесь все знакомо, нет, больше – все родное. А я… Я здесь все еще чужая. Здесь у меня есть только ты…

– Успокойся, ты привыкнешь. И когда-нибудь будешь смеяться над своими нынешними сомнениями. Мы будем вместе, станем семьей. И ничто и никто не сможет помешать нашему счастью.

Минни не могла представить себе, что настоящим испытанием для нее станет процесс облачения в наряд невесты. На церемонии, которая проходила в Малахитовой гостиной Зимнего дворца, собралась вся женская половина императорской семьи. Поначалу фрейлины раздели ее почти догола, чем ввели в крайнее смущение. А потом… Потом ее долго и тщательно облачали по раз и навсегда заведенному издавна ритуалу. Белоснежное, источающее тонкий аромат нижнее белье: жесткий корсет, панталоны, тонкие ажурные чулки. Затем пышное платье из серебряной парчи с длинным, тяжелым шлейфом, а еще малиновая бархатная мантия, отделанная горностаем, а еще фамильные драгоценности – диадема, колье, тяжелые серьги. Под конец на голову водрузили тяжелую золотую корону с изумрудами, рубинами и бриллиантами…

За всю свою жизнь она не видела такой изысканной роскоши. Но этот праздничный наряд был так тяжел, так сковывал движения, что она теперь с трудом могла передвигаться.

«Господи! – думала Минни. – Дай мне сил выдержать все это, не споткнуться, не упасть, не потерять сознания!»

К полудню в Зимний дворец съехались члены Священного синода, придворное духовенство, весь состав Государственного совета, сенаторы, представители дипломатического корпуса, почетные граждане и иностранные гости, и прочие, и прочие…

Свадебные торжества проходили по традиционному ритуалу. При входе в церковь Зимнего дворца их величеств встречали митрополит Иосиф с крестом и святой водой. Император, взяв за руки жениха и невесту, подвел их к алтарю.

От волнения Минни не могла унять дрожь. Почувствовав это, император постарался ее успокоить.

– Ну что вы так волнуетесь, моя милая! Все будет хорошо. Не съест же вас, на самом деле, митрополит! – едва слышно прошептал он.

Почему-то после этой незамысловатой шутки Минни и правда немного успокоилась – по крайней мере перестала дрожать – и с благодарностью взглянула на своего без пяти минут свекра.

И вот началось таинство венчания. Митрополит подошел к ним, перекрестив жениха и невесту, стал читать молитвы. Звук его голоса совсем успокоил Минни. Братья цесаревича Владимир и Алексей держали венец над головой Александра, а наследный датский принц Фредерик и принц Николай Лейхтенбергский – над головой невесты.

«Из алтаря на золотых блюдах вынесли обручальные перстни. Блюдо для цесаревича нес духовник их величеств протопресвитер Василий Борисович Бажанов, а для невесты – ее законоучитель протоиерей Иван Васильевич Рождественский.

Митрополит совершил обряд обручения, возложив перстни на руки обручаемым, а мать жениха, императрица Мария Александровна, подойдя к аналою, разменяла перстни три раза установленным порядком. По окончании этого обряда обрученные подошли к императору и императрице. Родители цесаревича обняли их и расцеловали, затем поздравлять обрученных чинно потянулись другие члены царской фамилии».

Церемония венчания прошла довольно быстро, хотя это время и показалось Минни вечностью. Под залпы орудий молодожены вышли из храма, и она наконец с облегчением вдохнула свежий, пахнущий дождем и прелыми листьями октябрьский воздух.

Далее впереди предстоял парадный обед в Николаевском зале Зимнего дворца. Столы были накрыты на пять тысяч персон. Во время обеда высокопоставленных гостей ублажали музыкой и пением отечественные и европейские певцы и музыканты. Тосты, поздравления… Казалось, этому не будет конца. К концу обеда у Александра и Минни от усталости уже слипались глаза.

«Скорее бы все это закончилось!» – с тоской думали оба.

Но лишь поздней ночью, получив благословение родителей, им посчастливилось отправиться на покой.

Брачная ночь…

Как она желала и как страшилась ее, этой томительной, не раз сладко мечтаемой неизвестности, того, о чем лишь читала во французских книжках. Она забралась в постель, и то ли от прохлады простыней, то ли от волнения ее охватила дрожь. В слабом свете свечи, что горела на маленьком столике поодаль от кровати, она увидела, как отворилась дверь и в спальню вошел Саша. Неслышными шагами он подошел к кровати, и сердце ее замерло. Вот сейчас он поднимет одеяло, ляжет с ней рядом и…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.