Алекс Борджиа
Врачебная тайна доктора Штанца

Введение

Широко разлив свои воды от проливных дождей Майн шумно нёсся меж равнин и среднегорий Баварской земли.

На посеревшем от низких облаков небе пытались пробиться первые вечерние звёзды, но сильные порывы ветра то и дело прятали их далёкий голубоватый блеск под бегущими за высокие лесистые холмы тяжёлыми чёрными облаками, которые иногда цеплялись за верхушку странного огромного строения из каменных глыб. А располагалось это сооружение прямо на пике одного из холмов, и в озаряемой чайным закатом ленте, протянутой между небом и землёй наряду с гребёнкой холмов, смотрелось весьма странно и неестественно, нарушая созданный самой природой пейзаж.

Используя возвышения и перепады ландшафта, зодчий расставил каменные глыбы так, что они образовывали эпичный амфитеатр, упирающийся макушками мегалитов высоко в небосвод, от чего его общий вид чем-то напоминал конструкцию постройки в графстве Уилтшир.

Посреди данного строения величаво и фривольно раскинул свои могучие толстые ветви долговязый дуб. Ствол дерева был настолько широк, что понадобилось бы собрать не меньше десяти человек, чтобы обхватить его целиком.

У основания дуба в глубинах сего мегалитического сооружения расположилась небольшая группа людей. Все они были закутаны в серые платяные балахоны с глубокими капюшонами и смиренно внимали речи того, кто стоял перед ними на небольшом каменном возвышении возле ствола дерева.

Стоявший на созданном природой пьедестале человек говорил громко и упоённо, тем самым выказывая не только лидерские, но и ораторские способности. На нём был хитон особого покроя, имевший вычурные вышивки и узоры. Голову покрывал высокий головной убор.

– Восхвалим же Эзуса, за его благосклонность и попросим у него помощи в той битве, которая нам предстоит! – торжественно завершил он свою речь, перед собравшимися людьми.

Затем человек в хитоне встал на колени, и, воззрев к небу свои глаза и подняв свои руки, начал что-то самозабвенно шептать. Остальные участники проводимого ритуала последовали его примеру.

Спустя несколько минут они закончили лаконичные воззвания к их невидимому покровителю и вслед за человеком в хитоне снова поднялись на ноги.

– Да будет же победа за нами! – выкрикнул предводитель и очертил рукой в воздухе какой-то магический символ.

****

Сотрясаясь от топота ног и падающих убитых тел, земля передавала каменным мегалитам свою вибрацию и стоны умирающих на ней от смертельных ран людей. Звон металла и человеческие крики не могла заглушить даже разбушевавшаяся природная стихия.

Прямо на середине холма, у подножия которого несла свои бурные воды широкая многоводная река, происходило жестокое и поистине грандиозное сражение.

Толпы могучих воинов, облачённых в самые разные доспехи, отчаянно дрались и храбро защищали всевозможным колюще-режущим оружием вход в каменный величественный храм. И с каждой последующей минутой этих несчастных становилось всё меньше.

Напавшие на них люди выглядели менее справно в бою, но давили своим количеством, диким рёвом и беспорядочными выпадами. В отличие от защищающихся воинов они сражались не только мечами и кинжалами, но дубинками, копьями и даже камнями.

Вскоре их натиск начал приносить свои плоды, и они стали теснить обороняющих храм людей. Один из них, дерущийся особенно рьяно, вдруг отделился от общей толпы и, преодолев быстрыми перебежками внутренний двор, исчез в проёме тёмного свода мегалитического строения. За сводом находились небольшой коридорчик и крутая каменная лестница. Спустившись вниз, человек оказался в огромном помещении, которое едва освещали несколько факелов.

Посреди помещения стоял на коленях человек в сером хитоне. Согнувшись, он копошился в какой-то нише, расположенной прямо в каменном полу. Услышав шаги, он резко обернулся и хотел вскочить на ноги, но рассмотрев того, кто вошёл, продолжил заниматься своим делом.

– Скорее, нужно немедленно уходить! – закричал, обращаясь к человеку в хитоне, только что вошедший мужчина.

– Бежать!? – гневно переспросил его человек в хитоне. – Никогда! – он выпрямился и, посмотрев на своего собеседника, сверкнул глазами. – Лучше смерть; пусть неминуемая, ужасная, но в сражении! Вот только постереги вход в подземелье, пока я спрячу источник. Ни при каких обстоятельствах он не должен попасть в руки этих варваров.

Вбежавший человек поклонился, прижав руку к груди, и побежал обратно.

Лишь только он скрылся, по подземелью разнеслось эхо от топота ног ворвавшихся во двор храма людей. Человек в хитоне поднял голову и с опаской посмотрел на свод покрывшегося мелкой сеточкой трещин потолка.

Вздохнув, человек скинул с себя сковывающий движения длинный серый хитон, вытащил из-за широкого пояса большой нож, и, бросив последний взгляд на тайник, побежал вверх по лестнице, исчезнув в непроглядном сумраке ночи.

Пролог

Когда пик Монблан начал таять в сгущающихся каждую минуту сумерках, когда солнце уже зашло за горизонт, уступив место молодой луне, а на небе всё ярче разгоралась Венера, в славный город Женеву, с разных сторон, въехали сразу несколько одиноких всадников. Кто-то из них прибыл сюда с юга, другие – с севера, третьи – с востока, но все они двигались к одной цели.

Надо сказать, что к тому времени уже давно прошла Реформация, а сам город на правах кантона вошёл в состав Швейцарской Конфедерации, что, однако, не изменило его статус республики с абсолютно равными для всех политическими правами.

Освободившись от аннексии Франции, Женева больше не нуждалась в постоянном гарнизоне и ночных дозорах. Да и кому там было служить, если разделённые округа ещё сами не определились к какому департаменту себя относить и с осторожностью пытались понять действия и порядки их новой власти. Поэтому пустеющие к вечеру улицы города уже не оглашали, как прежде, цокающие набойки на подошвах сапог дежурных нарядов милиции, состоящих из трёх-четырёх человек, и курсирующих вдоль всех переулков для выявления нарушителей ночного правопорядка граждан.

Так что, когда по разным улицам города аллюром пронеслись столь запоздалые всадники, никто им не воспрепятствовал и ни разу не преградил дорогу, что было бы неминуемо ещё каких-то пару-тройку лет назад.

Одни из этих всадников проделывали совсем небольшой путь до своей цели, а другие, оказавшиеся на противоположном берегу Роны, преодолев мост, ещё долго петляли по узким незнакомым улочкам, прежде чем достигали конечного пути своего путешествия. Но все они, рано или поздно, останавливались возле кафедрального собора Святого Петра.

Это воплощение человеческой веры в Господа, в виде огромной церкви, находилось в самом центре Женевы и являло собой настоящий ансамбль архитектурных стилей, которые надо сказать, несмотря на пересечение эпох, выглядели как единое целое.

Останавливаясь возле собора, всадники спешивались и привязывали своих лошадей к огромным развесистым нижним ветвям деревьев, которые росли по краям площади. Затем, пешими, один за другим, они поднимались по парадной лестнице собора, называли пароль дежурившему у дверей канонику в рясе, и заходили внутрь. И было немного не понятно, что сталось бы с теми из них, кто случайно позабыл бы это заветное слово, поскольку каноник стоял один, и, конечно же, не имел при себе какого-либо оружия. Однако подобной забывчивостью никто из приехавших гостей так и не отличился, поэтому все они благополучно проследовали в собор.

Как только каноник пропустил последнего гостя, часы на городской Ратуше пробили десять вечера. С последним ударом часового механизма он окинул быстрым взглядом опустевшую площадь, и, убедившись, что больше посетителей на сегодня ждать не стоит, также нырнул внутрь собора, громко захлопнув за собой тяжёлую дверь.

Но как только засов изнутри залез в пробой, с восточной стороны города раздался топот копыт ещё одной бешено скачущей лошади. И уже почти в темноте, всего через пару минут после этого, на площади перед собором Святого Петра, появился очередной запоздалый всадник. Только в отличие от своих предшественников всадник подъехал не к главному входу собора, а к боковому нефу его базилики, где за выступом одной из башен, явно построенной гораздо позже основного здания, находилась маленькая и едва заметная деревянная дверь.

Привязав свою лошадь к растущему рядом кустарнику, человек подошёл к этой двери, вытащил из камзола ключ, без труда открыл её, и уверенно вошёл внутрь здания.

В то же самое время вся кавалькада всадников, уже давно зашедшая через главный вход, направлялась по тёмному боковому нефу за впустившим их в собор каноником. Выстроившись в цепочку, они проследовали за ним почти до самого алтаря, где резко остановившись, каноник, у которого был единственный источник света, большой старый фонарь, осветил на стене нефа серую, похожую на надгробие плиту. Потянув её за один край на себя, он отворил скрытый за ней потайной ход.

Здесь ему вновь пришлось задержаться, так как порог крипты был очень высок, и переступающие через него люди могли запросто в темноте споткнуться и переломать себе конечности. Оказавшись в узком коридорчике, где не было видно ни зги, они машинально вытягивали перед собой руки и чуть ли не на ощупь медленно двигались дальше. Но не более чем через двадцать шагов, за змеевидным изгибом коридора становилось уже достаточно светло, чтобы идти без рук, и, не приглядываясь, куда ступают их ноги. Этот свет лился откуда-то из глубин подземелья, взбираясь дрожащим огненным потоком по полуразрушенным ступеням каменной лестницы.

Как только последний гость нырнул в проём и зашагал вниз, чуть ли не наступая на полы плаща идущего впереди человека, каноник закрыл за ними потайной ход и немного подождав, спустился следом за остальными.

Лестница была винтовой и вела в просторный подземный зал, который освещало огромное паникадило и множество канделябров, расставленных по углам. Здесь люди разошлись и, вдохнув тяжёлый спёртый воздух помещения, расстегнули верхние пуговицы своих дорожных плащей и камзолов. Их взгляды были направлены в основном на деревянную надстройку, похожую на кафедру или подиум с которого вещает библейские догмы проповедник. Да и если честно, то тут не на что было больше смотреть. Серые каменные стены, пол и потолок напоминали обычный подвал или подземелье и не вызывали никаких чувств, кроме уныния.

На кафедре же, в больших креслах с высоченными спинками, настоящих стасидиях, восседали три человека. Их облачение состояло из ярко-красных сутан с вышитыми золотыми нитями эмблемами на груди. На эмблемах красовалось изображение в виде распустившейся розы и католического креста.

Перед сидящими в креслах людьми находился проскинитарий, на котором лежала огромных размеров раскрытая книга. Чуть левее располагался длинный стол. На столе стояли реторты, флаконы и колбы, наполненные разными жидкостями и порошками. Рядом с ними лежали разнообразные медицинские инструменты. А в правом углу за кафедрой была выстроена небольшая домна. В её прожорливом жерле звучно гудел огонь. Импровизированная, по всей видимости, из старой печи, в которую приспособили клинчатые меха для дутья, она являлась единственным источником тепла для этого сырого и холодного подвального помещения.

Как только один из восседавших в кресле человек встал со своего места и поднял руку, возникший в помещении гул голосов пришедших гостей начал постепенно смолкать. И пока он ожидал установления полной тишины, гости внимательно его разглядывали. Перед ними стоял высокий, худощавый пожилой священник с осунувшимся и даже немного злобным лицом. Голову его покрывал обычный католический пилеолус красного цвета. Выдержав пару минут тишины, священник, наконец, заговорил:

– Здравствуйте братья! Мы очень рады видеть вас сегодня в нашем храме и хотим поблагодарить за этот, столь опасный в настоящее время визит, – голос говорившего был хриплым и басовитым. – Сразу приносим прощение, если кому-то из вас пришлось бросить важные для него дела и сорваться с места по нашему зову, переданному в секретных посланиях верными ордену людьми. Но разве не давали мы клятвы на крови и кресте, вступая в его ряды, в верности, поминовении и выполнении любого данного нам задания, пусть даже ценою собственной жизни, карьеры или семьи? Да, давали! Вот поэтому вы все здесь! Поэтому вы не посмели нарушить свой долг и стать клятвопреступниками!

Но не будем рассуждать о пустых вещах, а перейдём сразу к делу.

Как и каждый год, собираемся мы сегодня на новом месте. Хотя надеюсь, что оно и в последующие лета послужит отличным покровом для наших тайн. А на установленную братством дату основания ордена, сюда будут приглашены его верные послушники и предводители со всей старой Европы. Об этом грандиозном событии вы будете извещены заранее. Ну, а сегодня же, под сводами этого храма, мы рассмотрим все ваши достижения за год и каждому из вас дадим новое задание.

Священник замолчал, но ненадолго. Вздохнув, он вытер рот шёлковым платком и, облокотившись на проскинитарий, продолжил свою речь, внимательно вглядываясь в лицо каждого из присутствующих.

– Начнём же мы сегодня с поимённого списка в алфавитном порядке. Выходя по одному, вы отчитаетесь за проделанный вами в течение года труд. И надеюсь, никому из вас не надо напоминать, что всё увиденное им здесь и сейчас, должно оставаться тайной для всего остального мира, и никто не должен демонстрировать своих знаний на людях, чтобы не привлекать к себе, и тем самым к нашему ордену, ненужного внимания.

Закончив речь, священник сел на своё место. Однако его тут же сменил другой – сидящий рядом. Этот был куда более плотного телосложения, хотя и также высок ростом, но в отличие от предыдущего оратора лицо его выражало некое благодушие. Может так казалось из-за его ширины или из-за больших глубоко посаженных глаз, а возможно и вовсе потому, что три его подбородка полностью закрывали ему шею, словно голова держалась на туловище и без неё.

Грузный преподобный кхекнул, откашлялся и подошёл к аналою. Там он переложил несколько пожелтевших листов бумаги и, взяв их в руку, поднёс к самым глазам, сощурившись так, словно плохо видел.

– Первым вызывается брат Авделай! – громко прочитал он весьма странное имя.

Однако тут вмешался третий священник, который, не удосужившись даже встать, сказал:

– Хочу вам напомнить, ещё раз, что все вы здесь, братья, зовётесь именами, наречёнными при вступлении в орден, так как он породил вас заново, а данные вам при рождении имена должны оставаться лишь в миру. И надеюсь, что для нашего сообщества, состоящего только из образованных учёных мужей, не будет препятствием языковый барьер, который мы преодолеваем, общаясь здесь исключительно на латыни. И ни какой политики! Все мы здесь можем быть из разных социальных слоёв, принадлежать разным и даже противоборствующим конфессиям; и духовным и политическим, но обсуждать это на наших тайных собраниях категорически запрещено. Согласно коэнам нашего тайного общества мы имеем право говорить только о науке. И сами же только ей должны принадлежать.

– Мы помним это! – отозвался один человек из толпы и смелой уверенной походкой поднялся на кафедру.

Мужчина небрежно скинул шляпу и плащ, и вежливо поклонился; сначала трём священникам, затем всем присутствующим.

– Чем же вы нас порадуете? Какими открытиями? – задал ему вопрос первый священник.

В этот самый момент в подземелье открылась ещё одна дверь, скрытая в противоположной к подиуму стене и выкрашенная в серый цвет. И так как внимание всех находившихся в помещении людей было приковано к брату Авделаю, то никто и не заметил вошедшего через неё человека, решившего тут же скользнуть вдоль стены под каменную винтовую лестницу, единственное, самое неприметное здесь укрытие, но откуда открывался великолепный вид на всё происходящее.

– За прошедший год мне удалось открыть лечебные свойства некоторых металлов, – гордо произнёс брат Авделай.

Это был человек средних лет, среднего роста и с немного испано-итальянскими чертами лица.

– Какие же именно? – поинтересовался худощавый священник. И тут же добавил: – Вы должны их нам продемонстрировать.

– Боюсь, что демонстрация созданного мной эликсира не даст вам сейчас ничего, – ответил брат Авделай, вытащив из внутреннего кармана камзола небольшой пузырёк, который поставил на стол. – А результаты применения моей медиамы, так я назвал созданное мною лекарство, станут заметны лишь через год.

– От какого же недуга должна избавить человечество ваша микстура? – поинтересовался полный священник.

– От извечного спутника приближающейся старости – седины, – ответил брат Авделай. – А чтобы вы не усомнились в этом, я принёс с собой несколько флаконов, – и он достал и поставил на стол ещё три пузырька. – Разбавляя этот порошок по унции на один мерный кубок, давайте полученный напиток сильно поседевшему человеку в течение года, и вы заметите, как он избавится от седины навсегда. А в подтверждение того, что он не несёт вреда, я выпью целую порцию, сей лекарственной смеси прямо перед вами.

Брат Авделай наполнил водой из графина мерный медицинский кубок, взвесил на чаше аптекарских весов несколько гранул порошка из флакона, и, добавив их в воду, одним залпом опустошил сосуд.

Священники между собой перешепнулись и один из них, тот, который был полнее остальных и сидел посередине тройной стасидии, встал и сделал в огромной книге, лежащей на проскинитарии, какие-то пометки.

– Мы проверим ваш порошок, можете занять место в зале, – сказал он громко и тут же добавил, – хотя практической пользы в вашем изобретении мы особо и не увидели, так как такое явление, как седина, навряд ли можно назвать недугом. А применение данного лекарства, скорей всего будет пользоваться спросом лишь у великовозрастных дам. Но, тем не менее, год вам зачтён, и мы надеемся, что этот своеобразный способ омоложения принесёт вам, а, следовательно, и нам, в будущем хороший и стабильный доход.

Брат Авделай вздохнул и немного сконфуженный критикой в свой адрес, подобрав плащ и шляпу, спустился с кафедры в зал.

– Вызывается брат Ескендир, – назвал имя следующего брата, полный священник.

На этот раз на кафедру вышел более зрелый человек. Скинув с себя шляпу, он открыл свой весьма высокий лоб, частое свидетельство ума и интеллекта, и рассыпал до плеч свою густую шевелюру вьющихся волос. А его тонкий нос с горбинкой, выраженный взгляд и выступающий подбородок с ямочкой нещадно выдавали в нём аристократа с положением.

– Вашим заданием служило изобретение медицинского инструмента, – напомнил ему священник. – Кажется, в прошлый раз вы удивили нас своей научной работой по описанию головного мозга. Обрадуйте же нас и теперь.

– Вот, – вытащив из внутреннего кармана какую-то трубку, которую он протянул священнику, произнёс брат Ескендир.

– Что это? – вертя переданную ему вещицу в своих руках, спросил его священник.

– Это трубка для прослушивания ударов сердца, – горделиво пояснил брат. И, через секунду добавил: – Надеюсь, в её практическом применении у вас не возникнет сомнений.

– Да-да, – пробормотал священник, и, подойдя к брату Ескендиру, наладился приложить трубку к его сердцу. – Вы позволите?

– Ну конечно, – выпятив грудь колесом, ответил брат и даже распахнул немного кафтан.

Простояв пару секунд в позе слушателя сердца через новый прибор, священник выпрямился и громко произнёс хвалебную речь, в довершение которой, помахивая трубкой, сказал:

– Вот, что я называю настоящим открытием в медицине. Этот простой, но в то же время сложный прибор, теперь поможет нашим коллегам в слушании ритмов сердца совсем ещё молодых и невинных девиц или пожилых дам, благодаря чему не будет прежней неловкости между лечащим врачом и его стеснительной пациенткой или её ревнивым мужем и педантичным отцом.

– Попав однажды в подобную ситуацию, я и нашёл решение этой проблемы, – сознался с улыбкой на лице брат.

– И уже дали своему изобретению название?

– Я назвал его «Le Cylindre».

– Что же, вижу, что и вы справились с данным вам заданием и даже без предварительного обсуждения с моими заседателями, ставлю вам зачёт.

Сделав в книге старым облезлым пером очередную пометку, священник положил трубку на стол и попросил человека вернуться обратно в зал.

Но эти два открытия, сделанные первыми братьями, оказались чуть ли не самыми эффективными и единственными по сравнению с теми, которые были представлены после них. Дальше следовали лишь усовершенствованные версии уже существующих лекарств и некоторых хирургических инструментов, которые мало кого впечатлили.

Наконец, когда последний брат, представивший газ, выходящий из колбы при смешивании в воде некоторых порошков, для погружения, оперируемого пациента в состояние временного обморока, покинул кафедру, из-под каменной винтовой лестницы послышались громкие хлопки.

– Браво! Ваш газ имеет будущее, мой друг, и кажется мне более эффективным средством, чем применение опиатов и отравляющих организм настоек с добавлением ртути, – сказал незнакомец на чистом немецком языке.

Все братья разом обернулись, а один из священников даже вытянул шею, чтобы разглядеть внезапно выдавшего себя, таким образом, чужака.

– Кто посмел проникнуть сюда кроме «посвящённых» и так нагло себя обличить!? – воскликнул худощавый священник, свешиваясь с кафедры и грозя длинным костлявым пальцем в сторону внезапных хлопков. – Приказываю тебе выйти, ибо в любом случае тебя ждёт теперь только смерть!

В то же мгновение стоявший позади толпы каноник резко шагнул к лестнице. Встав между её перилами и стеной, он тем самым преградил незнакомцу единственный путь к отступлению.

– Возможно, чужак не в силах распознать благородный язык Цицерона, – после секундного затишья, предположил полный священник.

– Значит, вот какому досугу посвящают себя священнослужители в свободное от молитв время, – тут же послышался чей-то голос из-под лестницы. – Да, за сто лет ничего не изменилось.

Причём тот, кто это сказал, произнёс теперь все слова на чистейшей латыни.

– Кто бы ты ни был, выходи! – повторил свой приказ худощавый священник.

– Извольте, – отозвался незнакомец и медленно вышел из своего укрытия.

– Кто ты и что здесь делаешь? – тут же последовал допрос от того же священника. – Как вообще ты попал сюда и посмел находиться среди нас, «посвящённых»?

Словно экспонат, с любопытством рассматриваемый со всех сторон, незнакомец прошёл через зал и поднялся на кафедру. Он был весьма высок, даже выше первого священника, широк в плечах, намного шире второго священника, и имел очень выразительные, почти отточенные черты идеально побритого лоснящегося лица. Его широкий лоб, выдающийся нос, словно выдолбленный из мрамора, чётко очерченный рот и мощный волевой подбородок, говорили о принадлежности к благородной породе. Из-под кустистых ровных бровей смотрели круглые огромные глаза с неестественно тёмными большими зрачками.

– Да как же ты смеешь ступать сюда, на арену науки и великих учёных! – громко возмутился священник. – Похоже, ты торопишься умереть!

Но только несколько братьев бросились к кафедре, чтобы, по всей видимости, схватить нечестивца и силой спустить его вниз, как незнакомец резко скинул с себя плащ с ярко-красной подкладкой, и, расстегнув верхние пуговицы камзола, показал всем присутствующим висевшую на своей шее подвеску. Она держалась на толстой золотой цепочке и изображала перевёрнутый циркуль с крестом, распустившийся бутон розы и доминирующую над ними пятиконечную корону, усыпанную крупными сверкающими рубинами.

Подвеска была достаточно большой, почти с ладонь человека, и соответственно очень дорогой. Увидев оный знак, священники невольно вскрикнули, а тот, который был полней остальных, протянул к бегущим на кафедру людям руку, как бы желая её взмахом остановить их. Заметив этот жест, они тут же замерли и встали как вкопанные.

– Кто ты, брат? – задал незнакомцу вопрос худощавый священник.

– Я тот, кто есть и тот, кто грядёт, – ответил незнакомец. – Я, «Строитель с Востока».

– Откуда же ты пришёл?

– Я прибыл вслед за осенним ветром из земли великого Ормуза. Звезда Востока привела меня через Вадж-Ур прямо сюда.

– Как же твоё имя, брат?

– Своего имени при рождении, если оно и было, я не знаю. Но воспитывался и рос я под звучным именем Маниват, которое дал мне мой учитель и благодетель Кольмер. А к нему я попал благодаря нашедшим меня в пустыне людям.

– Как же их имена?

– Тот, которого величали Альтотас, – по залу пронёсся вихрь удивления и восхищения, вызванный явно знакомым всем присутствующим именем, – называл своего преемника Ашаратом. Последний, к сожалению, канул в небытие, возложив себя на алтарь политических убеждений, преступно недооценив собственные научные познания. Вот вам отличный пример бесславного забвения человека, который неосмотрительно пренебрёг коэнами нашего тайного ордена. Nulla politica (никакой политики лат.)!

– А теперь не сочти нас неверующими, брат, но покажи нам последнее доказательство своих слов.

– Ну, что же, сейчас я вам его предоставлю, – мрачно и торжественно сказал незнакомец.

Подойдя к столу, он сначала перевернул стоящие на нём песочные часы, а затем, схватив длинный хирургический ланцет, одним взмахом руки перерезал худощавому священнику горло.

От такой неожиданности все присутствующие вскрикнули и в одно мгновение превратились в соляные столбы. Смертельно раненный священник схватился за свою шею и громко жутко захрипел. Вытащив язык и выпучив глаза, он упал на колени и безрезультатно пытался остановить обильное кровотечение. Липкая бурая жидкость быстро залила часть кафедры и стала стекать на грязный каменный пол, образуя там расползающуюся кровавую лужу.

Два других священника вжались в свои кресла и так же, как остальные, оцепенев от ужаса, продолжали наблюдать за страшными предсмертными муками своего товарища. Только незнакомец, скрестив на груди руки, хладнокровно стоял в стороне и ждал, когда раненный священник окончательно перестанет цепляться за быстро гаснущую в нём жизнь.

Наконец это произошло. Священник опустился на пол и больше не двигался. В его широко раскрытых остекленевших глазах застыли боль и ужас. Хрипы его прекратились и из глубокой раны на шее лишь иногда появлялись кровавые пузыри, напоминающие те, что образуются на поверхности закипающей воды.

– Он жив? – тихо спросил толстый священник, первым нарушив всеобщее молчание.

Встав с кресла, он медленно склонился над умершим товарищем и заглянул ему в открытые глаза.

– Мертвее мёртвого, – твёрдо ответил незнакомец.

– Но вы же его сейчас оживите? – осторожно предположил полный священник, посмотрев на незнакомца.

– А разве это возможно?

– Значит, вы его просто убили? – в ужасе спросил священник и, взявшись за свою шею, с трудом проглотил подступивший к горлу ком.

– Я лишил его жизни за то, во что он сам не верил, но заставлял верить других, – ответил незнакомец.

– Но, но…, – пятясь обратно к креслу, пробубнил испуганно священник, пытаясь выразить своё возмущение.

– Теперь вас ждёт ад, – сказал третий служитель, ещё ни разу не покинувший занимаемого им кресла. – Вы убили священнослужителя! Вы убили нашего брата!

– Ха-ха-ха. Ну что же, не такое уж это и страшное место, как многие считают. И в аду можно существовать. Главное, занять в нём достойное место.

– Я понял, это сумасшедший! – вдруг воскликнул полный священник, продолжая пятиться назад. – Кто пустил сюда сумасшедшего!? – И, обратившись к сбившимся в кучу людям, прокричал: – Чего же вы ждёте, братья? Хватайте и вяжите его!

Но только оторопевшая толпа встрепенулась, как незнакомец высоко подняв руку, воскликнул:

– Неужели вы посмеете схватить своего брата!?

– Хватайте его, никакой он не брат! – не унимался священник. – Только ненормальный может убить священнослужителя!

– В таком случае пострадают все, – грозно отозвался незнакомец, и, заметив, что некоторые из толпы действительно двигаются в его направлении, вытащил из кармана маленькую серебряную шкатулку. Своим внешним видом она очень напоминала табакерку.

Положив сей предмет на ладонь, он приподнял его инкрустированную драгоценными камнями крышечку, и слегка подул в него. В ту же секунду из шкатулки вылетело облако золотистой пыли, моментально окутавшее тех нескольких человек, которые уже поднимались на кафедру с обнажёнными шпагами в руках.

Не пробыв в странной золотой пыли и пары секунд, эти люди, вдруг, начали кашлять и задыхаться, а из их глаз нескончаемым потоком полились слёзы. Схватившись за горло, и широко раскрыв рты, словно им стало не хватать воздуха, несчастные побросали свои шпаги и отступили. По мере того, как окружившая их пыль рассеивалась, они постепенно стали приходить в себя, и теперь стояли поодаль, сбившись кучкой у самой дальней стены помещения, где находилась спасительная лестница, ведущая наверх.

Незнакомец спокойно посмотрел на перевёрнутые им песочные часы. В верхней части колбы оставались всего лишь несколько песчинок. Не сводя с них напряжённого взгляда, он подошёл к распростёртому в луже собственной крови худощавому священнику и склонился над ним. Приподняв ему голову, он вытащил из шкатулки какой-то предмет и провёл им по глубокой зияющей ране священника.

К всеобщему удивлению, шоку и восхищению, священник вздрогнул, моргнул несколько раз глазами, сделал пару глубоких вдохов и, опираясь на руки незнакомца, поднялся. В эту самую секунду последняя песчинка часов упала вниз, наконец, полностью освободив верхнюю часть колбы.

Незнакомец сделал глубокий вздох, словно обрадовавшись тому, что всё обошлось, и помог священнику вернуться в своё кресло.

Всё произошедшее на глазах этих людей выглядело настолько нереальным и фантастичным, что после увиденного никто из них не смог пошевелиться или сказать хоть слово.

Первым пришёл в себя полный священник. Вскочив, он подошёл к своему воскресшему коллеге и, взяв его за руку, поинтересовался, как тот себя чувствует. При этом он не сводил изумлённого взгляда с его испачканной бурой кровью шеи. Там где минуту назад зияла рана, не осталось от неё и следа.

Тот лишь закивал головой и что-то невнятно прошептал.

– Не напрягайте связки, они ещё не окрепли, – посоветовал ему незнакомец. – Вам теперь потребуется много времени, чтобы восстановить силы и вернуть потерянную кровь.

– Кто вы? Великий алхимик или магистрат школы колдовства египетского жреца Джедая? – задал ему хриплым голосом вопрос, полный священник. – Как вы смогли воскресить брата Юэзуса? Вам известен секрет магистерия?

– Демонстрация с воскрешением человека, мне была необходима лишь для того, чтобы вы безоговорочно поверили мне, – спокойно ответил незнакомец. – Что же касается магистерия, то я лишь его обладатель, а не создатель. А секрет его создания принадлежит великим алхимикам, братьям нашего ордена, к сожалению, давно ушедшим от нас в мир иной. На протяжении многих веков, открывая формулу за формулой, создавали они этот камень и старались сделать так, чтобы никто из них не знал тайны открытий другого. Так, путём множества проб и ошибок, познавая природу человека и вселенной, каждый из них привносил в создание магистерия свою лепту. Но даже теперь, энергии созданного ими ре̒биса, согласно тайным писаниям братства, хватит только на несколько оживлений человека или животного. Но при условии, что после смерти несчастных прошло не более трёх минут и они не были обезглавлены.

Из поколения в поколение передаётся секрет магистерия и его растущая с веками и новыми открытиями сила. От верховного правителя ордена, который зовётся Великим мастером, к его избранному общим собранием последователю. Поэтому орден должен продолжать дело своих почивших великих братьев и ни в коем случае не останавливаться на достигнутых ими успехах, чтобы не пропали их труды и открытия напрасно, чтобы знали они «там», (он ткнул указательным пальцем вверх) что прожили земную жизнь не напрасно и дело их живёт и приумножается.

– Только Император ордена может обладать магистерием, – вставая, проговорил третий, самый пожилой священник, и, вытянув руку, обратился к незнакомцу с просьбой, – покажите же, наконец, нам его. Покажите!

Незнакомец опять полез в карман и вновь достал из него серебряную шкатулку.

– Как и любой драгоценный камень, который должен блистать в заслуживающей его оправе, без которой он теряет свой лоск, магистерий также обязан находиться в достойном для него хранилище. Эта прекрасная мини-шкатулка на самом деле является великолепно сделанной табакеркой. Искусная, тонкая работа старых мастеров. И неплохой подарок, которым наградила меня сама Екатерина Медичи, большая поклонница подобных вещиц, – пояснил мужчина, увидев взволнованные взгляды людей, и вытащил из табакерки небольшой предмет, не превосходящий по размерам кулак младенца.

Затем, незнакомец положил этот предмет на свою ладонь и поднял руку так, чтобы все присутствующие люди могли без труда рассмотреть его. Внешне, предмет напоминал кусок голубого кварцита с пробивающимся изнутри радужным свечением, которое создавало такую невероятно красивую ауру, что от камня невозможно было оторвать глаз; настолько мягок и приятен был его свет. Он успокаивал и невольно гипнотизировал своей неземной красотой.

– Император!

– Великий мастер!

– Это он!

Послышалось со всех сторон, после минутной паузы, из-за любования предоставленным предметом.

– Наконец-то! – воскликнул пожилой священник и бухнулся в своё кресло, прикрыв глаза рукой. А когда он убрал руку, то многие заметили текущие из его глаз слёзы. Хотя на лице старика сияла улыбка. – Дождался, – прошептал он, и вновь обратился к незнакомцу. – Теперь мы верим. И после того, как я увидел Его, я могу сказать, что жил не зря, и уйду на тот свет счастливым.

– Говорите же, Великий мастер. Говорите, – обратился к незнакомцу полный священник, полушёпотом, наблюдая и за стариком, и за тем, как незнакомец подошёл к столу и положил камень на верхушку штатива с ретортой; так, чтобы все могли насладиться его видом.

– Говорите.

– Говорите.

Посыпались просьбы со всех сторон.

Незнакомец развернулся к сбившимся в плотную толпу у кафедры людям, и, сверкнув чёрными глазами, торжественно заговорил:

– Как я уже вам представился, имя моё Маниват. И несмотря на то, что оно месопотамского происхождения, я не нахожу в себе корни настоящего ассирийца. Как я уже сказал, память моя берёт начало лишь с того момента, когда меня нашли в пустыне бедуины, у которых я был выкуплен великим и всем вам известным Ашаратом. Хотя это было уже не первое моё рождение. Но об этом я узнал гораздо позже, когда мои учителя открыли мне что такое регрессия прошлых жизней, и что физическое тело имеет целый набор намного более тонких энергоинформационных структур, принадлежащих различным уровням устойчивого существования материи.

По мере изучения определённых методик, тренирующих сознание человека перемещаться из настоящего тела в тело памяти и помогающих открывать доступ в пространство прошлых воплощений, я набирался утерянных и забытых собственных знаний, становясь всё могущественнее и сильнее. Но мне всегда хотелось большего, и однажды я решил познать все тайны нашей вселенной. Однако мои земные учителя и те, которые существовали теперь только в верхних мирах, поведали, что я обязан не только познавать мир воспоминаниями из прошлого, но и учиться сам. Так, достигнув определённого пика, в один момент я понял, что на самом деле зашёл в тупик и в действительности ничего не знаю.

Для расширения кругозора мне были необходимы путешествия и соответственно чья-то защита. Поэтому подчинив свои амбиции сознанию разума, я стал адептом многих тайных орденов, раскинувших щупальца по всей Европе и в большинстве потворствующих становлению нового мирового порядка. Некоторые из них исчезали, другие зарождались, но я уже понимал, что только объединение лучших умов даёт самые значимые результаты. Одному человеку не в силах постичь секреты всех наук сразу. Так, появился и магистерий. Объединяя в себе всё новые и новые открытия самых талантливых умов, он вскоре стал обладать множеством возможностей.

Благодаря простому монаху, при добавлении магистерия в кипящий чан с определёнными ингредиентами, мы можем получить теперь прекрасное, исключительно мягкое и легко поддающееся обработке чистейшее золото. Я сам пробовал его варить, и скажу вам честно, оно выходит не хуже, чем по рецепту из Великого гримуара Соломона.

То, что магистерий в одно мгновение избавляет от ран и даже возвращает к жизни, при определённых, конечно же, обстоятельствах, вы могли убедиться сегодня сами. И всё это стало возможным благодаря открытиям наших братьев, от самого первого из них, отца нашего, Гермеса Трисмегиста, до последнего – Исаака Ньютона. Уж они-то были достойными адептами.

Среди современников же, готов отметить немногих. Так, брат Эйреней, ставший впоследствии Sanctus Germano, добился потрясающих успехов в химии, благодаря которым открыл формулу очищения бриллиантов, а из магистерия научился выпаривать порошок.

А теперь, давайте каждый спросит себя сам, достойный ли он приверженец и адепт нашего ордена. Может ли он продолжать в нём оставаться?

Да, все ваши открытия непло̒хи, и некоторым из них я даже пророчу далёкое будущее и всеобщую человеческую благодарность. Но не ждите славы. В будущем, люди не буду помнить ваших имён. Лучше посмотрите и подумайте, во что теперь, с течением времени, превратился наш орден. Разве о таких последователях своих идей и коэнов мечтали его создатели? Нет, скажу я вам!

Незнакомец подошёл к проскинитарию и положил руки на лежащую на нём раскрытую книгу.

– Не беспокойтесь, все ваши работы, записанные вашими отцами, никуда не денутся, и по ним о вас будут судить наши потомки. Но и мы, последователи тех, кто вносил в эту великую книгу свои знания, можем судить о них.

– Это, сколько угодно, – сказал, вставая полный священник, – но первые страницы книги заполнялись не на латыни, а тайнопись наших предков остаётся для нас загадкой. Особенно тот раздел, где по нашему мнению описывается создание магистерия. Там явно не хватает страниц.

– Ещё бы, – усмехнулся незнакомец, и быстро пролистнул бо̒льшую часть книги. – Эти записи должны были открывать свои тайны только «посвящённым», поэтому каждый листок этой книги изначально заполнялся сигилами, кабалистическими символами, ключ к которым утерян в веках и заменён со временем латынью. Языком, более известным среди образованных и сведущих в медицине и алхимии людей. А что до недостающих страниц, – незнакомец засунул свою правую руку глубоко во внутренний карман камзола и вытащил оттуда свёрнутые листы, похожие больше на древний, но хорошо сохранившийся папирус, – то вот они, – и, развернув вынутые им листки, он вложил их в книгу.

Затем он склонился над талмудом, снова перелистнул в нём несколько страниц и с жадностью стал читать написанные сигилами первые главы. В зале всё это время сохранялась гробовая тишина.

Через минуты три-четыре, незнакомец оторвал от книги свой взгляд, выпрямился, запрокинул голову, и, закрыв глаза, словно возносит молитвы богу, тихо прошептал:

– Вот оно. Наконец-то, нашёл.

Открыв вновь глаза и увидев вопросительные взгляды присутствующих людей, он вздохнул и, уже более громко, сказал:

– Теперь я узнал местонахождение последнего, недостающего компонента магистерия. С ним он станет во сто крат сильнее и сможет не только преобразовывать неблагородные металлы в золото и оживлять людей, но и даровать избранным и достойным вечную молодость. С ним наш орден станет самым могущественным в мире.

– Значит, до сих пор, он не мог только омолаживать? – поинтересовался полный священник, подходя к камню и внимательно осматривая его со всех сторон.

– Проводимые мной опыты с выпаренным из магистерия порошком, который я добавлял в питьё испытуемым, к сожалению, показали его слабую эффективность в этом направлении, – спокойно ответил незнакомец. – Не хватало Пятого элемента. Того самого. Люди лишь ненадолго омолаживались и по истечении небольшого отрезка времени, вновь обретали свой прежний облик, соответствующий их настоящему возрасту. Но в скором времени всё изменится. Как только я добавлю в магистерий нужный ингредиент, камень обретёт свою истинную силу.

Теперь встали со своих мест и два других священника. Они подошли к столу и принялись тоже рассматривать светящийся и переливающийся всеми цветами радуги предмет. Наконец оторвав от него взгляд, они переглянулись и повернулись в сторону зала. Незнакомец без труда прочитал во взгляде этих людей тайное желание оставить камень у себя и даже проследил за их многозначительными взорами, устремлёнными на стоявших в зале людей, у многих из которых блеснули из-под плащей эфесы шпаг и рукоятки пистолетов. Казалось, что все они уже забыли, какую шутку с золотой пылью ещё совсем недавно сыграл с ними этот человек.

Несмотря на это, незнакомец спокойно снял камень со штатива и убрал его в табакерку, которую затем всё-таки протянул полноватому священнику. Тот опешил, и как многим показалось, поначалу даже побоялся взять столь странный предмет в свои руки. Но посыпавшиеся со всех сторон слова: – Берите! Берите же! – подбодрили его, и, набравшись храбрости, он забрал табакерку и торжественно прошёл с ней на край кафедры, где подняв над головой, показал остальным.

Незнакомец же отошёл на задний план и молча наблюдал за этой картиной со стороны.

– Ну, что же, – сказал он, наконец, после того, как дал всем присутствующим насладиться созерцанием магистерия. – Я не мог не оставить магистерий здесь, в стенах этого собора, в руках самых ярых его приверженцев. И пусть он находится тут до нашей следующей встречи, о которой говорил монсеньор.

– Как!? – воскликнул худощавый священник, у которого вновь прорезался голос. – Вы меня узнали?

– Узнал, – спокойно ответил мужчина, сходя с кафедры. – И приеду обязательно в день весеннего равноденствия будущего года.

– Вы уже и дату знаете?

– Знаю, – немного усмехаясь, ответил незнакомец, отступая всё дальше и двигаясь в направлении противоположной к кафедре стены. – И очень надеюсь, что наша встреча состоится.

– Можете в этом не сомневаться! – воскликнул полный священник.

– Я вам верю господин Префект.

– Как?! – воскликнул он. – Вы и меня узнали?

– Да, – спокойно ответил незнакомец, – и в случае надобности, всегда смогу всех вас найти. Ведь вы же не потеряете доверенную мной вам вещь?

– Эту!? – вновь воскликнул священник и прижал к своему сердцу табакерку с камнем. – Никогда! Она будет храниться в тайнике этого собора, известном только нам троим, – и он обвёл рукой себя и двух других священников.

– Тогда я спокоен, – сказал незнакомец, пятясь к стене, где вдруг на секунду исчез из виду, скрывшись в единственном тёмном углу помещения.

Но и этого мгновенья мужчине оказалось вполне достаточно, чтобы незаметно покинуть подземелье, воспользовавшись скрытой потайной дверью, известной, почему-то, только ему одному. Даже дежуривший у лестницы каноник не успел ничего увидеть. Поэтому бросившиеся по мановению руки священника следом за ним люди наткнулись лишь на глухую и холодную серую стену.

Когда же они вернулись к кафедре с дико шарящими вокруг себя глазами, полный священник откинул крышку табакерки и издал истошный, дикий крик.

– Что там?

– Что вы увидели?

Тут же посыпались вопросы испуганных его криком людей.

Трясясь всем телом, священник перевернул табакерку внутренним донышком вниз, и, посмотрев на взволнованных братьев, еле выдавил из себя лишь несколько фраз:

– Там, ничего нет. Пусто.

Часть первая

Бернардо: – Присядем, И разрешите штурмовать ваш слух, Столь укреплённый против нас, рассказом о виденном.

Горацио: – Извольте, я сажусь. Послушаем, что скажет нам Бернардо.

У. Шекспир «Гамлет…»

1 глава

В северо-западной части федеральной земли Баварии раскинулась одна из её самых живописных областей включающая в себя красивейший округ – Нижнюю Франконию.

Именно здесь, утопая в зелени лесов, покрывающих холмистую местность этого региона, на берегу реки Майн, вырос великолепный, пусть не очень величественный, но древний – город Вюрцбург.

Корни своего происхождения он надёжно спрятал глубоко под землёй. Землёй, порождающей прекрасные урожаи винограда, из которого местные виноделы вот уже много веков производят отличное вино. И здесь же, громоздясь на одном из холмов, расположилась величественная крепость Мариенберг, надёжно оберегающая этот чудный уголок баварской земли от набегов врагов.

В один из последних дней летнего месяца, когда лиственный лес ещё только собирался окраситься в томные и ярко-вычурные цвета, на кривой грязной дороге, ведущей в этот славный город, появилась большая крытая платформенная повозка – настоящий дормез. Запряжённый шестёркой лошадей, он даже не подпрыгивал на ухабах и буграх дорожного полотна, что говорило о том, насколько тяжёлым был его груз. И действительно, присмотревшись, можно было увидеть привязанный цепью к широкой длинной крыше повозки огромный ящик, чем-то по форме похожий на гроб. На нём лежал небольшой чемодан, примотанный к ящику лишь пеньковой верёвкой.

Четыре больших колеса дормеза, рассекая чёрную раскисшую после дождей жижу и надрывно скрипя осями, медленно, но уверенно, приближали свою тяжёлую ношу к старинному городу Вюрцбургу. Острые шпили его кафедрального собора постепенно пронизывали тёмный покров ночи, заставляя в окнах домов загораться масляные светильники и восковые свечи. Размывая образы строений, бархатная мгла оставляла место лишь их одиноким огонькам, напоминающим скопление светлячков; но по мере наступления непроглядной темноты и эти пятнышки света начинали поочерёдно гаснуть.

Грохоча по булыжной мостовой, большая тяжёлая повозка, наконец, въехала в город. Медленно перебравшись через мост и миновав вдоль набережной реки пару старинных церквей, она остановилась. Дверь дормеза распахнулась, и из его недр вышел человек; довольно высокого роста и очень плотного телосложения. На его голове был кондовый цилиндр, а на широких плечах дорожный плащ с верхней наружной подстёжкой. В правой руке он держал длинную массивную трость с изящно изогнутой ручкой, увенчанной большим эллипсоидным набалдашником. Созданный, словно из огранённого горного хрусталя, набалдашник сверкал даже в непроглядном сумраке ночи, которая уже окончательно вступила в свои права.

Данный предмет имел мало чего общего с теми тросточками, которые только начинали входить в моду и скорее напоминал дорожный посох какого-нибудь пилигрима. Заслуживающая всяких похвал, виртуозная и филигранная работа весьма искусного мастера.

Но даже такого поразительного и чарующего блеска набалдашника трости было недостаточно, чтобы затмить тот фееричный радужный ореол, который изливался от огромного драгоценного камня в золотой раковине на перстне незнакомца, надетого на его мизинец левой руки. И именно на эту же кисть была натянута чёрная кожаная перчатка, обрезанная по фаланги всех пяти пальцев; возможно для того, чтобы демонстрировать окружающим своё дорогое и поистине великолепное украшение.

Ступив на мощёную мостовую, и при этом, громко цокнув высокими каблуками лакированных туфель с посеребрёнными пряжками, человек огляделся.

Улочка была узкой и очень уютной. Вдоль неё тянулась вереница высоких каменных домиков с красными черепичными крышами. Они располагались настолько близко друг к другу, что казалось, будто их жители могут здороваться за руки, не выходя из своих квартир.

Прямо перед незнакомцем находилась одна из дверей такого дома.

Человек вытащил из-под плаща руку с зажатой в ней тростью и постучал в эту дверь. Почти сразу же, за дверью послышались чьи-то быстрые шаги, щёлкнул замок, и она со скрипом открылась.

В проёме показался низенький, полный и лысоватый мужичок с фонарём в руке. На вид ему было лет пятьдесят.

– А, наконец-то вы приехали герр Штанц, – поприветствовал мужичок ночного гостя, и тут же освободил ему проход, приглашая тем самым войти.

Резко разорвавший ночную тишину лай бездомных собак, заставил мужичка вздрогнуть и грубо выругаться в их адрес.

– Вот собачье племя! Давно же вас никто не отстреливал, – прогремел он, опасливо оглядывая в свете своего фонаря тёмную улицу.

Ступив на порог дома, гость обернулся и спокойно спросил:

– А вы, я так понимаю, и есть герр Хорьх, арендатор? – тембр голоса ночного визитёра был басовит и грозен, а по густоте и насыщенности звучания ему мог бы позавидовать любой оперный тенор.

– Всё верно, это я, – кланяясь, словно при дворе, ответил хозяин жилья. – Ваше письмо и щедрый залог курьер доставил ещё два дня назад и с тех пор ваша комната ждёт вас.

– Очень хорошо, – продолжая диалог на пороге, проговорил гость, и встретивший его мужичок заметил, как необычно у него при разговоре опускается уголок нижней губы со шрамом, – а то, знаете ли, я не совсем доверяю этим почтовым дилижансам. Да, курьером оно как-то надёжней, хотя и тут остаётся риск потерять свои деньги, но он минимален. Куда прикажете моему слуге переместить экипаж?

– Сейчас я открою ему въезд во двор, – ответил хозяин жилища. Затем обратился к тому, кто сидел на козлах: – Проедьтесь, пожалуйста, во-о-о-н к тем железным воротам и там остановитесь.

Захлопнув входную дверь, за которой продолжал раздаваться неистовый собачий лай, мужичок прокричал на весь дом:

– Эльза, прими нашего гостя, а я пока заведу их экипаж к нам на двор!

После этих слов он пересёк гостиную и скрылся за одной из её дальних дверей.

Помещение внутри освещалось несколькими зажжёнными светильниками, свисающими с довольно низкого потолка. Гостиная была опрятна, но сильно заставлена мебелью, многие шкафы и комоды которой, казались попросту лишними. По широкой деревянной лестнице в помещение спустилась очень худая пожилая женщина в застиранном платье.

– Добро пожаловать герр Штанц, – поздоровалась женщина с гостем.

Мужчина ответил ей лишь едва уловимым поклоном головы.

Вид у гостя был довольно суровый: широкий лоб пересекали несколько глубоких морщин, на переносице собралась складка от нахмуренных, хорошо очерченных кустистых бровей, а круглые большие глаза с острым взглядом и неестественно чёрными зрачками придавали его лицу выражение постоянного недовольства и злобы. Под длинным прямым носом росли ровные, пышные, но ухоженные усы с закрученными концами. Левый угол нижней губы визуально оттягивал прямой глубокий шрам лилового оттенка. Из-за широких волевых скул и массивного подбородка, лицо казалось чуть-чуть одутловатым. Возраст его определить было практически невозможно. Он выглядел, как на тридцать пять, так временами и на пятьдесят, всё зависело от мимики и выражения лица, которые постоянно менялись. Вследствие выдающегося роста под шесть с половиной футов, он чуть ли не посшибал макушкой своей головы все светильники, весьма предусмотрительно заранее сняв с себя высокий цилиндр.

– Отобедаете? – поинтересовалась у гостя пожилая женщина.

– Да, – ответил мужчина, – пока я плотно не поем, ни за что не засну.

– Тогда пройдите в столовую, там уже накрыт для вас стол, – указала ему хозяйка на одну из дверей.

Мужчина повесил плащ на огромную старую вешалку, тут же оставил цилиндр, и, стуча тростью по скрипучему деревянному полу, прошёл из передней в маленькую уютную столовую.

Тем временем хозяин дома, вооружившись стареньким фитильным ружьём из-за соображений собственной безопасности, ввиду нескончаемого лая дворовых собак, впустил на внутренний двор своего дома экипаж гостя. Заперев въездные ворота, он подошёл к повозке, чтобы распрячь лошадей, но был внезапно напуган неким низкорослым существом, ловко спустившимся с козел дормеза.

Сначала ему показалось, что на землю соскочило какое-то животное наподобие обезьяны, приглядевшись же внимательнее, он понял, что перед ним всё-таки человек. Только человек этот был очень низкого роста и с невероятно длинными руками. Из-за густой шевелюры волос, лица карлика никак не удавалось рассмотреть.

Он обошёл повозку, и как настоящая обезьяна, вскарабкавшись сзади на её крышу, спустил вниз большой чемодан гостя.

Всё это карлик проделал почти молниеносно и с такой невероятной лёгкостью, словно огромный багажный чемодан ничего и не весил. Теперь, на крыше оставался лишь один огромный ящик, накрепко привязанный цепью. Мыча и гукая, слуга стал подталкивать опешившего хозяина заведения в спину, тем самым как бы намекая ему показать то место, куда следует отнести вещи своего господина.

Ошеломлённый мужичок развернулся и направился к входу в дом с внутреннего двора, слыша, как когтистые лапы одичавших собак, уже царапают въездные ворота.

«Странно, чего это они сегодня так гавкают», – недовольно пробубнил он, поднимаясь по маленькой каменной лестнице.

Войдя в прихожую и миновав длинный коридор, он оказался в вестибюле, где показал карлику лестницу, ведущую в комнату его господина.

Сам же хозяин столь странного слуги уже находился в столовой. Усевшись на стул с низкой и неудобной спинкой, он, без малейших церемоний, начал свою одинокую трапезу.

Глотая очередной кусок холодной говядины, он вдруг услышал за одной из стен дома, чей-то тяжёлый кашель. Чуть поперхнувшись и протолкнув пищу добрым глотком домашнего вина, мужчина прислушался, пытаясь распознать источник этого звука.

Через минуту кашель повторился, а вслед за ним раздались и шаги входящего в столовую хозяина дома, всё ещё державшего в руке своё старое ружьё.

– Не обращайте внимания, – сказал он, увидев, как гость насторожился. – Это кашляет наша дочь, Герти. Вот, прошли уже больше двух месяцев, как она искупалась в холодных водах Майна, а всё не может выздороветь. Не помогли и местные лекари. Что делать, ума не приложу.

Вслед за его словами опять послышался тугой надрывный кашель.

– Кстати, ваш слуга принёс только один чемодан, – добавил мужичок. – Остальные вещи накрепко привязаны цепью и закрыты на замок.

– Не прикасайтесь к ним! – резко ответил гость. Затем, более мягко добавил: – Там ценные книги и кое-какой инструмент. Что же касается вашей дочери, то ей поможет только священник.

– Вы так верите в силу молитвы? – удивлённо спросил его, хозяин жилища.

– Нет, – ответил человек, – я так верю своему слуху, а судя по тому какие хрипы, раздаются при кашле вашей дочери у неё последняя стадия загнивающих лёгких. По всей вероятности у девочки не спадает жар?

– Да, вы правы, – тихо проговорил хозяин. – Но, откуда вам это известно?

– Я доктор, – ответил гость, наливая себе ещё вина.

– Ах, доктор! – вскинув брови, воскликнул мужичок. – Так значит, доктор, вы вот так, сходу, определили болезнь моей несчастной единственной дочери?

– Извините, – причмокивая, и громко ставя оловянный стакан на стол, сказал человек, – я просто очень устал и слегка позабыл о врачебной этике. Но, к сожалению, это правда. Лучше, давайте поговорим с вами вот о чём…

– О чём же? – сипло спросил хозяин дома, присаживаясь за стол.

– Видите ли, я очень давно подыскиваю себе постоянное место жительства. Когда-то моя профессия заставила меня покинуть город, в котором я жил, и отправиться на войну. Честно выполняя свой долг в войсках конфедерации, судьба кидала меня по всей территории Восточной Европы, пока я не оказался в ваших краях. Вюрцбург мне очень понравился, и я хочу у вас спросить; свободен ли ещё дом, принадлежавший когда-то фон Веберам?

– Странно, что вы мне задаёте такой вопрос, – немного удивился хозяин. – Разве вы уже бывали в нашем городе?

– Ни разу, – категорично замотав головой, ответил герр Штанц.

– В таком случае разрешите у вас спросить, откуда же вам известно про имение фон Веберов? Неужели вы о нём слышали где-то за пределами нашего города?

– Я узнал о нём от трактирщика из Карлштадта, где останавливался позавчера. Не найдя подходящего для себя дома у них в городе, трактирщик мне любезно сообщил, что в соседнем Вюрцбурге есть свободное имение, принадлежавшее когда-то фон Веберам. Он-то любезно и порекомендовал остановиться у вас, дав мне ваш адрес. А проехав сегодня вечером по вашему городу, я понял, что это и есть то место, которое я так долго для себя искал.

– А-а-а, – раскрыв рот, потянул хозяин заведения. Хотя в его взгляде читались явные нотки сомнения.

Вскоре в столовую вошла и хозяйка, та самая пожилая худощавая женщина.

– Эльза, наш гость оказывается доктор, – сообщил ей муж. – И он собирается остаться жить в нашем городе, купив себе имение графа фон Вебера.

– Да ведь их особняк находится на самой окраине Вюрцбурга, – сказала удивлённым писклявым голосом женщина. – А усадьба там сильно запущена. Вам придётся немало вложиться в неё.

– Так значит, этот дом по-прежнему никому не принадлежит? – переспросил у своей жены муж.

– Насколько мне известно – никому, – ответила женщина, убирая со стола грязную посуду.

– Прекрасно, – кивнул головой представившийся доктором, гость, явно довольный полученной информацией. – Завтра же отправлюсь посмотреть это имение. Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию и показать его точное месторасположение? – спросил он, пристально смотря на хозяев жилища.

– Конечно-конечно, – ответил герр Хорьх, – как только вы будете завтра готовы, я закажу фиакр и съезжу с вами туда. Хотя, любой возница на площади знает, где находится поместье фон Веберов.

– Но с вами, будет всё же сподручней, – сказал гость, кладя на стол золотую монету.

– Ах, можете не сомневаться, он с вами съездит, – заверила гостя хозяйка, молниеносно хватая со стола монету, и многозначительно смотря на мужа. – Не правда ли, Георг?

– А? – облизнув губы, переспросил её мужичок, которого она назвала Георгом. – Ну да, конечно-конечно, – пробубнил он, проследив жадным взглядом, как монета скрылась в кожаном мешочке на поясе жены.

– А теперь позвольте проводить вас в вашу комнату, – сказал он, вежливо обращаясь к гостю, когда женщина отошла от стола, унося в своих руках грязную посуду.

– Нет-нет, – отказался гость, – не беспокойтесь. Я ещё хочу проверить сохранность своего багажа. Путь, видите ли, был неблизким, а дорога очень ухабистой, а у меня в поклаже, как я уже сказал, имеется много хрупких и дорогих вещей. Так, где вы его оставили?

– Во дворе, – ответил хозяин. – Пройдите в ту маленькую дверь в гостиной, за ней находится коридор и выход на улицу.

Больше ничего не сказав, гость вытер салфеткой губы и направился в указанном направлении. На улице было уже очень темно. Внутренний двор дома представлял из себя колодец, окружённый тремя соседними строениями и большими общими въездными воротами с аркой, за которыми по-прежнему разрывались городские бездомные псы.

Небо было ясным и засыпано мириадами звёзд. Гость ступил на довольно грязный двор и, не обращая никакого внимания на собачий гвалт, направился к своему экипажу. Поднявшись на место кучера, он стал осматривать огромный дорожный ящик, привязанный цепью к крыше дормеза.

Вдруг, внизу кто-то запищал, словно замёрзший голодный щенок и из темноты показалась сгорбленная фигура слуги. Однако доктор резким жестом руки приказал слуге удалиться и тот опять скрылся во тьме.

Оглянувшись по сторонам, мужчина приложил к ящику своё ухо. Так, он простоял ни меньше минуты, пока, вдруг, его внимание не привлекло какое-то движение за окном дома, в сторону которого был обращён его сосредоточенный боковой взгляд.

Он резко выпрямился и внимательно всмотрелся в это окно. Доктору показалось, что за чёрным стеклом шевельнулась портьера. Однако сколько он ни вглядывался, ничего рассмотреть не удалось; больше никакого движения там не возникало.

Мужчина спрыгнул с козел и направился в дом, так и не узнав, что из-за только что опущенной плотной портьеры выходящего во двор окна за ним следил хозяин жилища. Тяжело дыша и вытирая со лба пот, он наблюдал за гостем до тех пор, пока тот не исчез за входной дверью его дома.

2 глава

На следующий день, когда солнце уже окончательно прогнало ночную тьму и коснулось своими золотистыми лучами высоких шпилей собора Святого Килиана, к одному из домов города подъехал фиакр. Как только в него сели двое мужчин фиакр сорвался с места и помчался по узким мощёным улочкам Вюрцбурга в неизвестном направлении, ещё долго сопровождаясь целой армией местной собачьей братии. В фиакре сидели, представленный ранее доктор Штанц и хозяин его временного жилья Георг Хорьх.

На протяжении всей поездки герр Штанц не проронил ни слова. В маленькое дверное оконце кареты он задумчиво и с большим интересом рассматривал мелькающие перед ним достопримечательности города, положив кисти своих рук на набалдашник огромной трости.

После получасовой езды фиакр, наконец, выскочил из тесного мегаполиса, и прямая лента дорожного полотна резко завилась змейкой между раскинувшихся с обеих сторон волнистых полей. Покрывающий нивы жёлтый ковёр скошенной травы предвещал наступление скорой осени.

Неожиданно фиакр сделал резкий поворот и ухабистую гравийку, плавно пошедшую на подъём, начали подпирать заросли кустарников. Между их оголённых ветвей, где-то вдалеке, замелькали кресты погоста. Стали всё чаще появляться деревья, которые постепенно уплотнились, и, сплетаясь своими корявыми кронами над узкой каменистой дорогой, превратились в аллею. Затяжное восхождение вскоре заставило несчастную старую кобылу хрипеть от усталости. Проехав ещё немного, карета сначала замедлила ход, а потом и вовсе остановилась.

Выйдя из экипажа, мужчины увидели перед собой большой особняк, стоящий на холмистой возвышенности долины и окружённый прекрасным парком. Само здание и участок не выглядели такими уж сильно запущенными.

– По-моему неплохо, – высказал своё мнение, сопровождающий доктора герр Хорьх. – Только стоит немного потрудиться в саду, и открыть эти ужасные ставни. А ещё, хорошо было бы пройти внутрь, только, к сожалению, для этого нужно получить разрешение и ключи.

– А у кого взять ключи и получить разрешение на осмотр дома? – тут же поинтересовался доктор.

– Раз дом и место его расположения вас устраивают, можно проехаться до маклерской конторы нашего округа, в которой должен храниться весь реестр документов на недвижимость города. У них есть и агент и нотариус. Правда до недавнего времени их контора подчинялась епископату, но будем надеяться, что этот дом ещё не перешёл во владения нашей Вюрцбургской церкви. Ведь у бывшего владельца усадьбы не осталось никаких наследников. Я сам когда-то оформлял там кадастровую карту на свой участок. Думаю, у них же хранятся и ключи от ворот.

– А вы можете это сделать без меня? – спросил его вежливо мужчина, не прерывая осмотра усадьбы. – Съездите, пожалуйста, в эту контору, сообщите там о потенциальном покупателе, и привезите сюда ключи. Я же пока прогуляюсь и осмотрю окрестности. Не возражаете?

– Ну что вы, герр Штанц, – ответил своему спутнику мужичок и при этом многозначительно кашлянул. Однако доктор уже вытащил из внутреннего кармана пиджака несколько монет и протянул их на раскрытой ладони своему провожатому.

Выхватив монеты, герр Хорьх назвал кучеру адрес и быстро скрылся в громыхающем фиакре за поворотом дороги. Герр Штанц сначала проводил его долгим взглядом, а потом развернулся и зашагал вдоль высокой ограды изучать прилегающую к дому территорию.

Как оказалось, места здесь были довольно глухими. Что находилось за усадьбой, доктор не видел, но перед ней возвышались сплошные холмы, покрытые высокими деревьями, успевшими окраситься в яркий предосенний наряд, что было очень странным и необычным для конца августа. Усадьбу от долины отделяла только узкая дорожная колея, которая шла параллельно с оградой. И насколько хватало обзора, больше не было видно ни одного жилого дома или постоялого двора. Лишь за лысым бугром, за которым скрывалась дорога в город, торчали высокие шпили главного Вюрцбургского собора.

Упёршись в непроходимые заросли лещины, в которых исчезала ограда, доктор направился обратно. Вернувшись к воротам, он не пошёл в другом направлении, а стал с любопытством рассматривать экстерьер особняка.

Дом был правильной прямоугольной формы, на очень высоком фундаменте с неотёсанных камней. Из пологой четырёхскатной крыши торчали несколько печных труб, обрамлённых медными остроконечными зонтами. Пара флюгеров воткнутых по краям конька жалобно поскрипывали, вращаясь на длинных заржавелых игольных штоках, указывая направление ветра геральдическими флажками и пиками. Кое-где по каменному фасаду, стилизованному гладкими рантами в духе эпохи возрождения, вился разросшийся плющ. Над парадным входом с огромным крыльцом и массивной каменной лестницей, имелся балкон с балюстрадой, который поддерживали монументальные колонны, обвитые всё тем же растением. Арочные окна окаймляли декоративные элементы. Под широкими карнизами прилип затейливый орнамент на греческий мотив. Всюду чувствовалась идеальная нотная симметрия раннего ренессанса. В целом, вид у этого жилища был респектабельным даже несмотря на небольшое запустение. На территории участка, за особняком, доктор заметил ещё один домик, совсем небольшой, предназначавшийся скорей всего для проживания прислуги или гостей. Однако он чётко повторял архитектуру главного здания и выглядел как ребёнок, унаследовавший все основные черты своего родителя.

Не прошло и двух часов, как уехавший фиакр вновь появился возле высоких ворот особняка. Только на этот раз из него вышли два человека. Одним из них был его провожатый, а вот другой, судя по одежде и большой связке ключей в руках, маклер из конторы.

Пройдя им навстречу, доктор вежливо поприветствовал обоих.

– Это герр Форж, – представил своего спутника, провожатый. – Он маклер. Специально приехал, чтобы показать вам дом.

– Форж, – чуть приподняв шляпу, представился человек. На вид ему было около сорока лет. Он имел невысокий рост и худощавое телосложение с совсем незапоминающейся внешностью. – Очень рад видеть у нас в городе нового жителя, – сказал он. – Хорьх сообщил мне, что вы доктор.

– Хенрик Штанц, – представился мужчина. – Вы правы, я доктор.

– Идёмте за мной, – позвал его за собой Форж, – я покажу вам дом изнутри. Уверен, что он поразит вас.

К особняку от больших железных ворот до самого крыльца вела широкая, уложенная камнями, но сейчас немного покрытая уже посохшей порослью дорожка. Высокие входные двери дома, выполненные из тёмного дерева, были заперты огромным замком, висящим на цепи, намотанной вокруг красивых витых медных ручек. Сняв замок и распутав цепь, Форж сначала пропустил в дом доктора Штанца, затем герр Хорьха и только потом зашёл сам.

Внутри дом ничуть не разочаровывал. Просторный вестибюль мог вместить с десяток человек сразу. Большие колонны, держащие высокий потолок, ослепляли своей мраморной белизной. Из вестибюля имелось несколько широких арочных проходов в другие части здания. Правда было темновато и пыльно. Форж подошёл к окну, открыл тяжёлую раму, и, распахнув створки железных ставен, впустил в помещение потоки солнечного света и свежего воздуха.

Пройдя в центральный проход, посетители дома оказались в огромной гостиной. Здесь Форжу пришлось пробираться к окну на ощупь, но зато когда он открыл ставни стало видно и богатую обстановку дома и его шикарный дорогой интерьер. Справа, между гостиной и вестибюлем, спряталась лестница. Она вела наверх и оканчивалась большой балюстрадой второго этажа. Слева находился тёмный коридор с высоким сводчатым потолком и крестообразными подпорками из тёмного дерева.

Форж суетился и пытался угадать малейшее желание покупателя, ни на секунду не сводя с него глаз. Однако у доктора во время осмотра мимика так ни разу и не изменилась. Он важно расхаживал по дому, открывая деревянные лакированные двери комнат толчками своей огромной трости и вёл себя как полноправный хозяин, лишь ненадолго отлучившийся по делам и теперь проверяющий всё ли в порядке с его имуществом.

– Посмотрите, какая просторная столовая! Гляньте, какой огромный зал для приёма гостей! Обратите внимание на эти комнаты; как они огромны и как обставлены. Вся мебель качественная, без единого жучка, – не унимался Форж, стуча по предметам, но доктор, казалось, даже не слышал лебезившего перед ним маклера.

Обойдя бо́льшую часть особняка, и вернувшись в гостиную через левый коридор, он, наконец, торжественно сообщил о своём решении:

– Я покупаю этот дом!

Форж чуть руками не всплеснул от радости, но сдержал свой порыв из-за неожиданно раздавшегося, мощного удара доктора тростью о паркетный пол. Жутковатое эхо от этого стука мгновенно заполнило весь дом, прогремев как первый весенний гром, от чердака до подвала. Маклеру даже показалось, что стены особняка задрожали, издав тихий скрипучий стон, словно это был единый живой организм, испытавший от такого мощного удара по нему нестерпимую боль. И, несмотря на льющийся в открытые окна дневной свет, набалдашник трости доктора при этом неестественно ярко засиял, создав вокруг себя голубоватый мерцающий ореол.

Однако уже через секунду видения Форжа развеялись и зайдя с другой стороны, он понял, что этот эффект был создан солнечным лучом, случайно упавшим на необычную трость доктора. Смахнув с себя наваждение, маклер, наконец, громко огласил цену. При этом, как опытный продавец, желая видеть эмоции покупателя, он пристально посмотрел на него. Но на лице герр Штанца эта информация никак не отразилась. Он по-прежнему стоял посреди гостиной, широко расставив ноги и опираясь на свою трость, на хрустальном набалдашнике которой покоились кисти его обеих рук, и с невозмутимым видом досматривал окружающий интерьер. Форжа, это очень смутило.

– Хорошо, я принимаю вашу цену, – наконец сказал Штанц, – но так как у меня нет пока в наличии денег вашего королевства, позволите ли вы расплатиться золотыми монетами другого государства? – задал он вопрос удивлённому маклеру, даже не посмотрев на него.

– Золотыми монетами? – переспросил Форж, утирая со лба пот. – Ну да, конечно-конечно, – более тихо и растерянно пробубнил он.

Ему было настолько некомфортно и тяжело находиться рядом с этим человеком, что он уже собирался согласиться на любые предложенные покупателем условия сделки, лишь бы поскорее выйти на улицу и оказаться подальше от него.

– Тогда готовьте все необходимые документы, – сказал доктор, направляясь к выходу и при этом громко стуча каблуками и тростью по старому стонущему паркету. – Сегодня, после обеда, я посещу вашу контору и мы всё оформим, – добавил он, когда они вышли, наконец-таки, из дома.

Затем, доктор обратился к герр Хорьху, следующему за ним словно тень:

– А к вам, любезный, у меня будет ещё одна просьба. – Хорьх внимательно посмотрел на доктора и в предвкушении лёгких денег зашевелил пальцами. – Прошу вас, помогите мне нанять людей, которые убрались бы в этом доме за неделю до такого состояния, чтобы мы с женой смогли переехать сюда жить.

– Нет ничего проще, – ответил Хорьх, – я найду вам нужных людей. Мой родственник построил в нашем городе не один дом, и у него имеется несколько рабочих, составляющих целую бригаду. – И тут же, поинтересовался: – Так значит, у вас есть жена?

– Есть, – ответил герр Штанц.

– А где же она?

– Моя супруга прибудет чуть позже. Кое-какие дела задержали её в дороге. Она ждёт моего вызова. Хочу, чтобы она приехала сюда сразу хозяйкой этого дома, а не моталась со мной по съёмным квартирам.

– Отличная идея герр доктор, – льстиво сказал Хорьх. – Будут ли у вас ещё какие-нибудь пожелания?

– Да, давайте проедем в какое-нибудь заведение, где можно поесть. После столь продолжительной прогулки, я порядком устал и проголодался, – ответил доктор, шагая к выходу с территории участка.

– Ну что вы, – возразил ему мужичок, когда они втроём садились в фиакр, – моя жена Эльза давно нас ждёт к обеду. Она прекрасно готовит, в чём вы сами могли вчера убедиться, так что вам незачем посещать городские трактиры и харчевни. А как только мы вернёмся в город, я сойду вместе с герр Форжем и навещу пару своих знакомых, которые за хорошую плату быстро вернут вашему дому жилой вид. Так что, ни о чём не беспокойтесь.

Однако пока доктор вернулся в съёмную квартиру, прошло не менее часа, поэтому мучающий его голод усилился вдвое. Наспех скинув свой плащ, он сразу же прошёл в столовую.

Хорьх не обманул, его жена действительно приготовила прекрасный обед, который уже стоял на столе и поджидал доктора. Когда герр Штанц накинулся на еду, появилась хозяйка дома и поинтересовалась у него, не хочет ли он что-нибудь ещё. Вцепившись зубами в куриный окорок, который в его руках выглядел крохотным, он отрицательно покачал головой. Женщина вышла и вернулась лишь через полчаса, когда её постоялец уже допивал вино.

– Прошу вас, соберите немного еды для моего личного слуги, – попросил он вежливо свою квартирную хозяйку.

– Давайте лучше я позову вашего слугу к нам на кухню, – предложила пожилая женщина.

– Нет-нет, – быстро возразил ей доктор, – к сожалению, он ест только ту еду, которую ему подаю я. И если вы успели заметить, мой слуга слишком мал ростом для вашего огромного стола.

Женщина была немного удивлена ответом доктора, но спорить и уговаривать его больше не стала. Поставив на стол деревянный, грязный поднос, она быстро собрала на него кое-какую еду.

Забрав поднос, доктор встал из-за стола и отправился на улицу.

Подойдя к повозке, он чудно́ гукнул и негромко, коротко просвистел. Тут же, откуда-то из-под навеса, где были привязаны лошади, появился маленький человек, который прыжками подбежал к доктору. Герр Штанц потрепал карлика за огромную густую шевелюру, словно хозяин своего любимого пса, и протянул ему миску с едой. Забрав и обнюхав её, будто животное, слуга опять скрылся.

Доктор подошёл к дормезу и, поднявшись на козлы, постучал по огромному, привязанному к его крыше ящику. После этого потянулся и приложил к стенке ящика руку. Продержав её так с минуту, словно медитируя, он спрыгнул обратно на землю и направился в дом, под пристальным взглядом пожилой женщины, подглядывающей за постояльцем через грязное кухонное окно.

Сразу после обеда, доктор вышел из дома и направился к агентству недвижимости, адрес которого узнал у своей квартирной хозяйки.

У входа в агентство доктора уже с нетерпением поджидал Форж. Они сразу прошли в контору, где герр Штанцу был предоставлен заранее подготовленный пакет документов на покупаемую им недвижимость. Проведя за их изучением не более получаса, доктор, без лишних вопросов стал подписывать необходимые бумаги.

Наконец, пришло время оплаты. Доктор Штанц отстегнул от пояса большой кожаный кошелёк, и, поинтересовавшись, сколько сейчас стоит одна унция золота, высыпал его содержимое прямо на стол. В то время тройская унция уже широко применялась в банковском и ювелирном деле и вполне могла служить или инвестиционным вкладом в монетах и драгоценностях, или их оплатой в крупных торговых сделках. Выпадая из кошелька, монеты громко звенели и, вставая на ребро, раскатывались по столу.

При виде такого количества золота суетливый Форж весь затрясся, а в его глазах загорелся дьявольский огонёк. В этот момент в помещение зашли главный нотариус конторы и его начальник. Они были похожи на мух, прилетевших на запах сладкого.

Наклонившись над столом, нотариус поймал одну из монет и стал пристально её разглядывать. Довольно большая и красивая золотая монета оказалась неизвестной ему чеканки; на её реверсе красовалась какая-то хищная птица с крючковатым клювом и повёрнутой в профиль лысой головой, а на аверсе, женщина в странном головном уборе, из-под которого волнами ниспадали её длинные волосы. Все надписи на монете были на неизвестном ему языке. Среди них нотариус смог распознать только год её выпуска.

– Это деньги из Нового Света, – видя замешательство клерка, пояснил доктор. – Видите ли, я очень много путешествовал и собрал за это время у себя монеты всех стран, в которых побывал. В основном, конечно же, золотые. Вот именно эти монеты, были отчеканены на монетном дворе Филадельфии. Будете взвешивать?

Трое клерков посмотрели на кучу золота и синхронно замотали головами.

– Нет-нет, – быстро ответил главный нотариус, – вы полностью погасили цену купленного вами дома. Наша контора вполне довольна и от своего имени, хочу поздравить вас с покупкой.

– Спасибо, – ответил доктор, вставая, и делая вид, что не замечает протянутой ему для рукопожатия руки, – а теперь, разрешите откланяться. Однако я не прощаюсь, – оттопырив указательный палец, сказал он. – Надеюсь, стать не просто жителем вашего славного города, но и открыть здесь свою врачебную практику.

– Будем этому очень рады, – улыбаясь и сгребая со стола золотые монеты, сказал Форж. – Хорошие доктора нашему городу очень нужны. Правда для ведения врачебной практики, вам придётся обратиться в городской магистрат, чтобы получить от него патент. – И, увлечённо собирая деньги, добавил: – Хотя это такие мелочи с вашими возможностями.

Доктор ухмыльнулся, но ничего не ответил. Он прекрасно понял, на что намекает Форж. Взяв со стола оформленные документы, и, не забрав даже пустого, расшитого золотыми нитками и в золочёной оправе кошелька, доктор неспешно покинул здание конторы. Оказавшись на улице, где уже сгущались сумерки, герр Штанц направился в снимаемое им жильё.

Двери дома оказались ещё не заперты; его ждали. В гостиной уже горели светильники, а в небольшом камине трещала охапка дров.

Находившийся тут же, хозяин, с радостью сообщил, что ему удалось найти целую бригаду вольнонаёмных рабочих, которые, по его указанию, с завтрашнего дня, начнут приводить купленный доктором особняк в порядок, а чтобы тот не беспокоился сам, попросил у него ключи от входных дверей особняка и задаток.

– Спасибо, но я всё равно встаю очень рано, привычка, видите ли, – отказался вежливо от его услуг доктор, – поэтому с рассветом отправлюсь туда сам, и лично дам распоряжения рабочим. А вы, лучше найдите мне на утро двуколку. А то, знаете ли, не хочется гонять свой громоздкий, нагруженный вещами, экипаж. И кстати, можно ли будет в дальнейшем приобрести у вас в городе небольшую коляску для быстрых выездов, типа дрожек или кабриолета?

– Готовые повозки вы вряд ли найдёте, но у нас есть мастерские по их ремонту, где вам изготовят любой вид транспорта по вашему желанию. Специалисты там очень умелые, знаю не понаслышке. Были бы только деньги, – ответил мужичок. – А на завтрашнее утро я найду вам лёгкий экипаж с кучером, герр Штанц. – И стараясь вежливым обращением скрыть свою досаду, добавил: – Проходите в столовую, сейчас будет ужин. – После чего развернулся и закричал на весь дом: – Эльза, накрывай на стол!

Ужин доктор, как всегда, провёл в одиночестве. Поев достаточно быстро, он сразу поднялся к себе, не подозревая, что Хорьх и его жена тем временем следят за ним через дверное кухонное окно.

– Вот так, видела? – обратился к своей жене хозяин дома, когда они остались одни.

– Что ты имеешь в виду, Георг? – переспросила у него пожилая женщина, садясь на табурет.

– Я заметил, как ты смотрела на его кошелёк, – тяжело дыша, ответил ей муж. – Ну, а перстень? Ты заметила, какой у него перстень на мизинце левой руки, с которой он почему-то никогда не снимает свою кожаную перчатку? – чуть ли не срываясь на крик, спросил Георг. И не дав жене ответить, задыхаясь, продолжил: – А вчера, я увидел, как он проверял, надёжно ли привязан его огромный ящик к крыше повозки.

– Ну и что? Я это тоже сегодня видела, – сказала тихо жена, пожав плечами.

– Как это, что? – подняв палец вверх, возмутился Георг. – Значит это не просто так.

– Ты о чём? – всё ещё не понимая мужа, спросила его жена.

– Сегодня, общаясь с клерком из агентства недвижимости, наш квартирант упомянул о том, что будет расплачиваться золотом. Теперь, понимаешь, что это значит?

– Нет, – мотая головой, ответила женщина.

– Да потому что ты глупая! – повысив на неё голос, закричал Георг. – Раз он так богат, значит, в том ящике и находятся все его богатства! Не носит же он всё своё золото в одном кармане кафтана, сама подумай.

– А тебе-то что до чужого золота? – спросила у него жена. – Ведь не можешь же ты обокрасть нашего квартиранта под своей крышей. Все подозрения сразу падут на тебя.

– А вот тут ты права, милая Эльза. Только совсем не обязательно грабить постояльца здесь. Это можно сделать и в другом месте. Но для начала было бы неплохо узнать, что в том ящике, который привязан к его повозке, а уже исходя из увиденного богатства, решить, как нам действовать дальше.

– Тьфу, – сплюнула женщина и, встав с табурета, начала убирать со стола грязную посуду. – Лучше бы ты попросил нашего постояльца осмотреть Герти, уж который месяц бедная девочка лежит с горячкой. Ведь он доктор!

– Дура, – пробормотал мужичок, берясь за голову руками. – К сожалению нашей дочери уже никто не поможет. И вообще, не знаю, какой он доктор, но то, что он лжец, это точно.

– Что ты имеешь в виду? – не понимая, спросила женщина.

– Вчера он рассказал, как трактирщик из Карлштадта посоветовал ему купить дом фон Вебера.

– Ну и что?

– Да и то! – парировал муж. – Я точно знаю, что в Карлштадте нет трактирщика, знающего о пустующем особняке фон Веберов в нашем городе. Единственным кабаком Карлштадта заправляет вдова Уберта, если ты помнишь.

– Да. И что тебе до неё? – продолжая не понимать намёки мужа, спросила женщина, воинственно воткнув руки в свои костлявые бока.

– Тьфу! Глупая баба, – выругался мужчина. – Лучше погаси в доме все лампы, и послушай под дверью нашего гостя, когда он начнёт храпеть, – не желая больше продолжать этот разговор, дал наказ своей жене хозяин заведения.

– Что ты собираешься делать?

– Ничего! – выпучив глаза, ответил ей муж, устав отвечать на вопросы женщины и, встав, направился в гостиную.

Женщина недовольно фыркнула и вышла вслед за супругом.

Когда единственные часы, висящие на стене в гостиной, отбили полночный час, весь дом уже был погружён во мрак, правда, кроме одного единственного фитилька лампады, которую держал в своих руках Георг Хорьх.

Убедившись лично, что квартиросъёмщик заснул, он тихо вышел с этой лампадой во двор, где за воротами продолжали вторую ночь сновать и лаять бездомные псы. Его жена Эльза, осталась в доме и наблюдала за мужем через окно, при этом постоянно прислушиваясь, не заставила ли какая-нибудь нужда их гостя встать и спуститься вниз. Но всё было по-прежнему тихо.

Хозяин дома прошёл к огромному экипажу и поднялся на козлы. Поставив лампаду на сиденье для кучера, он начал ощупывать и дёргать толстую цепь, которой был привязан огромный ящик.

От его усилий повозка закачалась, и её рессоры предательски заскрипели, но хозяин дома не обратил на это никакого внимания. Он желал хоть немного ослабить цепь и заглянуть под крышку этого странного предмета, вызывающего в нём такой бурный интерес.

Наблюдавшая за супругом пожилая женщина, хотела уже выйти на улицу и помочь ему, как вдруг заметила, что мужчина торопливо спрыгнул с козел и опрометью побежал через двор обратно к дому.

– Что случилось? – спросила она мужа, когда тот захлопнул за собой дверь и, тяжело дыша, прислонился к ней спиной.

– Там появился этот урод, – ответил ей муж, и, отойдя от двери, заглянул в окно.

– Какой урод? – не поняла женщина.

– Его слуга, – тихо ответил мужчина, всё ещё с трудом переводя дыхание. – Только цепь немного ослабла, и я хотел уже приподнять крышку ящика, как, не пойми, откуда, появился этот мерзкий карлик. Он вырос, словно из-под земли и до смерти напугал меня своей жуткой обезьяньей мордой, запрыгнув на крышу повозки, как наша кошка на обеденный стол.

– Но ведь теперь он всё расскажет своему хозяину! – воскликнула женщина, приложив в испуге свои костлявые пальцы к худым щекам.

– Не расскажет, – замотал отрицательно головой её муж. – Он же немой. Вряд ли из его угуканья доктор что-то поймёт.

– И что ты будешь делать дальше? – спросила мужчину жена. – Может, откажешься от своей затеи?

– Как бы ни так, – опустив тяжёлую засаленную портьеру, ответил ей муж. – Я всё равно узнаю, что лежит в этом проклятом ящике, чего бы мне это ни стоило. Кстати, тебе не кажется странным, что наш доктор каждый раз закрывается у себя в комнате? С чего бы это? Боится ночных воров?

Женщина пожала плечами, скривив губы в недоумении и предположила:

– А может он предпочитает одиночество. У каждого человека свои предрассудки.

– Попробуй-ка ты милая жёнушка, завтра, когда никого не будет дома, зайти к нему в комнату и покопаться в его большом старом чемодане, – сказал ей муж, сощурив глаза. – Не зря же я заказывал дубликаты ключей у слесаря, который врезал нам во всём доме замки.

И увидев расширившиеся от ужаса глаза жены, добавил:

– Да, не бойся. Ничего с тобой не случится. В случае чего, скажешь, что зашла проверить порядок, ты же всё-таки, как-никак здесь хозяйка. Главное, ничего не забирай у него, даже если найдёшь что-нибудь ценное. Просто потом расскажем об этом мне. Ну, а там уж решим, как поступить дальше.

Резкий громкий кашель вдруг прервал их разговор и напомнил супругам о том, что у них есть и родительские обязанности. Махнув рукой, женщина развернулась и направилась в комнату к больной дочери.

3 глава

С рассветом, наспех перекусив, доктор сел в ожидавший его фиакр и отправился к купленному им накануне особняку. Как Георг ему и обещал, Штанца там уже поджидали несколько человек с двумя загруженными самым разнообразным инструментом телегами. Это были вольнонаёмные рабочие. Руководил ими очень почтенного вида пожилой мастер. Встретив нового хозяина дома горячим рукопожатием, и пройдя с ним на территорию усадьбы, он внимательно выслушал все его указания и пожелания, а так же дал доктору и собственные рекомендации, естественно увеличивающие общий объём наружных и внутренних реставрационных работ дома.

После чего мастер сразу перешёл к вопросу о денежном вознаграждении своей бригады. Доктор без малейших колебаний выдал ему на всех рабочих хороший аванс. Правда, золотыми монетами неизвестной чеканки. Затем Штанц вручил мастеру ключи от особняка, и строго-настрого предупредил о серьёзном наказании, если из него вдруг пропадёт хотя бы одна иголка.

Мастер, удовлетворённый и немного ослеплённый таким количеством золота в качестве предоплаты, мгновенно пообещал, что лично проследит за сохранностью всех вещей в особняке. А так же объявил, что его бригада немедленно принимается за свою работу.

И действительно, доктор ещё не покинул пределов усадьбы, а за его спиной уже вовсю раздавались указания пожилого мастера. Рабочие быстро вкатили свои повозки с инструментами во двор усадьбы и забегали по ней как муравьи.

Тем временем в съёмной квартире герр Штанца щёлкнул дверной замок, и в просторное помещение лёгкой поступью зашла фрау Хорьх. Решившись на поступок, к которому её с вечера склонял муж, она с большой осторожностью начала осматривать комнату.

Первое, что бросилось ей в глаза, это абсолютно нетронутый интерьер спальни. Кровать стояла заправленной так же, как это сделала она сама, перед сдачей жилья квартиранту; соломенный тюфяк и набитое шерстью одеяло явно никто не применял по назначению. На тумбочке и на комоде серебрилась пыль без малейшего к ней прикосновения. Тяжёлые шторы на окне были наполовину задвинуты её рукой, отчего в комнате наблюдался небольшой полумрак. Только старое кресло оказалось немного промятым. Но не мог же их постоялец спать в нём?

Большой старый чемодан небрежно стоял в углу. Похоже, это единственная вещь, которой действительно пользовался доктор. На чемодане не было ни пылинки, а его засаленная ручка стояла торчком. Подойдя к нему, женщина увидела, что он накрепко заперт на висячий ржавый замок, а значит, заглянуть ей в него не удастся. Хотя всё-таки она попыталась сдвинуть его с места или приподнять, но у неё, конечно же, ничего не вышло. Он оказался невероятно тяжёлым.

Сначала всё это вызвало в женщине недоумение, но затем она и вовсе почувствовала необъяснимый, какой-то суеверный страх. Что-то тут явно было не так. Как, человек проживший здесь не одну ночь умудрился не оставить никаких следов своего пребывания?

Пятясь медленно к выходу, она тихонько покинула комнату и, заперев дверной замок, быстро сбежала по скрипучей деревянной лестнице вниз.

Сам же Штанц сразу после того как решил все вопросы с рабочими покинул усадьбу и отправился на пешую прогулку по городу. Причём, это было не бесцельное шатание, а целенаправленное изучение всех его окрестностей, улиц, домов и даже небольших переулков. В итоге, общие впечатления от осмотра местных достопримечательностей у него оказались самыми положительными. Хотя были и такие, что чуть больше заострили на себе его внимание. Так, недалеко от снимаемого им жилья, доктор сразу же наткнулись на восхитительный огромный дворец. Это была резиденция герцога Фердинанда, который, по немногим известным политическим причинам, сейчас здесь отсутствовал. Однако охрана и ухоженность дворца говорили о его возможности в любой момент принять, как подобает, любого действующего представителя власти.

Миновав ратушу с площадью, заполненной десятками торговцев и их лавками, осмотрев несколько старинных церквей, доктор вышел на Старый мост. Здесь его внимание неминуемо привлёк ещё один архитектурный шедевр Вюрцбурга. На огромном холме, прямо над рекой Майн, горделиво расположилась грандиозная по своим размерам древняя крепость. Грозным стражем она возвышалась над городом, вселяя в сердца местных жителей чувство защищённости и надёжности. Шпили её остроконечных башен упирались в серое небо, а длинная крепостная стена величаво опоясывала весь холм, покрытый уже пожухлой травой и оголённым кустарником.

С первого взгляда патриархальный городишка, каким поначалу может показаться искушённому достопримечательностями туристу Вюрцбург, оказался на самом деле просто напичкан всевозможными интересными и эпическими строениями.

– Вот она, – проговорил вполголоса доктор, когда увидел крепость во всей красе.

Так, не отрывая глаз от величественного сооружения, он простоял неподвижно чуть больше пяти минут, пока не почувствовал, как его лицо немеет от холодного пронизывающего ветра, дующего здесь из-за слишком открытого пространства со всех сторон.

Подняв ворот пальто и глубже натянув на голову шляпу, доктор, наконец, сорвался со своего места и быстрой походкой отправился обратно в квартиру, громко постукивая металлической набойкой своей трости по мощёным улицам. Однако прежде чем он дошёл до своего съёмного жилья, его прогулка была прервана привлёкшим внимание нескольких прохожих небольшим, но неприятным происшествием.

Прямо под вывеской сапожной мастерской один очень нелицеприятного мерзкого вида и не хилого телосложения гражданин довольно громко отчитывал подростка лет тринадцати за какую-то значимую для того провинность. Штанц поначалу стоял на другой стороне маленькой улочки, несколько минут внимая ругательствам этого человека, но затем не выдержал и, раздвинув широким жестом своих мощных рук толпу зевак, подошёл к лежавшему на земле и прикрывающемуся от ударов плетью пареньку. Бьющий и посыпающий его проклятиями гражданин от неожиданности замер с поднятой для очередного удара плетью рукой. Огромная фигура Штанца немного смутила этого человека, но уже через секунду он и на него разразился самой отборной бранью.

– Это что ещё за дурак мешает мне воспитывать собственного сына?! – закричал он, грозно посмотрев на доктора.

– Разве он твой отец? – протягивая свою руку подростку, спросил у него Штанц.

– От-т-тчим, – заикаясь и утирая пошедшую носом кровь, ответил паренёк, испуганно отползая.

Штанц сам схватил его за локоть и одним быстрым движением поднял на ноги. Затем резко развернулся и посмотрел на пышущего ненавистью сапожника, готового нанести удар плетью теперь по этому, дерзнувшему вмешаться в его якобы воспитательный процесс незнакомцу. Однако что-то сдержало сапожника. Вместо этого он прокричал:

– А вы знаете, что этот мерзавец порезал несколько кусков дорогой кожи, из которой вышло бы две пары прекрасных башмаков? Кто мне заплатит за нанесённый ущерб? Кто? – потряс он плетью над головой Штанца.

– Моя матушка, она больна, – запричитал за спиной доктора подросток, – а вы не даёте ни крейцера на лекарства.

– Больше не слова, – резко отрезал Штанц. – Расходитесь! – крикнул он на окруживших их зевак, выставив вперёд свою руку с тростью.

Народ с неохотой, но медленно стал разбредаться, всё же вняв повелительной интонации смелого высокого господина в чёрном одеянии. Как только переулок опустел, Штанц запустил руку в кафтан и протянул её с пригоршней золотых монет пареньку. Тот в страхе отступил, но доктор насильно пересыпал монеты в его ладони.

– Это мои деньги! – расширив глаза от жадности, заголосил сапожник. – И если этот щенок не отдаст их мне сейчас, то он сделает это потом.

Штанц резко развернулся и ткнул указательным пальцем левой руки пыхтящего злобой сапожника прямо в лоб. Тот выронил хлыст и в ужасе, что ему кто-то посмел перечить, прижался к стене своей мастерской. Столь странный удар Штанца подействовал на него почему-то как успокаивающее средство на взбесившееся животное. Он попытался оторваться от стены, но не смог. Его будто пригвоздили к ней. Да и вообще, члены его почему-то больше не слушались.

– Подбери, – приказал Штанц, растерянному подростку, указав ему на хлыст которым того только что так нещадно стегали.

Паренёк подчинился, не сводя взгляда с доктора.

– Ну а теперь, мы ведь оба знаем, что тебе нужно делать, – нахмурившись и опустив уголки рта, произнёс Штанц, всё так же пристально смотря в глаза подростка.

Юноша отрицательно завертел головой, но словно бессознательно, против своей воли, медленно расправил кожаный хлыст и стал наносить удары по телу своего ошарашенного и абсолютно беспомощного отчима.

– Сильнее, – потребовал тихо Штанц. – Ещё сильнее, – повторил он через минуту, видя, как паренёк сопротивляется чужой воле.

Через несколько минут оглушительный свист хлыста разносился эхом уже по всему переулку, а словно распятый у стены сапожник, не в силах даже закричать от дикой пронизывающей всё его тело боли, истекал кровью. Обильно сочащаяся через рассечённую одежду и лопнувшую кожу изуродованного лица, она быстро образовывала на булыжном тротуаре возле сапожной мастерской ярко-багровую лужу.

И неизвестно, сколько бы эта садистская экзекуция ещё продолжалась, если не случайно свернувшая в переулок пара торговок, крики которых снова привлекли сюда внимание очередных зевак, поднявших такой шум и гам, что его услышал даже доктор Штанц, на тот момент, давно шагающий своей твёрдой спокойной походкой уже далеко от этого места.

Но данное происшествие стало не последним на его пути следования к съёмной квартире. Прямо возле самого дома на доктора внезапно выскочила из подворотни стая бездомных, сердитых, ощетинившихся и разразившихся диким лаем собак. Штанц поначалу не обратил на них никакого внимания. Смело отстукивая по булыжной мостовой своей мощной тростью, он продолжал приближаться к заветным дверям. Но в какой-то момент огромный шелудивый лохматый пёс дворовой породы вырвался из обступившей доктора стаи, и, клацая зубами, попытался схватить столь беспечного с виду человека прямо за ногу.

Реакция мужчины оказалась мгновенной. Несмотря на кажущуюся браваду и пренебрежение грозящей ему опасностью, Штанц молниеносно нанёс своей тростью удар такой чудовищной силы по озверевшему животному, что ошарашенный увесистый пёс отлетел с диким визгом на другую сторону улицы, словно сухая еловая щепка. И встать с этой мостовой, ему явно уже было не суждено. Остальная стая разрывающихся от лая собак смолкла сразу, как доктор протянул к ним свою руку и обвёл их свору своим пристальным взглядом. Так что через минуту ни на этой улице, ни на ближайших к ней переулках уже не осталось и следа ни от одной беспризорной псины. А пара местных жителей, выглядывающих с любопытством из окон своих квартир и ставших невольными свидетелями весьма странной мизансцены, моментально захлопнули ставни, осеняя себя при этом нескончаемыми крестными знамениями.

Хозяйка квартиры встретила Штанца прямо в дверях.

– Наконец-то, доктор, вы пришли, – обратилась она к своему постояльцу. – Нашей дочери стало хуже. Не могли бы вы её осмотреть? Я прошу вас.

Доктор подошёл к камину и, сдёрнув плащ, спросил:

– Где она?

– Там, – указала женщина на дверь под лестницей, – я провожу.

– Не надо, – ответил доктор, – я возьму из экипажа свой саквояж и зайду к ней сам.

Женщина заломила руки и, перекрестившись, стала ждать своего постояльца.

Вернувшись с маленьким чемоданчиком, доктор прошёл в комнату под лестницей. Правда, оказавшись в ней, он предпочёл бы назвать её каморкой, настолько тёмное, маленькое и с низким потолком, это было помещение.

Из всей мебели здесь стоял прикроватный столик и сама кровать; очень узкая и низкая. На ней, под кучей старых рваных одеял, лежала девочка лет двенадцати. Её лицо светилось мертвецкой белизной, и было очень худым и прозрачным.

Доктор подошёл к пациентке, сильно согнувшись из-за низкого потолка, и приложил к её лбу свою ладонь. Оглядевшись, он убедился, что ему даже не на что было сесть. Поставив саквояж на пол, он встал на колени, и, откинув одеяла, прислонился ухом к груди ребёнка. Девочка вела себя спокойно. Видно было, что она привыкла к подобным осмотрам со стороны врачей.

Дверка в комнатку скрипнула, и в неё заглянуло взволнованное лицо пожилой женщины. Доктор встал с колен и, вынув из саквояжа несколько бумажных пакетиков, бросил их небрежно на стол.

– Это единственное, что я могу сделать для вашей дочери, – сказал он, обращаясь к женщине. – Разводите эти порошки тёплой водой и давайте ей их пить, через каждые два часа. Хотя… – он сделал паузу и, пожав плечами, тихо договорил, – девочка обречена.

Женщина раскрыла дверь и выпустила доктора из спальни.

Тот посмотрел ещё раз на ребёнка и направился по скрипучей лестнице в свою комнату.

Вечером того же дня, когда герр Хорьх вернулся домой, он первым же делом поинтересовался у своей жены, не заходила ли она в комнату постояльца в его отсутствие.

– Заходила, – перекрестившись, ответила ему женщина.

– Да!? И что? – возбуждённо спросил он.

– Ничего, – замотала испуганно головой фрау Эльза.

– Как ничего? – опешил герр Хорьх. – Так ты заходила или нет? – повторил он свой вопрос, схватив жену за костлявые плечи.

– Да, – подтвердила она, резко высвободившись из его рук и топнув при этом ногой.

– И совсем ничего не нашла? – раскинув руки, спросил удивлённый мужичок.

– Совсем, – грубо ответила женщина, и, закусив губу, выбежала из столовой, оставив мужа в полном недоумении и с открытым ртом.

Объяснять ему всю суть своего странного поведения и результаты дневного осмотра с собственными наблюдениями она не захотела. Да и поверил бы он ей?

Обозвав жену несколькими бранными словами, герр Хорьх остался в столовой. Пробившие два ночи часы, заставили его разомкнуть веки, когда он ещё сидел там, на старом стуле, положив голову и руки на стол.

Дом был погружён в непроглядный мрак, поэтому чтобы дойти до своей спальни мужичку пришлось зажечь масляную лампу. В свете её дрожащего жёлтого фитилька он встал из-за стола и покинул столовую.

Проходя мимо лестницы ведущей в комнату постояльца, он вдруг остановился и несколько секунд к чему-то прислушивался. Мужчине показалось, что он услышал едва доносившийся оттуда шёпот. Оглядевшись и громко выдохнув, с бьющимся сердцем, он развернулся и стал подниматься по лестнице вверх. Ступая как можно тише, герр Хорьх подошёл к двери комнаты и, встав на одно колено, приложил к ней своё правое ухо.

Точно. За дверью явно кто-то тихо разговаривал. И тут мужичок заметил блеснувший в замочной скважине свет. Ага! Значит, доктор не спал. Несмотря на ломоту в спине Хорьх согнулся ещё сильнее и одним глазом заглянул в маленькое отверстие.

В едва различимом мраке и странном красноватом свете, он вдруг увидел крупный силуэт доктора. Тот стоял на коленях и шёпотом читал текст раскрытой перед ним огромной по своим размерам книги. Причём, ни одной свечи в помещении не горело, а дрожащий красный свет лился откуда-то из безмерного пространства комнаты, стены которой теперь совершенно не различались. Вместо них доктора окружала огненная пустыня с множеством чёрных безликих сущностей, повторяющих рычащим голосом читаемый им текст на непонятном языке.

Герр Хорьх просто не мог поверить своим глазам. Он увидел, как кто-то из сущностей приблизился к Штанцу, высунувшись из огня, и шепнул ему что-то на ухо. Доктор резко развернулся и посмотрел на дверь. Хорьх отпрянул от замочной скважины, как от раскалённой добела печи. Несмотря на боль в суставах он вскочил на ноги как мальчишка и бросился вниз по лестнице. Через несколько секунд мужичок захлопнул дверь своей спальни, придвинул к ней большой старый комод, и, вытирая со лба ледяной пот, уселся на кровать, вперив напуганный взор на вход.

Как он заснул, Хорьх не помнил, но проснувшись, обнаружил себя лежащим как обычно в своей собственной постели. Рассказывать жене о своём ночном приключении он конечно не стал. А спокойный отрешённый вид доктора за завтраком, да и в последующие дни, его и вовсе успокоили. Так что в дальнейшем он списал всё виденное им ночью на обычный дурной сон. Однако желания посмотреть за постояльцем в замочную скважину Хорьх уже больше не испытывал.

Прошло ещё четыре дня. За это время доктор порядком узнал город, в котором купил дом. Он успел посетить почти все церкви, заглянул в некоторые питейные заведения и угостился прекрасным местным вином. А главное, совершил визит в местный университет, где познакомился с его ректором герр Стилиусом, весьма примечательной личностью. Старенький профессор весьма смешанно отнёсся к представившемуся самолично незнакомцу и, пытаясь выяснить цель его визита, так и остался в неведении. Штанц лишь пообещал в дальнейшем поговорить более обстоятельно, весьма заинтересовавшись наличием в университете химических лабораторий.

Каждое утро доктор отправлялся в купленный особняк и проверял, как идут дела по его восстановлению. Наконец, вечером пятого дня, увидев, как в доме затопили все камины, чтобы проверить работу трубочистов и полностью вычистили от пыли спальни, он убедился в возможности переезда на постоянное место жительства, и, расплатившись с рабочими теперь уже полностью, поспешил им сообщить, что утром сюда переедет жить.

Пожилой мастер, уходя, поделился, что соседи из ближайших окрестностей уже не раз приходили сюда и интересовались у него: «Кто купил дом?» и «Когда появится сам хозяин?» На что доктор, ухмыльнувшись в усы с каким-то звериным оскалом, пробормотал:

– Ничего, всему своё время. – И более громко добавил: – Вот когда перееду и обживусь, тогда и устрою открытый приём. На нём и познакомимся.

Вернувшись в съёмную квартиру, он узнал, что дочь её хозяйки скоропостижно скончалась.

– Три часа назад, доктор, – всхлипывая и утирая слёзы, поделилась с ним пожилая женщина. – Мы уже перенесли её в подвал. А сейчас, мой муж пошёл к викарию, чтобы он через три дня отчитал её своими молитвами и мы могли спокойно похоронить своего ребёнка.

Доктор лишь участливо пожал плечами и, сообщив, что с утра он их покидает, предложил расплатиться. Не обратив внимания на названную хозяйкой цену за проживание в гульденах и талерах, доктор выложил ей на стол несколько необычных золотых монет.

– Надеюсь, этого хватит? – спросил он.

– Хватит, герр Штанц, хватит, – закивала головой женщина, увидев, что монеты из чистого золота.

– И у меня к вам будет ещё одна просьба, – сказал он, многозначительно смотря на неё.

Ему вдруг показалось, что женщина его почему-то боится. Хотя, это чувство могло быть вызвано и отсутствием мужа.

– Какая? – с волнением в голосе спросила она.

– Для начала, обучены ли вы письму?

– Обучена, – кивнула она гордо.

– Хорошо. А вы ведь давно живёте в этом прекрасном городе?

– Всю свою жизнь, герр доктор.

– Тогда не могли бы вы составить мне список всех самых именитых и влиятельных особ Вюрцбурга. – И увидев в глазах женщины замешательство, сразу же пояснил: – Видите ли, как только я перееду в особняк, я собираюсь открыть здесь свою врачебную практику. А для этого мне бы очень хотелось познакомиться с вашим местным светским обществом. Для чего в ближайшее время я устрою пышный приём. Ну, нужно же мне знать адреса и фамилии тех, кого я собираюсь приглашать. Надеюсь, подобные мероприятия проходят у вас в городе?

– А-а-а-а, – потянула женщина, загнув нижнюю губу, типа всё понимая. Хотя на самом деле выглядела со стороны очень глупо и растерянно. – Да, такие приёмы действительно иногда бывают. И хоть мы с мужем люди простые, не вхожие в подобное общество, но знаем об их проведении не понаслышке. Вот взять хотя бы герр Менгера, – Штанц сразу скривился, будто откусил ломтик лимона, – или нашего судью герр Шульца, в их домах иногда случаются такие светские мероприятия. Хорошо, я напишу вам такой список, герр Штанц.

Удовлетворившись ответом квартирной хозяйки, доктор попросил подавать ужин. А когда он уже заканчивал свою трапезу, в столовую вновь вошла фрау Хорьх с обещанным списком, составленным ей на большом жёлто-сером листе с жирными пятнами. Забрав бумагу и в благодарность, брякнув на стол ещё одну золотую монету, Штанц отправился к себе в комнату.

Вскоре вернулся и сам хозяин дома. Пройдя на кухню, он застал там свою жену; она мыла посуду.

– Ну что, договорился? – спросила она его, вытирая подолом руки.

– Договорился, пресвитер придёт послезавтра утром. А яму выкопает могильщик Генрих. Предоплату я ему уже оставил, и место для погребения мы с ним тоже выбрали.

Сев за стол, он налил себе вина и одним глотком его выпил.

– А что наш постоялец? – спросил он жену, отламывая кусок хлеба и макая его в солонку.

– Завтра съезжает, – ответила женщина, скривив губы.

– Как?! Уже?! – взволнованно спросил мужчина. – Вот видишь! Значит, я оказался прав! А деньги за проживание?

– Вот, – сказала женщина, высыпав на стол несколько золотых монет из кожаного кошелька на поясе.

Мужчина накрыл их ладонью и стал оглядываться по сторонам, словно боялся, что сейчас эти деньги кто-нибудь отберёт.

– Ты сделала то, о чём я тебя просил?

– Да, – со вздохом, ответила женщина.

– Нужно как-то отвлечь его слугу, – сказал он, убирая деньги к себе в карман под недовольным взглядом жены. – Если сегодня мы упустим свой шанс, то другого такого не будет. Кажется, эта обезьяна живёт на сеновале возле конюшни. Нужно для верности досыпать в те остатки пищи со стола, которые ему выносит герр доктор сонного порошка.

– Хорошо, у меня остался, – сказала женщина, сразу потянувшись за одной из банок, стоящих рядком на полке.

– Только поторопись, скоро он спустится.

И действительно, не прошло и получаса, как доктор вновь вышел из своей комнаты. На столе, для его слуги уже был собран ужин. В столовой никого не было, поэтому доктору некого было даже поблагодарить. Взяв в руки миску с едой и бутылку с молоком, он направился на внутренний двор.

Только доктор вышел, как из-под навеса, где обитали лошади, выбежал вприпрыжку его странный слуга. Доктор протянул ему миску и бутыль, и направился к своему экипажу. Взобравшись, как всегда наверх, он подёргал цепь, держащую надёжно большой дорожный ящик, и, удовлетворившись осмотром, слез обратно.

Вскоре вновь появился его странный слуга. Он протянул своему хозяину опустошённую миску и бутыль. Тот потрепал его за густую шевелюру волос и что-то сказав, направился обратно в дом. Слуга проводил доктора преданным взором и опять скрылся под навесом.

Всё это действо проходило под пристальным взглядом хозяев дома. Спрятавшись в тёмной спальне, окна которой выходили во внутренний двор, они внимательно наблюдали всю эту картину через щель в портьере.

– Теперь будем ждать, когда эта обезьяна и его хозяин заснут, – проговорил шёпотом Георг.

– И сколько ждать? – спросила его жена. И более тихо добавила: – А вдруг он вообще не спит?

Она всё никак не могла забыть нетронутый интерьер комнаты доктора.

– Ты думай, что говоришь? – постучал по своей голове её муж. – Это после сонного-то отвара? Надеюсь, что одного часа будет достаточно.

– А помнишь нашего последнего постояльца? Ему-то хватило малой дозы порошка, чтобы заснуть от него уже через пять минут. А того адвоката, которому…

– Да замолчи ты, глупая женщина, – резко прервал свою жену мужичок, опасливо озираясь. – И у стен есть уши. К тому же, разве ты не видишь, насколько наш доктор огромен собой? Нет, уж лучше я подожду с часок-другой.

Выглянув в гостиную, он послушал, как постоялец поднялся по деревянной лестнице к себе в комнату и закрыл за собой дверь, щёлкнув внутренним замком.

Вернувшись в столовую, хозяин квартиры уселся за стол, раскупорил стоящую на нём бутылку, и, потягивая её содержимое, стал выжидать назначенный им самим час.

Наконец наступила глубокая ночь. Часы в гостиной отбили начало новых суток. Тихо приоткрыв дверь, из столовой вышел хозяин дома. В руках он держал ночник. Пройдя через гостиную, он быстрой тенью вынырнул во двор.

Ночь была необычайно холодная, а небо ясное. Бесконечное количество звёзд мерно дрожали, смотря на землю. А самое главное, стояла неимоверная звенящая тишина. Даже собачьего лая больше не было слышно. Посмотрев на окно своей спальни, и увидев, как шевельнулась портьера, хозяин дома радостно убедился, что его жена за ним наблюдает.

Быстро миновав грязный двор, он зашёл в один из своих сараев и появился оттуда уже с топором в руке. Сердце Георга забилось, как кузнечный молот. Нужно было начинать действовать.

На секунду замешкавшись, он сглотнул слюну и закрыл глаза. Хорьх вдруг подумал о находившемся в доме мёртвом ребёнке и человеке, которому дал временный кров. Бросив топор, его рука скользнула в карман и нащупала там несколько золотых, которыми расплатился постоялец. Сжав их со всей силы, он почувствовал, как жажда наживы и мания золота стирают из его головы все совестливые мысли и душевные терзания.

Набравшись решимости, он снова поднял топор и запрыгнул на козлы повозки. Пара взмахов топором позволили перерубить несколько звеньев цепи и освободить от её пут огромный ящик за несколько секунд.

Прислушавшись и убедившись, что никто не идёт, (а хозяин дома по-прежнему опасался слугу постояльца) он схватился за крышку ящика и резким движением откинул её. Крышка, визгливо скрипнув петлями распахнулась.

Сердце Георга забилось ещё сильнее. Он приподнялся и заглянул внутрь огромного ящика, держа в руке тусклый ночник. Если бы в этот момент появился сам постоялец или его слуга, то удивление Георга было бы гораздо меньшим, чем сейчас.

В дрожащем свете ночника он увидел лежащую в ящике женщину. Она была невероятно и даже фантастически красива. Такой картины Георг никак не ожидал.

На вид, женщине было лет двадцать пять, не больше. Она была облачена в прекрасное дорогое розовое платье, расшитое золотыми лентами, посеребрённой тесьмой и усыпанное узорами из драгоценных каменьев. Её лицо имело идеально правильной формы овал, на котором расположились; такой же ровный, но с маленькой горбинкой нос, пухлые, чуть бледноватые губы и ровные бархатистые брови. Веки с длинными пушистыми стреловидными ресницами были плотно сомкнуты. На чёрных волнистых волосах лежала сетка из тончайших, словно паутинка, серебряных нитей. Притягивало внимание и слишком откровенное глубокое декольте, из-под которого виднелась идеальной формы пышная грудь.

Заворожённый такой неземной красотой Георг на несколько минут остолбенел. Наконец оправившись после первого шока, он вдруг осознал весь ужас своего поступка.

Пытаясь найти себе оправдание, и разумное объяснение увиденному, он решил, что это скорей всего близкий человек постояльца или же его родственница. Быть может, доктор просто не успел её похоронить или смерть застала несчастную в дороге, и у него не было возможности сделать это. И как нормальный любящий человек, доктор не закопал тело умершей, где попало, а решил сделать это, как и положено на освещённой земле, на каком-нибудь городском кладбище.

Георгу даже стало стыдно за свой поступок и грех, который он взял на душу. Только его немного смущал вид самой покойницы. Она была не просто красива, а очень красива, и выглядела так, словно только что умерла, хотя, доктор жил у него уже несколько дней. За такой немалый срок покойница должна была выглядеть явно иначе. Уж он-то насмотрелся покойников в своё время.

А между тем, кожа женщины была свежей и атласной даже при тусклом свете ночника. Цвет её лица, и идеальное, абсолютно не затронутое давней смертью тело, даже не источали неприятного запаха. Наоборот, как только он открыл ящик, из него пахнуло фиалкой и какими-то другими приятными смешанными ароматами разнотравья. Так пахнет после летней грозы лес и поле.

Георг ещё раз взглянул восхищённо на лежавшую в ящике женщину, и потянулся, чтобы закрыть его крышку. Но только он это сделал, как вдруг уловил лёгкое изменение мимики лица покойницы, словно она выказала недовольство тем, что её кто-то попытался разбудить. В момент закрывания ящика, когда лицо красавицы ещё оставалось на виду, Георг, к своему великому ужасу заметил, как покойница разомкнула глаза.

Это произошло настолько быстро, а главное неожиданно, что он выпустил крышку из рук, и она со страшным грохотом захлопнулась сама, прогремев при этом на всю ближайшую округу, словно пушечный выстрел.

Однако в последние секунды перед её закрытием Георг всё-таки успел заглянуть в открывшиеся глаза женщины. Они были большими, бездонными с ярко-зелёными светящимися зрачками и такими же прекрасными, как она сама.

Позабыв обо всём на свете, Георг со страху бросился вниз, но, оступившись по неосторожности, упал с козел повозки, разбив при этом фонарь и громко вскрикнув от сильного ушиба. Затем вскочил на ноги и, прихрамывая, побежал через двор к спасительной двери своего дома. Расстояние было небольшим, но ему показалось, что он несётся как минимум через городскую площадь.

Уже подбегая к дверям и протягивая к ним руку, он вдруг услышал позади себя шум от вновь открываемой крышки ящика. Однако ему не хотелось знать, что там позади него происходит. Распахнув дверь, он ринулся в дом, но внезапно ощутил чьё-то прикосновение к плечу и пронзительную боль от схвативших его сильных пальцев.

Кто-то отдёрнул Хорьха обратно на улицу с такой силой, что он навзничь упал на землю. Тяжело дыша, он вперил свой взор в бесконечные просторы неба усыпанного звёздами. Душа Георга рвалась сейчас туда, в свободное пространство вселенной, подальше от ожидаемого его ужаса. Но уже через секунду небо закрылось каким-то розовым облаком, похожим на плотный тюль и звёзды исчезли для него навсегда.

4 глава

Абелард Вагнер из большого хрустального бокала сделал глоток красного вина и взял в дрожащие руки свежий выпуск местной газеты. Положение первого советника бургомистра города Вюрцбурга обязывало его знать все последние новости. И даже если большая их часть была ему уже известна, так как всё проходило через магистрат, он всегда находил в прессе что-нибудь новое.

Как и подобает бюргеру, у него даже сейчас был напыщенный, галантный и представительный вид. Русые длинные лохмы хоть и не прикрывал белоснежный парик, к этому времени уже умирающий символ социального статуса, были напудрены и хорошо уложены. Брови вразлёт учёсаны, взгляд больших синих глаз глубокий, гармошка складок на щеках и чёрточки уголков широкого рта выражали озабоченность и строгость. Рубленая форма худого лица, крупный нос и выставленный вперёд подбородок, сами собой выказывали породу, выправку, статность. Однако рдеющий румянец и мешки под глазами, всё же выдавали в нём большого любителя вина. Но, правда, на то имелись свои причины.

В какой-то момент он так увлёкся изучением свежей прессы, что даже вздрогнул, когда в дверь его спальни, где он предпочитал (в принципе вынужденно) завтракать в одиночестве, громко и настойчиво постучали.

– Войдите, – раздражённо пригласил он того, кто стучал, и положил газету обратно на стол.

Одного глотка вина для снятия утреннего раздражения оказалось мало, и он сделал ещё парочку.

В спальню вошёл его личный слуга Фредди. Безликий сухой старик.

– Прошу простить меня за беспокойство, – извинился с порога слуга, прочитав по взгляду хозяина недовольство, – но вам принесли письмо из магистрата.

Абелард отставил бокал и махнул рукой, как бы призывая подойти и отдать письмо. Слуга смело шагнул к столику и протянул своему хозяину поднос, на котором лежал запечатанный конверт. Взяв его, Абелард жестом приказал слуге незамедлительно удалиться. Тот поставил на поднос две опустошённые ещё с вечера бутылки вина, валявшиеся на полу возле не заправленной кровати, и направился к выходу.

Как только старик закрыл за сбой дверь, Абелард вскрыл лежащим рядом ножом конверт и прочитал:

«Уважаемый герр Вагнер, сообщаю вам, что сегодня будет рассматриваться выдача лицензии на ведение врачебной практики в нашем городе доктору Штанцу, письменное прошение которого поступило к нам не далее, как вчера вечером. А потому прошу вас прибыть в магистрат, не позднее одиннадцати часов утра».

Письмо было без подписи, но Абелард и так знал от кого оно. Взглянув на часы, стоящие на комоде из красного дерева, он убедился, что у него в запасе есть ещё целый час. В конце концов, он первый советник и без него никто не начнёт заседание в отсутствие бургомистра. Хотя заглянуть в спальню супруги и попрощаться с ней, как это обычно он делал перед уходом, Вагнер уже не успевал.

Отложив письмо, он снова взял в руки газету. Пробежав все колонки с уже устаревшими новостями, его взгляд, вдруг, привлекла маленькая, но бойко написанная статья, находящаяся в криминальном разделе.

«Вчера днём в нашем славном и тихом городе произошла страшная трагедия. В одном из домов по Малой улице были найдены мёртвыми, всем известные нам, почтенные и многими уважаемые, жители нашего города, Георг и Эльза Хорьх. А так же их дочь, Герти. Чета Хорьх вела спокойный обыденный образ жизни и никогда не была замешана в каких-либо скандалах. Они сдавали в своём доме приезжим жильё и всегда исправно платили налоги.

Первыми забили тревогу соседи и местный пресвитер, заметив, что никто из четы Хорьх уже несколько дней не появлялся на улице и в лавках, где они всегда закупались продуктами.

Пришедшие к ним домой люди к своему ужасу обнаружили лишь растерзанные тела хозяев. Георг и Эльза были зверски и цинично убиты неустановленным орудием. Их совсем ещё юная дочь лежала мёртвой в подвале дома. В её смерти криминала не обнаружено. Тем более по утверждению пресвитера Георг Хорьх сам просил его отпеть девочку, умершую якобы из-за тяжёлой продолжительной болезни.

К нашему счастью дело о расследовании этого страшного преступления было поручено лучшему, правда и единственному, криминальному инспектору нашего города Иоахиму Леманну».

Заметка была небольшой, но сильно бросалась в глаза.

– Чёрт бы их побрал! – выругался магистр и отбросил от себя газету.

Вскочив с места так, что зацепил коленями крышку столика, и, опрокинул бокал с остатками вина, которое тут же впитала брошенная газета, он схватил со стула камзол, и громко хлопнув дверью, вышел из комнаты.

Вся администрация города и магистрат располагались в здании Вюрцбургской резиденции, которая находилась почти в самом центре города. Это был огромный архитектурный комплекс, построенный в стиле барокко. Оформленный и внутри и снаружи по всем канонам того времени и представляющий из себя настоящий шедевр зодчества многих именитых художников и мастеров великой венецианской школы, он вызывал трепет, уважение и интерес у всех жителей и гостей Вюрцбурга.

Герр Вагнер проживал недалеко от дворца, поэтому через какую-то четверть часа он был уже на месте.

В дверях резиденции его встретили депутаты. Они стояли, разбившись на небольшие группки, которые бурно обсуждали самые последние события города.

– А вот и наш Абелард! – воскликнул один из них, когда Вагнер ворвался в здание.

– Не сейчас! – отмахнулся от него первый советник.

Он пробежался быстрым взглядом по присутствующим и, выхватив из толпы одного из них, резко и громко заговорил:

– А, герр Браун! – обратился он к тучному невысокому господину с огромной головой и обвисшими щеками. – Кажется, наша пресса находится под вашей юрисдикцией, не так ли?

– Всё верно, господин Вагнер, – ответил мужчина, делая шаг навстречу.

– Тогда, что за ужас пишет ваша газета? Я уже не говорю о жёсткой форме описания самого инцидента.

– Но, но…, – заикаясь, пробормотал герр Браун. – Я не понимаю?

В приёмном зале воцарилась тишина.

– Хорошо, я вам напомню, – раздражённо ответил Вагнер. – Я говорю об ужасном убийстве семьи Хорьх, которое описывает наша газета в неприличных подробностях. Я не позволю! Если это прочтёт бургомистр; ни вам, ни мне не поздоровится. Где ваши цензоры? Вы хотите, чтобы вас закрыли, как «Райнише Меркур»?

– Что же я мог сделать, если вёрстку делали без меня? – ответил герр Браун. – А к тому же, сам редактор «Unser Stadt» пропустил эту заметку в данный выпуск. Приказ был, какой? Ни слова о политики. Этого правила, мы и придерживаемся. А что же вы тогда прикажете печатать? Французских газет и журналов нам теперь не привозят, тоже запретили. Людям больше негде просвещаться.

Вагнер лишь махнул рукой, словно показывая, что теперь это уже не важно.

– Ладно, – сказал он, осмотрев остальных присутствующих, – через десять минут прошу всех быть в зале заседаний.

После этих слов он прошёл через толпу и исчез за дверями, ведущими в тот самый зал.

Когда все присутствующие заняли в зале заседаний свои места, Вагнер и два его помощника уже сидели за столом. Само помещение и расположение скамеек в нём, напоминали университетскую кафедру.

В центре стола было оставлено место для бургомистра, который сейчас отсутствовал. Справа от него сидел первый советник Абелард Вагнер, который временно выполнял функции бургомистра, а слева – просто советник, Адольф Менгер, медик по образованию. Рядом, в нише под архитектурным сводом, украшенным лепниной в виде венка, сидел прокурор и он же секретарь городского собрания Отто Гюйгц.

Как только в помещении воцарилась тишина, Отто Гюйгц встал и сообщил о повестках дня. Первым вопросом для рассмотрения стала выдача лицензий и их налоговых обложений.

Сначала зачитали прошение некого пекаря, просившего разрешить открыть свою лавку. Для оценки он принёс с собой целый лоток хлебобулочных изделий, но его, конечно же, с ним даже не подпустили к зданию дворца. Пришлось все изделия раздать уличной страже. Ему назначили налог в виде пятидесяти талеров или ста гульденов. Для начала, это были небольшие деньги, но магистрат оставлял за собой право в дальнейшем увеличить этот налог, если дела пекаря пойдут в гору и он захочет расширить сеть своих лавок.

Следом было рассмотрение ещё нескольких подобных дел. И наконец, речь зашла о выдаче разрешения на ведение постоянной врачебной деятельности на территории города Вюрцбурга. Прошение было подано неким Хенриком Штанцем.

– Пригласите господина Штанца за кафедру, – сказал Вагнер, рассматривая прошение.

С ближайшей скамьи встал человек и подошёл к кафедре. Это был мужчина неопределённых лет, очень высокого роста, с довольно волевыми чертами лица, которое мы описывали ранее. Он снял с себя шляпу и встал лицом к заседателям.

– Итак, вы утверждаете, что вы доктор, – обратился к нему Вагнер.

– Так и есть, – твёрдо ответил мужчина, и звук его мощного голоса пронзил слух всех присутствующих чуть ли не до самого их мозга, несколько раз отразившись от стен огромного помещения.

– У вас есть документы, подтверждающие вашу квалификацию? – вновь задал ему вопрос Абелард.

– Есть, – ответил мужчина, и, вынув из внутреннего кармана, надетого на него чёрного камзола свёрнутые листы серой бумаги, подошёл к главе заседания и протянул их ему.

Абелард принял листы из рук в руки, и, развернув, стал внимательно изучать. Через несколько минут он удовлетворённо кивнул головой и положил бумаги рядом с собой, прикрыв их своей ладонью.

– Значит, вы окончили Пражский университет, отучившись в Каролинуме на медицинском факультете с 17..года по 17..год, – как бы констатируя, проговорил он.

– Да, окончил, – подтвердил доктор. – С отличием. За что был включён штатным врачом в состав экспедиции на остров Тобаго. А потом, вернувшись обратно, всё в том же университете читал лекции в рамках естественных наук, которые включали в себя конгломератную группу из анатомии, биологии, химии, минералогии и зоологии. Также имею несколько изданных трудов по инфекционным заболеваниям и военно-полевой хирургии, чему поспособствовала моя служба военным лекарем во время наполеоновских войн, где я получил самую лучшую практику за всю свою жизнь. Много путешествовал. Был в южно-амазонской сельве, Египте и даже Индии. Издал несколько книг и по ботанике, посвящённых ядовитым тропическим растениям и их лекарственным свойствам.

– Есть у вас с собой хоть одно из этих изданий? – с любопытством спросил Вагнер.

– К сожалению, с собой у меня их нет.

– Позвольте задать доктору несколько простых вопросов? – спросил у Вагнера, Адольф Менгер.

– Задавайте, – ответил тот, облокачиваясь на высокую спинку кресла.

– Я, как человек, имеющий докторскую степень, хотел бы проверить ваши знания, – обратился Адольф Менгер к Штанцу. – Что, по-вашему, означает аблепсия и делирий.

– Думаю, что ответить на эти вопросы в состоянии даже студенты первого курса, – будто немного обиженно, прокомментировал заданный ему вопрос доктор Штанц. – Но извольте: аблепсия – это полная слепота человеческого глаза. Делирий – это словесный бред лишённого разума человека.

– А каков будет диагноз человека с постоянным жаром тела, выделением кровавой мокроты при кашле и жалобами на сильные боли в грудной клетке?

– Скорей всего этот человек окажется болен чахоткой, – спокойно ответил Штанц, – но без предварительного личного осмотра больного я не был бы так однозначен. Ведь есть и другие болезни с подобными симптомами. Для более точного диагноза я бы применил метод аускультации лёгких.

– И каково будет назначенное вами лечение? – язвительно спросил Менгер.

– Прописал бы болеутоляющие препараты, способные облегчить страдания больного при уходе из жизни, так как человек всё равно обречён на смерть.

– Как? – изумился подобному ответу герр Менгер. – И вы, доктор, не назначили бы больному кровопускание, диету и свежий воздух? Я уже не говорю о применении пневмоторакса.

– Боюсь вас огорчить, но вижу, что вы сторонник старой школы и не читали моих трудов об инфекционных заболеваниях, одним из которых и является чахотка. Только на запущенной стадии заражения больному уже ничего не поможет. Но уверяю вас, что это ненадолго. Рано или поздно мы, учёные мужи, обязательно изобретём методы борьбы с этой инфекцией.

Такая речь вызвала негодование у герр Менгера и показалась ему слишком пафосной, но он сдержался от резких высказываний и решил задать другой вопрос.

– Назовите основные тезисы гуморальной теории Гиппократа, – не унимался советник.

– Если вы имеете в виду учение о четырёх элементах земли, каждому из которых соответствуют жидкости текущие в человеческом теле, то я её не разделяю, – бесстрастно сказал доктор Штанц. – И полагаю, что теперь, она устарела.

– Вы бросаете вызов учениям самого Гиппократа? – возмущённо спросил его герр Менгер.

– Я не имею такой чести и такого ума, чтобы бросить вызов, нашему отцу медицины, – приложив руку к груди, ответил Штанц, – но я полагаю, что с течением времени, знания и опыт людей возрастают и дарят нам новые открытия. Я нисколько не умоляю трудов и заслуг Гиппократа, но с тех пор медицина ушла далеко вперёд и нельзя не принимать во внимание современных научных достижений и пришедших с ними неоспоримых истин.

– Как смеете вы рассуждать об истинах, о которых не имеете никакого понятия? Вы, обыкновенный хирург, мясник! – вспылил герр Менгер, привставая. На этот раз он не смог себя сдержать. – Вы профессор? Доцент? Магистр?

– Для меня неоспоримой научной истиной в медицине служит то, что можно применить на практике, а не то, что выражается только в теориях. Теоретическими знаниями вы не спасёте жизнь человека, и не вылечите его, предложив посмотреть на луну, когда Марс в Козероге, как советуют шарлатаны и псевдо-маги. И у человека с кровавым мочеиспусканием не злой дух поселился в теле, а выходит накопившийся в его почках песок. А снижение жара у больного кровопусканием, лишь увеличит его шансы на скорую встречу с Всевышним. Костёр инквизиции ещё не погас! – после этих слов Штанц погрозил указательным пальцем как заправский учитель нерадивым ученикам. – И я бы изгонял пламенем не бесов из несчастных больных, а чистил бы им ряды нерадивых лекарей назначающих неверное лечение и ставящих своим пациентам несусветно глупые диагнозы.

– Да как вы можете объяснять этими примитивными примерами…, – чуть ли не крича на него, заголосил герр Менгер, вскочив со своего места, но тут же был одёрнут рукой Вагнера.

Просто глава заседания и первый советник вовремя понял, что так мирно начавшаяся дискуссия перерастает в горячий спор двух сильных, образованных и имеющих каждый свою точку зрения, людей. А на подобные дебаты у их собрания не было времени.

– Доспорите потом господа, – сказал он им обоим, устав от этой перепалки. Тем более что он был весьма далёк от медицины, имея за плечами лишь юридическое образование.

– Надеюсь, мы не сильно оскорбили вас, этими вопросами? – спросил доктора Штанца, Вагнер. – Просто ваше имя мы слышим впервые, а между тем, вы утверждаете, что человек достаточно известный в своих кругах. Но не будем больше злоупотреблять вашим самолюбием и временем. Я вижу, что вы человек учёный, и достаточно серьёзный. Я подписываю вам лицензию на ведение врачебной практики в нашем городе, и назначаю ежегодную налоговую ставку в сто двадцать гульденов. И если вы действительно хороший доктор, то с лёгкостью сможете вносить в нашу городскую казну эту небольшую сумму.

После этих слов он взял поданную ему секретарём бумагу и подписал её. Затем собрал те документы, которые взял у доктора Штанца и все их отдал ему.

Штанц с почтением поклонился и, приняв бумаги, снова занял своё место на скамье, под пристальным и немного ненавистным взглядом Адольфа Менгера.

Дело в том, что у советника бургомистра в городе была своя частная врачебная практика и довольно большое количество постоянных клиентов, поэтому в лице доктора Штанца он усмотрел явную угрозу и соперничество.

Дальше, доктор Штанц спокойно просидел часть заседания, пока речь не зашла о политических вопросах. Они решались без присутствия посторонних. Доктор и ещё несколько лишних человек откланялись и покинули здание главной резиденции города по просьбе главы магистрата.

В зале же заседаний разгорелась нешуточная дискуссия. После пары вопросов, касающихся политики, перешли к тому, с чем Абелард Вагнер пришёл с самого утра.

– Я хотел бы видеть начальника местной жандармерии, а с недавних пор полиции, Генриха Штольца, – объявил он неожиданно.

– Я здесь герр Вагнер, – отозвался высокий пожилой человек, с длинными тонкими усами, по выправке которого, можно было смело утверждать, что он бывший военный.

– Отлично, – сказал Вагнер. – Прошу вас спуститься сюда и рассказать подробнее об убийстве семьи Хорьх, о котором так красноречиво написано в нашей сегодняшней прессе, – и после последних слов он косо посмотрел на того, кто отвечал за проверку подобных публикаций в их местной газете.

Высокий господин быстро спустился со своего места и встал за кафедрой.

– Надеюсь, вы обладаете достаточной информацией, чтобы информировать нас о случившемся?

– Конечно, – ответил высокий господин.

– Отлично. Иначе я бы усомнился в необходимости существования вашего нового подразделения в нашем городе и счёл его финансирование военным министерством бесполезной тратой государственных денег.

Так герр Вагнер намекнул на своё недоверие к недавно открытому в их городе подразделению криминальной полиции, учреждённому департаментом внутренних дел Мюнхена, вследствие принятия новой конституции и реорганизации местных администраций.

– Итак, мы вас слушаем.

– Ровно сутки назад, в своём собственном доме, расположенном по Малой улице, были найдены тела мужа и жены семьи Хорьх, – начал свой доклад начальник жандармерии. – На месте работала наша группа, которую возглавил лучший инспектор города Иоахим Леманн. Пока, мотив этого преступления нам не ясен. К сожалению, на обычное ограбление это не похоже. Опрос соседей показал, что незадолго до этого, у них останавливался человек. Приезжий. Он прожил у Хорьхов всего пять дней, а на шестой съехал.

– А как они были убиты? – поинтересовался заместитель главы магистрата Менгер. – А то газета очень мутно и невнятно об этом пишет.

Абелард Вагнер недовольно кхекнул.

– Им разорвали горло, – громко ответил шеф полиции.

По залу пронеслись гул и оханье.

– Тише! – потребовал герр Вагнер. – Каким орудием убийства, мог, по вашему мнению, действовать убийца? – обратился он с очередным вопросом к шефу полиции.

– Не знаю, – ответил герр Штольц, – но их шеи разодраны так, словно это сделал дикий зверь своими клыками, нежели человек каким-то предметом.

По залу вновь пронеслась волна негодования.

– Ну что же, – проговорил, наконец, герр Вагнер, когда гул затих, – прошу вас лично проконтролировать расследование этого дела и не позднее чем через неделю, ко дню нашего следующего заседания, иметь гораздо больше информации об убийстве семьи Хорьх.

– Кстати, – обратился к шефу полиции Адольф Менгер, – а вы узнали, кто был их последним квартиросъёмщиком?

– Конечно, – спокойно ответил герр Штольц, под небольшой гомон присутствующих людей.

– И какого же его имя?

– Это был герр Хенрик Штанц!

В зале моментально воцарилась тишина.

– Хорошо, – сказал Вагнер, нарушив молчание из-за наступившего недоумения у всех. – К сожалению, герр Штанц уже ушёл, поэтому прошу вас в ближайшее время встретиться с ним и как следует расспросить о его последних днях в доме четы Хорьх. А куда он, кстати, переехал сейчас?

– По имеющимся у нас сведениям, герр Штанц купил дом фон Веберов, – с улыбкой иронии ответил шеф полиции, довольный тем, что может показать свою осведомлённость почти обо всём, что происходит в городе.

– Теперь я вижу, что вы не зря тратите деньги из нашего военного бюджета и справляетесь с возложенными на ваше подразделение обязанностями, – похвалил его герр Вагнер, удовлетворившись полученными ответами, и тут же добавил, – будем надеяться, что ваш инспектор во всём разберётся.

Затем, немного помолчав, он встал из-за своего стола и, вытирая со лба пот, громко объявил:

– Позвольте на этом закончить наш сегодняшний рабочий день. Заседание закрыто!

Через несколько минут зал опустел, а от здания резиденции стали отъезжать, один за другим, ожидавшие своих господ экипажи.

5 глава

Фридрих Брудер даже не ожидал такого. Только что он вернулся из бывшего аббатства Святого Андрея, при котором состоял приходским лекарем, а дома его уже поджидал сюрприз в виде приглашения на светский раут, который давал в своём особняке доктор Хенрик Штанц.

Никто толком ещё не знал и не видел этого человека, а о нём уже все говорили. Новость о том, что у них в городе появился доктор, окончивший Пражский университет и вступивший в полемику с самим Адольфом Менгером, разнеслась сразу после собрания в президиуме.

– И чего о нём столько говорят? – пожав плечами, сказал Брудер, откладывая приглашение в сторону и скидывая дорожный плащ обшитый мехом.

– Ты о ком, дорогой? – спросила его жена, которая вошла в гостиную, как только услышала приход мужа.

– Да об этом новом докторе, поселившемся в доме фон Веберов, – ответил ей супруг, направляясь к камину, в котором горел огонь.

– А! Я что-то слышала о нём. Правда совсем немного, – сказала жена, заботливо пододвигая мужу стул, чтобы он мог сесть и как следует отогреться.

Осень в этом году выдалась необычно холодной.

– Вот видишь Марта, даже ты слышала о нём, – заметил Брудер, садясь на стул и протягивая к огню замёрзшие ноги, обутые в старые поношенные башмаки. – А между тем; что этот человек сделал для нашего города? Я пока не слышал ни об одном вылеченном им больном.

– Да ведь он только с месяц, как поселился у нас, – сказала Марта, садясь рядом с мужем на другой стул. – Я так понимаю, ты не собираешься совершать визит вежливости и ответить своим приходом на его приглашение? – спросила она.

– Ах, значит, ты уже прочла приглашение?

– Ну конечно, – ответила Марта, – и даже заказала себе у фрау Диммар новое платье. Ведь мы так редко куда-нибудь выбираемся. Да и неплохо было бы познакомиться с новыми людьми. Кажется, у доктора Штанца есть жена. Вдруг мы подружимся.

– Марта, тебе поменьше нужно ходить на карточные вечера к Генриетте, – сказал ей муж. – Похоже, вы там не только проигрываете состояния своих мужей, но и собираете сплетни со всего города. Насколько мне известно, он живёт один. А главное, я не понимаю, зачем ему такой особняк и откуда у него столько денег, что он смог позволить себе купить его, да ещё нанять туда целый штат слуг.

– Так ты пойдёшь на приём? – не обращая внимания на рассуждения мужа, спросила молодая женщина.

– Ну, разумеется, пойду, дорогая, – улыбнувшись, ответил герр Брудер. – Всё-таки мне тоже хочется познакомиться с новым коллегой. Возможно, он действительно окажется не только интересным собеседником, но и хорошим доктором.

Жена радостно встала со своего стула и, чмокнув мужа в щёку, захлопала в ладоши и, кружась, словно в танце, позвала служанку, которую тут же отправила к фрау Диммар за своим новым платьем.

Чета Брудеров была типичной провинциальной семьёй. Фридрих Брудер приехал из дорфа под Мюнхеном, окончил в университете Вюрцбурга медицинский факультет и остался здесь же, выбрав себе в жёны дочь местного адвоката. И если получению образования и степени бакалавра он был обязан отцу, до самой смерти проработавшему сельским преподавателем, то своим положением и службой – именитому тестю.

Сейчас Фридриху было всего лишь двадцать восемь, а его жене – двадцать. Он был невысоким, с тёмными волосами и острыми чертами лица, молодым интересным мужчиной. Его жена Марта имела миловидное лицо и длинные прямые светлые волосы.

Живя в доме, купленном на деньги отца жены, Брудер всегда чувствовал душевное обременение и из-за этого никогда не мог ощутить себя в нём полноправным хозяином. Лишь только безмерная любовь к собственной жене, и осознание того, что девушка не сможет существовать в более аскетичных условиях, а на свои доходы он мог позволить им лишь снимать дешёвое жильё, заставляли его прятать свою гордыню подальше и продолжать жить именно здесь. Тем более на Родине его ждали лишь могилы родителей и чуть восстановленный после пожара небольшой дом, из которого он ещё в юном возрасте едва спасся со своим отцом. Мать же Брудера навсегда почила задохнувшись от дыма.

Фридрих никогда не мог забыть её почерневшего от копоти лица и открытых стеклянных глаз. И сколько он не пытался её спасти, когда соседи вытащили женщину из огня, ему это так и не удалось. Видно данная детская травма и повлияла на осознанный выбор его настоящей профессии.

На следующий день, на который и был назначен приём, Марта Брудер облачённая в новое платье, скрывшееся под тёплым пальто из-за наступивших на улице холодов, весьма неестественных для этого времени года и наступивших как-то сразу после лета, села со своим мужем в фиакр и поехала к дому доктора Штанца.

Время приёма было назначено на три часа воскресного дня. Немного рановато для обычного раута; но не обсуждать же с хозяином часы своего приезда?

Фиакр остановился на приличном расстоянии от особняка Штанца, так как вся ближайшая округа была уже забита экипажами, которые всё продолжали и продолжали прибывать.

– Боже! – вырвался возглас удивления у Марты Брудер, когда она вышла из фиакра. – Кажется, здесь сегодня действительно собрался весь цвет общества нашего города.

Её муж, Фридрих, был в ни меньшем недоумении. Молодая пара взялась за руки и проследовала к воротам усадьбы пешком. Ещё большее удивление у них вызвал факт отсутствия экипажей на самом дворе особняка, ведь в воротах была раскрыта только калитка.

Сразу же у входа в дом Фридрих встретил больше половины знатных и авторитетных людей города. Он немало этому удивился, так как знал, что пригласивший их доктор Штанц, появился в Вюрцбурге всего лишь чуть больше месяца назад, и как ему удалось собрать столь значительную публику у себя на первом же светском приёме, стало для молодого человека наиглавнейшей загадкой дня.

– О, посмотрите, кто там идёт, – обратился один из знакомых Фридриха к тем, кто находился на крыльце.

Народ обернулся и некоторые учтиво, но без лишних многозначительных знаков внимания, поприветствовали молодого доктора Фридриха Брудера и его жену Марту. Сразу стало понятно, что Брудер не имел какого-либо значимого положения в светском обществе и вообще среди собравшихся здесь людей.

Почувствовав волнение мужа, Марта, привыкшая к подобному окружению куда больше, прижалась к нему как можно сильней, чтобы тем самым выказать ему свою поддержку.

Фридрих выдавил дежурную искусственную улыбку и, поднявшись по ступенькам, не задерживаясь, переступил порог особняка.

Здесь всё было великолепно. Просторный вестибюль ярко освещали десятки, если не сотни свечей, горевших в огромных люстрах и напольных канделябрах. Колонны, упиравшиеся в сводчатый потолок и державшие арочные антаблементы над проходами в коридоры северного и южного крыла дома, сверкали своей мраморной белизной. Два ряда пологой лестницы, ведущей на второй этаж, были застелены великолепными персидскими коврами, а оштукатуренные стены с лепным орнаментом, увешаны прекрасными живописными картинами.

На хорах над самым входом гостиного зала, куда из вестибюля вела узенькая железная витая лесенка, расположились музыканты, готовые в любой момент начать играть вальс или полонез. В сам же зал двери оставались закрыты. Но два лакея замерли в состоянии готовности в любую секунду по приказу хозяина их отворить.

Фридриха изумило только одно обстоятельство; все окна вестибюля и двух коридоров, где в настенных канделябрах также горели свечи, были наглухо зашторены тяжёлыми толстыми зелёными портьерами, которые на фоне прочего интерьера смотрелись, по меньшей мере, очень странно, тем более что на улице ещё пока занималось солнце. Жечь такое количество свечей для искусственного освещения настолько большого дома в дневное время суток всё-таки являлось достаточно беспечным расточительством даже для состоятельных феодалов.

Хотя, казалось никого из гостей, кроме разве что самого Фридриха, это не смущало. Куча народа стояли небольшими группками, словно маленькие рифовые островки в океане; что-то обсуждали, о чём-то спорили, но не обращали на эту маленькую странность никакого внимания.

– Дружище! – вдруг выкрикнул кто-то из толпы.

Брудер с женой обернулись и увидели махавшего им молодого человека, стоявшего с ещё одним, таким же молодым собеседником.

– Рад приветствовать тебя Иоганн, – подходя к нему, поздоровался Фридрих.

Марта же, в знак приветствия, лишь кивнула небрежно головой, протянув молодому человеку свою руку в белой перчатке, которую тот так же быстро и небрежно поцеловал.

– Как я рад, что и вы тоже пришли сюда, – продолжая улыбаться, сказал Иоганн.

Этот парень, уже не юноша, но ещё и не взрослый мужчина, был одним из немногих друзей Фридриха. Когда-то они вместе учились в университете и тесно общались. Их свёл один большой и общий интерес к медицине. И даже несмотря на свои столь молодые годы, оба подавали неплохие надежды. Только Фридрих стал приходским лекарем при аббатстве, а Иоганн Рихтер был одним из докторов военного гарнизона в крепости Мариенберг.

– А как ты сам тут оказался? – задал вопрос приятелю Фридрих.

– Думаю так же, как и остальные – по приглашению. Хотя большинство присутствующих, не имеет к медицине ровным счётом никакого отношения. Ты не находишь?

– Да, ты абсолютно прав, – согласился с ним Фридрих, – и если бы не Марта, меня здесь сейчас тоже бы не было.

– Тогда не учтиво оставлять даму одну, – вступил в разговор другой собеседник, молодой человек, которого Фридрих едва знал. Посмотрев на него, он даже напрягся, чтобы вспомнить его имя. – Так и быть, можешь ехать домой, а свою супругу оставь в нашем весёлом мужском обществе. Уж мы такой красотке не дадим скучать.

Фридриху крайне не понравилась такая шуточка со стороны малознакомого человека, но он не знал, как правильно на неё отреагировать в данной ситуации. Будь они где-нибудь наедине, он бы мог по-простецки набить ему физиономию, но тут, приходилось строить из себя такого же бесцеремонного и весёлого человека.

– Да забудь ты обо всех предрассудках, дружище, – хлопнув Фридриха по плечу, сгладил ситуацию Иоганн. – Я считаю, ты здесь по тому же, почему и я; познакомиться со знаменитым доктором Штанцем.

– Знаменитым доктором? – удивлённо переспросил своего друга Брудер.

– Только не говори, что не читал его работ. Это что-то! В библиотеке нашего университета хранится одна из них. Её привезли туда, по приказу деканата, как одну из лучших работ по практической полевой хирургии.

– Прости, – извинился Фридрих, одёрнув резко плечо, чтобы сбросить руку товарища, – но я видно полный невежа, потому что никогда не читал его работ. Да и вообще, кроме Гарвея и Левенгука, я мало кого изучал. Хорошо, ты знаком с его работами, – согласился с другом Фридрих, – но что здесь делают те, кто вообще не имеет отношения к медицине? Ведь ты же сам это заметил.

– Всё очень просто, дружище, – проговорил Иоганн, загадочно улыбаясь. – Когда, в нашем славном небольшом городишке, ты видел, чтобы кто-нибудь устраивал приёмы и светские вечеринки? – задал он вопрос другу, и тут же сам за него ответил: – Правильно, практически, никогда. А ведь всего за месяц, этот человек создал о себе очень много слухов. Чего только стоит его появление в нашем городе. Я имею в виду таинственную смерть всей семьи Хорьх, у которой он снимал комнату. А его вклад в местный банк, о котором растрезвонил банкир Буше? Кажется, там речь шла не об одной тысячи гульденов. Я уж не говорю про покупку этого особняка, где произошло самоубийство, в прошлом, самого знатного человека города после бургомистра. Да и эти люди, – жестом вытянутой руки, он окинул весь вестибюль, – тоже наслышаны о нём, после его спора с доктором Менгером, свидетелями которого стала большая часть президиума.

– Тогда всё становится более-менее понятно, – задумчиво сказал Фридрих Брудер.

– А самое главное, – продолжил его друг, – хочется посмотреть на жену столь загадочного и окутанного сплошной тайной человека.

– Его жену? – переспросил Фридрих.

– Вот видишь, а ты говорил, что я собираю сплетни, – выговорила своему мужу укор фрау Марта.

– Ни в коем случае, – сказал Иоганн, – в приглашении на приём была подпись не только доктора, но и его жены. Хотя, приехал доктор в город один, а когда, и каким образом прибыла фрау Штанц, никто не видел.

– Не удивлюсь, если он сейчас появится в восточном костюме Али-Бабы, – с усмешкой сказал другой собеседник.

– Похоже, именно такого появления от этого доктора Штанца все и ожидают, – проговорил Фридрих, посмотрев на этого малоприятного ему молодого человека. – А зачем же он завесил все окна? Человек боится света или слуги забыли их просто вымыть?

– Причуда хозяина, что тут скажешь, – пожав плечами, ответил Иоганн Рихтер, показывая всем своим видом, что, как и многие, не придаёт этому факту какого-либо значения.

Периодически, во время разговора, он бросал взгляд на лестницу, больше желая увидеть самого доктора и его супругу. Однако время шло, люди начинали роптать, и устало переминаться с ноги на ногу, желая хоть какого-либо действа, а никто не появлялся. Все слова были уже сказаны, новости обсуждены, а споры решены, но главный виновник этого дня всё не желал выходить.

И вот, когда приглашённые стали потихоньку замолкать, а некоторые даже протискиваться к выходу из дома, на втором этаже раздался громкий стук дверей, и через несколько секунд на лестничной площадке показалась пара. Это были собственной персоной доктор Хенрик Штанц и его спутница, прекрасная незнакомка, являющаяся, по всей видимости, его женой.

В ярком свете сотни свечей пара выглядела таинственно и романтично.

Медленно спускаясь по лестнице под пристальными взглядами изумлённой публики, они, вдруг, остановились, не дойдя до первого этажа всего пары ступенек. Доктор осмотрел с занятой им позиции ряды приглашённых гостей и громко, так, что слышно стало даже на улице, проговорил:

– Рад приветствовать вас всех геррен и фрау в моём новом и скромном доме!

Гости ответили тишиной. Никто не поприветствовал его и не произнёс ни одного слова в ответ. Доктор Штанц же, невозмутимо, продолжил:

– Я вижу некое замешательство и недоумение в ваших глазах. Что же, извольте для начала извиниться за столь долгое ожидание, – и он положил ладонь на грудь, – коим мы никого не хотели оскорбить. А теперь позвольте сообщить вам, что нашу сегодняшнюю встречу я организовал для моего знакомства с вами, самыми лучшими, самыми знатными и самыми нужными людьми, этого прекрасного города. И хотя с некоторыми из присутствующих мы пару раз уже пересекались, разрешите мне представиться теперь официально – Хенрик Иоахим Штанц; доктор, хирург и просто учёный. Окончил Пражский университет, в котором потом какое-то время преподавал. Затем подался набираться хирургической практики в союзнические войска. Участвовал в сражении под Лейпцигом, после которого обрёл достаточный опыт в хирургии, позволивший мне написать одну из своих самых важных работ, отмеченную многими именитыми докторами во всём просвещённом свете Европы. Теперь же вот решил поселиться в вашем прекрасном городе. – И, помолчав с минуту, добавил: – Надеюсь, я хотя бы немного, удовлетворил ваше любопытство господа?!

Закончив выступление, Штанц внимательно оглядел своих молчаливых гостей.

– Ах, да, – спохватился он, беря свою спутницу за руку. – Чуть не забыл вам представить мою супругу, Аннабеллу Штанц, урождённую де Гуффье.

Наконец-то по залу пронёсся первый гул одобрения и восхищения, который всё-таки был больше направлен на жену доктора Штанца, чем на него самого. Да, уже не юная девушка, но ещё и не совсем зрелая женщина, супруга доктора поражала своей красотой. Её облик настолько разительно отличался от привычного для всех присутствующих, нордического типа лица местных дам, что невольно вызывал интерес собравшейся публики. И, по мнению некоторых гостей, высказанному ими шёпотом, очень походил на образ последней египетской правительницы из рода Птолемеев.

Девушка была лучшей живой декорацией всего раута, а главное, настоящим украшением для своего не столь красивого, хоть и импозантного мужа. Она обладала ростом чуть выше среднего. Её идеальную фигуру, прекрасно подчёркивало великолепное платье, куда больше подходящее для маскарадного королевского бала, чем для светского вечера. Оно хоть и смотрелось богато, но из-за устаревшего фасона выглядело слишком пафосно и вызывающе. Столь глубокие декольте, и высокие веерные воротники стойки, уже не носили несколько десятков лет. Не говоря уже об изобилии прицепленных к нему лент и бантов. В нём супруга Штанца больше напоминала Диану, сошедшую с картин Дюрера или Франсуа Клуэ. Статная осанка, великолепные смоляные волосы без парика, собранные в высокую красивую причёску и широко расставленные глубокие большие глаза, выдавали в ней прирождённую аристократку. Лебединую шею украшало прекрасное бриллиантовое ожерелье из множества ниток. Чуть крупноватый, с небольшой горбинкой нос, ничуть ни портил её, и даже притягивал к себе восхищённые взгляды некоторых мужчин. Коралловые губы были ровными и пухлыми. Лицо имело редкие идеальные симметричные формы: прямой широкий лоб, чуть выступающие высокие скулы и округлый чувственный подбородок.

И если присутствующие здесь дамы, смотрели на эту красоту с ревностной женской антипатией, то абсолютно все мужчины, даже те, кому уже было за шестьдесят, не отводили от девушки вожделенных, страстных и ошеломлённых взглядов.

Её муж производил совсем другое впечатление. Несмотря на залысины и широкий выступающий лоб, он не надел на голову парика. Его лицо хоть и выглядело волевым, зрелым и умным, всё же не вызывало восхищённых чувств у присутствующих гостей. Даже скорее наоборот, оно отталкивало и пугало своей мрачностью и яркими чёрными прожигающими глазами, с пронзительным как шпага взглядом. Так же, как поражали его идеально постриженные пышные усы с закрученными кончиками и гигантский рост. Широкий сжатый плотно рот со шрамом возле нижней губы придавал лицу доктора отпечаток жестокости, недовольства и какой-то кровожадности. Однако костюм, состоящий из дорогого шёлкового полукафтана с золотым позументом, с расшитыми орнаментом рукавами и пышными кружевами на груди, выглядел весьма устаревшим, хотя и смотрелся богато. Подобная помпезность в гардеробе была давно не в моде. И ещё бросалась в глаза его кисть левой руки, почему-то облачённая в отличие от правой кисти в обрезанную по фаланги кожаную перчатку, митенку, из которой торчал мизинец с надетым на него чрезвычайно дорогим на вид перстнем.

Да и вообще, можно было подумать, что при выборе своих нарядов, эта пара ошиблась, как минимум на целую эпоху; настолько неестественно и странно они смотрелись на фоне напудренных гостей. Особенно мужчин, поголовно облачённых в строгие, словно с одной ткацкой фабрики костюмы, кюлоты и туфли. Хотя и женщины не пестрили особым разнообразием нарядов. Но зато хозяева вечера отлично вписывались в старинный интерьер своего дома.

Выдержав ещё одну молчаливую паузу, доктор Штанц и его супруга, наконец-то, спустились вниз. Лакеи в зелёных ливреях тут же распахнули высокие двери гостиного зала, приглашая тем самым всех присутствующих покинуть вестибюль и пройти к накрытым столам.

Разбившись на пары, гости стали заходить в зал и занимать те места, которые им указывал один из обслуживающих этот вечер старших лакеев. Доктор Штанц же и его супруга встали при входе и приветствовали каждую представлявшуюся им пару, отдельно. Так, у них появилась возможность познакомиться со всеми, кто откликнулся на разосланные ими приглашения и пришёл в их дом лично. Хотя жена доктора немного смущала всех жаждущих разглядеть её поближе своим непробиваемым взглядом (она даже ни разу не улыбнулась) и немного отсутствующим видом.

Процессия гостей продолжала заходить не менее пяти минут, пока, наконец, последняя пожилая пара не прошла в двери столовой и не заняла последние места за расставленными столами. Только после этого, чета Штанц заняла и своё место, находящееся, как и положено, там, где все гости могли спокойно их лицезреть.

Приступив к трапезе, гости загудели. Большинство начали делиться первыми впечатлениями о своём знакомстве с доктором и его женой. Занявшие среднюю часть столов, Фридрих Брудер его супруга и их общий знакомый Иоганн Рихтер, также не преминули обсудить свои наблюдения и ощущения после ознакомительного выступления доктора перед всеми.

– Это просто поразительно, – высказался первым Фридрих. – Люди, не знающие этого человека, так запросто, пришли к нему в дом и заняли место за его столом. Похоже, мир сошёл с ума.

– Но какова его речь, – отозвался Иоганн. – Он говорил громко, слаженно и ещё, я никогда не слышал такой чистой, правильной немецкой речи без баварского акцента.

– Сразу видно, что человек он действительно образованный, – вступила в разговор Марта Брудер. – Хотя с его лицом ему больше подошла бы профессия инквизитора, чем врача.

– А ты рассмотрел его жену? – спросил Фридрих друга так, чтобы его не услышала Марта.

– Дьявольская красота, – ответил Иоганн, улыбаясь и косясь в сторону жены доктора Штанца. – Но при этом она совершенно мертва.

– Мертва? – не поняв своего товарища, переспросил Фридрих. – Что ты имеешь в виду?

– Да то и имею в виду, что мертва, – ответил Рихтер. – Ты присмотрись к ней. Она абсолютно лишена всякой мимики или каких-либо эмоций. Нет смущения, радости или любопытства, с которым бы любая другая девушка, разглядывала совершенно незнакомых ей людей. Ведь это было бы естественно.

Приглядевшись внимательнее к супруге доктора Штанца, Фридрих отметил, что его друг абсолютно прав. Жена доктора глядела только перед собой. Так смотрят обычно слепые, которым всё равно, что их окружает. Она изредка поднимала свой большой кубок с красным вином и делала из него по несколько маленьких глоточков.

В какой-то момент Фридриху показалось, что она и вовсе не жива или же находится под гипнозом. Он даже почувствовал, как у него от таких мыслей побежали по спине мурашки. Больше он на неё не смотрел, предпочтя заняться гастрономической составляющей вечера, тем более что столы просто ломились от разнообразия и количества блюд. Здесь стояли салаты, закуски, паштеты, фаршированные перепела, рыбные балычки, сыры самых разных видов и даже фрукты, которые не росли в окрестностях. Откуда они взялись на столах, оставалось загадкой. Всё было оформлено красиво, изысканно и со вкусом.

Гости за столом были рассажены соответственно своему статусу. Чуть ближе к самому доктору находились Абелард Вагнер и его постоянный спутник и личный лечащий врач Адольф Менгер со своей немолодой женой.

Менгер смотрел на Штанца с неприязнью, возникшей ещё при их первом знакомстве. Ему претило всё это торжество и действо, но что поделать, нужно было соответствовать своему статусу. Здесь же, неподалёку, сидел и начальник полиции Генрих Штольц. Он также пришёл с супругой.

Вся эта элита общалась между собой, совершенно не обращая внимания на хозяина дома, в котором они находились.

Первым к доктору обратился герр Вагнер:

– А что, герр Штанц, вы уже начали свою врачебную практику в нашем городе? – спросил он его.

– Пока нет, – ответил Штанц. – Но в скором времени очень надеюсь на это.

Доктор ничего ни ел, а лишь прикладывался иногда к вину, попивая его маленькими глотками.

Супруга доктора, Аннабелла, также ничего ни ела. Как и её муж, она лишь изредка отпивала из большого хрустального кубка рубиновую жидкость. По всей видимости, красное токайское или испанское вино, коего на столах почему-то не было. Здесь стояли лишь кувшины с напитком, который производили только местные виноделы. Это было видно по цвету вина и ощущалось по его вкусовым качествам, прекрасно известным каждому жителю Вюрцбурга.

– Даже не знаю, как вы будете кого-то лечить с такими своеобразными знаниями, – вступил в разговор Адольф Менгер. – Ведь, исходя из нашей с вами последней дискуссии, вы придерживаетесь каких-то своих, отличных от традиционной медицины взглядов, – последнюю фразу доктор Менгер произнёс особенно громко, так, чтобы его услышали многие сидящие за столом люди.

– Боюсь, что не дам вам ни единого шанса на сомнение, как только приступлю к практике, – ответил Штанц.

– А правда, доктор, что вы участвовали в сражении под Лейпцигом? – задала ему вопрос одна из сидевших поблизости дам.

– Истинная, правда, – ответил Штанц, пристально посмотрев на неё.

– Могу это подтвердить как бывший военный, видя у вас на губе столь явный сабельный шрам, – кивнув головой, сказал сидящий поблизости высокий пожилой мужчина, ничуть не смущаясь. И тем самым привлёк к лицу доктора взоры остальных гостей. – Ведь на дуэлях используют только шпаги и мушкеты, – пояснил он, заметив некоторые вопросительные взгляды и на себе.

Штанц странно промолчал и в отличие от ожиданий своих гостей, никак не опроверг и не подтвердил эту информацию.

– А кого из знаменитых учёных мужей нашей эпохи вы можете назвать? – вновь обратился к нему герр Менгер, нарушив всеобщее минутное замешательство.

– Самое глубокое впечатление у меня осталось после встречи с графом Сен-Жерменом, – спокойно ответил Штанц.

– Как?! – возмущённо воскликнул герр Менгер, дзинькнув вилкой об тарелку и вытаращив глаза. – Вы относите этого великого шарлатана к учёным?

– Ах, расскажите доктор о вашей встрече с Сен-Жерменом, – взмолилась дама.

Услышав имя самого таинственного графа Европы, многие женщины и девушки присоединились к желанию дамы; узнать подробней о встречи с этим человеком.

– Ну что же, извольте, – сказал Штанц, усаживаясь поудобней. – Хоть я тогда и был очень молод, помню всё как сейчас. Это произошло в Эккернфёрде, где граф давал свой последний публичный банкет. Я тогда обучался у князя Карла Гессен-Кассельского и попал на банкет совершенно случайно. Мы, юные ученики Карла, сидели за отдельным столом и внимали речам этого великого человека. Он был настолько интересным собеседником, что люди совершенно не замечали, как быстро в его компании летит время.

– Жаль только, что он уже умер, – сказал с сожалением один из собеседников.

– Ну что вы, – возразил Штанц, – граф не умер. Он уехал обратно на восток, туда, где получил свои великие знания.

– Разве Сен-Жермен ещё жив? – недоверчиво спросил всё тот же человек.

– Ну конечно, уверяю вас, – твёрдо ответил доктор. – Он обладал секретом чудного эликсира, продлевающего жизнь на долгие и долгие годы. Секрет этого эликсира он получил от тибетских лам, которым поклялся под страхом смерти никому его не раскрывать.

– Доктор, вы нас мистифицируете, – улыбаясь, кокетливо сказала одна из дам. – И тем ни менее, расскажите, что вы слышали лично от графа?

– А вам он случайно не раскрыл секрет своего эликсира? – вдруг перебила её другая пожилая фрау.

– Разумеется, нет, – ответил доктор. – Но я работаю над собственным эликсиром. Что же касается графа, то он любил говорить о науках, как о чём-то, связанном с идеологией самого Христа.

– Осторожней доктор, – погрозил ему один из собеседников пальцем. – Это попахивает богохульством, самым страшным грехом в Библии.

– Ну что вы, – отрицательно покачал головой доктор. – Просто, как учёный я не сомневаюсь, что Христос обладал способностью врачевания именно благодаря своим знаниям, которые, правда, в нём были заложены его Отцом, – добавил он с улыбкой. – Что же касается графа Сен-Жермена, то он тоже мог любого человека удивить своими способностями. Он мог заглянуть в грядущее и вырастить за ночь алмаз. А благодаря открытому им способу выпаривания порошков из камней, я научился лечить старость. Ведь ни для кого не секрет, что это тоже болезнь. Вот только в запущенной форме, омоложение приходит ненадолго и доставляет изношенному долгой жизнью организму лишь дискомфорт. К сожалению, граф должен был покинуть на время этот Свет, но обещал нам, что вернётся не позднее двадцатого столетия. И я ему верю, ведь это уже его не первая и думаю, далеко не последняя смерть.

После последних слов доктора многие сидящие за столами зашептались. Кто-то от возмущения, кто-то от восхищения. Более впечатлительные слушатели даже встали со своих мест и окружили Штанца полукольцом.

– Да вы с ума сошли герр Штанц, – резко высказался обо всём услышанном от него Адольф Менгер. – Старость нельзя исцелить. Это естественный процесс любого живого существа, продиктованный законами самой природой. И я уверяю всех находящихся здесь людей, что вы либо ненормальный, либо такой же шарлатан, как ваш, ныне точно покойный, Сен-Жермен.

Однако, даже Вагнер, будучи человеком, весьма образованным, молчал. Он так пристально смотрел в глаза доктора, что казалось, тонул в них. Штанц же тем временем продолжал свою речь:

– Я могу продемонстрировать неверующим, действие порошка, малую толику которого получил в награду от графа. Хотя не скрою, что теперь и сам обладаю секретом его создания. Ну, так что, есть ли среди присутствующих хоть один очень старый и смелый человек?

– А как насчёт больного? – спросил его Менгер.

– Ну, хорошо, – вздохнул Штанц и перефразировал свой вопрос. – Есть ли среди присутствующих хоть один человек, который чувствует, что ему нездоровится?

– А вот это вы могли бы определить сами, доктор, – язвительно заметил Менгер.

Штанц бросил на него презрительный взгляд и встал из-за стола. Он внимательно осмотрел окруживших его людей и остановил свой взор на одном молодом человеке, державшемся весьма плохо и при этом периодически покашливающем в носовой платок.

– Кажется, вы сможете мне быть полезны, – сказал доктор, обращаясь к юноше.

– Это мой сын, Вильгельми, – отозвался кто-то из середины стола.

– Это неважно, чей он сын, – сказал Штанц, – важно то, что этот молодой человек болен.

– И чем же? – задал вопрос герр Менгер.

– Ну что же, я сообщаю, при находящемся здесь докторе, кстати, не единственном, что этот молодой человек, которого представили нам, как Вильгельми, болен уже больше трёх месяцев чахоткой. Это следует из багрового румянца на его щеках, впалым бесцветным глазам и каплям крови на носовом платке, который он не выпускает из рук. Кстати, на месте тех, кто сидел рядом с ним за столом, я бы забеспокоился о своём здоровье. Ведь общеизвестно, что данный недуг может быть заразным и передаваться от человека к человеку. А теперь, – доктор прервал свою речь и поманил рукой одного из своих слуг, – проводите этого молодого человека из моего дома, дабы он не заражал здесь присутствующих.

После последних слов доктора все как-то растерялись, ведь многие ждали, что он просто взмахом руки излечит сейчас этого юношу. Но больше всех возмущался пожилой человек, представившийся его отцом. Как оказалось, это был старый цирюльник, которого бесцеремонно выпроводили из столовой, вслед за своим сыном. Никто не посмел даже возразить этому, хотя возмущение, неловкость и шок испытали все гости.

– Продолжим, – сказал спокойно Штанц, словно ничего не произошло, и снова оглядел гостей своим пронзительным взглядом. – Будьте любезны, уважаемый герр Штродель, если не ошибаюсь, – обратился доктор к одному из самых пожилых гостей, – подойдите ко мне.

Герр Штродель был старым отставным офицером, доживающим свой век на небольшую пенсию, и, что он делал среди гостей, никто не знал. Сейчас он мирно сопел на большом стуле и мало обращал внимание на происходящее. Он даже не слышал, как к нему обратился доктор Штанц, но двое, сидящих рядом с ним молодых людей, чуть шевельнули старичка и, взяв под руки, помогли ему выйти из-за стола. Бедняга не понял, чего от него хотят, и попытался сопротивляться, но молодёжь не обратила на это внимания; она жаждала зрелищ.

Герр Штанц взял небольшой фужер для шипучки, налил туда вина и подошёл к старику. Тот опасливо озираясь, посмотрел на доктора. Штанц вытащил из внутреннего кармана сюртука флакончик причудливой формы и, откупорив его зубами, сыпанул в поднятый фужер несколько кристаллов голубоватого порошка. На глазах изумлённой публики белое вино в фужере сразу почернело.

Доктор протянул фужер старичку. Тот долго отказывался брать напиток в руки, но присутствующие люди начали жестами показывать, что необходимо выпить содержимое, а многие даже стали громко шептать: «Пейте!» «Опрокиньте же этот кубок!»

Пожилой человек вздохнул и под напором общественности, несколькими большими глотками выпил содержимое бокала. Наступила минута гробовой тишины. Все ждали какого-то чуда и не сводили с герр Штроделя глаз. Молчал и доктор Штанц.

Неожиданно, старик вскрикнул и схватился за живот. Его словно скрутили кишечные колики. Фужер выпал из его рук и разбился, разлетевшись на сотни мелких осколков, которые тут же бросились убирать слуги, но жест доктора Штанца остановил их.

Дальше старик громко охнул, завыл и упал, скрючившись, на пол.

– Он отравил его! – закричал, вскакивая со своего места герр Менгер и указывая на Штанца пальцем. – Посмотрите, как мучается этот несчастный! – попытался обратить он внимание начальника полиции, сидящего рядом.

Многие гости ахнули и испуганно зашептались. Кто-то начал жалеть старика и неодобрительно высказываться в адрес доктора Штанца. Сам же Штанц по-прежнему молчал. Он стоял посреди зала, скрестив на груди руки, и бесстрастно смотрел на корчившегося, на полу старика.

Но прошла минута-другая, и старик перестал извиваться и стонать.

– Да помогите же ему! – вдруг закричал кто-то из толпы гостей и бросился к несчастному.

Это был Фридрих Брудер. Не выдержав вида умирающего от невыносимых болей человека, он первым пришёл к нему на помощь. Склонившись над телом бедолаги, он взял его за плечо и развернул к себе лицом. Однако только он это сделал, как тут же в ужасе отшатнулся.

Как оказалось, только что корчившийся от болей человек вовсе не собирался умирать. Наоборот, он выпрямился и довольно быстро самостоятельно встал на ноги. Когда же гости увидели его лицо, они дружно издали возглас удивления и восторга.

Перед гостями доктора Штанца предстал совершенно другой человек. Это был мужчина лет тридцати, не больше; с потемневшими волосами, гладкой кожей, блеском в глазах и лёгкой щетиной на округлых щеках. Его одежда вдруг стала ему мала и выглядела теперь на нём довольно смешно. Мужчина осмотрел с интересом свои руки и, сжав их в кулаки, почувствовал, как невероятный прилив сил заставил побелеть костяшки его пальцев. Разжав кулаки, он стал гладить своё лицо и трогать густую шевелюру волос, выросшую на глазах поражённых людей.

Парочка более впечатлительных дам даже упала в обморок. Однако в данной ситуации никто не обратил на них внимания.

Стоявший на ногах Менгер тяжело грохнулся на свой стул, чуть не сломав его. Он открыл от изумления рот и задрожал всем своим пожилым, полным телом.

– Йозеф! – выкрикнул из толпы какой-то старик. – Да ты помолодел лет на сорок!

Затем, этот старик вышел из толпы и бросился обнимать своего помолодевшего друга, после чего повернулся к доктору Штанцу.

– Доктор, прошу вас, сделайте меня таким же, – взмолился он, хватая Штанца за плечи и выпучивая глаза.

Но доктор аккуратно отстранился от накинувшегося на него старика, и, подняв одну руку, для привлечения всеобщего внимания, проговорил:

– К сожалению, подобных экспериментов больше не будет.

– Но почему, доктор?

– Как бы я хотела стать лет на двадцать моложе!

– Меня! Омолодите хотя бы меня!

Крики с подобными просьбами заполонили весь особняк Штанца. Но доктор был неумолим.

– Это невозможно господа! – резко и громко проговорил он. – У нашего испытуемого, всё вернётся на круги своя. В течение одной недели он вновь возвратится к своему биологическому возрасту. И поверьте, это будет не лучшая неделя в его жизни. Ни один человек ещё не старел так быстро, как предстоит этому несчастному.

Народ стал потихоньку умолкать. Многие начали сопереживать герр Штроделю и жалеть его. Сам же герой данной вечеринки, смотрел на всех так, словно видел их впервые. Потом обхватил свою голову руками и направился, покачиваясь к столам. Там он занял первое попавшееся свободное место и набросился на еду так, будто голодал ни меньше недели.

– Что с ним, доктор? – спросил кто-то из присутствующих.

– Он что, голоден? – задал вопрос другой гость.

– Конечно, голоден, – ответил Штанц, подходя к столу и наблюдая за своим подопечным. – У него в десятки раз ускорился обмен веществ. Присутствующие здесь врачи должны понимать, что это такое. Главное, чтобы выдержало сердце, – добавил он, и, взяв его за руку, в которой был крепко зажат кусок жареной курицы, приложил свои пальцы к её запястью.

Отсчитав удары сердца испытуемого, доктор отпустил его руку и опять отошёл в сторону.

Человек продолжал есть. Вся эта картина начинала выглядеть пугающе. Помолодевший старик хватал со стола всё, что ему попадалось под руки. Он проглатывал куски мяса, закусок и прочего, чуть ли не целиком.

– Господи, остановите его кто-нибудь! – не выдержав этой пытки, закричал кто-то из толпы.

Доктор Штанц словно ждал подобной команды. Он подошёл к обжирающемуся помолодевшему старику и, подняв его за туловище, с трудом вывел из-за стола. Помолодевший старик не сопротивлялся, но и не выпускал из рук схваченную им со стола еду. Многим гостям даже показалось, что несчастный потерял человеческий облик, став каким-то безумцем, пожирающим всё на своём пути.

– Бенг! Бенгсби, чёрт бы тебя побрал! – прокричал два раза доктор Штанц, не выпуская из своих крепких объятий трепыхающегося омолодившегося старика.

В одной из стен зала открылась едва заметная дверь, и из неё выбежало маленькое обезображенное чудовище, одетое в дорогую ливрею. Это был личный слуга Штанца. Он подбежал к хозяину и, ловко обхватив руками переданное ему тело несчастного, взвалил его на свой горб, и исчез за той же дверью, под изумлённые взгляды присутствующих гостей.

– Фи! – скривились некоторые из дам.

– Что за жуткое существо мы только что увидели? – спросила фрау Менгер, поморщив нос.

– Кто это был? Карлик? Или же сказочный тролль? – поинтересовался один любознательный молодой человек с румянами на щеках, как у фрау.

– Видал я карликов при дворе короля Иосифа Второго, – отрицательно закачал головой сам доктор Менгер. – И они там были гораздо меньшего роста и не с такой гротескной внешностью.

– Вы, абсолютно правы, герр Менгер, – ответил Штанц, усаживаясь обратно за стол. – Мой слуга, всего лишь жертва злобы и зависти людей. Он не карлик, но в раннем детстве из него специально попытались сделать посмешище, чтобы на этом зарабатывать деньги.

– Какие же родители способны на такое? – в ужасе спросила пожилая фрау Менгер.

– Не думаю, чтобы мать и отец были способны на это, – так же отрицательно завертела головой дама с большим веером.

– Вы, угадали. Это вовсе не родители, – согласно кивнул головой Штанц, и тут же перевёл тему. – Извините, геррен и фрау за это маленькое недоразумение, – обратился к своим гостям Штанц, разводя руками, – но вы сами пожелали увидеть доказательство того могущества, которым обладал граф Сен-Жермен, передавший мне этот эликсир. Его действие будет недолгим, не переживайте. Какое-то время герр Штроделю придётся погостить у меня, но уже через пять дней, вы сможете вновь увидеть его в том обличии и состоянии, в котором привыкли видеть всегда.

Видя замешательство многих людей, и даже читая страх в глазах некоторых из них, доктор продолжил:

– Ну что же вы! Прошу всех желающих за стол, а тех, кто хочет встряхнуться, что весьма полезно после приёма пищи, приглашаю к танцам.

Герр Штанц хлопнул в ладоши и на хорах зала, вдруг заиграла музыка. Сидевшие там и ожидавшие своего часа музыканты, были поражены увиденным ни меньше остальных, но полученный ими хороший гонорар, заставил их мгновенно позабыть обо всём, и поэтому уже через минуту по залу разнеслись ритмы кадрили.

Однако не многие после всего увиденного решились тут же пуститься в пляс. Большинство гостей наоборот, вежливо откланялись, извинились и покинули гостеприимный дом Штанца. Те же, кто остался, вернулись на свои места и принялись бурно обсуждать увиденное ими чудо омоложения.

– Вот вам и доказательство могущества знаний человеческих, – сказал Иоганн Рихтер, обращаясь к своему другу Фридриху. – Согласись, такое не каждый день увидишь. Всё-таки не зря мы сюда пришли.

Фридрих, ничего не ответив, внимательно посмотрел на друга и с удивлением про себя отметил, что того даже забавляло то, что сейчас здесь произошло. Ему-то лично, ни есть, ни танцевать уже не хотелось.

Вдруг Иоганн вышел из-за стола и подошёл к Штанцу. Доктор поприветствовал молодого гостя и стал с ним о чём-то оживлённо беседовать. Фридрих напрягся и, не желая больше оставаться в этом доме, предложил Марте собираться.

– Надо идти домой, дорогая, – сказал он ей на ухо, пытаясь перекричать звуки музыки. – У меня страшно разболелась голова.

Марта Брудер посмотрела на мужа и, не решившись ему перечить, нехотя направилась к выходу. Тем более, она не меньше мужа была впечатлена всем увиденным.

– А разве вежливо будет уйти, не попрощавшись? – засомневавшись в правильности их поступка, спросила она мужа.

– У доктора Штанца, есть куда более значимые гости, которыми он сейчас всецело занят, – ответил ей Фридрих, наблюдая, как доктор переключился на общение с Абелардом Вагнером, размахивающим красноречиво руками.

Однако когда они с женой сходили по ступенькам крыльца, при уже сгущающихся на улице сумерках, к ним подбежал запыхавшийся Иоганн Рихтер.

– На силу вас нашёл! – выкрикнул он. – Почему, дружище, вы уходите? – удивился Рихтер, хватая друга за обшлаг рукава.

– Извини, ужасно разыгралась мигрень, – ответил ему Брудер.

– Ну, тогда послушай напоследок, что я тебе скажу. Я только что говорил с доктором Штанцем; обсудил с ним пару его методик по хирургии, и он в ответ предложил стать его ассистентом во время любой ближайшей операции. Ты представляешь, что это для нас, простых докторов, значит?

– Я очень рад за тебя, – отстраняя руку друга, сказал Фридрих, и похлопал товарища по плечу.

– Да ты послушай, глупец, – вновь остановил его Иоганн, – я договорился с ним, чтобы ты тоже присутствовал при операции. Ты рад, надеюсь, дружище? – заглядывая ему в глаза, спросил Рихтер.

Фридрих не ожидал такого поворота и поначалу растерялся. Но потом, придя в себя, ответил:

– У меня много работы в аббатстве, ты же знаешь, – и немного помолчав, добавил,– а вообще, будь осторожен с этим человеком Иоганн, – после чего опять похлопал ошеломлённого, таким ответом, товарища по плечу, и направился к выходу из усадьбы.

А когда Фридрих со своей женой Мартой сели в фиакр и поехали домой, до них ещё долго доносились звуки осеннего вальса из особняка доктора Штанца.

6 глава

Ночная прохлада сентября принесла с собой в город Вюрцбург первые заморозки. Никто из старых местных жителей не мог припомнить, чтобы подобные холода приходили в этот благословенный винодельческий регион настолько рано. И многие из них даже начинали поговаривать, что это означает скорый конец света.

Ночи наступали быстро и почти незаметно, и если небо оставалось безоблачным, то яркий лунный свет помогал запоздалым жителям города без труда ориентироваться среди узких петляющих улочек и находить дорогу домой. Лишь центральная улица, от Старого моста до Ратуши, освещалась зажжёнными на столбах фонарями, да и то, только для того чтобы ночная городская стража, делая свой обход, спокойно возвращалась обратно в крепость. Иногда по улицам города проносились редкие всадники, которые цоканьем подков своих лошадей по мощёным булыжниками улицам, будили громким эхом чутко спящих и пожилых жителей.

Сегодня же была та редкая ночь, когда город просто накрыла волна стука лошадиных копыт и грохота колёс от их запоздалых экипажей. Это десятки карет и фиакров возвращались с приёма, который был дан в доме новых жителей Вюрцбурга, Хенрика Штанца и его жены Аннабеллы.

Когда, наконец, последний экипаж отъехал от их особняка, а его хозяин вежливо и радушно проводил своего последнего гостя, которым стал Абелард Вагнер, то не только в городе, но и в его окрестностях наступила долгожданная многими простыми жителями тишина.

Как только герр Штанц зашёл к себе в дом, слуги погасили все уличные фонари и закрыли большие въездные ворота усадьбы. Вскоре, потухли свечи и в самом доме, правда, кроме тех, что горели в позолоченном канделябре будуара жены доктора.

Здесь, устало, и тяжело дыша, на огромной кровати с высоким розовым балдахином, закрытым только наполовину, в своём шикарном платье, свесив набок ровные ноги, лежала Аннабелла Штанц. С какой-то тоской она смотрела на входную дверь спальни и ждала, когда её откроет муж.

Спальня была достаточно просторной, но очень уютной, даже несмотря на зияющую голодную топку почерневшего от сажи камина, который спешно дожёвывал тлеющее в нём корявое полено. Вся остальная обстановка комнаты красноречиво говорила о хорошем вкусе её хозяйки. Здесь имелось всё, что только могло понадобиться настоящей светской женщине; туалетный столик с зеркалом, резной комод, платяной шкаф, пара этажерок, кресло, пуфики и даже небольшой восточный палас. И если основу композиции комнаты составлял явный ранний ренессанс с характерной для него узорной лепниной по потолку и стенам, то в мебельном интерьере всюду царил ампир, от коего отделялся разве что старинный баро́чный клавесин. Но он не портил вид, как и висящий над ним в дорогой золочёной раме портрет с изображением молодой девушки, скорей всего бывшей обитательницы этой комнаты.

Вот Аннабелла услышала грозный голос своего мужа, дающего последние распоряжения слугам, и его приказ, сразу после их выполнения, покинуть особняк. Дело в том, что у слуг был на территории усадьбы свой собственный домик; комфортный и вполне подходящий для проживания даже в холодные зимние месяцы.

После непродолжительной возни и нескольких донёсшихся снизу фраз в последний раз хлопнула входная дверь, и громко щёлкнул внутренний замок. Через пару секунд тишины на лестнице раздались осторожные шаги. Ещё немного ожиданий и в спальню, наконец, зашёл доктор Штанц.

– Почему так долго? – спросила у него, задыхаясь, словно ей не хватало воздуха, девушка.

– Извини Аннабелла, но я никак не мог спровадить этого герр Вагнера, – ответил Штанц. – Уж очень его интересовали методы моего лечения. Оказывается, его жена чем-то больна и больше года не выходит из дома, а лечащий доктор их семьи, этот выскочка Менгер, никак не может поставить её на ноги. Когда Менгер уехал, Вагнер очень просил меня к нему заглянуть. Видимо его сильно впечатлил показанный мной сегодня трюк с омоложением этого старика. Я, конечно, пояснил ему, что в нашей среде так не принято, и если один доктор ставит диагноз и назначает лечение, то другой уже не вправе вмешиваться в этот процесс. Такова врачебная этика. Но этот Вагнер был очень настойчив. Сразу видно, что он очень любит свою жену. Что же, мне это только на руку.

– Ах, – вздохнула девушка, положив руку себе на грудь, – и зачем ты вообще устроил это представление с омоложением? Ведь они могли назвать тебя обычным колдуном и донести в епископат. Что если бы нам вновь пришлось убегать? А я так от всего этого устала. За последние годы мы поменяли столько мест проживания, что все их сейчас и не упомнишь. Давай останемся здесь подольше. Только прошу тебя, обойдись без своих фокусов.

– Это вовсе не фокусы, а наука, – поправил её Штанц, – и сегодняшнее представление мне было просто необходимо. Хотя бы для того, чтобы «умыть» этого Менгера. А главное, чтобы заслужить перед этими людьми хорошую репутацию. Некоторые доктора годами создают её себе. Люди судят о докторах по количеству вылеченных ими пациентов, а на это нужно время, которого у нас с тобой, к сожалению нет. Теперь же, эти люди будут знать, что я способен на много большее, чем их обычные городские лекари, и начнут приходить ко мне, а не к ним, со своими недугами. Ведь ты знаешь, зачем мы здесь и каковы наши цели.

– Твои цели, а не мои, – теперь поправила его девушка. – А что же станет с тем несчастным, который выпил твоего эликсира? – поинтересовалась она. – Ведь они будут ждать его возвращения.

– С ним всё будет в порядке, – ответил доктор, небрежно махнув рукой. – Бенгсби поместил старика в одну из комнат подвала этого здания, где я намерен создать свою лабораторию. Там он пробудет не больше недели, как я им и обещал. Правда бедолаге действительно придётся помучиться, прежде чем он вернётся в свой естественный возраст. Но оно того стоило.

– Для кого? Для тебя или для него? – с издёвкой в голосе, спросила девушка.

– Для нас обоих, – ответил доктор. И тут же задал ей встречный вопрос: – Неужели ты этого не понимаешь?

Но на этот раз девушка ничего не ответила, а лишь часто и тяжело задышала. Штанц подошёл к ней и сев на кровать приложил свою руку к её голове.

– У тебя ледяной лоб, – констатировал он, затем дотронулся пальцами своей руки до её губ и чуть раздвинул их. Между двух ротовых посиневших складок, показались два ряда ровных, белых как жемчуг, зубов. Правда два передних клыка, заметно выступали и росли на глазах.

– Чёрт возьми! – выругался доктор и, схватив девушку в охапку, встал с кровати.

Взвалив её на свои вытянутые руки, он громко крикнул:

– Бенгсби! Бенгсби!

Через пару секунд дверь в спальню открылась, и на пороге появился личный слуга доктора.

– Помоги мне отнести госпожу в комнату на чердаке, – обратился доктор к нему.

Бенгсби моментально подбежал к хозяину и хотел забрать у него из рук девушку, но доктор одёрнул его:

– Ты что?! Я имел в виду совсем другую помощь. Со своим ростом ты можешь только тащить её по полу. Лучше открой двери и посвети мне.

Слуга схватил подсвечник и пошёл рядом с доктором, освещая длинный коридор второго этажа. Вскоре они дошли до дверей, за которыми оказалась маленькая узкая винтовая лестница, ведущая на чердак.

Когда лестница кончилась, они вошли в небольшую комнату со сводчатым низким потолком и всего одним круглым окном, через которое ярко светила жёлтая луна.

– Спасибо, Бенгсби, – поблагодарил слугу доктор, когда тот поставил подсвечник на маленький столик.

Трёх свечек в подсвечнике вполне хватило, чтобы осветить небольшое чердачное помещение. Мебели здесь было совсем немного; всего один книжный шкаф, платяной комод, столик, кресло, длинный высокий стол и односпальная кровать в углу, на которую доктор положил девушку.

– Чего стоишь? – обратился Штанц к слуге. – Видишь, госпоже совсем плохо. Ты приготовил то, что ей нужно?

Слуга замычал, кивая большой лохматой головой, и подошёл к длинному столу в центре комнаты, на котором лежало что-то продолговатое, накрытое плотным куском тёмной материи.

Доктор приблизился к столу и чуть приподнял край ткани. Со стола тут же свесилась человеческая рука. Пару раз качнувшись, она безжизненно повисла.

– Молодой хоть? – тихо задал вопрос своему слуге доктор, и заглянул под тряпку.

Слуга молчал. Штанц опустил материю и, одобрительно похлопав слугу по голове, сказал:

– Хорошо, ещё живой. Ну, а где инструменты? – спросил он его, шаря глазами по комнате.

Бенгсби наклонился и вытащил из-под стола саквояж. Доктор опять одобрительно кивнул головой и потрепал слугу за шевелюру.

– Теперь, помоги мне, – попросил его Штанц, ставя саквояж на стол и вынимая из него длинный острый ланцет.

Слуга снова нырнул под стол и достал оттуда небольшую глубокую ёмкость. Доктор взял её в руки и, повертев, отбросил с ругательствами в дальний угол комнаты.

– Серебро, идиот! – закричал он, вспыхнув от гнева. Затем подошёл к саквояжу и вынул оттуда нечто вроде оловянного кубка. – Держи вот это, только смотри, не пророни ни капли, – погрозив слуге пальцем, предупредил доктор.

Бенгсби схватил кубок и поднёс к свисающей со стола руке. Штанц приподнял руку лежащего на столе человека, освободил её от рукава пиджака, засучив его по локоть, и полоснул ланцетом по сгибу предплечья, нанеся ровный глубокий надрез.

Из раны тотчас потекла кровь. Несколькими искривлёнными ручейками, тёмная багровая жидкость стала стекать в подставленный слугой сосуд.

Штанц с волнением смотрел, как заполняется кубок. Поначалу кровь текла быстро, но по мере заполнения чаши, она стала замедлять свой поток, пока сердце несчастного не остановилось, а из-под материи не донёсся его последний предсмертный стон.

– Кончено, – прошептал Штанц.

Затем, он обратился к слуге:

– Хватит, давай сюда, – и, забрав у него из рук почти доверху наполненную ёмкость, направился к кровати, на которой лежала его жена.

Встав перед ней на колени, он одной рукой приподнял ей голову и прислонил к её губам кубок с человеческой кровью. Девушка, находившаяся до этого момента почти в бессознательном состоянии, вдруг встрепенулась и широко раскрыла глаза. Её дыхание участилось, и она собственной рукой взяла кубок и стала жадно из него пить.

Она делала это настолько неосторожно, что стекающие из уголков рта ручейки бурой жидкости, залили ей шею и испачкали ворот платья. Осушив сосуд до самого дна, она глубоко вздохнула и откинулась обратно на подушки.

Доктор встал и протянул опустошённый сосуд своему слуге.

– Омой его и верни на место, – приказал ему Штанц, подойдя к столу, с которого свисала человеческая рука. Маленькие капельки крови всё ещё стекали с неё на деревянный пол.

Штанц приподнял эту руку и спрятал обратно под тряпку.

Слуга взвизгнул и вышел из комнаты. Доктор убрал в саквояж ланцет и снова подошёл к жене. Встав перед ней на колени, он спросил её:

– Как ты, любимая? Надеюсь, теперь тебе полегчало?

– Нужно было дать мне умереть, – тихо ответила девушка, вытирая себе небрежно тонкими длинными пальчиками испачканные свежей кровью пухлые губки.

Посмотрев на неё, доктор заметил, как щёки супруги порозовели, а губы обрели свой обычный, коралловый цвет.

– Ни за что, – сказал он, сжимая её ладонь. – В отличие от меня, ты будешь жить вечно.

– Это не жизнь, а мучение, – повернувшись к нему, ответила девушка. – Зря я тогда согласилась. Лучше бы ты оставил меня в той гробнице.

– Но ты была бы давно мертва, – возразил ей Штанц.

– А разве теперь я жива? – спросила она глядя ему в глаза.

– Конечно, жива, – ответил доктор. – Мёртвые не говорят и не ходят.

– Но живые и не пьют кровь, – заметила девушка, привставая. Она вытянула свою шею и посмотрела на большой стол, на котором лежало чьё-то накрытое, теперь уже мёртвое тело.

– Это всего лишь временная мера, – сказал ей Штанц, пытаясь заслонить собой стол.

Однако девушка резким движением отстранила мужа, встала с кровати и, подойдя к столу, сорвала с него кусок материи. Перед ней лежал юноша лет двадцати; белокурый, смазливый и неплохо одетый. Остекленевшие глаза несчастного были широко раскрыты, а голубые зрачки смотрели в даль, в которую, по всей видимости, недавно отправилась его безвинная душа.

Девушка закрыла своё лицо руками и, вернувшись к кровати, упала на неё лицом вниз. Уткнувшись в подушку, она зарыдала. Доктор накрыл тело юноши и, подойдя к жене, взял её за трясущиеся от плача плечи.

– Обещаю, что скоро нам не понадобится совершать подобное, – сказал он. – Здесь, за стенами крепости этого города, мы найдём источник, называемый в алхимии пятым элементом. С ним, мой магистерий обретёт невероятную силу. Мне он даст власть, а тебе подарит новую жизнь.

– Жизнь, которую я уже ненавижу, – вдруг сказала она, разворачиваясь и убирая от себя руки мужа. – Ведь ты погубил мою душу, обрёк меня на вечные страдания и заставляешь жить против моей воли.

– Но твою жизнь погубил не я, а твоя мать, – резко возразил ей доктор. – Разве это не она влюбилась, будучи жрицей и познала земную любовь, когда должна была до конца своей жизни оставаться чистой и непорочной девой?

– Мерзавец, – протирая сухие глаза, процедила сквозь зубы девушка. – А то, что меня подарили тебе без моего согласия, тебя не смущает? Нет?! Разве ты не видел, что совсем ещё молодая девчонка не любит тебя? Видел и знал! Так почему же ты женился на мне? Зачем взял в жёны ту, которая никогда тебя не полюбит? И чего ты ожидал от шестнадцатилетней девчонки, ставшей затворницей в твоём храме науки? Я всегда была для тебя лишь предметом для изучения. Вспомни, сколько ты мучил меня, узнав мою тайну. И с тех пор, как Анаис открыла тебе секрет обряда, ты так ни разу и не решился провести его, несмотря на то, что прошло уже тысячу лет. А всё то время, когда я лежала в своей домовине, ты утешал свою плоть с распутными девицами, которых сам же потом и…

– Замолчи! – резко прервал речь девушки Штанц, встав с её кровати. – Наделив магистерий новой силой, твой ритуал не понадобится. Наука идёт вперёд! И я уверен, что камень снимет с тебя проклятье!

Походив по комнате, и немного успокоившись, Штанц остановился и продолжил беседу:

– Я смотрю, тебе полегчало, а ведь ещё час назад ты готова была умолять меня о помощи. Хотела просить меня хоть об одном глотке тёплой человеческой крови. А теперь обвиняешь во всём; в своей жизни, в своей болезни. А ведь это не я погубил тех людей, у которых мы остановились. Власти теперь ищут убийц, и меня хочет видеть сам инспектор Леманн, как последнего человека, снимавшего у этих людей жильё.

В комнату вернулся слуга. Он прошёл и поставил на столик вымытый кубок. Штанц жестом руки попросил его опять удалиться.

– Вот ещё одно мерзкое чудовище, – сказала девушка, имея в виду слугу. – И зачем только ты его таскаешь везде за собой?

– Преданность Бенгсби, это благодарность за спасённую мной ему жизнь. Я вырвал его из лап озверевшей толпы, которая потешалась над ним и чуть не убила. Я дал ему всё то, чего он никогда не имел. Рядом со мной у него всегда есть кров и еда. Теперь ему не нужно воровать или убивать ради денег. Он обычное человеческое существо, не лишённое желания жить.

– Но он всё равно убивает, – с иронией сказала девушка.

– Убивает, – согласно кивнул головой Штанц, и тут же ткнул в жену пальцем, – но ради тебя. Поверь, очень непросто находить для тебя пропитание в наше время. Особенно в таких небольших городках, как этот; где каждый друг друга знает.

– Лучше бы ты завёл мне камеристку. Облачаться в свои старые платья одной, так же тяжело, как находиться днём среди людей. А фасоны тех современных нарядов, что ты приобрёл, вообще невозможно одеть без посторонней помощи. Так что зря ты потратил на них свои деньги.

– Но ты же понимаешь, что это невозможно. Где я тебе найду такую камеристку, которая не станет задавать неудобные вопросы об укладе нашей с тобой необычной жизни. Зато ты в своём старомодном наряде покорила сердца большинства сегодняшних наших гостей. Я видел их пылкие взгляды на тебе и чувствовал то же, что чувствовали они.

– И для этого ты сегодня вывел меня в свет? – резко переведя тему разговора, спросила его девушка. – Да ещё заставил цедить это мерзкое вино. Мне от него всегда так плохо.

– Немного спиртного тебе не повредит. Просто я хотел им показать, какая красивая у меня жена, – искренне ответил Штанц. – Ты бы только видела, как они на тебя смотрели!

– Я бы может и видела, если бы ты не погружал меня в состояние магнетизма. Ведь я находилась среди этих людей против своей воли. Не хочу больше ждать. Не хочу больше играть в счастливую пару и находиться среди обычных людей. Мне не нужен твой чудо эликсир, который ты так рьяно ищешь. Мне иногда кажется, что тебе он нужен даже сильнее, чем мне. Я и без него могу продлить свою жизнь.

– Как на последней съёмной квартире? – ехидно спросил доктор.

– Будь проклята твоя наука! Ненавижу! – закричала надрывно и злобно девушка после последних слов мужа.

Она вскочила с кровати и гневно набросилась на него, пытаясь острыми ногтями расцарапать ему лицо, но доктор, словно ожидал этого. Он схватил свою жену за руки, и, заломив их ей за спину, с лёгкостью оттолкнул от себя. Девушка упала на колени и снова заплакала.

– Я ведь говорила совсем о другом способе, и ты прекрасно знаешь о каком, – сказала она тихо, прервав свои надрывные рыдания. – Что если ты не успеешь достать мне этот эликсир в срок? До тринадцатого полнолуния осталось совсем немного времени, а у нас даже нет подходящей кандидатуры для проведения ритуала.

– Никакой ритуал тебе больше не понадобится, – твёрдо ответил мужчина в ответ на причитания своей жены. – До кровавой луны, эликсир уже будет в моих руках. Не будь я доктором Штанцем!

Девушка утёрла слёзы, встала, развернулась и, посмотрев на мужа с мольбой в глазах, сказала:

– Оставь меня, я хочу побыть одна.

– Хорошо, только не задерживайся здесь до утра. Как видишь, на этих маленьких окнах нет штор, чтобы защитить тебя от утреннего солнца, которое стрельнёт в него своими лучами уже через несколько часов.

– Скоро спущусь к себе, не переживай, – скривив гримасу ответила девушка. – И в следующий раз предупреди своего нового слугу, кажется итальянца, чтобы не топил в моей спальне камин и не тратил понапрасну на меня дрова.

– Это может вызвать у него подозрение, ведь сейчас осень, а на улице стоит такая холодная погода, которая не позволяет обычному человеку долго находиться и тем более жить в неотапливаемом помещении.

– Ладно, делай, как знаешь, только оставь меня, – топнув стройной ножкой, приказным тоном попросила она. Затем, указав на стол с трупом, добавила: – И убери отсюда вот это.

Штанц молча взвалил на плечо тело мёртвого юноши, взял свой саквояж и, тихонько прикрыв за собой дверь, вышел из комнаты.

7 глава

Инспектор криминальной полиции Иоахим Леманн задумчиво смотрел из трясущегося полицейского экипажа на тёмные улочки Вюрцбурга, жители которого ещё только начинали пробуждаться ото сна. Промчавшись мимо собора, в свете ещё лунного света Леманн успел заметить, что стрелки башенных часов замерли в едином положении на полшестого утра.

В столь ранний час на улицах появлялись лишь подмастерья, частные лавочники и свободные продавцы, спешащие первыми занять места на площади возле ратуши. Осенний рассвет наступал не раньше девяти часов, поэтому город ещё утопал во мраке.

Завершая свой последний обход, городская стража ёжилась от слегка морозного холодного воздуха, и, стуча по мостовым подмётками своих сапог, спешила как можно скорей попасть к себе в крепостную казарму. Там их ждала смена караула, протопленная печь и горячий солдатский завтрак.

Инспектор Леманн смотрел на них с некой завистью и тоской. В отличие от остальных жителей города он встал сегодня в пять часов утра. Громкий стук в дверь его квартиры нарушил ему и без того беспокойный сон.

Ведь накануне инспектору пришлось провести весь вечер на осмотре места происшествия возле сапожной мастерской. Там подросток, даже можно сказать совсем ещё ребёнок, по необъяснимой причине совершил безжалостное и зверское убийство своего отчима, до смерти забив последнего хлыстом для лошади. И ладно бы он сделал это в порыве ярости или из-за накопившейся на отчима обиды. Ведь крутой нрав сапожника был хорошо известен всем соседям и тем, кто его знал. Не раз он позволял бить своего пасынка при них, да и жену свою тоже. Но молодой паренёк вёл себя так, будто он ничего страшного и не совершил. Откровенно не понимая, что происходит, и, умываясь при этом слезами, он продолжал махать зажатым в его руке хлыстом, даже когда к нему подоспели случайно оказавшиеся рядом жандармы.

Леманн не поверил своим глазам, увидев изуродованное лицо сапожника. И если бы этого человека нашли одиноко лежащим где-то далеко от места происшествия, то навряд ли вообще его кто-нибудь опознал.

Подросток же вёл себя растерянно и постоянно твердил лишь одно: «Я не хотел этого делать. Меня заставили. Я не хотел». Причём его карманы оказались набиты золотыми монетами. Вот только при каком дворе они были отчеканены или кто их ему дал, он так и не смог объяснить. Во всяком случае, лично Леманн таких денег никогда не видел.

Так что теперь-то уж матери подростка, точно неоткуда будет ждать помощи. Пареньку в ближайшее время грозили суд и место на каторге для малолетних преступников. Хотя, в его адекватности и ясности ума Леманн сильно засомневался, когда попытался побеседовать с ним. А если такие же сомнения посетят прокурора и судью, то подростка и вовсе будет ожидать лишь смирительный дом в Мюнхене, из которого он уже никогда не выберется.

Закрыв глаза, инспектор попытался перевести свои мысли в другое русло. Уж больно жуткие и кровавые картинки из-за вечернего происшествия мелькали в его голове.

Последнее время начальник полиции взвалил на него слишком много работы. Требуя раскрыть убийство семьи Хорьх ещё до возвращения в город бургомистра, герр Штольц каждый день справлялся у него о ходе расследования. Хорошо хоть в жутком и прилюдном убийстве сапожника не нужно было искать виновного, и Леманн мог спокойно сосредоточиться на новом деле. Ведь судя по тому, что его начальник прислал за ним полицейскую двуколку прямо домой, оно было очень серьёзным.

Помощник инспектора Брюмер, приехавший на двуколке, лишь вкратце изложил суть дела. Как оказалось, у единственного в городе судьи Ульриха фон Шульца пропал сын. Это был молодой человек лет семнадцати, учащийся Вюрцбургского университета. Не далее, как вчера утром, он покинул свой дом и направился в учебное заведение, но до места назначения так и не добрался. Юноша словно сквозь землю провалился.

Первой забила тревогу его мать, не дождавшаяся прихода сына с учёбы. Послав своих слуг в университет и по известным ей адресам его друзей, она в результате так ничего и не узнала о нём. Тогда следующий шаг предпринял отец пропавшего молодого человека. Он сразу обратился к начальнику полиции, вытащив его в буквальном смысле из постели, а тот, в свою очередь, сделал то же самое, только в отношении своего подчинённого, инспектора Иоахима Леманна, посредством дежурившего по городу младшего инспектора Брюмера.

Повернув у собора направо, полицейская двуколка, наконец, остановилась. Леманн потянулся и сонно зевая, вышел на улицу. Его помощник, молодой рыжеволосый человек, уже мирно сопел с вожжами в руках. Пожалев юношу, Иоахим решил его не будить. Хорошо, что он вообще остановился у нужного дома.

Перед Леманном красовались высокие кованые ворота с геральдикой, за которыми неподалёку располагался особняк. Здание было небольшим и стояло обособленно, выделяясь среди окружающих его домов оригинальным дизайном и острой, как у капеллы, готической крышей.

Лишь только инспектор подошёл к воротам особняка и потянулся к шнурку с колокольчиком, как из темноты уже вышел привратник, который отворил сделанную в одной половине ворот небольшую калитку и вежливо предложил инспектору следовать за ним.

Леманн понял, что его ждали.

Проследовав за привратником по узенькой садовой дорожке, он ступил на крыльцо дома, где немного помешкав возле входных дверей, осторожно вошёл внутрь здания. В небольшом уютном полутёмном вестибюле, где горела лишь пара свечей, к нему сразу подошёл сонный дворецкий в небрежно натянутой старой ливрее и попросил следовать за собой.

Пройдя по несколько раз поворачивающему длинному сводчатому коридору, и миновав просторную гостиную, они оказались в приёмной судьи. Гарант закона был не один. Тут же, расположившись в таком же кресле, сидел начальник криминальной полиции Генрих Штольц. Леманн обратил внимание на три бутылки вина, стоящие на столике между ним и судьёй. Одна была уже пустая, вторая выпита только наполовину. Судя по всему, эти два господина сидели здесь уже довольно давно.

Они располагались лицом к входу так, что Иоахим мог рассмотреть обоих.

Судья Шульц был пожилой, но крепкий для своих лет мужчина. Его угрюмое лицо, выдавали в нём строгость и чувство меры. Тонкие седые брови почти срослись над морщинистой переносицей, длинный орлиный нос торчал словно клюв, а глубокие носогубные складки на худом лице, выражали какое-то недовольство. Глаза, с небольшим прищуром, смотрели остро и беспощадно. Сотни раз он прожигал этим взглядом убийц, воров и преступников; всех тех, кто пожелал переступить закон. От такого взгляда тяжело было что-то скрыть.

Это же почувствовал и Леманн. Попав под пристальный взгляд судьи, он сразу вспомнил чуть ли не все свои грехи, в которых ему захотелось моментально покаяться.

На фоне судьи, Штольц выглядел весьма благодушным, если только не считать его грандиозного роста. Однако выдающиеся черты вытянутого лица этого крепкого мужчины дышали отвагой и решительностью. Он с лёгкостью мог бы послужить прототипом для написания портрета какого-нибудь известного полководца.

Сам Иоахим Леманн, представший перед ними, не выделялся ни подобной статностью своего начальника, ни грозностью и беспощадностью судьи. Он был типичным светловолосым баварцем среднего роста с постоянно сосредоточенным хмурым лицом, выражающим своё остроумие вдумчивым взглядом голубых глаз и подвижностью изогнутых бровей. Словно он постоянно пытался решить в уме сложнейшую арифметическую задачу и никак не мог найти для неё верного решения. При этом он всё время покусывал свой пшеничный тонкий ус и нервно крутил в руках маленькую затёртую тросточку.

Оба бюргера сдержанно поприветствовали инспектора, и судья жестом руки предложил ему занять место в кресле прямо напротив них.

– Выпьете? – поинтересовался он у Леманна, указав своим сухим длинным пальцем на столик, уставленный бутылками с вином.

– Да что вы, – отказался Иоахим, бросив многозначительный взгляд на красивые напольные часы, стрелки которых показывали без четверти шесть утра. – Я и молоко-то не пью так рано. Давайте лучше перейдём сразу к делу.

– Ах! Ну что же, люблю деловых людей, – заметил Штольц, и, потянувшись к портсигару, вытащил из него длинную самокрутку из табачных листьев. Прикурив от свечи и выпустив облако синего дыма, он спросил: – Ваш помощник доложил вам о причине вашего вызова сюда?

– Доложил, – ответил инспектор, садясь в кресло. – Но весьма поверхностно.

– Тогда, я расскажу вам сейчас в подробностях, зачем же мы так спешно вас сюда вызвали, – сказал Штольц. И посмотрев на судью, уточнил у него: – Вы позволите?

– Ну, разумеется, – ответил судья, сверкнув глазами и нетерпимо ударив ладонями по резным подлокотникам своего кресла. – И немедленно!

– Ровно сутки назад у нашего достопочтимого судьи, ушёл на учёбу в университет и до сих пор из него не вернулся его единственный сын, Бруно. Юноше семнадцать лет. Он высокий блондин с голубыми глазами. До университета он, кстати, так и не дошёл. По крайней мере, никто его в тот день там не видел. Это подтвердили жандармы, которых я вечером туда посылал. Так же, мы проверили пару адресов его самых близких друзей. У них он тоже не появлялся. Деканатом тут же было поднято на ноги всё студенческое братство. Но ни они, ни мои жандармы, которые оббегали и облазили за ночь абсолютно весь город, включая даже самые неблагоприятные районы, никаких следов молодого человека так нигде и не нашли. Похоже, что он просто взял и исчез.

– Я в мистику не верю, – сказал Леманн, выслушав внимательно своего начальника.

– И я тоже. Именно поэтому, поручаю поиски Бруно фон Шульца вам. Все остальные дела пока подождут, ведь вся их срочность заключается в поимке воров, а здесь исчезновение человека, который мог попасть в беду и нуждается, может быть прямо сейчас, в нашей немедленной помощи. Так что начинайте поиски прямо отсюда. И прошу вас, Леманн, найдите этого юношу, – завершил свою речь больше просьбой, чем приказом, начальник полиции.

Леманн посмотрел на судью, и ему показалось, что тот глядит на него как на фокусника, который сейчас вместо кролика, вытащит из своей шляпы его сына.

– Мне необходимо поговорить со всеми, кто служит в этом доме, – сказал Иоахим, с трудом выдерживая взгляд судьи.

Ульрих фон Шульц тут же потянулся к звонку, висящему у камина. В комнату моментально вошёл всё тот же заспанный дворецкий.

– Вальтер, немедленно соберите всех слуг в передней, – распорядился судья, – и прикажите им отвечать на все вопросы, которые задаст этот герр.

Дворецкий без энтузиазма поклонился и медленно вышел.

– Благодарю вас, герр Шульц, – вставая, сказал Леманн. – А теперь, разрешите откланяться. Мне нужно приступать к своим обязанностям.

– Да-да, – подстегнул его начальник полиции, – приступайте, и немедленно!

Иоахим вышел из комнаты и направился в переднюю. Там его уже ждала небольшая толпа поднятых из своих постелей слуг. Все они выглядели недовольными и помятыми. Кто-то зевал, кто-то, облокотившись на стену, стоя, дремал. Всего их собралось, пять человек, включая женщину, которая, по всей видимости, была кухаркой.

Леманн осмотрел внимательно каждого и начал свой допрос.

– Прошу меня извинить, – сказал он, – но всех вас подняли по весьма веской причине. Я, инспектор полиции Леманн. Мне необходимо задать вам несколько вопросов. Все вы знаете об исчезновении сына вашего хозяина, и мне очень нужно знать, кто из вас видел его последним.

– Я, как кухонный работник, вообще редко вижу господ, – первой заговорила женщина. – В основном я общаюсь с хозяйкой. Она же утверждает ежедневное меню. Меня могли бы и не беспокоить, ведь мне необходимо идти готовить хозяевам завтрак.

– Хорошо, – сказал Леманн, – тогда с вас и начнём. Значит, вы вообще никогда не видели сына ваших господ?

– Почему? Вчера и видела, – ответила женщина, делая шаг вперёд.

– Когда и где? – спросил инспектор.

– Утром, когда месила тесто, – пояснила кухарка. – Я стояла у окон своей кухни, когда молодой хозяин выходил из двора на улицу. Проводив его взглядом до собора, за которым он свернул на дорожку, ведущую к ратуше, я продолжила спокойно заниматься своими делами.

– Во сколько это было? – задал новый вопрос Леманн, оглядывая внимательно всех слуг.

– Это было ровно в девять часов утра, – ответил за замешкавшуюся женщину другой слуга.

– А вы-ы…?

– Я работаю во дворе, – быстро ответил слуга. – Занимаюсь уходом за домом и усадьбой. Вчера была холодная ночь, и я встал пораньше, чтобы протопить гостиную. Хозяйку мучает ревматизм, и она не переносит сырости и холода в доме.

– Кто ещё видел Бруно Шульца? – спросил инспектор.

– Я, – отозвался ещё один слуга. – Я видел его уже в городе, когда шёл в хлебную лавку.

– В какую именно лавку?

– В ту, что за церковью, возле входа на рыночную площадь, – пояснил слуга. – Я каждое утро беру там свежий хлеб и булочки к завтраку. Их очень любит Герр судья.

– В какой момент это было?

– Я заходил в лавку, а молодой человек шёл мимо капеллы Богоматери.

– Он был один?

– Да, кажется один.

– А всегда ли молодой фон Шульц ходил до учебного заведения пешком? – продолжал сыпать вопросами инспектор.

– Практически всегда, – ответил кто-то из прислуги.

– А кто-нибудь из вас знает; всегда ли он ходил через площадь? Ведь от этого дома до университета много и других путей.

Теперь все слуги смолчали. Похоже на этот вопрос точного ответа никто не знал. Леманн ещё раз окинул оценивающим взглядом присутствующих, и, поняв, что больше ничего нового от них не узнает, всех отпустил.

Словно Тесей ухвативший кончик от нити Ариадны, он теперь знал, куда двигаться дальше. Взглянув на свои карманные часы, он понял, что самое время для прогулки до рыночной площади. Там же, можно было впоследствии и перекусить.

Выйдя на улицу, он решил не садиться в полицейскую двуколку, а пройтись через город пешком. Вытащив из внутреннего кармана несколько сшитых лоскутков серой бумаги и свинцовый карандаш, Леманн начал чертить схему центра города, на которой провёл линию от дома судьи до ратуши, того места где в последний раз видели исчезнувшего юношу.

– А что делать мне? – спросил, высунувшись из двуколки, его проснувшийся заместитель Брюмер.

– Отправляйся в участок и жди моего возвращения, – ответил ему инспектор. – Если до двенадцати часов дня я туда не приеду, езжай прямо к дому доктора Штанца, – махнул он рукой. – Знаешь где это?

– Ну конечно! В нашем городе не найдётся ни одного человека, который бы не знал, что заколдованный особняк фон Веберов, – после этого неосторожного высказывания рыжий молодой человек сразу осёкся и прикусил губу, – принадлежит теперь этому странному и загадочному доктору.

– Хм, – изогнув бровь, хмыкнул старший инспектор, но воздержался от вопросов, про заколдованный особняк. – Отлично. Вот там и будешь меня ожидать. Нам уже давно нужно познакомиться с этим, как ты сказал, странным и загадочным человеком. Несмотря на все указания начальника, я не собираюсь забывать и о других своих делах. На мне ещё лежит раскрытие зверского убийства семьи Хорьх, а доктор был последним, кто снимал у них жильё. Нужно, наконец-то, с ним пообщаться.

Брюмер согласно кивнул головой и, взмахнув хлыстом, помчался в участок.

Светало. На улицах стало довольно многолюдно и шумно. Все куда-то спешили. Утренний церковный звон возвестил ревностным католикам о начале службы.

Инспектор дошёл до рыночной площади и стал внимательным взором её осматривать, но его обоняние нашло булочную намного быстрее глаз. Нырнув в проход между торговыми рядами, он упёрся в ту самую кулинарную лавку. Обойдя очередь возмущающихся такой наглости жителей, он зашёл внутрь. Здесь было довольно тесно и жарко, лотки с только что испечённым хлебом и всевозможными булочными изделиями заполоняли почти всё помещение.

В центре стоял громадный дядька в сером халате, который, по всей видимости, и являлся хозяином лавки, и раздавал заказы. Здесь, инспектору всё было ясно. Этот человек вряд ли мог видеть кого-то из проходящих мимо его ларька людей.

Купив пару сдобных булок и не задерживая больше очередь, он вышел обратно на улицу. Опять осмотревшись, он увидел несколько открытых лавок, расположенных под навесами, и шедших вдоль всей площади, до самого её конца.

Вздохнув, и откусив парящую на холодном воздухе сдобу, инспектор направился вдоль этих рядов. Одну за другой, он проверял открытые лавки, спрашивая у их продавцов о юноше, подробное описание которого давал им всем, пока не дошёл до капеллы Богоматери.

К великому сожалению инспектора никто не видел и не знал Бруно Шульца. Сразу за капеллой он остановился, не зная идти ли дальше до университета или покрутиться ещё здесь, в центре.

И тут он почувствовал, что кто-то тянет его за полы пальто. Посмотрев вниз, он увидел одного из тех попрошаек, которые всегда снуют возле церквей и торговых площадей. Выдернув из его грязных рук пальто, он внимательно посмотрел на этого человека. Тот сидел на корточках, изображая больного, и протягивал для подаяния свою трясущуюся руку.

Инспектор наклонился к нему, подобрав полы пальто и протянул, одну из купленных, но ещё не съеденных булок. Тот хоть и взял её, но был этим подаянием не очень доволен. Скорей всего попрошайке хотелось получить хоть немного денег, чтобы купить спиртного.

– А что приятель, ты, наверное, каждый день сидишь здесь? – задал ему вопрос Леманн.

– Сижу, сижу, господин, – кивая закутанной в грязные платки головой, ответил нищий.

– Ну, тогда может быть, ты видел, проходящего тут вчера мимо тебя, примерно в это же время, юношу? Он был хорошо одет, высок, статен; светловолосый и немного худой. Возможно даже, что он каждый день проходил здесь.

– Таких здесь много ходит в университет, – ответил нищий, отворачиваясь и пряча поданную булку под рваную одежду.

Инспектор полез в карман пальто и вытащил оттуда несколько монет.

– Может тогда стоит спросить у твоих знакомых? – сказал он, перебирая пальцами деньги, и смотря на сидящих неподалёку, таких же нищих.

– Нет-нет, – остановил его попрошайка, увидев монеты. – Уж они-то точно ничего не видели.

– А ты? – вновь обратился к нему инспектор.

– Я думаю, что вы имеете в виду молодого человека по имени Бруно, – ответил нищий.

– Так ты его знаешь? – встрепенулся Леманн.

– Знаю, – ответил тот, – ни так хорошо, как вас, конечно, но знаю.

– И ты знаешь, кто я? – удивился Иоахим.

– Инспектор Леманн, – ответил нищий. – Вы служите в открытом два года назад в нашем городе отделе полиции. Как будто жандармов нам не хватало, прости Господи, – пробубнил он, перекрестившись. И уже более громко добавил: – Сами прибыли из Мюнхена. А юноша, которого вы ищете, сын судьи города.

– Так ты его видел вчера? – спросил Леманн, поражённый осведомлённостью какого-то бродяги.

– И вчера, и позавчера и во все те дни, когда он проходил мимо нас на учёбу, – ответил попрошайка.

– Значит вчера, он, как всегда прошёл мимо вас и направился в сторону университета?

– Да, прошёл, только долго отбивался от одного уродца, пытавшегося что-то у него выпросить. Мы этого человека видели впервые и приняли за своего конкурента. Он крутился и жеманничал возле молодого человека, пока тот не свернул за угол. Там они оба и исчезли. А когда наша братия решила проучить этого непонятно откуда взявшегося уродца, и, собравшись толпой, пошла следом за ними, за этим домом уже никого не оказалось.

– Точно никого уже не было? – уточнил Леманн, вцепившись в плечо попрошайки. – Ведь за домами квартал просматривается очень далеко, куда же они могли деться?

– Не знаю? – пожал плечами нищий. – Только никого там уже не было. Лишь из-под арки дома на другой стороне улицы, выехала большая чёрная повозка, и, свернув в сторону Старого моста, быстро умчалась. Вы уж не обессудьте, но если этот урод посмеет появиться в нашем квартале вновь, мы его точно побьём. Не нужны нам здесь приезжие конкуренты.

Но инспектор его уже не слушал. Бросив пару монет в банку попрошайки, Леманн выпрямился, и направился на соседнюю улицу. Пройдя за капеллу, он оказался совершенно один. Людей вокруг не было вообще. «Да, тихий район», – мелькнула мысль у него в голове.

Вдруг его внимание привлёк странный прохожий, вышедший из мясной лавки, стоящей немного в стороне от площади и примыкающей к большому дому. Этот человек был очень похож на карлика из шапито, чем сразу и привлёк внимание инспектора.

Выйдя из лавки с мешком, прихрамывая, но передвигаясь при этом довольно быстро, он направился куда-то во дворы. Инспектор проследил за ним любопытным взглядом и на подсознательном уровне отправился следом. Свернув за пару домов, он увидел, как этот человек подошёл к ожидавшей его повозке. Закинув в неё свою ношу, карлик отвязал лошадь, взобрался ловко на козлы и помчался в сторону западных кварталов.

Вот тут-то Леманн и пожалел о том, что отпустил полицейскую двуколку.

Так он и простоял, просто опустив руки и смотря вслед удаляющейся повозке, пока та не исчезла за первым же поворотом между домами.

8 глава

Абелард Вагнер тихонько приоткрыл дверь спальни своей жены и в образовавшуюся щель просунул голову. Несмотря на уже начинающийся день в комнате было ещё довольно темно. Да и плотные шторы на больших окнах, которые были полностью задёрнуты, не позволили бы проникнуть через них даже полуденному яркому солнцу.

– Заходи, я не сплю, – раздался из глубины спальни слабый женский голос.

Герр Вагнер вошёл в комнату и чуть ли не на ощупь, приблизился к огромной кровати с балдахином. Интерьер спальни был почти скрыт темнотой, хотя кое-какие предметы мебели всё-таки в ней просматривались.

Вагнер сел на стул, стоящий подле кровати и откинул тонкий занавес балдахина. На широком ложе, в окружении вышитых подушек, под толстым пуховым одеялом, лежала пожилая женщина. Нет, не старая, но уже давно переступившая порог среднего возраста. Лица её практически не было видно.

– Спасибо, что заглянул, – поблагодарила она Вагнера. – Надеюсь, ты пришёл один?

– Ну конечно один, – ответил Абелард, – а с кем же ещё?

– Я думала, что ты снова привёл этого доктора, Адольфа Менгера. Прошу тебя, не приводи его больше ко мне. Он мучает меня своими кровопусканиями, после которых я чувствую себя ещё хуже.

– Больше, ты его не увидишь, обещаю, – сказал Абелард, склонившись над женщиной. – Сегодня к тебе придёт другой человек. Он тоже доктор, поселившийся в нашем городе совсем недавно. Надеюсь, что его помощь окажется куда действенней, чем лечение Менгера.

– Прошу, не мучь меня и себя докторами, – резко взмолилась женщина. – Поверь, мне уже никто не поможет. Лучше я умру спокойно, от естественного течения своего недуга, чем от ужасных пыток, которым меня может подвергнуть очередной врач.

– Я слишком люблю тебя, чтобы позволить себе и тебе опустить руки, и не предпринимать каких-либо попыток для твоего излечения, – возразил Вагнер. – Так что извини, но я всё же позволю этому доктору осмотреть тебя. По крайней мере, я смогу составить о нём, как о лекаре, своё собственное мнение.

– Как хоть его имя? – поинтересовалась женщина, поняв, что спорить с мужем бесполезно.

– Его фамилия Штанц, – ответил ей Вагнер, – доктор Хенрик Штанц.

– Странное имя, – проговорила, тяжело вздыхая, женщина. – Он еврей? И когда ты его приведёшь?

– На еврея он вроде не похож. А вообще, кто знает?! – пожал он плечами. – Я жду его в ближайший час, – сообщил ей муж, взглянув на карманные часы, но из-за мрака в комнате, он не смог рассмотреть на них даже стрелок, поэтому убрал часы обратно.

– Это Бог покарал нас за наши грехи, – вновь сказала женщина. – Поэтому у нас и не было больше детей, поэтому я и умираю.

– Не за что нас карать, – ответил ей муж. – Мы просто не успевали завести детей из-за моей службы, вот и всё.

– Ну а как же наш первенец? – хрипло спросила пожилая фрау и по её щекам нескончаемым потоком потекли слёзы.

Вагнер отвернулся и закусил нижнюю губу.

– А то, как мы обвенчались в церкви Святого Фомы, ты тоже забыл?

– Это было давно, – ответил Вагнер, сглотнув возникший в горле ком. – И к тому же, никто из пасторов не знал, что я католик. Так же, как никто здесь не знает твоей семьи и то, что раньше ты была лютеранкой.

– Кроме Него, – горестно возразила женщина, указав пальцем в потолок, намекая тем самым на Всевышнего. – И разве не достаточно того, что я потом тайно крестилась в нашем соборе, став католичкой? Или ты считаешь – этих грехов мало, чтобы Бог отвернулся от нас? – И, видя, что муж молчит, добавила: – Лишь только поэтому у нас нет детей. Лишь только поэтому я заболела. Всё правильно, всё верно, – покачала она головой.

– Ничего не правильно, – резко запротестовал герр Вагнер. – Разве мало среди честных католиков бывает смертельно больных людей!? Разве не умирают они от недугов и несчастных случаев!? Так что не говори глупостей, дорогая. Вот увидишь, ты обязательно поправишься. Обязательно.

Женщина попыталась вроде как улыбнуться, но у неё ничего не вышло, и тогда она просто похлопала мужа своей дрожащей рукой по плечу.

Абелард Вагнер закрыл глаза и на мгновение мысленно перенёсся в своё далёкое прошлое, когда будучи ещё студентом юридического факультета Лейпцигского университета, он впервые увидел свою будущую супругу.

Был конец весны. Ярко светило солнце. Она выходила из Thomaskirche, а он прогуливался с друзьями по Рыночной площади. Светловолосая, с веснушками на миловидном лице, задорно смеющаяся в окружении молодых людей, оказавшихся её братьями, она сразу вызвала к себе интерес юного студента Вагнера. Он тоже ни с того ни с сего громко рассмеялся и тем самым привлёк к себе её внимание. Их взгляды пересеклись и можно сказать, навеки, соединились. И в одно мгновение им обоим стало ясно, что жить друг без друга они больше не смогут. Проследив за ней до самого её дома, Абелард стал каждое утро класть на его порог букет собранных им цветов. Однако заметив, что иногда эти букеты выкидывались выходившими из дома братьями, он высмотрел, какое окно принадлежит комнате девушки, и стал уже бросать ей цветы в него, ведь из-за весеннего зноя рамы её окна были почти всегда открыты. А когда душный воздух отступал перед вечерней прохладой, Эльза садилась возле окна своей спальни с лютней, и искусно на ней играя, услаждала слух молодого человека своим дивным пением, в конце концов, окончательно пленив его сердце. И хоть поначалу девушка делала вид, что не замечает притаившегося за пышными кустами растущей у окна черёмухи юношу, уже через неделю она стала слать ему свои едва заметные воздушные поцелуи, а ещё через несколько дней они, наконец, впервые друг с другом заговорили, когда девушка направлялась в продуктовую лавку.

Она ходила туда каждый день, но молодой человек лишь сопровождал её по другой стороне улицы, ни на минуту не сводя с девушки влюблённого взгляда. Эльза игриво и кокетливо поправляла всё время волосы и с лучезарной улыбкой всю дорогу смеялась. То ли над нерешительностью своего воздыхателя, то ли пытаясь, таким образом, ещё больше ему понравиться. В её руках всегда была корзина, которую она одной рукой прижимала к своему стройному стану. И вот, или ей самой надоела застенчивость её тайного ухажёра, или действительно невзначай, однажды заполнив корзину фруктами, и возвращаясь уже с городского рынка, домой, она рассыпала свои покупки по всему переулку. Тут-то, наконец, и подошёл к Эльзе со своей помощью, настойчиво ухаживающий за ней уже много дней, молодой человек. Так начинался их страстный роман. И так он продолжался до самого его знакомства с её семьёй. То, что они протестанты, он догадался, когда ещё видел их ежедневные походы в церковь Святого Фомы. Но то, что они будут против союза Эльзы с ним, он поначалу даже не представлял.

Её семья принадлежала к старому, но уже захудалому роду Хофманов, но придерживалась очень строгих правил и не желала своего соединения с Римско-католической церковью. Пока отец девушки, видя всю безнадёжность ситуации из-за любви дочери к статному студенту, не выдвинул им свои условия и не согласился на слияние его фамилии с фамилией Абеларда, если тот станет протестантом и обвенчается в их протестантской церкви. Не видя другого способа заполучить себе в жёны полюбившуюся ему девушку, Вагнер согласился на это требование своего будущего тестя. Однако в итоге выполнил его только наполовину, обвенчавшись в церкви Святого Фомы, будучи не отречённым католиком, которым так и остался до конца своей жизни.

Сразу после венчания и до получения диплома, Абелард поселился с женой в снятой им на собственные сбережения комнатке, расположенной неподалёку от своего университета. Ну не желал он, даже несмотря на все уговоры тестя, переселяться из общежития, хоть и временно, к своей жене. Да и после окончания обучения, руководство университета иногда выделяло лучшим своим выпускникам на имеющихся в его собственности землях участки под постройку жилья. Но, правда, была и ещё одна веская причина, нравственная.

Ведь их тайные встречи до брака закончились внезапной беременностью девушки и если бы через три-четыре месяца, после обручения, она родила, то скандала со стороны её семьи невозможно было бы избежать. И Абеларда и Эльзу, очень тяготило их согрешение. Он даже не мог себе позволить привести в свой дом лекаря, ведь Лейпциг – город маленький, и её отцу и братьям, тогда быстро всё стало известно. Поэтому ввиду своего интересного положения, девушка появлялась на улицах как можно реже, а округлившийся живот старалась скрывать под пышными нарядами.

И вот, в одну из холодных зимних ночей, их маленькая комнатка огласилась плачем младенца. С утра у Эльзы начались схватки, и она целых несколько часов героически сдерживала свои крики и стоны, от невыносимых предродовых болей. Всё это время за окном ей вторил дикий ледяной ветер, в печурке потрескивали дрова, а на столе медленно таяли в старом почерневшем шандале свечи.

Абелард стоял перед супругой на коленях и держал её за руки. Он бесконечно винил себя за трусость и очень сожалел, что не привёл жене доктора. Но к счастью после долгих мучений, девушка, наконец, благополучно разродилась.

Опасаясь, что владелица их дома услышит крик малыша, Абелард мгновенно прикрыл ему рот ладошкой. Это был мальчик, и как юноше показалось, весьма здоровый и крепкий, правда немного влажный и сморщенный. Ведь Вагнер впервые видел только что родившегося ребёнка. Всё-таки он был студентом юридического факультета, а не медицинского. Абелард сам обрезал пуповину, (преждевременно узнав, как это делается из специальной литературы взятой им в библиотеке своего университета) и положил младенца в заранее подготовленную корзину.

Эльза, вымотанная окончательно, лежала, закрыв глаза. Её грудь едва вздымалась. Вагнер осторожно вытащил из-под жены мокрое постельное бельё, и засунул его в холщовый мешок. Затем достал из верхнего ящика старого комода туго набитый кошелёк. Эта вещица была Абеларду особенно дорога, ведь её ему подарила Эльза, вышив серебряными нитями на льняном мешочке с застёжкой его инициалы: А. и В. Но не найдя, куда пересыпать из него деньги, он положил кошелёк в корзину с младенцем, которого накрыл оторванным от оконной занавески куском серой грязной материи. Затем накинул на себя помятое пальто и, затушив свечные огарки, покинул комнату.

Осторожно спускаясь по скрипучей лестнице, он зря надеялся незаметно выскользнуть из дома на улицу. В вестибюле его ждала неожиданная встреча с квартирной хозяйкой.

– Куда это вы собрались на ночь глядя? – поинтересовалась старая худая фрау, осветив лицо перепуганного молодого человека, лампадой. – Уж не случилось ли чего? Я, знаете ли, услышала резкий женский или детский вскрик и поэтому проснулась. Что ваша супруга? Она всё ещё больна?

Последние два месяца, из-за редких выходов девушки на улицу, Вагнеру приходилось лгать, что Эльзе нездоровится.

– Кхм, – кашлянул от волнения, Абелард, – вы знаете, я думаю, что вас разбудила вьюга. Слышите, как воет? – подняв указательный палец, спросил он, пытаясь привлечь внимание женщины к грохочущим порывам ветра, заставляющим скрипеть вывеску у дома и дрожать входную дверь.

– А что у вас за корзина?

– Мне приходится выносить в ней кое-какие вещи, запачканные в ходе моих учебных экспериментов, – постарался оправдаться, молодой человек. – Я же студент и иногда так готовлюсь к предстоящим экзаменам.

– Смотрите только не переусердствуйте, – погрозила костлявым пальцем фрау, с явным недоверием в глазах к услышанному ей объяснению. – Только пожара мне в моём доме и не хватало.

– Ну, что вы, – закачал отрицательно головой, юноша, – как можно.

И не желая больше подвергаться допросу со стороны подозрительной хозяйки, обошёл её и спешно покинул дом.

Оказавшись на улице, он быстрым шагом, сквозь обжигающий студёный ветер, направился к церкви Святого Фомы. Надежда на то, что в ней кто-то есть оправдалась. В нижнем окне маленькой башенки, пристроенной с противоположной от входа стороны, светился огонёк.

Перед церковью располагалась рыночная площадь, и сейчас она была вся заставлена кибитками. Цыгане. Они частенько колесили по городам и давали представления. Но если верить людям, основной промысел цыган состоял в обворовывании их зазевавшихся зрителей или же граждан пришедших на рынок что-то купить.

Абелард пересёк площадь и приблизился к светившемуся окошку церкви. Разглядеть, кто там находился через мутное стекло ему так и не удалось. Тогда он подошёл к главным дверям и что было мочи, постучал в них. Надежды на то, что его услышат, из-за завывания ветра в архаичных готических сводах церкви, было мало. Однако вскоре до него всё-таки донёсся из-за дверей шум тяжёлых шаркающих шагов и чьё-то недовольное бормотание.

Быстро оставив корзину в портале у входа, Абелард сбежал по ступенькам вниз и нырнул за растущее рядом с церковью дерево. Несколько минут он не слышал ничего, кроме бушующей вьюги. Но вот дверь церкви со скрипом отворилась, раздалось какое-то не совсем католическое ругательство, и последовавший за ним громкий дверной хлопок, да такой, что стало слышно, как зазвенел цветной витраж над входом.

Высунув голову из-за ствола, Абелард шарящим взглядом обсмотрел весь приступок у церкви. Никого. Корзина исчезла. Тяжело вздохнув, он вытер струившийся со лба пот, и чуть ли не бегом отправился обратно к себе домой. Вернее в снимаемую им комнатушку, где в абсолютной темноте, одна, под жуткое завывание вьюги, лежала и стонала его несчастная обессиленная жена.

С огромным трудом ему удалось потом её убедить, что у них не было другого выхода, и что ребёнок теперь в надёжных руках. Если утрированно – в руках Господа.

Несколько дней несчастная девушка провалялась после родов в кровати. Вагнер страшно переживал, и не только из-за жены, но и из-за содеянного им преступления. Каждый день он заходил в церковь Святого Фомы, в надежде хоть что-то узнать о дальнейшей судьбе своего ребёнка. Но её толстые стены надёжно хранили свою тайну.

– О чём ты задумался? – спросила его супруга, неожиданно прервав герр Вагнеру течение мыслей.

– Да так, – пространно ответил он, разомкнув веки и вновь оказавшись в полутёмной душной комнате, – кое-что вспомнил.

Женщина с силой, на какую только ещё была способна, сжала ладонь мужа и тихо произнесла:

– Да, я тоже.

В их странном разговоре вновь наступила пауза, а в комнате повисла странная звенящая тишина. И неизвестно, сколько бы она ещё продолжалась, если её внезапно не нарушил шум въехавшего во двор их дома экипажа, громкие шаги людей, и последовавший через минуту стук в дверь. На разрешение войти, в спальню зашёл слуга, который доложил, что приехал какой-то важный герр, называющий себя доктором.

– Ах! Ну, наконец-то! – воскликнул обрадованно Вагнер, и приказал вести этого господина прямо сюда.

– Ты его даже не встретишь? – удивилась женщина.

– А зачем? Доктор поймёт, что я нахожусь возле больного человека и не могу его оставить одного.

Через пару минут в коридоре послышались шаги, и дверь в спальню вновь отворилась. На пороге возник крупный мужчина. Это был Хенрик Штанц. В одной руке он держал большой саквояж, а в другой, длинную трость со сверкающим даже в такой темноте набалдашником.

– Добрый день, доктор, – поприветствовал его, вставая и подходя к нему, герр Вагнер.

Впустивший доктора в комнату слуга, тут же закрыл за ним дверь, и комната вновь погрузилась во мрак.

– Добрый день, герр Вагнер, – ответил вежливо и тихо мужчина.

– Можете говорить громче, доктор, – послышался слабый голос женщины с кровати. – Я не боюсь громкого звука.

– Но, кажется, вы боитесь света, – заметил доктор, подойдя к кровати на которой она лежала. – Позвольте мне зажечь свечу, – обратился он к женщине, и, не дожидаясь её ответа, чиркнул огнивом и зажёг фитиль большой свечки воткнутой в позолоченный шандал, расположенный на этажерке.

– А это не навредит моей жене? – боязливо спросил Вагнер.

– Ни в коем случае, – успокоил его Штанц, ставя на прикроватную этажерку свой саквояж.

При свете свечи доктору открылась совсем другая картина. Перед ним лежала пожилая женщина со странным цветом лица. Её кожа была покрыта какими-то тёмными пятнышками и при этом казалась настолько тонкой, что через неё виднелись мелкие капилляры синего цвета. Зрачки глаз женщины были бесцветны, а лицо настолько худым, что по её черепу можно было изучать анатомию. Между потрескавшихся чуть раздвинутых, вывернутых губ, белели дёсны пожелтевших зубов. Зрелище было не для слабонервных людей.

Даже её собственный муж, давно не видевший свою жену при свете, немного вздрогнул и невольно отвернулся.

– Будете делать осмотр? – спросил он доктора, полезшего в свой саквояж.

– Если вы имеете в виду, что мне нужно поставить диагноз, то уверяю вас, мне всё понятно и так, – ответил Штанц, вытащив из саквояжа несколько стеклянных мини сосудов и какие-то тонкие трубочки. – Ещё когда у меня дома, вы рассказали о симптомах болезни вашей жены, и её светобоязни, мне всё стало ясно, – сказал доктор. – Лучше присядьте, – предложил он суетившемуся вокруг него Вагнеру, – и подождите, пока я проведу первую процедуру очищения.

– Процедуру очищения? – переспросил Абелард, садясь в кресло возле закрытого шторой окна.

– Да, очищения, – повторил Штанц, разворачивая на столе, возле кровати, нечто подсумка с множеством хирургических инструментов. – Только сразу предупреждаю вас, что не обещаю стопроцентного выздоровления вашей супруги. Болезнь слишком запущена.

– Позвольте вашу руку, – обратился доктор к женщине.

– Боже, опять! – воскликнула несчастная. – Прошу вас, только не делайте кровопусканий, – взмолилась она.

– Мне необходимо проверить вашу кровь, – пояснил Штанц, – а для этого нужно взять небольшое её количество. У вас есть ванночка для процедуры кровопусканий?

– Она здесь, – сказал, вставая Вагнер, и подойдя к кровати жены, вытащил из-под неё маленькую, глубокую ёмкость, с носиком для слива. Это и была та самая ванночка, которой постоянно пользовался Адольф Менгер.

Фрау Вагнер с трудом вытащила из-под одеяла свою левую руку и протянула её доктору. Он вынул из саквояжа ланцет, быстро окунул его несколько раз в жёлтое пламя свечи и подошёл к больной женщине. Затем Штанц засучил ей рукав пеньюара и, подсунув под сгиб руки маленькую ванночку, сделал ей резкий, и точный прокол в вене, которая была исполосована затянувшимися ранами от предыдущих кровопусканий ланцетом Адольфа Менгера.

Потёкшая слабо кровь была почти чёрного цвета. Набрав её совсем немного, Штанц прижал к проколу кусочек мягкой, чем-то набитой ткани, и согнул женщине руку.

– Подержите пока так, – сказал он ей. – Мне необходимо узнать какого типа у вас кровь.

Доктор взял заполненную ванночку, поставил её на стол и стал производить над ней странные манипуляции. Вытащив из саквояжа кусочек материала, похожего на хрусталь, он на него капнул каплю крови женщины, набрав её из ванночки с помощью миниатюрной стеклянной колбы на один конец которой был одет кожаный мешок похожий на пузырь. Затем Штанц стал по отдельности брать из каждого сосуда, понемногу жидкости, так же напоминающей кровь, и смешивать её на кусочке хрусталя, перед каждым новым разом протирая его тканью, с кровью больной женщины. При этом в каждую новую, получаемую смесь, он добавлял крупицы какого-то зеленоватого порошка.

Вагнер, внимательно наблюдающий за Штанцем, видел подобные опыты на своих глазах впервые. Однако досадное выражение доктора при каждом таком смешивании жидкостей, вызывали в нём всё большую тревогу. И вот, смешав, наконец, кровь женщины с жидкостью из последней принесённой им баночки и с частицей неизвестного порошка, Штанц радостно воскликнул:

– Converged(Нашёл лат.)!

– Простите, доктор? – не поняв, переспросил с волнением Вагнер.

– Ах, извините, – ответил Штанц. – Я хотел сказать, что нашёл наконец-таки ту кровь, которая подойдёт вашей жене.

После этого доктор подошёл к прикроватной этажерке и начал там что-то мастерить. Из саквояжа он вынул предмет, напоминающий небольшую трость. Только она имела основание для установки на ровную поверхность и к тому же внутри себя скрывала металлический стержень, который доктор из неё вытащил. Так, у него получился настоящий штатив, к верхнему краю которого с помощью тонкой бечёвки он закрепил тот самый стеклянный сосуд, из которого брал жидкость последней, только предварительно закрыв его странной крышкой с торчащими из неё трубками и перевернув сосуд донышком вверх. Затем, он вытащил из саквояжа тонкую длинную верёвку из какого-то мягкого материала, на одном конце которой имелся ещё более тонкий предмет, чем-то напоминающий заточенное перо с косым срезом. На одну торчащую из крышки банки трубку доктор натянул вытащенный им предмет, а другой конец трубки поднял и просто засунул под держащую сосуд бечёвку. Свободной рукой он достал из саквояжа стеклянный флакончик и зубами вытащил из него пробку. Вырвавшийся из него необычайный аромат моментально заполнил всю комнату, приятно защекотав пазухи носа герр Вагнера. Этот божественный запах напомнил ему исходящее от цветущего майского разнотравья дурманящее амбре. Так пахли букеты, которые он когда-то собирал для своей будущей жены. Штанц поднёс флакончик к руке женщины и, перевернув его, уронил ей на место сгиба предплечья пару капель какой-то чудо-жидкости. Потом снова заткнул флакон, убрал его и хорошенько растёр эту ароматную жидкость в месте прокола. Когда с пера закапала бурая жидкость, он вонзил его женщине в руку, засунув его косой заточенный край достаточно глубоко ей под кожу. Несчастная немного скорчилась, но стерпела. Затем он взял тряпичную перевязку и намотал её в месте укола на изгиб руки. Посмотрев внимательно, как набухла проводящая из подвешенного сосуда трубка, которую Вагнер поначалу принял за верёвку, он сказал:

– Теперь придётся подождать. Вашей жене нужно восполнить силы, прежде чем я начну очищать ей кровь.

– Я никогда, ничего подобного не видел, – признался Вагнер, подходя к чудному устройству, сделанному доктором на его глазах.

– Ну что вы, – отвёл его комплимент Штанц. – Это изобретение принадлежит не мне, а древним лекарям, проводившим подобные опыты вливания различных жидкостей в человеческий организм, через проткнутые иглами перья птиц и полые, тонкие, отполированные изнутри трубчатые кости мелких пернатых. Одного из тех самых именитых учёных звали Герон Александрийский. Он же описал результаты своих опытов в старинных трактатах, откуда я и позаимствовал эту систему, немного усовершенствовав её, благодаря достижениям нашего времени. Хотя и наш с вами соотечественник Эльшольц так же привнёс в эту науку немало полезного, сделав на основе своих опытов множество важных открытий. Правда бедняга тогда так и не понял, что у каждого человека кровь отличается по составу. Да и я-то к этому пришёл совсем недавно, путём проб и множества ошибок, – вздохнул Штанц. – А в этом сосуде находится уже очищенная кровь, сходная по составу с кровью вашей жены.

– А где вы её взяли? – поинтересовался Вагнер.

– У здорового человека, – ответил Штанц. – Я ведь служил когда-то в военном госпитале, а там этого добра было много. У меня имеется целый небольшой набор, самых разных видов крови. И если бы вы только знали, чего мне стоило её сохранить! Не забывайте, ведь я не просто доктор, я учёный. Но, к сожалению, не в каждом докторе он есть, – заметил, опять вздыхая, Штанц.

– А что же это? – вновь задал вопрос Вагнер, показывая пальцем на странное приспособление.

– Через это приспособление я постепенно восполню нехватку крови в организме вашей жены, – пояснил доктор. – Для этого я использую тонкую очищенную и обработанную в специальном растворе кишку одного крупного грызуна и острое, заточенное гусиное перо. Полость в пере делается с помощью тончайших игл. Посмотрите, – сказал он, указав на развёрнутый подсумок, – у меня их много. И если будет нужно, я сделаю ещё. Ведь использовать перья можно только один раз. Все эти вещи органического происхождения, и после специальной обработки, хранятся у меня в специальном растворе, чтобы не потерять своих свойств. А когда состояние вашей супруги улучшится, я сделаю несколько безболезненных для неё, но очень необходимых кровопусканий, и, очистив в своей лаборатории её кровь, волью ей её обратно. Это, если не вылечит, то хотя бы облегчит и улучшит, состояние вашей жены. А сейчас, ей необходимо восполнить свою потерю, иначе процедура очищения лишь убьёт больную.

Доктор подошёл к стеклянному сосуду, из которого поступала жидкость в тело несчастной женщины, приоткрыл его донышко, которое, как, оказалось, тоже имело съёмную крышку, и всыпал туда из бумажного свёрточка, несколько гранул какого-то порошка, воткнув крышку обратно.

– Это лекарство на основе высушенного сока разных лечебных трав, – пояснил он, следящему за его действиями Вагнеру, и добавил, – способом, известным лишь нескольким докторам на всей земле.

Даже ещё не видя результатов от лечения Штанца, Абелард Вагнер уже был в восторге от всего того, что доктор при нём сделал. От наблюдающего за его реакцией на свои действия доктора, это, конечно, не ускользнуло. Казалось, он, словно ждал момента, когда восхищение Вагнера достигнет своего апогея, чтобы, наконец, задать ему нужный вопрос:

– Сможете ли вы завтра быть дома в это же время, чтобы принять меня? – спросил он Абеларда.

– Конечно, смогу, – ответил тот, не задумываясь.

– Тогда, если меня отпустят, я постараюсь не опоздать, – сказал Штанц, посмотрев на Вагнера.

– А кто же вам может помешать? – с нескрываемым волнением, поинтересовался тот.

– Ну, как же, ведь меня могут вызвать в полицейский участок, – ответил Штанц.

– Поясните? – потребовал Вагнер.

– Видите ли, сегодня, перед моим приездом к вам, мой дом посетил инспектор Леманн. Он был очень откровенен в своих подозрениях на счёт меня; задавал много вопросов о моём временном проживании в доме убитой семьи Хорьх, интересовался, когда и в какое время я от них съехал. Его наводящие вопросы и подозрительный взгляд, вызвали у меня опасения, что я у вашего инспектора первый подозреваемый. Он бы ещё долго мучал меня своими расспросами, если бы я не сослался на то, что меня очень ждут. И пока я не сказал ему, что еду к вам, он от меня не отстал. А когда я садился в свой экипаж, пообещал, что наш разговор не закончен, и в ближайшее время мы с ним ещё встретимся.

После высказанного недовольства, доктор вновь внимательно посмотрел на реакцию герр Вагнера. Как только Штанц закончил говорить, Абелард встал с кресла и заходил по комнате, сложив за спиной руки.

– Ах, да что же это он себе позволяет! – наконец воскликнул в сердцах Вагнер. – Можете не переживать доктор, – сказал первый советник подходя к Штанцу, делающему вид, что он наблюдает за процессом поступления жидкости в руку больной женщины и затягивающему в этот момент узел на трубке, – больше он вас не побеспокоит. Я сегодня же переговорю с начальником полиции. Я уверен, что такой человек как вы, просто не может быть замешан в чём-то непристойном, и уж тем более в истории с убийством.

– Никоим образом, уверяю вас, – чуть кланяясь в знак благодарности, сказал Штанц.

– Только прошу об одном вас, доктор, – обратился к нему Вагнер, – вылечите мою жену. Помогите ей встать на ноги.

– Я сделаю всё, что будет в моих силах, – торжественно пообещал Штанц.

Вагнер пристально посмотрел на него, и понял, что доктор говорит искренне. Его это успокоило и он сел обратно в кресло.

Штанц тем временем подошёл к женщине и вынул из её вены проводящую жидкость трубку. Затем он собрал своё приспособление, свернул подсумок и вновь обратился к Вагнеру:

– Теперь, пусть ваша жена отдыхает, – сказал он. – Сейчас она спит, но когда проснётся, пусть поест говяжьего бульона на хорошо и долго проваренных костях. После приёма пищи дайте ей это, – и он положил на стол, вытащив из саквояжа, несколько бумажных пакетиков.

– Что это, доктор?

– Это толчёный древесный уголь с кое-какими растительными добавками, – объяснил Штанц, закрывая саквояж и направляясь к дверям. – Завтра, после завтрака, пусть примет ещё один пакетик. Достаточно его содержимое высыпать в тёплую воду и выпить.

– Спасибо доктор, – поблагодарил его Вагнер, и тут же спросил, – а сколько я вам должен за приход?

– Рассчитаетесь, когда ваша супруга поправится, – ответил Штанц, – и предупреждаю вас, я не всегда беру за лечение деньги.

После последней фразы доктор загадочно улыбнулся, широко растянув свои щёки, и вышел из комнаты, оставив герр Вагнера в полном недоумении.

9 глава

Трактир «Weiser Main», что обозначало не что иное, как Белый Майн (часть реки протекающей по землям Баварии) располагался на самой окраине Вюрцбурга, недалеко от западных, мало заселённых на то время районов.

Сюда любили заходить фермеры, лавочники и ремесленники всех мастей. Открываясь рано утром и закрываясь поздно вечером, трактир приглашал всех желающих зайти в него и выпить кружку свежего пива или же отведать вкусных местных блюд, придающих заведению особый колорит.

Запах жареного мяса разносился далеко за пределы трактира и тем самым привлекал не только завсегдатаев, но и тех, кто просто оказывался неподалёку. Особенно если учесть, что стараниями его хозяина, именно в этой части города, больше не было ни одного питейного заведения. Герр Шумахер, владелец кнайпа, просто всех выжил, в прямом и переносном смысле.

Но сейчас был день, и большинство людей ещё находились либо на работе, либо решали какие-то свои дела. Ажиотаж как всегда ожидался только к вечеру.

Герр Шумахер спокойно стоял за стойкой и большим полотенцем протирал глиняные пивные кружки. Вдруг входная дверь скрипнула, и в его заведение зашёл совсем незнакомый ему человек. По внешнему виду посетителя было видно, что он военный. У него за плечами висел большой и, судя по оттянутым чёрным лямкам, увесистый ранец. На вид мужчине было не больше тридцати лет. Довольно рослый и широкоплечий с прямым выдающимся носом и глубоко посаженными большими глазами, правильно очерченным ртом и овальным подбородком, он выглядел бы довольно привлекательным для многих представительниц женского пола, не будь скромно одет.

Из-под старомодной шляпы с высоким цилиндром, охваченным пряжкой над широкими загнутыми полями, (такие головные уборы Шумахер видел когда-то только у моряков) торчали светлые волосы. Сам же человек, был одет в поношенную шинель серо-стального цвета, через не застёгнутые верхние пуговицы которой, виднелся тёмно-зелёный солдатский китель с красным кантом на чёрном воротнике и повязанный на шею платок.

Похлопав замёрзшими от холода руками, человек огляделся. В тёплом уютном питейном заведении сейчас было немного сумрачно и серо. Посмотрев на Шумахера, посетитель прошёл к ближайшему столику, и, скинув с себя старый потёртый армейский ранец из телячьей кожи, уселся на деревянный скрипучий стул с низкой и неудобной спинкой.

– А что, любезный, – обратился он хрипловатым простуженным голосом к хозяину заведения, – неплохо было бы согреться доброй кружкой тёплого пунша.

– Извините, но могу предложить только пиво, вино, яичницу и жаркое из курицы, – сказал Шумахер, откладывая своё занятие и подходя к посетителю. – Ничего другого у нас пока нет, – пояснил он, видя вопросительный взгляд гостя.

Скинув шляпу на стол и разгладив вывалившийся из-под неё взъерошенный соломенный чупрун, человек на секунду задумался, а потом произнёс:

– Ладно, приятель, давай всё то, что ты перечислил. Да только смотри, чтобы пиво было свежим, а обед горячим. Я, видишь ли, жутко промёрз, а мне ещё необходимо будет найти место для ночёвки. Кстати, я был бы признателен тебе, если бы ты подсказал мне такое.

– Могу только посоветовать поискать в самом городе, – пожимая плечами, ответил Шумахер.

Оставлять у себя незнакомца, который не имел респектабельного вида и явно напрашивался на ночлег, он не захотел. Тем более что от опытного взгляда трактирщика не ускользнул и весьма длинный фиолетовый шрам на верхней части лба незнакомца, чуть прикрытый длинной чёлкой волос, который мог говорить о его ранении в голову и вследствие этого возможной контузии. А от подобного контингента можно было ожидать чего угодно.

– Ну, хорошо, – махнул небрежно рукой посетитель, – поторопись тогда с обедом. Вдруг мне повезёт, и я не только найду кров на ночь, но и наймусь куда-нибудь на работу. Надоело путешествовать, пора найти своё место в моей новой гражданской жизни. Ну, корми же меня!

– Сейчас всё будет, – сказал Шумахер разговорчивому гостю, и направился за стойку.

Там была дверь, ведущая в кухню, где готовились обеды, и варилось пиво. Главными помощниками хозяина, была его жена и их сын подросток.

Пока человек ждал свой заказ в заведение зашёл ещё один посетитель. Он не стал ничего рассматривать, а обывательской свободной походкой направился сразу к стойке. Как раз в это время с кухни вышел мальчуган лет одиннадцати, нёсший первому посетителю его заказ. Вслед за ним появился и сам хозяин.

– А, Хейн! – воскликнул Шумахер, обращаясь к человеку возле стойки. – Что-то ты сегодня пришёл раньше обычного.

– Просто у меня полно ещё и других дел, – ответил тот, шмыгая носом. – Надеюсь всё готово?

– Да, конечно, – сказал Шумахер, посмотрев на то, как посетитель за столиком, накинулся на принесённый ему обед. – Провиант стоит у внутренних ворот, можешь подъезжать к ним и забирать свои заказы, – обратился он к своему собеседнику.

– Повозка уже там, – сказал тот, опять шмыгая носом и утираясь, – позволь пройти через кухню.

– Да что с тобой? – вновь задал ему вопрос Шумахер.

– Ах, похоже, я простыл, – ответил собеседник, махнув рукой. – Эта странная сырая погода, которой я не припомню в нашем городе с самого моего рождения, кажется, окончательно доконала меня.

– Обратись к своему хозяину, доктору, – посоветовал ему Шумахер. – Неужели он откажется вылечить своего дворецкого.

– Доктор всё время занят. Да и недосуг ему до меня. Ничего, как-нибудь выхожусь, – отмахнулся собеседник. – Просто, понимаешь, надоело заниматься всеми делами сразу. Ведь весь дом почитай на мне. И ремонт какой, и уборка, и прислуга, и кухня, и ещё доставка продуктов, будь она неладна, – раздосадовано пожаловался он.

– Так скажи доктору, чтобы нанял тебе помощника, – посоветовал своему собеседнику Шумахер, смотря на посетителя, доевшего свой обед и выпившего одним залпом кружку пива.

Будучи весьма прижимистым и жадным, как все лавочники, он переживал, чтобы посетитель не оставил его без оплаты за съеденный обед и выпитое пиво. Но опасения Шумахера оказались напрасными. Посетитель вынул толстый кошель из расстёгнутого мундира и подозвал мальчика, чтобы расплатиться.

Сын Шумахера, зная все расценки, озвучил сумму и тут же получил долгожданную оплату за поданный обед. Наблюдающий за всем этим хозяин, вдруг вскинул свои кустистые брови и толкнул в плечо своего собеседника.

– А вот же сидит, – указал он ему кивком головы на единственного посетителя своего заведения, – готовый наняться на любую работу и желающий обрести кров клиент. – И добавил, усмехнувшись: – Если, конечно, ты договоришься насчёт него со своим хозяином, потому что никаких рекомендательных писем у этого, по всей видимости, бывшего вояки, уж точно нет.

– С этим проблем не будет, – махнул рукой собеседник трактирщика, моментально устремив свой оценивающий взор на указанного человека. – Просто в агентстве, в которое я обращался за поиском рабочих по найму, больше не осталось свободных людей. Один из них уже пошёл к доктору домашним лакеем, другая – кухаркой, ну а я, ввиду всё-таки большого опыта и хороших рекомендаций, дворецким и соответственно управляющим. С меня-то доктор и начал, явившись в агентство, а, уже изучив мои рекомендации, отдал все бразды правления и набора необходимого ему штата остальных слуг, мне. Ему-то понятное дело недосуг этим заниматься было лично, но вот почему его супруга не принимает никакого участия в ведении хозяйства по дому, это для меня до сих пор не ясно. У неё даже нет камеристки. Что очень странно для такой фрау. В итоге я совмещаю работу слесаря, истопника и вообще всей прислуги. Сам езжу за продуктами, сам отвожу бельё в прачечные и сам его забираю. И вообще у нашего доктора насчёт чистоты особые и очень строгие взгляды. Скажем так, он на ней просто помешан. Вот я и верчусь как недобитый перепел на вертеле. Ну не найти в нашем городишке квалифицированных домашних лакеев. Правда у доктора есть ещё свой личный слуга, но он выполняет только особые поручения хозяина. Да и видел бы ты его; мерзкий, горбатый и хромой. Что с такого толку-то?

– Эй, дружище, – окликнул собирающегося покинуть кнайп посетителя Шумахер, – ты, кажется, искал работу и кров?

– Искал, – ответил тот, оборачиваясь.

– А работа привратника вам подойдёт? – задал ему вопрос собеседник Шумахера, обратившись к посетителю на «вы».

– Подойдёт, если в придачу к ней, я получу крышу над головой и пропитание, – ответил человек, оглядывая задавшего ему вопрос посетителя с ног до головы.

Это был высокий худой мужчина лет сорока пяти с вытянутым лицом, напоминающим морду английского пони.

– Всё это будет у вас приятель, – заверил его мужчина. – Как ваше имя?

– Моё имя Маркус Фабер, – представился посетитель, не сняв шляпы. – А кто вы?

– Я управляющий одного господина, живущего здесь неподалёку. Меня зовут Хейно Грин. Если вы согласны поступить на службу к моему господину, то должны быть готовы к любому физическому труду и исполнению поручений не только хозяина, но и моих. Ну и, разумеется, придётся подписать контракт, в котором указанные мной условия труда, оплаты и проживания, необсуждаемы.

– Идёт, – сразу согласился человек, назвавшийся Маркусом. – Я хоть в прошлом и военный, но могу практически всё. Тем более что у меня всё равно нет ни собственного дома, ни семьи.

– Пройдите тогда на задний двор заведения и помогите мне загрузить на повозку продукты, – сказал ему Хейн. – А затем мы отправимся к месту вашей новой службы.

Маркус Фабер не задавая больше вопросов, развернулся и вышел из заведения. Хейн поблагодарил Шумахера за столь внезапную находку долгожданного помощника, и, попрощавшись, вышел вслед за Фабером.

Когда они подъехали к особняку доктора Штанца Фабер ахнул. Такого красивого дома и большой усадьбы, он не ожидал увидеть.

Стояла осень и все деревья в округе окрасились ядовитой, но чарующей желтизной. Место было уединённое, окружённое красивыми ландшафтами, призывающими любого смотрящего на них человека к чтению поэзии и написанию этюдов.

Повозка вкатилась в распахнутые ворота, объехала имеющуюся в центре переднего двора клумбу с уже увядшими цветами, миновала парадный вход с крытой колоннадой и широкой лестницей, и завернула за особняк, где остановилась возле маленького крыльца. Это был вход на кухню. Рядом с ним, прямо в фундаменте, располагалась ещё одна дверь, за которой находился огромный подвал для хранения продуктов.

Фабер скинул ранец и помог разгрузить повозку. Затем из дома вышла кухарка. Женщина пожилого возраста и средней комплекции живо спустилась со ступенек маленького крылечка и, нырнув в подвал, осмотрела привезённые продукты. Хейн тут же познакомил её с новым привратником и предупредил, что обед для прислуги добавился ещё на одну порцию.

После этого он приказал Фаберу следовать за ним. Пройдя по живописной аллее большого парка, они остановились возле двухэтажного домика, построенного из таких же камней, что и особняк.

– Здесь, располагается вся прислуга дома, – сказал Хейн, указав на строение.

– А почему не в особняке? – поинтересовался Фабер. – Или у вашего хозяина в таком большом доме нет для своих слуг места? У него что, такая большая семья?

– Такого пожелание хозяина, – сухо ответил ему Хейн, – и дело ни в свободных местах. Тут есть свои правила, и вы их скоро все узнаете и выучите. Пройдёмте же в дом, я покажу вам вашу комнату.

– Послушай, приятель, – обратился к нему Фабер, следуя позади, – ты можешь обращаться ко мне на «ты». Я не твой хозяин, и человек достаточно простой.

– Здесь так не принято, – пояснил Хейн. – И я не хочу, чтобы вы называли меня на «ты». Это одно из наших правил.

Зайдя в дом, Фабер почувствовал, как здесь тепло.

– Похоже ваш хозяин не жалеет дров для своих слуг, – заметил он. – А когда же мы с вами обсудим мой трудовой договор, о котором вы говорили?

– Как только покажу вас своему господину и присмотрюсь к вам лично. Недельки через две, а может и раньше, – ответил дворецкий, не сводя глаз с мужчины, который с большим любопытством осматривал место своего нового обитания.

Дом изнутри был совсем небольшой. Маленькая лестница вела на второй этаж почти сразу от входа. Там располагались четыре комнаты. Все они были миниатюрными и без излишеств. Скорей всего когда-то один большой чердак был поделён перегородками и так и образовал эти меленькие помещения для прислуги.

Внизу, за лестницей, стояла большая печь с огромной топкой и с каменной трубой, проходящей через чердак и составляющей таким образом часть несущей стены. Справа и слева от печи располагались два помещения. Одно было завалено хламом, оказавшимся вещами слуг, второе – более или менее свободно. Его-то Хейн и предоставил Фаберу для житья.

– Здесь вам будет удобно, – сказал он, заходя в комнату.

– А чьи это вещи? – спросил Фабер, ставя свой огромный ранец по центру. И заметив какую-то валявшуюся на полу книгу, поднял её и стал с любопытством рассматривать.

– Мои, – ответил Хейн. – Сейчас я их заберу. Просто я был единственным, кто способен топить печь, поддерживая в этом доме тепло. Теперь, это станет вашей обязанностью. Есть несколько правил, которые вы должны соблюдать. Первое – никогда не заходить в дом хозяев без их личного приглашения или просьбы. Второе – следить за доставкой в подвал дома дров. Я покажу, где они хранятся. Камины в особняке топит лакей хозяина, Гвидо. Он итальянец и вы навряд ли найдёте с ним общий язык. Он сам спускается за дровами в подвал из дома, а вечером, как и все мы, уходит ночевать сюда. Ваш новый хозяин доктор и его часто посещает самый разный народ. В основном, это знатные и богатые люди города. У хозяина есть одно но; никому, кроме него самого, нельзя заезжать на своём экипаже или вольнонаёмном фиакре во двор усадьбы. Это понятно?

– Понятно, – ответил Фабер, крутя головой. – Только когда я лично познакомлюсь со своим хозяином?

– Я доложу ему о вас, – сказал Хейн, собирая в один большой мешок свою одежду.

Взвалив мешок на плечи, и направляясь к выходу, он обернулся, и, увидев, как мужчина подобрал ещё одну валявшуюся книгу, добавил:

– Если честно, я и сам не понимаю, кто их раскидывает. Но сколько бы я не расставлял эти книги обратно на стеллажи, при каждом своём следующем посещении этой комнаты вновь нахожу их разбросанными по всему полу. Но вам будет недосуг заниматься чтением, уж поверьте. До вечера, можете располагаться и отдыхать. Вечером я покажу вам, что делать. Остальное узнаете со временем. И советую с ближайшего жалования приобрести себе другую одежду, молодой человек, более подходящую для этого места. У нас всё-таки не военный гарнизон.

Когда Хейн вышел из комнаты, Фабер вздохнул, и, подойдя к окну, отдёрнул грязную кружевную занавеску, создающую полумрак. Вид из окна был шикарен. Большая часть усадьбы лежала как на ладони. Несколько парковых тропинок петляли и прятались в увядающей ржавой густой растительности. Слева располагался прудик с перекинутым через него деревянным полуразрушенным мостиком. Летом может это и выглядело неэстетичным, но сейчас, мостик вписывался в серые краски поздней осени, когда природа находилась в одном шаге от начала календарной зимы.

Оставив занавеску отодвинутой, Фабер открыл ранец и стал раскладывать из него свои вещи. В комнате стояли: небольшое бюро, маленькая тумбочка, письменный стол, старый платяной комод и односпальная кровать. Хейн снял с неё перед уходом всё постельное бельё и положил сверху чистое, вытащив его из верхнего ящика комода. Подобные чистоплотные условия проживания Маркуса даже немного шокировали.

Но что больше всего удивило Фабера, так это наличие книг, расставленных на трёх настенных стеллажах. То, что прислуге некогда было бы развлекать себя чтением, и хозяин навряд ли бы позаботился о таком досуге для них, оставалось очевидным. Не говоря уже о том, что люди такого уровня не всегда умели читать и писать. Значит, или именно эта комнатка или весь этот дом, занимали раньше люди, весьма, более высокого социального статуса и образованности, нежели обычная прислуга. Возможно, дом служил уединённым уголком для отдельного от всех отдыха, его прежнему хозяину. Недаром перегородки, разделявшие его внутреннее пространство на тесные комнатушки, выглядели нелепо.

Но, в общем и целом Маркусу здесь понравилось.

Будучи в прошлом солдатом, он привык к куда более спартанским условиям, и отдельная маленькая собственная комнатка в тёплом и уютном домике его вполне устаивала.

Просмотрев несколько поднятых с пола книг и поставив их на стеллаж, он подошёл к бюро. В таком, хозяева обычно хранили документы и деньги. Интересно, что находится в этом? Но сколько Маркус не пытался открыть его резную дверцу, она не поддалась. Находящиеся в столе ящики также оказались заперты. В конце концов, будучи не особо любопытным и понимая, что ломать чужую мебель всё равно нельзя, он оставил все свои попытки проникнуть в бюро и занялся раскладкой одежды в комод. Разложив все вещи и сев на кровать, он облокотился на стену и закрыл глаза. Дальняя дорога, недавний сытый обед и тёплая обстановка склонили его ко сну.

Засыпая, он мысленно пронёсся по своему нелёгкому пути; от Блюхера, до Вюрцбурга. Сколько же всего произошло с тех пор, сколько раз он думал, что определился с выбором, пока судьба вновь не заставляла его двигаться дальше. Маркус уже и не смог бы вспомнить начало своего пути. Его воспоминания о войне почему-то всегда заканчивались на одном и том же месте.

Темно. Холодно. Он пробирается через какие-то кусты и слышит позади себя пушечную артиллерию. Кто-то идёт сзади; при этом тяжело дышит ему в затылок и натужно кряхтит.

– Мы ни за что не выберемся из этой чёртовой деревушки, – прохрипел этот кто-то. – Мы все здесь погибнет под шквальным огнём французской артиллерии. Кажется, наши союзники специально нас бросили здесь подыхать.

– Поменьше причитай и иди вперёд, – послышался ещё чей-то голос, но уже со стороны.

– Смотрите, там дом! – выкрикнул из соседних кустов кто-то другой.

И действительно, присмотревшись, Маркус заметил мелькающий между молодых деревьев огонёк. С трудом передвигая ноги в вязкой жиже, он, наконец, ступил на спасительный сухой островок. Отсюда стало хорошо видно небольшой рубленый дом.

– Странно, кто это поселился тут на отшибе Вахау? – высказал удивление один из идущих за Маркусом. – Или бригадир не счёл нужным нас предупредить, или разведка ему не доложила?

– Да какая разница, – тяжело дыша, сказал другой. – Главное, что здесь можно будет переночевать, а может быть даже и поесть перед сном.

– Очнись, откуда бедные крестьяне возьмут еды на четверых человек. Хуже того, там могут и вовсе оказаться французы на постое.

– Нужно это проверить, – сказал первый. – Маркус, ты у нас самый опытный, проберись осторожно к дому и разведай, кто там живёт, – обратился он к Фаберу.

Молодой человек вздохнул, вытер грязным рукавом лицо, и, сняв с плеча ружьё, зашагал, пригнувшись, к дому.

Состоя и сражаясь в войсках седьмой коалиции, он знал своё место и был одет, обут, сыт. За тем туда и подался из своей маленькой деревушки, расположенной на окраине Пруссии. Да, денег он заработал. Но совсем немного, и даже не половину того, чего ожидал, и что ему обещали. На покупку своего дома всё равно не хватало. Тем более пришлось сильно растратиться на путешествие.

Ты нужен Родине, только пока молодой, и пока ты готов ей служить, а потом про тебя забывают, и ты уже не в силах что-либо изменить. Многие сложили свои головы на полях сражений только потому, что погнались за удачей, деньгами и славой. Это потом ты понимаешь, что вся слава достаётся лишь командирам, не обагрившим в большинстве своём даже сабли кровью, удача отвернулась от тебя, так как, состарившись или сильно повзрослев, ты уже никому не нужен кроме себя, потому что так и не успел создать семью. Денег слишком мало для того, чтобы забыть о работе, на которую ты уже не способен в силу своих ран и опять же возраста. И вот, пройдя весь этот нелёгкий путь, прошлое становится твоим единственным счастьем, а светлое будущее, превращается в нечто эфемерное, недостижимое.

Фабер даже не заметил, как наступил вечер. Открыв глаза из-за стука в дверь, он обнаружил себя в кромешной темноте. «Тьфу, опять заспал собственный сон». Хотя между мучающими его уже давно видениями он никак не мог провести черту; то ли они действительно были его снами, то ли обычными воспоминаниями, он иногда этого и сам не понимал.

Стучавший в дверь оказался управдомом Хейно. Он пришёл специально за Фабером, чтобы отвести его к хозяину, пожелавшему увидеть своего нового привратника.

Маркусу даже не пришлось одеваться, потому что он так и заснул в своей шинели.

На улице, после тёплого дома, было зябко и ветрено. Маркус поднял повыше воротник и пошёл за управляющим, разгребая ногами огромные кучи почерневших опавших листьев. В особняк они зашли через парадный вход. Пройдя большой вестибюль и войдя в гостиную, Фабер увидел своего будущего хозяина.

Доктор Штанц стоял у камина и что-то говорил лакею на итальянском языке. Обернувшись и посмотрев на Фабера, он вдруг удивлённо искривил правую бровь.

– Добрый вечер, – поздоровался с доктором мужчина, почувствовав толчок в спину от находившегося у него за спиной Грина.

– Добрый вечер. Рад принять вас к себе на службу, – ответил вдруг радушно Штанц, Маркусу. – Вы, я вижу, человек в прошлом, военный, а значит дисциплинированный: люблю таких. Как ваше имя?

– Маркус Фабер, – представился тот, не снимая шляпы.

Но доктора, казалось, это нисколько не смутило. Он так внимательно разглядывал лицо мужчины, словно пытался вспомнить, где же мог его видеть, что даже не заметил этого незначительного несоблюдения этикета.

– Где же вы служили, милейший герр Фабер? – поинтересовался у него Штанц, как-то хитро прищурив один глаз.

– В войсках шестой и седьмой коалиции, – ответил Маркус, немного взволнованный тем, как на него смотрел его будущий работодатель.

– Прекрасно, – сказал доктор как-то растянуто. – Мы с вами почти сослуживцы. Я служил военным лекарем в первую кампанию, а затем, волею судьбы попал в шестую и участвовал в походе тринадцатого года. Быть может, мы даже встречались; случайно конечно. Меня зовут Хенрик Штанц, – представившись, доктор подошёл к Фаберу и протянул ему для рукопожатия свою руку.

Вот только теперь Маркус снял свою шляпу и крепко пожал руку доктора. Стоявший рядом Хейн Грин был ошарашен и шокирован поведением своего хозяина. Он даже заволновался, не расположился ли к своему новому работнику, доктор, больше, чем к нему. Ведь тогда место, занимаемое им, грозило достаться этому бывшему сослуживцу. Где такое видано: хозяин, подал руку своему слуге. Нет, будущему слуге!

Но Штанц дальше этого не пошёл и не стал утомлять себя и своего нового работника пустыми расспросами. Он лишь пожелал ему удачи, и обещал кормить и давать кров в своём доме столько, сколько тому будет угодно здесь служить, назначив ему при этом приличное жалование. Попросив при этом своего дворецкого не затягивать с составлением трудового договора.

– Ведь у вас, наверное, уже ничего и не осталось от последнего заработка? – спросил он Фабера, напоследок.

– Осталось, но совсем чуть-чуть, – ответил честно мужчина, ударив себя по тому месту, где, чуть отозвавшись звоном денег, был пристёгнут кошелёк.

Маркус вёл себя сдержанно, не выказывая лести или лизоблюдства. Он даже ни разу не поклонился в знак благодарности, что выдавало в нём гордого, но не лишённого достоинства и чести человека.

В общем, доктору Штанцу даже очень понравился его новый привратник. За любую дополнительную тяжёлую работу он обещал ему отдельно доплачивать.

Во время их разговора в гостиную вошёл какой-то безобразный карлик, появившийся, словно ниоткуда. Фабер даже поморщился от отвращения, увидев этого человечка. Доктор отвернулся и моментально переключил всё своё внимание на него, показав тем самым, что их беседа с Маркусом окончена.

Хейн дотронулся до рукава Фабера и потянул его к выходу. Когда они миновали холл и подошли к входным дверям, Фабер услышал на шикарной мраморной лестнице, ведущей на второй этаж, чьи-то шаги. Задержавшись на секунду, он обернулся.

По ступенькам лестницы, медленно и чванно, спускалась женщина. Она была одета в нежно-голубое атласное платье свободного покроя, прекрасно подчёркивающее все её достоинства; её идеальную фигуру, рост, внешнюю статность, осанку и пышный полуоткрытый бюст. Волосы красавицы волнистым чёрным каскадом спадали на узкие чувственные плечи. Глаза, огромные и широко расставленные, прожигали его своим внутренним огнём. Ярко-алые пухлые губы, невольно манили к бесконечному поцелую.

Взгляды спускающейся женщины и Маркуса на мгновение встретились, и этого стало достаточно, чтобы Фабер потерял все те ценности, кроме достоинства и чести, которыми дорожил до сих пор. Секунда, которую они пристально смотрели друг на друга, показалась ему вечностью.

Заворожённый, околдованный, пленённый такой невообразимой женской красотой Маркус встал посреди вестибюля, как вкопанный. Однако лёгкий, но резкий толчок в спину заставил его быстро прийти в себя и переступить порог дома. Управляющий был просто ошарашен тем непристойным взглядом своего нового подчинённого, которым тот позволил себе смотреть на хозяйку.

Выйдя на улицу, Фабер тут же раскрыл широко рот, чтобы вдохнуть как можно больше холодного свежего воздуха, коим он безуспешно попытался потушить внезапно возникший в груди пожар. Сердце мужчины продолжало учащённо биться, а глаза по-прежнему застил необыкновенной образ прекрасной незнакомки.

И вот тогда Фабер понял, что влюбился, безнадёжно и, к сожалению, навсегда.

10 глава

Вступив в должность привратника, Маркус Фабер начал исполнять не только свои прямые обязанности, но и стал выполнять всю ту работу, которой до него занимался управляющий Хейно Грин. Через день он ездил за дровами в ближайший лес, где теперь понял, почему хозяин так расточительно относился к этому топливу, ведь сухостоя и поваленных осенними ветрами деревьев в ближайших рощах хватило бы, чтобы пережить не одну зиму. Хворост и чурки Маркус заносил, потом в подвал левого крыла дома, туда, куда ему указал Грин, и откуда их затем забирал лакей итальянец.

Ещё он периодически очищал дорожки парка от ворохов опадающих листьев, которые собирал в кучи, а после сжигал. Набирал воду в колодце. Разгружал приезжающую раз в неделю повозку с продуктами. Топил по вечерам в доме для прислуги печь.

Маркус даже не задумывался, нравится ли ему эта работа или нет. По крайней мере, он не валился с ног от усталости к исходу каждого дня, а проводил тёмные осенние вечера за чтением книг, которыми были заставлены несколько полок в его комнате, правда, перед этим он плотно закрывал окна шторами, чтобы не получить случайный нагоняй за растрату хозяйского лампадного масла. Хотя, судя по тому, как его хозяин доктор Штанц жил, денег у него на это хватало.

Однако было у герр Штанца три странности, которые Фабер за три недели службы у доктора успел выявить и кои его очень смущали.

Первой странностью было то, что когда в доме появлялись пациенты, они никогда подолгу не задерживались. Штанц всех выпроваживал ещё до девяти часов вечера. Да и вообще, несмотря на кажущуюся открытость, доктор вёл всё-таки больше затворнический образ жизни. Не было у него верных друзей, которые посещали бы его в любое время и с которыми, он проводил бы дни и ночи напролёт. По крайней мере, за три недели службы у доктора, Фабер таковых ни разу не видел.

До службы у Штанца Маркус почему-то думал, что состоятельные люди живут совсем иначе. Он предполагал, что у них всё время праздники и приёмы, толпы гостей и выезды на охоту. К тому же по субботам и воскресеньям, ни доктор, ни его жена, ни разу ни ездили в церковь, что Маркусу тоже казалось весьма противоестественным. Хотя он и сам не отличался особой набожностью.

Вторая странность доктора Штанца состояла в том, что он всех пациентов принимал в одной из комнат своего дома. Маркус сам не раз видел этих пациентов через окно, остававшееся единственным в огромном особняке не зашторенным. Остальные окна всегда почему-то были наглухо закрыты портьерами из самой плотной, не пропускающей никакого света материи. А между тем он несколько раз помогал Хейно выгружать с повозок какие-то огромные столы и громоздкие приспособления, называемые медицинским оборудованием, которое они почему-то относили не в комнату для приёма пациентов, а к железным дверям самой отдалённой и закрытой части подвала дома. Доступ за эти двери имел только личный слуга доктора; мерзкий человечек, обладающий невероятной физической мощью.

Выводы про его силу Фабер сделал тогда, когда заметил что после приказа хозяина оставлять всё привезённое оборудование лишь у железных дверей, потом не находил его там. Оборудование волшебным образом исчезало, освобождая место для новых партий. А ведь занести всё это одному было практически нереально. И как невысокому сгорбленному слуге удавалось в одиночку перенести столь тяжёлые вещи за таинственную железную дверь оставалось загадкой. Разве что, хозяин сам ему помогал в этом.

Вот у Маркуса и возник вопрос, для чего всё это оборудование скупалось, делалось и свозилось, если доктор не использовал его на своих пациентах и не водил их ни в какие подвалы, а принимал прямо у себя дома.

Однажды, задав подобный вопрос управляющему, он получил вот такой ответ: «Герр Штанц занимается научной работой у себя в подвалах, где оборудовал для этого специальную лабораторию. Он там проводит опыты, создавая снадобья для лечения своих пациентов. А вообще, не стоит лезть не в своё дело. Однажды, желая помочь хозяину, именно такой совет я от него и получил».

Больше Фабер вопросов не задавал, а после разговора с Грином, уже никогда не привлекался ни к каким погрузочно-разгрузочным работам.

Последняя же и особенно волнующая Фабера странность, связанная, так или иначе, с доктором, относилась к его жене Аннабелле. Той самой женщине, в которую он до беспамятства влюбился с первого взгляда.

Мало того, что он стал грезить её образом, который видел с близкого расстояния лишь раз, так ещё и начал следить за ней во время её ежевечерних прогулок.

Дело в том, что супруга доктора любила прогуливаться в одиночестве по парковым узким тропинкам в тёмное время суток. И никогда, сколько бы он не следил за домом, он не видел её выходящей из него днём. Эта странность стала походить на аномалию, и именно она больше всего волновала Фабера.

Увидев однажды из окна своей комнаты прогуливающуюся по ночному парку женщину, Фабер бросился на улицу и, прячась за деревьями, приблизился к ней. По статному стану и плывущей походке он сразу узнал в ней свою возлюбленную.

С тех пор он всегда выходил в одно и то же время, (а было это обычно около одиннадцати часов вечера) в парк, и сопровождал красавицу незаметной тенью везде, куда бы она ни пошла. Он не мог рассмотреть её лица при ночном сумраке и лунном свете, но его сердце начинало биться быстрее, а голову окутывал какой-то дурман, если девушка была где-то рядом. Ведь даже днём, когда он проходил мимо особняка, те же сердечные ритмы сразу заметно учащались, и он тогда понимал, что она совсем близко, стоит ему протянуть руку. Маркус не знал, как объяснить это странное влечение к замужней женщине; хоть каждый вечер и клялся, что больше не будет выходить и преследовать её. Но подходило время её прогулки, и он снова забывал об этих обещаниях и клятвах, и о том, что она принадлежит другому человеку. Словно влюблённый мальчишка он следовал за ней по пятам и пронизывал сквозь кусты своим взглядом. Эта женщина казалась ему идеалом. Она пленила его.

Иногда, выходя на открытое пространство, красавица оборачивалась и смотрела именно туда, где прятался Маркус, и тогда его сердце замирало от страха. Однажды Маркусу даже показалось, что она посмотрела ему прямо в глаза, хотя он и понимал, что в такой кромешной темноте это, конечно же, невозможно.

А когда ночное небо бывало ясным, и не прикрытые кронами оголённых деревьев тропинки заливал лунный свет, Фаберу чудилось, что его возлюбленная превращается в настоящую фею, парящую над землёй. Настолько плавно и быстро, совершенно не двигая корпусом, плыла она по парковым аллеям, обратив своё лицо к лунному диску. Словно наслаждаясь его холодными серебряными лучами и скользя по ним, как по струнам лютни.

Да Маркус и сам в такие моменты ощущал в себе какие-то перемены. Он тоже словно парил над землёй, двигаясь за девушкой повсюду и не замечая никаких преград. Куда девались стволы деревьев, ямы, буераки? Все эти препятствия словно исчезали из-под его ног.

И всё-таки очередной случай вновь заставил Маркуса задуматься над вопросом: а не видит ли она его? Не догадывается ли, что он следует рядом?

Идя за Аннабеллой в один из таких особенно лунных вечеров, он оказался с ней в самой дальней части усадьбы. «И как она одна не боится?» – возник у Фабера в тот момент вопрос. За усадьбой простирался большой луг, за ним шумела речушка, а дальше возвышался густой тёмный лес.

«Смелая девушка. На месте её мужа, я бы ни за что не отпустил вот так бродить одной свою жену».

Пока Фабер размышлял, девушка сошла с поворачивающей обратно к дому тропинки и поднялась на небольшой холм, полностью залитый ярким лунным светом. На ней было одето длиннополое, приталенное пальто с опушкой из соболя по краям. Правда воротник был распахнут, и Маркус, ёжась от лёгкого морозца, удивлялся, как ей не холодно.

Оказавшись на вершине холма, девушка вдруг раскинула в стороны руки и подставила своё лицо под струящийся лунный свет, словно под лучи июльского солнца. В этот момент из лесного массива за рекой раздался душераздирающий, протяжный и пугающий, волчий вой. Однако Аннабелла не обратила на него никакого внимания. Хотя даже Фабер почувствовал, как по его коже пробежали крупные ледяные мурашки, от которых он стал кутаться в своё пальто ещё сильнее.

Постояв так с минуту, девушка повернулась и, оторвавшись от земли примерно на метр, полетела в сторону сада. Поначалу Фабер не поверил тому, что видит. Он прижался к стволу старого клёна и затаил дыхание, решив, что сходит с ума. Однако протерев несколько раз глаза, он убедился, что это не обман зрения или галлюцинация. Девушка действительно парила над землёй, медленно двигаясь к парку. Под её ногами, скользил посеребрённый замёрзшими капельками влаги лунный луч, протянувшийся от ночного светила к земле, как хрустальная нить паутинки.

Вот она соскользнула, как с небольшой ступеньки, с луча на землю, и оказалась опять на тропинке, сворачивающей к дому. Тропинка проходила совсем близко, даже практически вплотную, от того дерева, к которому прижался Фабер. Ему нужно было немедленно скрыться в глубине сада, но он не мог даже пошевелиться. Ствол клёна словно стал с ним одним целым. Он как бы врос в него.

Тем временем волчий вой усиливался и приближался, будто целая стая хищников вышла из леса и перешла на эту сторону реки. Но девушка даже не обернулась. Ступив на твёрдую землю, она спокойной и размеренной походкой пошла по тропинке.

Вот Маркус услышал шорох полов её пальто, загребающих опавшие листья, и почувствовал стойкий нежный аромат женских духов. Стуча зубами, то ли от ужаса, из-за ситуации, в которую он попал, то ли от холода, Маркус не сводил с девушки взгляда. Наконец она поравнялась с ним, и чуть замедлив шаг, повернула свою чудную головку в его сторону. Бедолага чуть с ума не сошёл от волнения, мужчине чудилось, будто бешеный стук его сердца разносится по всему парку, отражаясь долгим звонким эхом от каждого дерева.

Аннабелла посмотрела Маркусу точно в глаза и, помахав ему своей маленькой ручкой в белой перчатке, словно поприветствовав или попрощавшись, пошла по тропинке дальше. Сколько мужчина ещё простоял у дерева, он не знал, но ему показалось, что прошла уже целая вечность, прежде чем он оторвался, наконец, от могучего ствола старого клёна.

На этот раз Фабер знал наверняка, что девушка его видела. Она, просто, не могла не заметить Маркуса. Тем более это движение её руки, обозначающее приветствие, явно предназначалось ему.

Теперь перед ним встал вопрос: «Что делать?» Девушка, конечно же, всё расскажет мужу, и он выгонит Маркуса на улицу. Нет, кого он обманывает? Он убьёт его и закопает в своём дивном саду. А может просто утопит, привязав к ногам камень?

Сумасшествие! Маркуса охватило сумасшествие. Он стал придумывать себе самые ужасные расправы, какие доктор Штанц мог бы применить по отношению к нему.

Не помня, как дошёл до дома и вошёл в свою комнату, Маркус упал, не раздеваясь, на кровать, и обхватил лицо руками. Мысли бежали и не давали ему забыться в долгожданном сне. Вновь и вновь он возвращался в своих фантазиях в парк и прижимался к дереву, каждый раз надеясь, что девушка пройдёт мимо, даже не посмотрев в его сторону. Но раз за разом он видел её выразительные огромные глаза, и лёгкую, косую улыбку, играющую на ярко-красных губах.

Вдруг он вспомнил, как девушка парила над землёй. Да ведь это же сон! Ну не может человек летать. Значит, он не был в парке! Значит, он пришёл в свою комнату ужасно уставший, и, упав на кровать, сразу заснул, и всё остальное было только сном. Безумным, надуманным им самим сном.

Вздохнув с небольшим облегчением, он попытался встать, но не смог. Луна ярко, как никогда, светила в не зашторенное окно. Хотелось встать и задвинуть портьеры, но он не мог. Силы окончательно покинули его. Оставалось смириться и, смотря через стекло окна на луну и звёзды, постепенно засыпать. Вот что-то быстро мелькнуло за окном и сразу исчезло. Моргая тяжелеющими веками, Фабер вдруг увидел за стеклом чьё-то лицо. Это снова была она; его любимая, единственная и самая прекрасная женщина на земле. Но по мере засыпания её образ растворился и вскоре исчез совсем.

Казалось бы, после таких перипетий ему должны были сниться только сказочные, любовные сны. Ан нет. Он вновь начал мёрзнуть пробираясь через поляну с нескошенной травой. Холодная роса промочила солдатские лосины и беспощадно затекала в измятые сапоги. Подобравшись к большому крестьянскому дому, он потянулся и заглянул в светившееся окно.

Странно, там стоит человек, мужчина, лица которого он никак не может рассмотреть. Оно почему-то размыто, хотя тело и действия незнакомца видны хорошо. Но он точно не француз. Этот мужчина склонился над столом и что-то там делал. Причём, что-то очень, ужасное. Что-то, что сильно напугало Маркуса. Он чувствует это, но не видит. Ничего не видит. Отвернувшись, он набирается мужества и снова смотрит в окно.

Мужчина исчез, остальное размыто, как будто на рисунок акварелью капнули водой. Отвернувшись от окна, Маркус, неожиданно, лицом к лицу, сталкивается с тем самым мужчиной. Только он не похож на человека. Перед ним стоит жуткий фантом. Образ никак не может собраться во что-то целое; он бесформенный, в нём постоянно меняются глаза, нос, губы. Это похоже на настоящий кошмар.

Маркус кричит и …

Когда Фабер проснулся, было уже светло. Он вскочил с кровати, словно ошпаренный и бросился к стоящему в углу на стуле старому деревянному корыту, чтобы умыться. В доме было прохладно, и вода оказалась ледяной. Ну конечно, камин, наверняка давно погас.

Ополоснувшись, он посмотрел в висевшее над корытом небольшое старое зеркало; лицо ещё немного припухшее, под глазами синяки. Мужчина попытался уложить мокрыми руками взъерошенные волосы но, коснувшись шрама, пересекающего всю лобную часть, замер и провёл по нему своим средним пальцем правой руки. Странно, но, сколько он, после демобилизации, не пытался вспомнить о моменте появления этого шрама, ему это никак не удавалось.

Закончив утренний моцион, и окончательно отряхнувшись ото сна, Маркус вышел на улицу. День был солнечным, небо ясным, воздух свеж и чудесен; пахло опавшей листвой и корой деревьев. Этот чудный эликсир в момент привёл Фабера в чувство.

Перво-наперво он отправился к колодцу. С утра Маркус заправлял бочку свежей водой и отвозил её на кухню. Дальше он разгружал подъезжающую к этому времени повозку с продуктами, (если была пятница) а потом, если от Грина не поступало никаких распоряжений, занимался либо заготовкой дров, либо наводил порядок в усадьбе.

Подойдя к колодцу, у которого с вечера стояла подготовленная им бочка, прикреплённая к оси с небольшими колёсами, он начал её заполнять. С этого места был прекрасно виден задний фасад особняка. Дом стоял на небольшом холме, как на ладони.

Все окна в доме, конечно же, были закрыты шторами. Всматриваясь в каждое, Маркус пытался угадать, какое же из них принадлежало спальне его возлюбленной.

В ярких дневных красках, все его ночные страхи развеялись, и он был почти уверен, что ночное происшествие являлось лишь плохим, хорошо запомнившимся, сном.

Опрокидывая в горловину деревянной бочки очередное ведро воды, и не сводя с дома глаз, он вдруг заметил, как в одном из окон второго этажа, шевельнулась портьера. Маркус замер. Сердце его по необъяснимым причинам забилось сильнее. Вот портьера опять шевельнулась и немного сдвинулась в сторону. Фабер прилип глазами к этому окну. В образовавшейся щели мелькнуло чьё-то лицо. С такого расстояния его конечно нельзя было рассмотреть, но Маркус знал точно, что это она; та, которую он безумно любит. Он чувствовал это всем своим сердцем. Это, несомненно, была она! И она знает, что он смотрит на неё. Знает, что он к ней испытывает и, как оказывается, сама следит за ним.

Стук копыт и грохот въехавшей на задний двор повозки на секунду отвлекли внимание Маркуса от заветного окна. Когда он снова посмотрел на него, там уже никого не было. Портьера была опущена и окно наглухо ей закрыто.

Резкий окрик Грина привёл его в себя. Тот звал Маркуса для разгрузки телеги.

День прошёл на удивление быстро. Фабер съездил в лес за сухостоем и расчистил основной двор от опавших за ночь листьев. Единственное, что его смутило во время похода в ближайшие лесные рощи, это множество волчьих следов, оставленных, на свежей грязи. А когда лошадь захрипела и дёрнулась, чуть не сорвавшись вместе с телегой в галоп, мужчина к своему ужасу заметил бродящего за кустарниками огромного чёрного волка. Обшарив глазами всю округу и убедившись, что зверь пришёл абсолютно один, а не со стаей, Маркус запрыгнул в телегу, и напуганная лошадь интуитивно помчалась в сторону особняка даже без команды и подстёгивания вожжами.

Ближе к вечеру, убирая садовый инвентарь в подвальное помещение дома, специально для этого предназначенное, Маркус вдруг заметил подъехавшую к дому повозку.

Рядом с его каморкой был ещё один вход в подвал, через который он частенько раньше таскал так называемое медицинское оборудование для лаборатории доктора, и он решил, что это очередная его составляющая. Дверь в его каморку была прикрыта, и никто не догадывался, что здесь кто-то находится. Маркус решил, что пусть так и будет и не стал выходить, а прильнул из любопытства к одной из широких щелей в деревянной двери.

С повозки спрыгнул слуга доктора. Этот кривоногий карлик открыл сначала, гремя ключами, соседнюю железную дверь, а затем, нырнув в повозку, вытащил оттуда какой-то огромный свёрток, напоминающий скатанный палас. Он взвалил эту ношу себе на плечи, положив её поперёк горба, и понёс в подвал. Правда, у дверей он остановился, и стал, как собака принюхиваться, вертя головой по сторонам.

Маркус обмер. Неужели этот мерзкий карлик его учуял?

Вдруг в глубине подвала хлопнула ещё одна дверь, и раздался грозный мужской голос: «Чёрт возьми! Долго тебя ещё ждать? Что ты там встал? Давай, неси это скорее сюда». Маркус сразу распознал этот голос, голос доктора Штанца.

Карлик тут же вошёл в подвал, и за ним захлопнулась дверь.

Всё, теперь можно выходить. Фабер быстро запер свой хозблок и ринулся в сторону парка. Правда, выходя из-за угла особняка и направляясь к тропинке, ведущей к домику для слуг, он столкнулся чуть ли не лоб в лоб с управляющим.

– Вы, что здесь делаете? – спросил его, нахраписто, Хейно Грин.

– Я? Иду растоплять печь в нашем доме, – ответил Маркус.

– А почему не пришли сегодня на ужин?

– Да что-то нездоровится, – растерянно ответил Маркус, прикладывая ладонь своей руки ко лбу, – и, обойдя Грина, направился по парковой дорожке к дому.

Управдом проводил его подозрительным взглядом и пошёл дальше по своим делам. Фабер же, чувствуя взгляд Грина, старался не обернуться, не прекращая чертыхаться про себя в его адрес.

Растопив в доме печь, Фабер посмотрел на свои трофейные карманные часы. Редкая и очень дорогая вещица по тем временам. Часы показывали без четверти десять вечера. Он зашёл в свою комнату, и снова не раздеваясь, лёг на помятую кровать. Хлопнула два раза входная дверь, и послышались поднимающиеся по лестнице шаги. Это пришли кухарка и управляющий. Лакей итальянец возвращался чуть позже. Он, как правило, гасил в десять вечера в особняке все свечи и лампы, и только после этого приходил спать.

Маркус ждал. Чего? Кого? Он не признался бы в этом даже себе. Страхи и волнения, пережитые прошлой ночью, вновь закрались в его душу. Но ведь его никто не выгнал и не убил. Значит, либо она не рассказала мужу, либо все события прошлой ночи действительно были только сном.

А если всё это имело место быть, то почему она не выдала его. Может она его тоже любит?

«Нет, такие мысли нужно гнать из своей головы», – решил Фабер. «Только настоящий безумец может думать, что дама такого социального статуса и неземной красоты, может влюбиться в простого отставного солдата».

Нет, сегодня он никуда не пойдёт. Он обеими руками вцепился в кровать и зажмурил глаза. Сердце начало биться так сильно, что он с лёгкостью отсчитывал его удары. Ему хотелось позвать Грина или ещё кого-нибудь, чтобы тот его привязал покрепче к кровати.

Вот снова стукнула входная дверь. Это пришёл лакей итальянец. Он поднялся по скрипучей лестнице и зашёл в свою комнату.

Всё, пора! Ещё пара секунд и Маркус уже стоит на ногах и, осторожно ступая по скрипучим половицам, выходит из дома на улицу. Что с ним? Почему он опять это делает? Он не знал.

Мозги становятся словно желе, а его душа неудержимо рвётся наружу.

«Иди же ко мне», – звучит чей-то голос в его голове. «Иди, ты мне нужен. Только ты можешь меня освободить. Не сопротивляйся, это бесполезно. Ты делаешь только больней себе и забираешь лишние силы у меня».

Маркус обхватил голову руками и захотел разбежаться и броситься в ледяной пруд. Он не знал, что с ним происходит; буйное помешательство или обычные галлюцинации, но его это безумно пугало. На столько, что ему захотелось покончить с собой.

Вот он слышит шорох пальто и чувствует дурманящий аромат женских духов. Она уже где-то рядом. Маркус быстро перебежал тропинку и спрятался в кустах боярышника. Тут ему почему-то, сразу полегчало, и физически и душевно. Разум очистился от тумана, и стало проще дышать.

Мужчина присел. Вот вышла из-за поворота и она. Он увидел, как девушка немного прошлась по тропинке в сторону дома, и вдруг, недалеко от места, где прятался Маркус, остановилась. Тонкие голые прутья боярышника неожиданно странно задрожали и стали хлестать его по лицу.

«Как это возможно?» – подумал Фабер. Он отстранился от кустов и на корточках перешёл под большую разлапистую ель.

Небо вновь было ясным. Цепляясь за макушки высоких деревьев, полумесяц весело созерцал землю. Звёзды брезжили, как крохотные искорки от костра. Пожухлая трава и опавшие листья засеребрились сверкающим пеплом белого инея. Ни одно дуновение ветра не нарушало тихой осенней ночи.

Простояв несколько секунд без движения, девушка резко развернулась, и, сойдя с тропинки, направилась к месту, где прятался Маркус, громко шелестя полами своего пальто. Мужчина выпрямился и спрятался за ель.

Внезапно всё стихло. Шаги девушки и шорох её одежды неожиданно стихли, словно она вновь остановилась. Выждав с минуту, Фабер потихоньку стал высовывать из-за ствола ели свою голову. К его великому удивлению, ни на тропинке, ни в парке, девушки не оказалось. Она вдруг бесследно исчезла, растворившись, словно утреннее туманное облако над лесным озером.

«Неужели очередная галлюцинация?»

Фабер развернулся и хотел уже направиться через парк, к своему домику, как вдруг прямо перед ним, будто из-под земли, возникла жена доктора Штанца.

11 глава

Абелард Вагнер встал сегодня пораньше. Накинув халат, он сразу направился в спальню жены.

За последнюю неделю, благодаря ежедневным визитам доктора Штанца, его жена Эльза достаточно сильно изменилась. И изменения эти были в лучшую сторону. Её некогда усохшая полупрозрачная кожа вытянулась и стала бархатистой. Лицо округлилось и обрело нормальные человеческие черты. Она впервые с начала своей болезни стала принимать пищу два раза в день.

Радости Вагнера не было предела. Он готов был отдать доктору всё, что имел, в благодарность за такое действенное лечение. После заседаний в магистрате он торопился теперь домой. Ему не хотелось уже оставаться на общие обеды и ужины.

Всё что у него было дорогого, это его любимая жена, которая хорошела и выздоравливала с каждым днём. И это стало единственной радостью его жизни.

Войдя к ней в комнату, он поставил светильник на этажерку и сел возле её кровати. Конечно, будить жену ему не хотелось, но сегодня у него было важное собрание в магистрате, и он зашёл проведать её перед своим отъездом.

Женщина, услышав шум, открыла глаза.

– Абелард? – удивилась она. – Ты почему пришёл так рано?

– Т-с-с-с, – прошипел, приложив палец к губам, Вагнер. – Я зашёл посмотреть на тебя и поцеловать перед своим уходом. Сегодня у нас важное собрание и я должен уйти пораньше.

– Ах, тогда понятно, – улыбнулась женщина.

Её поведение, подвижная мимика и здоровый цвет лица, говорили о том, что она прекрасно себя чувствует.

Протянув мужу руку, за которую он взялся, она привстала.

– Можешь поцеловать меня и идти.

Вагнер горячо чмокнул жену в щёку, и она опять откинулась на подушки.

– А доктор Штанц сегодня придёт? – спросила она его.

– Обещался ближе к обеду, – ответил Вагнер. – Но если я не успею, он проведёт осмотр без меня. Сегодня ты сможешь открыть, наконец, окна в своей комнате. Но помни, тебе по-прежнему запрещено находиться под прямыми солнечными лучами.

– Да я помню, помню, – успокоила его жена. – Ах, ну что за чудо, этот доктор Штанц, – потянувшись с удовольствием, проговорила она. – Ведь если бы не он, я уже умерла или же всё ещё лежала больная и обессиленная. Обещай мне, что хорошо ему заплатишь за моё выздоровление.

– Обещаю, – сказал Вагнер, вставая. – Только пока, он не взял ни крейцера.

Выходя из комнаты, он обернулся ещё раз, и, посмотрев на улыбающуюся жену, послал ей воздушный поцелуй.

Когда его карета подъехала к Вюрцбургской резиденции, там уже было полно народу, а на площади стояла куча экипажей. Вагнер чуть ли не на ходу соскочил со ступенек своей кареты и быстро направился в резиденцию. Толпа роящихся тут же парламентариев ринулась вслед за ним.

В огромном холле он свернул в сторону северных апартаментов, взбираясь по массивной мраморной лестнице с золочёными перилами. Но, не дойдя и до её середины, он вдруг столкнулся с начальником жандармерии Штольцем.

– А вы что здесь делаете? – спросил его, не останавливаясь, Вагнер. – На сегодня судебных разборов вроде не намечалось?

– Я по другому вопросу, – ответил Штольц. – Мне просто необходимо с вами переговорить.

– Но не сейчас же, – сказал Вагнер, указывая на несущуюся за ним толпу.

– Желательно сейчас, – настойчиво попросил Штольц.

Вагнер остановился.

– У меня есть не больше десяти минут, – сказал он. – Вас устроит?

– Вполне, – ответил начальник полиции.

– Тогда проследуем в эту комнату, – и Вагнер свернул в первый же кабинет длинного коридора. – Проходите! – крикнул он движущейся за ним толпе. – Я буду через десять минут!

После этого он зашёл с начальником полиции в отдельную комнату. Здесь было темно, окна закрыты, но это не смутило его. Он чиркнул огнивом и зажёг одну из свечек в стоявшем в углу огромном позолоченном канделябре.

– Так что же это за дело, по которому вы меня позвали поговорить? – спросил он, обращаясь к Штольцу. И заметив, что тот мешкает, добавил: – Да не тяните же, а то я сейчас уйду.

– Я хотел испросить вашего разрешения, посетить особняк доктора Штанца, – на одном дыхании, выговорил начальник полиции.

Теперь, замешкался Вагнер.

– А в чём дело? – спросил он. – Раз вы спрашиваете моего разрешения, значит, вы хотите нанести ему не обычный визит вежливости?

– Дело очень щекотливое, герр Вагнер, – сказал Штольц, – но вы же знаете, что творится сейчас в нашем городе. И в отсутствие бургомистра…

– А что творится в нашем городе? – решил уточнить Вагнер, перебив начальника жандармерии.

– Пропадают люди, и в основном молодые люди, – ответил Генрих Штольц, – а…

– Так вы что, подозреваете, доктора Штанца? – опять перебив Штольца, задал вопрос Вагнер.

– Конечно же, нет, – быстро ответил Штольц. – В исчезновении людей его никто не подозревает, но инспектор Леманн, уверяет, что многие следы с мест исчезновения людей ведут именно в тот район города, где находится усадьба доктора. А там особо и спросить-то больше не у кого?

– О чём?

– Ну-у-у, как, – запнулся Штольц, – о том, что мог бы видеть, к примеру, сам доктор. Он мог заметить ту самую странную карету, стать случайным свидетелем каких-то необычных событий. Одним словом, вдруг он прольёт хоть какой-нибудь свет на все эти исчезновения людей, – закончил начальник полиции, вытирая выступивший от волнения на лбу пот.

Вагнер молчал.

– Вы же сами просили не трогать доктора и не докучать ему нашими расспросами. Помните? А ведь все знают, что он посещает ваш дом ежедневно и вы могли бы сами с ним об этом поговорить.

– Он лечит Эльзу! – воскликнул первый советник. Но тут же притих.

– А сколько пропало уже людей, не считая сына судьи? – спустя минуту тишины, поинтересовался у Штольца Вагнер.

– По тем заявлениям, которые к нам поступили, пять человек, – ответил Штольц. – Но мы располагаем точными сведениями, что среди простолюдинов города, коих конечно в нашем городе не мало, есть так же пропажи их детей. Но многие из этих людей просто не в силах подать заявления, потому что элементарно не умеют писать. Да и вообще, относятся с недоверием к новым порядкам властей и к нашему полицейскому департаменту, ещё не до конца понимая его основных функций.

– Ну, вы ещё озвучьте мнения нищих с улиц! – вспылил Вагнер, но тут же осёкся.

Вновь наступила минута тишины. Красивые каминные часы пробили десять часов утра.

– Хорошо, – сказал Вагнер, наконец, так же вытерев платком небольшие взмокшие залысины, – пусть ваш инспектор посетит доктора Штанца и поговорит с ним. Только пускай сделает это до полудня и как можно деликатнее. О результатах их беседы доложите мне сразу же. Слышите? Сразу же!

Начальник полиции не стал ничего отвечать. Он поклонился и вышел, оставив Вагнера с самим собой.

Первый советник простоял в тишине ни меньше трёх минут, пока дверь в кабинет не открылась, и чей-то голос его не спросил:

– Ну что, начинать заседание магистрата будем?

– Будем! – ответил Вагнер и быстро вышел из кабинета.

Тем временем, Генрих Штольц прибыл в участок. Там его с нетерпением ждал инспектор Леманн.

– А, вы уже здесь, – проговорил, увидев его, начальник полиции. – А вы знаете, с каким трудом мне далось сегодня получить разрешение опросить доктора Штанца?

– Главное, что вы его добились, – ответил Леманн.

– Да, добился, – повторил Штольц, пройдя за свой стол и сев в своё старое кресло. – И очень попрошу вас, не давить на герр доктора в разговоре. Ведь один раз вы уже имели честь разговаривать с ним, и после того самого разговора я получил строжайший запрет на последующие допросы доктора Штанца, от самого первого советника бургомистра, обязанности которого он временно исполняет. Не забывайте, доктор теперь близкий друг Абеларда Вагнера и может ему вновь пожаловаться в случае чего. Он стал в нашем городе важной и влиятельной фигурой. И если ему что-то не понравится, я могу не суметь защитить вас.

– На этот раз, я буду вести себя гораздо сдержаннее во время разговора с герр Штанцем, – заверил своего начальника Леманн, покручивая свою маленькую тросточку, как пропеллер.

– Вы уже решили, какие вопросы ему зададите? – не унимался Штольц.

– Ну конечно, – ответил Иоахим. – Будьте спокойны, я не подведу вас.

– Главное, не подведите себя. У меня к вам будет ещё одна просьба, – добавил Штольц. – Когда вы станете задавать вопросы доктору Штанцу, спросите у него про герр Штроделя. А именно: когда мы будем иметь честь лицезреть его снова?

– Вы имеете в виду того несчастного старика, над которым доктором был якобы проведён фантастический опыт по омоложению? – уточнил Леманн, с лёгкой иронией в голосе.

– Вот именно, – ответил Штольц. – И уверяю вас, этот опыт я видел лично. Герр Штродель омолодился на моих глазах, правда затем повёл себя довольно странно, и был оставлен доктором у себя до полного своего выздоровления. Но уверяю, – и начальник полиции аж вскочил с кресла, – я видел это собственными глазами!

Иоахим странно посмотрел на своего начальника и отстранился от него чуть назад, мгновенно перестав крутить свою трость.

– А я думал, это лишь слухи, – негромко сказал он. – Хотя, когда я обучался в Винер-Нойшадте, нам рассказывали о людях, обладающих силой массового гипноза. Так, в общеобразовательных целях. Не мог это быть именно такой случай?

– Я хоть и не заканчивал университетов, а лишь проходил когда-то давно обучение в военной Потсдамской академии, но и то, могу с уверенностью вам сказать. Нет! – громко и торжественно, ответил Штольц. – И я не из тех людей, на кого можно воздействовать силой магнетизма. Тем более среди нас было много достойных и образованных людей, которые так же, как и я, вряд ли поддаются какому-то там гипнозу.

– А вы не наведывались домой к герр Штроделю? Никаких заявлений от его родных не поступало. Может он уже давно вернулся к себе?

– Их и не поступит, – сказал Штольц, садясь обратно в своё служебное кресло и тяжело вздыхая. – Старик абсолютно одинок. Его супруга умерла ещё лет шесть назад, а детей у них никогда и не было. Ведь герр Штродель всю жизнь прослужил в армии. И живёт он довольно обособленно, вдали от людей, возле монастыря.

Леманн задумался. Теперь он сидел, приложив палец к губам и опустив глаза в пол.

– А как же так получилось, что он оказался на том скандальном приёме у доктора Штанца? – спросил он у своего начальника, спустя несколько минут всеобщего молчания. – Насколько я знаю, там присутствовал весь цвет нашего общества. Как же доктор узнал о человеке, который так обособленно живёт на другой окраине города? И зачем он его вообще туда пригласил, если приём был устроен ради знакомства доктора с высшим сословием, а насколько я понимаю, герр Штродель не входит в него. Вам это не кажется странным?

– Я об этом, как-то не думал, – честно ответил Штольц. – Но в любом случае, это надо проверить. Прежде, чем задавать вопросы доктору, съездите в район монастыря и узнайте, не вернулся ли герр Штродель обратно к себе домой. Его точный адрес я не назову, но уверен, что вы его отыщете. Людей там хоть и не много, но всё же живут, и кто-то наверняка знает этого почтенного человека.

– Всё будет исполнено в лучшем виде, – заверил своего начальника Леманн, вставая и направляясь к выходу.

– Подождите минуту, – задержал его начальник, и тоже встав, подошёл поближе к своему подчинённому. – Скажите, как вообще продвигаются дела по имеющимся у нас заявлениям. Особенно, меня интересует сын судьи, Бруно Шульц. Вы ещё не напали на след его таинственного исчезновения?

– Пока всё покрыто мраком и тайной, – ответил Леманн, оборачиваясь и переминаясь от волнения. Ему действительно было совестно, что у такого опытного и имеющего за плечами не одно распутанное дело, инспектора, до сих пор не было никаких сведений о внезапно пропавших в городе людях. – Мы не можем найти мотив их исчезновений. Если бы это были люди одного социального круга, тогда можно было бы предположить похищение с целью выкупа, но исчезают люди из разных социальных слоёв, никак не связанные друг с другом. Я это уже проверял. По всем моим поискам нет никаких результатов. Разве что пару раз, в рассказах редких очевидцев, видевших пропавших людей перед самым их исчезновением, иногда упоминается какой-то странный субъект.

– Какой субъект? – заинтересованно спросил Штольц, сдвинув к переносице свои брови.

– Ну-у-у, иногда люди видят, то ли гнома, то ли тролля, не понятно, – тихо ответил, потупив взгляд, Леманн, понимая, как это звучит со стороны. – Я же склонен предполагать, что это обычный карлик, живущий с недавних пор где-то на окраине нашего города.

Начальник полиции нахмурился ещё сильнее, отчего его лоб избороздили глубокие складки.

– Так вы ищете, значит, какого-то сказочного персонажа, вместо пропавших людей? Леманн, что с вами? Вы всегда были лучшим сыщиком. По крайней мере, так написано в тех рекомендательных письмах, которые пришли вместе с приказом о вашем назначении. Потеряли порох?

– О чём вы говорите?! Я клянусь, что лично видел подобного человека, – распалился, прикладывая к груди руку, инспектор. – Вот только мне не удалось проследить за ним, – более тихо добавил он.

– А-а, так ваш подопечный скрылся, наверное, в своей штольне, – без иронии сказал начальник полиции. – Ведь гномы и эльфы живут под землёй, если мне не изменяет моя детская память.

Леманн почувствовал, как краснеет.

– Нет дружище, – сказал, качая головой, Штольц, – после того, как вы вернётесь от доктора Штанца, и составите мне письменный доклад, я возьму дела о пропажах людей в свои руки. А вы займётесь более лёгкими расследованиями. Вам нужен отдых.

– Но…, – попытался возразить Леманн.

– И не будем более обсуждать это, – положа свою руку на плечо инспектору, перебил его начальник. – Мелкие базарные воришки и ночные грабители ждут вас. Думаю, с ними вы справитесь скорее; ведь они не умеют исчезать в самый неподходящий момент, как тот сказочный персонаж, о котором вы мне говорили. Ваш помощник Брюмер поступает теперь в моё личное подчинение.

Леманн сглотнул комок обиды и недоверия.

Он не стал больше уговаривать или в чём-то убеждать своего начальника, но выходя из здания жандармерии, для себя решил однозначно и бесповоротно, что дело о пропаже людей, теперь станет для него делом чести.

Он будет вести собственное, независимое расследование, не посвящая никого в детали своих открытий или находок, пока не дойдёт до самого конца и не найдёт истинную причину таинственных и не оставляющих никаких следов странных исчезновений людей города Вюрцбурга.

12 глава

Доктор Штанц внимательно посмотрел на стол уставленный ретортами, колбами и пробирками, соединёнными между собой. Во многих из них что-то шипело, клокотало, и бурлила какая-то субстанция, испаряющая лёгкую дымку разного цвета; иногда красного, иногда белого, а иногда и чёрного. Всё зависело от того, куда и откуда поступала жидкость и с чем она смешивалась.

Вздохнув, Штанц вновь обратился к раскрытой перед ним книге. Она была большого формата, весьма толстая и изрядно потрёпанная. Пролистнув несколько страниц книги, доктор подошёл к столу с лабораторной посудой. Взяв мерную колбу с красной жидкостью, очень похожей на кровь, он влил её содержимое в одну из реторт с дымившейся субстанцией, под которой горела свеча.

Реакция оказалась мгновенной. Красная жидкость моментально окрасила прозрачную субстанцию в ярко-оранжевый цвет и забурлила с такой силой, что задребезжало химическое стекло. Наконец, не выдержав внутреннего давления, реторта лопнула, разбрызгав оранжевую жидкость по всему столу и заполонив помещение едким запахом.

– Diabolus! – воскликнул Штанц.

Он снова сел за свой стол, где лежала раскрытая книга и начал интенсивно перелистывать в ней страницы.

Вот уже три недели, как доктор завершил оборудование собственной лаборатории, которую он разместил в самом удалённом уголке подвала своего дома, а положительных результатов от проводимых в ней опытов добиться до сих пор никак не удавалось. И это несмотря на то, что наконец-то здесь имелось всё, что ему так было необходимо для своей работы. Он мог теперь спокойно заниматься фармацевтикой, создавая необходимые снадобья и микстуры. Тем более что клиентов у него с каждым днём прибавлялось. Ведь имя доктора Штанца стало отныне известно всему городу.

Раньше, когда он служил в университете, тамошняя лаборатория всегда находилась в его полном распоряжении и проблем в производстве необходимых ему лекарств не возникало. Будь это хоть создание микстуры от простуды или процедура выпаривания порошков от желудочных колик. Но с тех пор прошло ни мало времени, и в силу некоторых обстоятельств он давно покинул свой пост преподавателя. А для дальнейшего ведения индивидуальной врачебной практики, ему была просто необходима собственная лаборатория.

Данное подвальное помещение подходило для этого идеально. Оно было не очень большим, но достаточно уютным и тёплым, если его хорошо протопить. Здесь стояла печь, с выводом дымохода наружу, имелось несколько прочных дубовых столов разных размеров, и немного мебели, только самой необходимой.

Вплоть до сегодняшнего вечера, никого, кроме своего верного Бенгсби, он больше сюда не пускал. А что сегодня? Сегодня он ожидал первого посетителя. Это был молодой и очень амбициозный доктор Иоганн Рихтер. Тот самый, с которым он познакомился на своём первом в этом городе приёме.

Молодой человек, сам, подошёл тогда к нему и попытался навязать свою дружбу. При этом он, как, оказалось, знал одну из медицинских работ доктора, посвящённую военно-полевой хирургии.

Но что больше всего подходило Штанцу для налаживания контакта с этим человеком, так это его должность. Рихтер служил лекарем при лазарете, организованном в гарнизоне крепости Мариенберг и не воспользоваться такой связью Штанц не мог. В конце концов, именно потребность попасть в эту цитадель привела его в Вюрцбург.

Для того чтобы расположить к себе как можно быстрее и завоевать полное доверие со стороны молодого доктора, Штанц и решил допустить его в свою лабораторию. Приходилось переступать через себя и свои принципы. Но, как говорится, цель оправдывает средства. Да и вообще, на счёт этого молодого человека у него были определённые планы, которые он собирался осуществить в ближайшее время. При любой другой жизненной ситуации Штанц ни за что даже не посмотрел бы на столь молодого, посредственного и обычного военного врача. Другое дело, когда он помогал поставить на ноги жену первого советника бургомистра, Абеларда Вагнера. Вот здесь он чувствовал себя с человеком на равных, понимая, что занимающий весомое положение в обществе чиновник, будет ему просто необходим, и что он сможет в нужный момент сказать в защиту Штанца веское слово или взять его под своё покровительство.

Услышав в чуть приоткрытое узкое подвальное оконце шаги людей, Штанц осторожно заглянул в него и, как и предполагал, увидел приближающегося к дому Иоганна Рихтера в сопровождении своего слуги итальянца. Лакей был предупреждён о приезде гостя и в соответствии с распоряжением доктора вёл его через внутренний вход, а не через наружный. Спустя пару минут в железную дверь лаборатории настойчиво постучали.

Доктор Штанц разрешил войти. Когда Рихтер переступил порог данного помещения его восторгу и любопытству, с которыми он принялся всё осматривать, не было предела.

– Добро пожаловать в мою лабораторию, – приветливо и искусственно улыбаясь, сказал Штанц, когда лакей закрыл за Рихтером дверь.

– Добрый день, герр Штанц, – ответил молодой человек, протягивая руку для рукопожатия, но Штанц сделал вид, что не заметил этого.

– Как вы находите мою лабораторию? – спросил он, отвернувшись.

– Она восхитительна, – ответил Рихтер, смущённо. – Я не видел ничего подобного со времён своей учёбы. И откуда только все эти вещи?

– Что-то мне прислали из Мюнхена, что-то из вашего университета, что уже было ими списано за ненадобностью, а мне просто необходимо. А какие-то вещи и вовсе сделаны на заказ. Есть и то, что я приспособил сам, своими собственными руками.

Сначала, Иоганн Рихтер осмотрел стол с колбами и пробирками. Заметив разбитую колбу и растёкшуюся жидкость странного цвета, он не стал спрашивать доктора о ней. Ему показалось это неловким.

Отойдя от пробирок, Рихтер подошёл к раскрытой на другом столе книге. Штанц не шелохнулся, внимательно наблюдая, как молодой человек перевернул несколько её страниц.

– На каком языке это всё написано? – спросил он, поднимая глаза на доктора.

– Одна часть книги на греческом языке, а другая на арабском, – ответил, ехидно улыбаясь Штанц.

– И о чём она?

– Обо всём! – ответил доктор и подошёл к книге. – О метаморфозах природы, металлах и камнях. О растениях и земле, о силе человеческих знаний в любой области всех известных наук. Её автор и составитель Кольмер. Хотя миру он известен и под другими именами.

– Я не слышал о нём, – пожав плечами и хмыкнув, сказал Рихтер.

– Ещё бы! Хотя это великий пилигрим научного мира. Он был учителем самого Сен-Жермена. Он познал тайну бытия и собрал знания древнейших учёных в своей могучей и гениальной голове. Он знал сто религий и все секреты кельтских народов. Обладал магией друидов и жил бесконечно долго, оставаясь в тени для всего человечества, но при этом правя десятками тайных о̒рденов им же и созданных. Это великий человек!

– Но он умер? – поинтересовался Рихтер, смотря на доктора Штанца, как на божество, снизу вверх, и словно боясь его рассказа о неизвестном ему до сих пор гении древности, каком-то Кольмере.

– Такие люди живут вечно, – ответил с пафосом Штанц. – Они живут в своих трудах, они живут в знаниях, которые передали своим ученикам.

– И много у него их было?

– Нет. Насколько мне известно, его единственным учеником был граф Сен-Жермен. Но у него была дочь; прекрасная, красивая и восхитительная. Она сочетала в себе черты предков отца и матери. Была наполовину гречанкой, наполовину египтянкой.

Доктор Штанц затих. Он закрыл глаза и сжал губы.

– И что с ней стало? – поинтересовался осторожно молодой человек.

– С ней случилось несчастье, – медленно открыв глаза, ответил Штанц.

Рихтеру показалось, что доктор вспомнил о чём-то своём, очень для него близком. Он пошатнулся и облокотился одной рукой на спинку старого стула. Тот скрипнул и покосился так, что Рихтер подумал, будто стул сейчас сломается и доктор окажется в непристойном для себя положении.

Но Штанц вдруг, встрепенулся, выпрямился и посмотрел Рихтеру прямо в глаза.

– Она умерла? – решил уточнить молодой человек.

– Нет, не умерла. С ней просто случилось несчастье, – опять пространно и туманно ответил Штанц, не вдаваясь в подробности.

Рихтер понял, что продолжать задавать один и тот же вопрос в третий раз, будет уже неприлично, да и бесполезно, и не стал больше касаться этой темы, оказавшейся для доктора Штанца такой болезненной.

– Так что, вы готовы отправиться со мной в гарнизон? – спросил Рихтер, переведя тему разговора.

– Конечно, – ответил доктор, – и если вы не соизволите перекусить, мы отправимся туда немедленно. Мой экипаж давно готов.

Рихтер действительно не хотел обедать и предложил сразу ехать. Доктор Штанц провёл несколько манипуляций возле нагромождения пробирок и колб и направился к выходу.

Сев в его приготовленный экипаж, они отправились в крепость. Путь был не очень близким, и можно было провести с полчаса в светских или дружественных беседах, но оба пассажира предпочитали отмалчиваться до самого приезда в крепостной гарнизон.

Незадолго до того, как Рихтер приехал к доктору Штанцу, тот несколько раз присутствовал при проводимых им на больных жителях Вюрцбурга операциях. При чём, к этим больным был вызван изначально именно Рихтер. Но желая стать учеником столь великого, как он думал, доктора Штанца, он отправлялся за помощью к нему, не боясь себя дискредитировать перед своими пациентами. Для него это был шанс и повод сблизиться с доктором, который на удивление ему ни разу не отказал.

Две операции были по отнятию конечностей, из-за самой запущенной стадии гангрены, а одна, по удалению части купола слепой кишки, воспаление которой всеми докторами называлось тифлитом.

Обычно Рихтер сам лично не раз наблюдал, как другие доктора делали людям с таким воспалением клизмы, кровопускание и применяли рвотные. Однако далеко не всегда это помогало. Доктор Штанц же определил почти сразу проблему мучающегося страшными болями в боку человека и попросил Рихтера ассистировать ему. После проведения небольшой операции по удалению червеобразного отростка кишки, пациент не только не умер, но и стал чувствовать себя намного лучше.

Вскоре о Штанце заговорили весь город и область. К нему съезжались со всех округов. Однако по некоторым расползающимся слухам он не всегда оказывался свободен для тех, у кого не было высокого социального статуса, капитала или достойного положения в обществе. Поэтому многие жители невзлюбили его, и была это в основном самая уязвимая и малообеспеченная часть населения.

В лице же Адольфа Менгера он нажил себе единственного среди местной знати врага. Старого доктора всё реже посещали его прежние пациенты, а теми, кто не изменил своему лекарю, руководил больше страх перед инновационными методами врачевания Штанца. Ведь о применении им необычных лекарств и отличающихся от привычных, людям, способов лечения заболеваний, уже слагали целые легенды. Некоторых это отпугивало, а многих наоборот располагало.

Тем временем в гарнизоне крепости началась какая-то эпидемия. Большинство солдат мучали рвота, колики и слабость живота. Такие вояки были небоеспособны и навряд ли могли бы защитить город в случае его осады врагами. Поэтому, когда Иоганн Рихтер только заикнулся о том, чтобы привезти в крепость доктора Штанца, начальник гарнизона обрадованно дал своё незамедлительное согласие, ведь слухи о врачевателе способном излечить от любой болезни дошли и сюда.

Через добрых полчаса, проведённых в пути, экипаж доктора Штанца подъехал к воротам крепости, которые располагались между двух массивных круглых башен.

Иоганн вышел, показал стражникам заранее оформленный для доктора пропуск и, получив разрешение, пошёл рядом с каретой.

Экипаж проехал через парадные ворота, декорированные скульптурами святых воителей, и направился вдоль крепостной стены к месту назначения. Это была лишь часть общей анфилады огромного здания. Внутренний двор именно этого участка крепости оказался небольшим. И со всех сторон его окружали строения; частично занятые казармами, конюшнями, и наконец, больными – то есть военным лазаретом.

В центре двора располагался колодец. Возле него и остановился экипаж доктора. Штанц вышел из кареты, держа в одной руке большой саквояж, сделанный из панциря гигантской черепахи и обтянутый кожей крокодила, (их у него имелось несколько, как больших, так и маленьких, и какой саквояж с собой брать он решал в зависимости от ситуации) а в другой руке свою неизменную дорожную трость со сверкающим хрустальным набалдашником.

Подошедший и немного запыхавшийся Рихтер сразу попросил следовать за собой.

В лазарете было темно даже несмотря на огромные окна, стёкла которых не пропускали достаточно света из-за толстого слоя грязи и пыли на них. Духота, запах пота и гнилой плоти, делали воздух помещения почти ядовитым.

Прежде, чем начать осмотр больных, Штанц, обвязав лицо до глаз платком, заставил дежурных немедленно распахнуть все двери и окна. Разгулявшиеся потоки свежего воздуха быстро вынесли весь этот смрад на улицу. Больные солдаты лежали на деревянных топчанах и были укрыты серыми, грязными и кое-где окровавленными одеялами.

Подоспевший к началу осмотра начальник гарнизона очень обрадовался, увидев у себя столь знаменитого доктора, о чём не преминул ему сказать при их знакомстве, представившись – Вернером фон Майером.

Это был уже пожилой, крупный мужчина, одетый в новый офицерский китель с фалдами красного цвета на отворотах и позументом по краям. Из-под треуголки из чёрного бархата с плюмажем белого цвета торчали клоки седых волос. Лицо его, дышало добродушием, а по красноватому носу и рдеющим щекам, было видно, что он любил приложиться к спиртному. Длинные стоячие усы делали его схожим с Дон Кихотом Гюстава Доре, правда, на тот момент ещё не создавшего к роману Сервантеса своих знаменитых иллюстраций.

Штанц незамедлительно провёл визуальный осмотр нескольких человек, глянув даже на мочу некоторых из них, и озвучил Рихтеру и коменданту свой вердикт.

– Похоже, что этих людей мучает одна и та же инфекция, поступившая к ним в организм извне. Скорей всего это плохая вода. Но чтобы убедиться в своих подозрениях, мне необходимо проверить её. Из какого источника добывают воду для крепости? – спросил он начальника гарнизона.

– У нас источник один, колодец во дворе, который вы уже, наверняка, видели.

Штанц попросил достать ему пару литров этой воды. Однако, как оказалось, питьевая бочка стояла сразу при входе в лазарет, и она ещё была наполовину заполнена. Доктор набрал из неё немного жидкости в вытащенную им из саквояжа склянку и попросил предоставить отдельное помещение.

Начальник стражи тут же проводил доктора в караульную, приказав дежурным на время выйти. Штанц вытащил из саквояжа какой-то небольшой прибор и поставил его на стол. Он выглядел как длинная трубка, прикрученная к деревянному штоку с основой для устойчивости. Рихтер видел подобное впервые.

– Что это, доктор? – спросил он, с любопытством разглядывая приспособление.

– Это подвижная трубка, набитая через равномерное расстояние, набором разного калибра вогнутых и круглых стёкол, сваренных мной лично специальным способом из особого вида вулканического камня, обсидиана. Похоже, что о Левегуке вы даже не слышали, молодой человек, – усмехнулся он.

Дальше доктор подсунул под трубку кусочек кварца, сбрызнув его набранной им из бочки водой. Затем он приложил к верхнему краю прибора свой глаз и стал вращать отдельные части трубки, вставленные друг в друга. Со стороны данный инструмент походил на уменьшенную копию подзорной трубы.

– Так и есть, – сказал через минуту Штанц.

– Что вы там увидели доктор? – поинтересовался с любопытством школьника Иоганн Рихтер.

– Смотрите, – ткнув пальцем на кусочек кварца, предложил ему Штанц.

Он вытащил из саквояжа пакетик, в каких хранят порошки для больных и, развернув его, сыпанул несколько кристаллов в воду. Приглядевшись к каплям воды на кварце, Рихтер заметил, как кристаллы зашевелились и быстро задвигались в ней, а через полминуты исчезли совсем.

– Что это значит? – задал он вопрос Штанцу, который стоял, скрестив на груди руки, и бесстрастно наблюдал за молодым человеком.

– Это живые организмы; паразиты, если хотите. Их вы найдёте везде. Всё в этом мире заполнено жизнью, она повсюду; на вещах, на животных, на людях. Это доказали и описали ещё древние учёные и теософы. Это же написано и в Библии. Одни живые существа большие, как мы с вами и даже больше нас, другие – маленькие, а третьи настолько крохотны, что их можно рассмотреть только через подобные приспособления.

– И что с теми существами, которых вы нашли в этой воде?

– Они паразитируют, попадая в пищевод людей и поедая его изнутри. Данный порошок, выпаренный из сока некоторых лекарственных растений, наглядно показал вам, как это происходит в организме человека.

Затем пристально посмотрев на Рихтера, Штанц воскликнул:

– Боже! Как только вы мой друг окончили университет?! Почитали бы вы хоть какую-нибудь философию, что ли. Демокрита или Декарта, например. Или же работы таких химиков, как Пруст и Лавуазье. Я считаю, что подобные вещи должен знать досконально любой уважающий себя доктор.

– Так вы сможете помочь этим людям? – покраснев, уточнил молодой мужчина.

– Попробуем, – ответил, широко улыбнувшись Штанц. – Для начала, нужно перестать пользоваться крепостным колодцем. Воду придётся брать либо из другого источника, если таковой имеется, либо вырыть новый колодец.

Затем, доктор вытащил из саквояжа большой керамический сосуд с крышкой.

– Здесь лекарство, содержащее толчёный древесный уголь и органические добавки. Пусть больные, которые мучаются коликами в животе, принимают его не менее трёх раз в день по мерной ложке на одну кружку, – и Штанц положил рядом с банкой деревянную ложку. – С водой из иного источника, разумеется, – добавил он. – Я же сделаю этого снадобья ещё и в ближайшее время доставлю его вам в необходимом количестве.

Когда Рихтер передал все рекомендации доктора начальнику гарнизона, тот моментально распорядился заколотить колодец, а всю набранную в нём воду вылить. В соседнем дворе, где располагались конюшни, находился ещё один колодец, им и было приказано пользоваться, после забора из него воды и её проверки на качество.

Затем, подойдя к Штанцу, комендант предложил ему маленькую экскурсию по крепости. Доктор словно ждал этого. Он с удовольствием принял предложение коменданта и, спешно собрав саквояж, отправился в сопровождении Рихтера и фон Майера на осмотр цитадели.

Его провели по крепостным валам, показали здание, в котором была арсенальная комната, оружейную, столовую и даже банный корпус. Очень впечатлившим доктора строением стала главная башня – Бергфрид. Почти везде царил ренессанс.

С внутреннего двора, окружённого каменной резной балюстрадой, открывался великолепный вид на Майн и на сам город. Но доктора больше заинтересовала церковь-ротонда Мариенкирхе. В этом храме, по словам начальника гарнизона, хранились останки многих епископов Вюрцбурга.

Штанц вдруг выказал непреодолимое желание попасть внутрь этого храма, но начальник гарнизона резко, но достаточно вежливо отказал, сославшись на то, что допуск в церковь есть только у узкого круга лиц из епископата. Для всех остальных храм открывает свои двери только во время церковных праздников, дни памяти почивших и во время похорон.

В итоге доктор остался, очень раздосадован и к остальным фортификациям пошёл за начальником гарнизона уже с меньшим интересом, пока они не добрались до крепостных подвалов под большим бастионом. Но фон Майер здесь вдруг развернулся и сообщил, что экскурсия окончена. Штанц снова выказал своё огорчение, желая чтобы его провели, хотя бы туда.

– Да там нет ничего любопытного, – небрежно махнув рукой, отказал начальник гарнизона, от которого не ускользнул расстроенный вид доктора. – Большинство тех помещений нами никогда и не использовались. Некоторые же, завалены дополнительным военным снаряжением, по большей части давно устаревшим. Одно из помещений отдано под пороховой склад и даже не охраняется. А зачем? В крепость всё равно никто не сможет попасть извне, – рассуждал фон Майер. – Правда, местные легенды гласят, будто в этих подвалах есть подземные проходы, ведущие наружу. Но кто же о них знает? Ведь эта крепость построена много веков назад, и людей, способных бы указать путь в лабиринты подвалов, уже давно нет в живых.

Так, за обычным, но очень заинтересовавшим доктора разговором, они вернулись во двор с казармами, где Штанца ждал его экипаж.

Рихтер решил остаться в крепости, у него ещё было полно дел, а карета с доктором Штанцем медленно направилась к главным воротам.

Когда его экипаж миновал Старый мост и въехал в город, доктор ещё долго провожал своим пытливым и пристальным взглядом постепенно исчезающие башни крепости.

13 глава

Когда доктор Штанц вернулся домой, уже вечерело. На крыльце его встретил Хейно Грин. Он сообщил, что нашёл, наконец-таки, человека, готового вступить в должность привратника. Якобы это отставной солдат, но ещё довольно молодой и полный сил. Доктор попросил через час представить ему этого человека.

Сегодня у Штанца был знаменательный день, и он торопился поделиться своей маленькой победой с любимой женой. Однако совсем забыв, который сейчас час, он узнал от лакея итальянца, что Аннабелла ещё не выходила из своей спальни. Тогда Штанц решил перекусить, попросив слугу быстренько организовать обед.

Когда доктор поел и вошёл в холл Грин привёл нанятого им привратника. Увидев Маркуса, Штанц сразу распознал в нём хорошего работника; собранный, по-военному одетый, с выправкой лихого гусара и весьма крепкого телосложения.

Перекинувшись с ним несколькими предложениями, доктор был отвлечён внезапным приходом своего личного слуги Бенгсби. Тот дал понять ему знаками и какими-то невнятными фразами, что что-то случилось.

Тут же забыв о новом привратнике, доктор поспешил за своим слугой. Они прошли холл и свернули под парадную лестницу, где располагалась маленькая железная дверь. За ней находился вход в подвал.

Особняк стоял на глубоком и крепком фундаменте из толстого горного камня. Уходя в землю не меньше чем на семь футов, фундамент служил стенами для практичного и огромного подвала, разделённого на несколько комнат. Одно из наибольших помещений, располагалось в северном крыле дома и служило хранилищем для дров. Оно имело два входа, один с улицы, а другой прямо из кухни дома. Им-то всё время и пользовался лакей итальянец, протапливающий в холодное время суток камины в спальнях хозяев и в огромной гостиной.

В другой части подвала располагались помещения не таких уже больших размеров. Одно из них, доктор выделил себе под лабораторию, а другое – занял книгами и врачебными инструментами. Было и третье, самое маленькое по размеру. В него-то сейчас доктор и его слуга так спешно и направлялись.

В подвале было темно даже днём, поэтому Бенгсби держал в руках большой масляный фонарь. Он ковылял впереди своего хозяина и освещал ему путь. Идя по длинному коридору из серых холодных камней, они, наконец, дошли до заветной двери. Слуга приложил к ней своё ухо и замер. Доктор стоял рядом и молчал. Вообще зависла звенящая и какая-то зловещая тишина.

Вдруг из-за железной кованой двери раздались звуки. Они походили на рычание и звериный глухой рык. Отстранив резко от входа своего слугу, Штанц осторожно отодвинул ржавый скрипучий засов. Забрав у Бенгсби фонарь, он приоткрыл медленно дверь и, осветив помещение, вошёл внутрь.

Комната оказалась совсем небольшой, но с высоким потолком и грязными, покрытыми кое-где чёрной плесенью стенами. В дальнем углу на четвереньках стоял человек. Его голова была опущена. Он стоял смирно, не шевелясь, но его тяжёлое дыхание разносилось на всё помещение.

Доктор смело подошёл к этому человеку, и, присев на корточки, приподнял ему за длинные седые слипшиеся волосы его опущенную голову. Посветив на лицо человека, он увидел перед собой странную физиономию. Перед ним находился наполовину старик, наполовину юноша.

Часть его лица имела глубокие и мелкие стариковские морщины, а часть – молодую и натянутую кожу. Так, лоб был гладким и ровным, а в углу глаз собрались гармошки морщинок. Щеки обвисли и потянули за собой скулы, а подбородок и носогубная часть наоборот выглядели как у молодого человека. Лицо постоянно мимикрировало, менялось и иногда местами кожа на нём вспучивалось. Картина была не из приятных.

При каждом изменении внешности, человек закрывал лицо ладонями и издавал разные звуки. Было видно, что он очень мучается и испытывает жуткий дискомфорт. Отреагировав на свет лампы, он вздрогнул, попытавшись сначала закрыть глаза от внезапного света, но затем рыкнул, как хищник, и сделал отчаянный выпад в сторону доктора Штанца. Тот лишь слегка отклонился и отдал фонарь слуге.

Оказалось, что несчастный был прикован цепью с оковами, обхватывающими обе ноги, державшейся на кольце, вбитом в каменную стену. Цепь натянулась и не дала продвинуться дальше напавшему на доктора узнику.

– Ничего, скоро твои мучения закончатся, – тихо сказал ему доктор Штанц. – Потерпи ещё сутки. Обратный процесс регенерации уже пошёл. Видел бы тебя Реомюр. Скоро ты обретёшь свой прежний облик, правда, не сможешь ничего вспомнить, но это не важно. Такой незначительный побочный эффект эликсира не должен встать на пути к достижению моей цели.

Поднявшись, доктор обратился к своему слуге:

– Давай ему побольше воды. Его кожа и организм претерпевают сильные изменения и интенсивно теряют влагу. Пои его каждый час. Не переживай, – потрепал Штанц гукающего слугу, за его клокастую шевелюру, – он не станет от этого больше испражняться. Вся вода будет испаряться через его кожные покровы, тщетно пытаясь обеспечить их разрушающиеся и стремительно стареющие клетки необходимой влагой. Остаётся лишь надеяться, что его сердце выдержит. В противном случае…, – доктор не договорил; развернулся и вышел из помещения.

Вслед за ним шмыгнул и его верный слуга.

– Давай, занимайся им, – сказал ему доктор, – а мне пора навестить Аннабеллу. Надеюсь, у тебя там уже всё готово?

Бенгсби искривил лицо в попытке улыбнуться и, закивав головой, стал указывать пальцем вверх. Доктор похлопал своего слугу по плечу и снова забрал у него фонарь.

– Ты и так видишь в темноте, как кошка, – сказал он, и пошёл по подвальному коридору в обратном направлении, оставив слугу и несчастного узника в кромешной непроглядной темноте.

Вернувшись в дом, Штанц направился к своей жене. Поднявшись на второй этаж, он подошёл к дверям её спальни и, приоткрыв их без стука, заглянул внутрь. Удовлетворившись тем, что увидел, он зашёл в её покои.

Девушка сидела за старинным маленьким клавесином и почти воздушными прикосновениями по его клавишам, наигрывала какую-то очень причудливую и романтическую мелодию. Доктор тихо прошёл к софе и сев на неё, стал слушать музыку.

Девушка, словно почувствовав чьё-то присутствие, перестала играть и резко обернулась.

– Так вы уже здесь, герр доктор, – сказала она, вставая. В её голосе слышались явные нотки раздражения и недовольства. – Долго я ещё буду терпеть?

– Я только вошёл, – ответил Штанц. – И прошу тебя, не называй меня «герр доктор». Что это за официоз после стольких-то лет совместной жизни. Я понимаю, твоя раздражительность вызвана чувством голода после продолжительного сна, но сейчас мы его утолим.

Он взял девушку за руку и потянул слегка за собой. Однако её кисть выскользнула из его крепкой хватки, и она осталась стоять на месте.

– В чём дело? Ты не идёшь? – удивился доктор.

– Я устала так жить, – вздохнув, ответила девушка. – Когда ты найдёшь его?

– Я думал поговорить с тобой об этом после того, как ты поешь, – сказал доктор, присаживаясь обратно на софу, – но раз ты сама заговорила об этом, то изволь. Сегодня я побывал в крепости.

Девушка дёрнулась и пристально посмотрела на мужа.

– Нет-нет, – сказал он, – я не добыл его, но я видел крепостные стены изнутри, запомнил все её дорожки, посты охраны и дворы. Я даже видел вход в крепостные подвалы, и храм, но, к сожалению, не попал туда.

– И сколько же ещё ждать? – нетерпеливо спросила девушка.

– Думаю, не очень долго. Ты ожидала этого столько времени. Неужели не подождёшь ещё? Обещаю, через месяц, через два, но я попаду туда и найду подземный ход, указанный на карте. Твой отец рассчитал всё до мелочей, но так и не смог до своего внезапного исчезновения найти источник. К сожалению, время и пески поглотили твоего отца чуть раньше.

После его исчезновения я принял руководство орденом, который разрешил мне отправиться в это путешествие. И вот, за столько лет скитаний по старой Европе, я нашёл то, что искал. Я перевёл и расшифровал большую часть записей твоего отца. Нашёл эту треклятую карту и отыскал священное место предков нашего ордена. Теперь уж я не остановлюсь ни перед чем. Не для того мы столько претерпели. Да, за это время я накопил много знаний и опыта, но не оставил и не забыл своей цели! Нашей цели!

– Ах, если бы мой отец был здесь, – сказала раздосадовано девушка.

– Твой отец достиг таких знаний и могущества, что забылся и бросил вызов самому Господу. Это-то его и погубило. Тщеславие, самый любимый грех Дьявола. Именно он толкает людей на преступления. В таблице, я бы вписал его в первую клетку, а уже от неё начертил направления к свершению других грехов.

– И ты надеешься, что я выздоровею? – спросила у мужа девушка.

– Согласно священным писаниям гримуара, ты должна переродиться и стать такой, как все люди, – ответил Штанц.

– Но я никогда не полюблю тебя, как женщина, – сказала девушка, отводя глаза.

Штанц насторожился.

– Зато я буду любить тебя всегда, – сказал он, вставая с софы и приближаясь к ней. – Ведь ты ещё не нашла его? Своего избранника, – задал он ей вопрос, приподняв её опущенную голову за подбородок.

– Как же я могу кого-то найти, если ты всё время прячешь меня или сопровождаешь, не отводя взгляда? – спросила она, убирая его руку и отворачиваясь.

– Ты ведь знаешь, даже если ты когда-нибудь найдёшь его, я не отпущу тебя. Я уничтожу его, – сказал, стиснув со скрежетом зубы, доктор Штанц.

Девушка отпрянула от мужа и прижалась к входным дверям. Доктор вновь приблизился к ней и внимательно посмотрел в её глаза.

– Ты выглядишь понуро, – сказал он, проведя тыловой стороной ладони по щекам девушки. – Словно днём ты не спала, а бодрствовала. Может, что-то мучит тебя? Ты скажи, и мы вместе подумаем, как это исправить.

– Просто мне становится плохо, – отворачивая лицо в сторону, сказала девушка. – Подходит моё время. Ночь будет сегодня ясная и лунная.

– Хорошо, – резко отстранившись от жены, сказал доктор Штанц. Он открыл входную дверь и предложил девушке жестом, выходить из спальни. – Пошли, ужин уже ждёт тебя. А потом, ты отправишься, как обычно гулять. И смотри, не найди кого-нибудь себе в спутники. Они после этого так мало живут.

Девушка, покачиваясь и опираясь на стену, вышла из комнаты. В коридоре верхнего этажа её встретил кромешный мрак, приятный, липкий и таинственный. Это лакей итальянец уже как с полчаса покинувший дом, погрузил его перед своим уходом в полную темноту.

Поднявшись в каморку на чердаке, доктор Штанц и его жена увидели привычную для себя в данное время суток картину. На столе, стоящем посреди комнаты, лежала очередная жертва. Это был совсем ещё ребёнок, мальчик лет двенадцати.

– Надо будет сказать Бенгсби, чтобы не забывал накрывать свою добычу, – недовольно сказал Штанц, подойдя к столу и накрыв тело мальчика лежащим на полу окровавленным покрывалом.

Обернувшись к жене, доктор заметил, как она окончательно потеряла силы. Девушка качнулась и упала в огромное старое рваное кресло. Закрыв лицо руками, она запрокинула голову.

Штанц решил больше не медлить. У него уже всё было приготовлено. На столе стоял кубок и лежал испачканный засохшей кровью ланцет. Доктор взял их и, подойдя к ребёнку, совершил то, что привык уже делать на протяжении многих лет.

Мальчик выглядел болезненным, так как был очень бледен. Он умер почти сразу, как только доктор сделал ему прокол на руке. Ярко-красная тёплая жидкость очень медленно и лишь наполовину, заполнила подставленный оловянный кубок.

Доктор Штанц подошёл к жене и протянул ей его.

– Анабелла, – прошептал он, – вот, возьми этот кубок и испей из него. И тебе станет легче.

Девушка вдруг замотала головой, сморщилась и отстранила страшное питьё.

– Нет, нет, и нет! – неожиданно запротестовала она, вскакивая с кресла. – Я не хочу! Не могу больше этого выносить! – выкрикивала она, заметавшись по комнатке.

Её волосы растрепались и стали всклокоченными, глаза помутнели, а лицо побелело, как чистая накрахмаленная простыня.

Доктор Штанц поставил кубок на стол и, поймав девушку в свои объятия, крепко прижал к себе.

– Аннабелла! Аннабелла! Успокойся! – закричал он, сдерживая её попытки вырваться.

– Нет, не могу! Больше не хочу! Убей меня, прошу тебя! Убей меня, сейчас же! – кричала девушка, теряя силы. Вскоре её тело обмякло, и доктор Штанц положил её на небольшую кровать.

Вдруг дверь в комнату открылась, и на пороге возник Бенгсби. Это он, услышав шум и крики девушки, прибежал на помощь своему господину.

– Закрой дверь и поднеси мне кубок, – приказал ему доктор.

Бенгсби послушно выполнил все указания. Взяв у него кубок наполненный кровью, Штанц посмотрел на жену.

Она выглядела ужасно. Её глаза закатились, щёки впали, а зубы стучали, как барабанные палочки, отбивающие дробь. Два передних клыка удлинились, и стали торчать, уродуя это милое, ещё минуту назад, лицо. Тело дрожало и тряслось. Всё это было похоже на какую-то страшную тропическую лихорадку.

Штанц наклонился над девушкой, и, чуть приподняв ей голову, приложил к её посиневшим губам кубок. Испачкавшая ей губы и острые клыки красная, ещё тёплая жидкость, всё-таки заставила девушку разжать рот.

Глоток, ещё глоток, и вот она перестала трястись. Жидкость потекла по её пищеводу, согревая и расслабляя его. Неосознанно она выхватила у мужа дрожащими руками кубок, и стала сама потихоньку из него пить. С каждым последующим глотком ей заметно становилось легче. Дрожь исчезла совсем, глаза расширились, а зрачки загорелись здоровым блеском. Лицо стало розоветь. С последней выпитой каплей крови, её пальцы разжались и выронили кубок. Он упал звонко на пол и покатился.

Девушка легла обратно. Положив голову на подушку и отвернувшись к стенке, она громко прошептала: «Ненавижу».

Трудно было понять, кому предназначалась эта фраза; ей самой или её мужу. Только доктору Штанцу было уже всё равно. Он встал с кровати и, подняв кубок, подошёл к столу. В этот момент Бенгсби скинул с трупа ребёнка покрывало и потянулся к нему, чтобы взвалив на себя вынести из комнаты, но доктор его остановил.

– Не надо, – отстранил он рукой слугу, – в этом юном теле может ещё найтись что-нибудь полезное. Принеси мне мой саквояж и ёмкости для органов.

Бенгсби гукнул и засеменил по чердачной лестнице вниз. А за окнами дома в это время, где-то вдалеке, раздался протяжный, дикий, леденящий душу, жуткий и громкий волчий вой.

14 глава

Маркус Фабер обмер, когда увидел прямо перед собой девушку. Он резко почувствовал, что все его члены налились свинцом и больше ему не подчиняются.

Девушка находилась в футах пяти от него, не больше. Но скоро и это расстояние стало сокращаться, сначала в дюймы, а затем и вовсе превратилось в элль.

Холодное мягкое лунное сияние от зависшего над головой Маркуса полумесяца сразу чётко осветило лицо девушки. Оно показалось ему настолько прекрасным, что пленённый такой неземной красотой, молодой человек был готов упасть перед девушкой на колени и поклоняться как некому языческому божеству. Ведь лишь теперь он смог действительно досконально рассмотреть все её черты. Такого правильного овала лица, точёных скул, безупречных надлобных дуг он не видел ни у одной девушки, хотя будучи бывалым солдатом, когда приходилось много путешествовать по разным городам в составе пехоты, встречал самые разные женские типажи.

Не раз ему приходилось оказываться и в публичных домах Европы, где содержали гризеток даже на самый изощрённый мужской вкус; и просто миленьких и очень смазливых, и огненно-рыжих, и темнокожих, но ни одна из них не имела столь необычной эксцентричной внешности.

Её большие зелёные, будто сочная отава глаза, загипнотизировали Фабера на столько, что он потерял способность мыслить. В этих изумрудных стеклянных зрачках, он даже разглядел отражение полумесяца, висевшего чуть ли не над самыми кронами деревьев. Однако помимо пронзительного взгляда, его дурманил аромат её таинственных фиалковых духов, стойко висящий в прозрачном и искристом морозном воздухе.

– Почему ты избегаешь и боишься меня, Маркус? – задала ему вопрос девушка, весьма мелодичным голосом.

Фабер не смог ответить. Его язык был, словно тряпка и совершенно не подчинялся ему, как и всё его тело. Но девушка сделала едва заметный жест рукой, и Маркус сразу почувствовал, как к нему вернулся контроль над собственным телом и разумом.

– Так почему же ты боишься меня? – повторила свой вопрос девушка.

– Я не смею разговаривать с женой человека, которому я служу, – ответил Фабер, дрожа всем телом. – Ведь вы моя госпожа, а я лишь ваш привратник.

– Не бойся, – сказала она, – и не считай меня своей госпожой. Ты ведь мужчина, а мужчина создан Богом, чтобы быть господином над женщиной. Так было всегда. Ведь что главное, между мужчиной и женщиной?

– Я не знаю, – выдавил из себя Фабер.

– Главное, между мужчиной и женщиной, это чувства, которые они испытывают друг к другу. У тебя есть ко мне чувства, Маркус? – поинтересовалась она, прожигая его своим взглядом.

– Да, есть, – не в силах солгать, ответил Фабер. – Вы для меня богиня и самая прекрасная из всех земных женщин, – разоткровенничался он, вдруг.

Девушка улыбнулась и от этой улыбки у Маркуса поплыла под ногами земля. Таких ровных и белых, как жемчуг, зубов он не видел ни у одного человека.

– Ты тоже понравился мне, – сказала девушка, дотрагиваясь до его плеча своей рукой.

Маркус опустил глаза и увидел в распахнутом вороте её пальто глубокое декольте с идеальными округлостями выпирающих грудей. На правой стороне одной из них он даже успел рассмотреть маленькую чёрную родинку, к которой ему тут же захотелось припасть губами.

«И как ей не холодно?» – подумал он в этот момент, и отвёл взгляд в другую сторону.

– Меня греет лунный свет и мои чувства, – вдруг произнесла девушка, ответив на его мысленный вопрос.

Фабер вздрогнул. Сейчас он по-настоящему испугался. Как это возможно, что она смогла прочитать его мысли? Теперь понятно, откуда она знает его имя. А ведь они даже не были официально представлены. Ну, ещё бы! Кто же представляет прислугу!

– Я могу не только слышать то, о чём ты думаешь. Я могу при желании подчинить тебя своей воле и заставить выполнить моё любое желание, – прошептала она, наклонившись над самым его ухом.

От её чувственного голоса, проникшего в каждую клеточку его тела, Фабер чуть не потерял сознание.

– Вскоре я покажу тебе кое-что, и тогда ты всё поймёшь, – сказала она, отклонившись обратно. – Только больше не сопротивляйся своим чувствам и моим желаниям. Тебе самому станет легче. Просто расслабься и будь со мной нежен, как с теми, кого ты обнимал в часы своих плотских утех.

Фабер ужаснулся. Теперь он понял, что она не только читала его мысли, но и знала его прошлое.

– Кто вы? – задал он ей вопрос, глядя в её глаза, как в бесконечную пучину вселенной.

– Я и сама не знаю, – ответила девушка.

– Так как ваше имя, госпожа? – спросил Маркус. – Дева Мария или Аграт?

Девушка опять улыбнулась.

– Мой отец назвал меня Аннабеллой. Хотя, признаюсь, за свою долгую жизнь я носила и иные имена.

– Я люблю вас Аннабелла, – неожиданно открылся ей Фабер, не в силах больше скрывать свои чувства.

Девушка приблизилась к нему вновь, но на этот раз не для того, дабы что-то прошептать ему на ухо, а чтобы прикоснуться своими пухлыми, сухими, и как оказалось холодными устами к губам Фабера.

Маркус потерял над собой контроль и ответил на прикосновение девичьих губ глубоким и страстным поцелуем. Утонув в неге её зелёных глаз и коснувшись своим языком её на удивление острых зубок, он окончательно «поплыл». Это было путешествие в страну грёз и вечной любви. Он качался словно чёлн на волнах. И хотя губы девушки и её язычок, которого он нежно касался своим, были необычайно холодными, Фабер никак не мог, да и не хотел прерывать поцелуя.

В какой-то момент он заметил, что зрачки её глаз расширились, а его нижнюю губу вдруг полоснули острые, как бритва клыки. Маркус с трудом прервал их лобзания и ощутил во рту солоноватый привкус собственной крови.

Посмотрев на девушку, он заметил некоторые изменения её лица. Оно дышало какой-то ненасытной жаждой, распутством, страстью и одновременно застывшей во взгляде грустью. Словно она молила мужчину о помощи. Резко отвернувшись от него, девушка закрыла свой рот ладошкой.

– Что-то не так? – трясясь, то ли от страха, то ли от охватившего его желания, спросил Фабер. – Простите, госпожа если я оскорбил вас своим поцелуем, – извинился он, забыв уже, что девушка сама припала к его губам.

– Всё хорошо Маркус, – ответила она, снова оборачиваясь к нему.

Теперь он заметил, как её щёки зардели, а губы стали такими алыми, словно были измазаны кровью. Но приглядевшись, он понял, что так оно и есть. На её прекрасных пухлых губах блестели алым огнём капельки крови, попавшей туда с его прокусанной ей, нижней губы.

Вытерев себе рот рукой и заметив на пальцах всё ещё сочащуюся кровь, он почувствовал неловкость.

Аннабелла вдруг вытащила из обшлага рукава шитый дорогой женский платок и протянула его Фаберу.

– Нет-нет, не надо, – вежливо отказался он, категорично махнув рукой.

Девушка приблизилась и вытерла его окровавленную губу сама. Затем аккуратно свернула платок и убрала обратно в рукав.

– Больше не преследуй меня каждую ночь, прячась в тени кустов и деревьев, – сказала она, и добавила, улыбнувшись, – особенно в кустах боярышника.

В новой улыбке, Фаберу показалось, что среди ровного ряда её зубов, передние клыки странным образом удлинились.

– Я буду приходить к тебе туда, – и она показала на заросшую молодым ельником часть парка. – Там, за елями, на открытой поляне, стоит сторожка, в которой когда-то жили егеря. Приведи её в порядок и жди меня.

– А, как же ваш …? – но, Фабер не успел закончить свой вопрос, так как Аннабелла прикрыла ему рот ладошкой, облачённой в кожаную перчатку и, приложив указательный палец другой руки к своим губам, приказала замолчать.

Он понял, что она мысленно прочитала продолжение его вопроса, касавшегося её мужа.

– Обещаю, со временем ты всё узнаешь, – прошептала она, отстраняясь от него.

Маркус хотел протянуть к ней свои руки, чтобы заключить в объятия, но девушка покачала отрицательно головой и, медленно отдаляясь от него, словно летя по воздуху, исчезла в тёмных, непроглядных зарослях парка.

Открыв утром глаза и обнаружив себя в собственной комнате, Фабер так и не смог вспомнить, как здесь опять очутился. Но зато он отлично сохранил в памяти все детали своего ночного приключения.

«Что это было?» – спрашивал он себя. «Неужели опять сон или галлюцинации? Ну, хотя бы не мучали кошмары о войне».

Он встал и подошёл к маленькому зеркалу, висящему над корытом с водой для умывания. Осмотрев лицо, мужчина заметил запёкшуюся на нижней губе кровь. Вот оно, доказательство!

Значит он не псих. Значит, всё это было на самом деле; и встреча с девушкой в парке, и их страстный поцелуй при луне, и их признания, и её обещание встретиться с ним вновь.

Точно! Как он забыл? Ведь ему нужно найти сегодня охотничью сторожку, в которой она сама назначила ему свидание.

Маркус быстро умылся и, накинув свою старую армейскую шинель, вышел на улицу. Да, ему не терпелось, как можно скорее отправиться на поиски этого домика, но и о своих обязанностях он тоже помнил. Нельзя было всё бросить на самотёк, это могло грозить увольнением, и Фабер, как обычно, отправился к колодцу набирать воду. Потом он, не задерживаясь, дабы не дать возможности Грину озадачить его чем-нибудь ещё, отправился на поиски заветной сторожки.

День выдался ветреным и хмурым. По небу неслись низко висящие серые облака. В конце концов, они начали сбиваться в кучу, словно где-то за горизонтом наткнулись на непреодолимую преграду, и быстро затянули собою голубую струящуюся небесную лазурь. Сразу стало пасмурно и тоскливо.

После ночного происшествия Маркус был так погружён в свои грёзы, что у него даже начались видения. По крайней мере, он так решил, потому что, переходя маленький парковый прудик по перекинутому через него деревянному мосту, Маркус вдруг увидел в чёрной воде девичий образ.

Под мерно движущейся от ветра гладью пруда, на него, проплывая, смотрела совсем молоденькая девушка. Нет, конечно же, не Аннабелла. У этой девушки были длинные светлые волосы, и голубые, бездонные и полные какой-то тоски глаза. Не в силах оторвать взгляда от возникшего видения, Маркус даже чуть не упал в ледяную воду, пытаясь рассмотреть, так неожиданно возникший образ этой волшебной нимфы. Просто перила, на которые он облокотился, оказались гнилыми и поэтому, не выдержав тяжести его тела, сразу надломились.

Едва удержавшись на ногах, он резко отпрянул от края мостика и испуганно смахнул рукой внезапно выступивший на лбу холодный пот. Да, ещё секунда и он бы мог сам оказаться в этой ледяной воде. Вновь посмотрев в чёрное зеркало пруда, Маркус уже никого там не обнаружил. Видение исчезло также внезапно, как и появилось.

Дальше Фабер быстро добрался до конца усадьбы и, найдя едва заметную, проторённую много лет назад тропинку, направился по ней в молодой ельник. Раздвинув пушистый лапник, он действительно обнаружил за ним небольшой домик. Он был сложен из толстых брёвен, и накрыт тесовой крышей. Окон было немного, и все они оказались закрыты ставнями. Такие избы Маркус часто встречал в Восточной Европе, но увидев подобное строение здесь, он немало удивился. Во всяком случае, дом выглядел вполне прилично и имел даже каменный дымоход.

Приблизившись к нему вплотную и осмотрев со всех сторон, он, наконец, решил заглянуть внутрь. Вход состоял из подгнивших ступенек маленького покосившегося крылечка и крепкой деревянной двери, к радости и удивлению Маркуса запертой лишь наружной задвижкой.

Войдя в дом, Фабер очутился в кромешной темноте. Запалив кусочек трута, он огляделся. Внутри дом оказался даже лучше, чем снаружи. В одном большом помещении стояли; стол, несколько стульев, две кровати, старинный платяной шкаф и два громадных кресла с высоченными спинками.

Ну а что ещё было нужно обычному охотнику?

Посредине громоздилась добротная печь из камня с небольшой топкой. Осмотр закончился обожжёнными кончиками пальцев, держащих обгорелый трут. Чертыхнувшись, Маркус зажёг его снова, и бросился на поиски фонаря или свечек, но в итоге, нашёл лишь старые огарки. Выбрав тот, что побольше и запалив его фитилёк, Фабер ещё раз осмотрелся.

Теперь он увидел висящие на бревенчатых стенах избы картины с блеклыми изображениями разных мест данного парка, прибитые у входа оленьи рога, обвитые паутиной и даже большую мохнатую, но уже изрядно поеденную молью шкуру медведя, расстеленную на полу.

Вообще в интерьере виделся порядок и чёткая удачная расстановка. Правда, всё было покрыто толстым слоем пыли, и ощущался жуткий холод. Долго не раздумывая, Маркус решил начать наводить чистоту.

Выйдя обратно на улицу, он раскрыл на окнах дома все ставни, которые благо запирались снаружи, и стал собирать хворост для печки.

Уже через час из трубы дома повалил чёрный дым, а в топке затрещали весело дрова. Дом начал потихоньку прогреваться, выдавливая из обмороженных брёвен капельки испаряющейся влаги. Помещение затянули пар и дымка, которые, Маркус решил выпустить, раскрыв настежь входную дверь. Потом он нашёл в шкафу кое-какое старое тряпьё, послужившее ему для протирания толстого слоя пыли с предметов мебели.

Убираясь в доме, вытряхивая из постельного белья, соломенных тюфяков и набитых шерстью подушек пыль, он вдруг ощутил себя молодым любовником, готовящем гнёздышко для своих плотских утех. И от этих мыслей ему стало не по себе. Особенно когда в голове возник образ его хозяина, доктора Штанца.

День пролетел незаметно и, когда мужчина закончил, наконец, приборку, и присел отдохнуть, уставившись на огонь, за окнами уже опустилась кромешная ночная мгла.

Покинув охотничий дом, Маркус пошёл прямиком в особняк. Дневной ветер стих, но тяжёлые свинцовые облака, которые он нагнал, не пробивала ни одна звёздочка. Не было видно и луны. За окружающим его кустарником и деревьями всё время что-то хрустело и шуршало, словно кто-то или что-то незримо преследовало его. Мужчина всем своим нутром, всей своей кожей ощущал это чьё-то чужое присутствие, но стараясь не подавать виду, что ему страшно, продолжал спокойной размеренной поступью двигаться по направлению к дому. Правда, иногда косясь по сторонам, ему мерещились два движущихся красных уголька, периодически вспыхивающих в темноте и заставляющих его сердце учащённо биться. Ведь интуитивно он почему-то был просто уверен, что это глаза того самого, огромного чёрного волка, которого он уже не раз наблюдал бродящим в окрестностях усадьбы доктора Штанца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.