Анна Быстрова
Мир иллюзий мистера Редфорда

Предисловие

Верите ли вы в совпадения? Совпадения, которые, казалось бы, невозможны, но они случаются, словно вашей жизнью кто-то руководит. Я верю, что для каждого из нас Бог предначертал свой путь. Жизнь видится мне мостом через реку, который непременно нужно перейти. Вы, конечно, можете свернуть, попробовать добраться на другой берег вплавь или же спрыгнуть с моста, но зачем? Ведь можно пройти свой путь достойно.

Раньше меня это угнетало, я мечтала о другой жизни, другой судьбе… Но в итоге, получив желаемое, я усомнилась, хотела ли я этого на самом деле и счастлива ли. Мне пришлось многое переосмыслить, но все же теперь мне думается, что да, я счастлива. Другой судьбы я не хочу и, оглядываясь сейчас на прошлое, еще сильнее убеждаюсь в том, что иного пути я для себя не вижу. Моя жизнь не будет прежней, у меня ничего не осталось из прошлого. Теперь лишь новый путь, который я избрала, и мой спутник, человек, ставший источником моего вдохновения, моей единственной отрадой и любовью.

Ныне я веду уединенный образ жизни и редко бываю в Лондоне. Изредка посещаю оперу, не в силах отказаться от театра окончательно, как и он, человек, который однажды воплотил в себе тот идеальный образ, что я представляла. Он навсегда остался для меня каким-то необыкновенным, особенным, непохожим ни на кого другого и в то же время удивительно близким мне. Такого родства душ я не ощущала прежде ни с кем, даже с горячо любимым мною отцом. Этот человек, моя муза, мой друг столкнулся с такими испытаниями, которые выпадают на долю далеко не каждому и пережив которые невозможно полностью излечиться от шрамов, оставленных неумолимой рукою судьбы, которая не обошла стороной и меня. По счастью, мы нашли утешение друг в друге, он очень меня поддерживает. Рядом с ним мне хорошо и спокойно. Теперь, спустя годы, я снова вижу блеск и радость в его лучистом взгляде, его посещает вдохновение, у него появились новые мечты. Он снова пишет. Да, теперь вновь о нем говорят в Лондоне.

Сегодня, наводя порядок в шкафу, я нашла фотокарточку: мы с отцом и моим другом Питером стоим у афиши нашего представления. Мы полны надежд, улыбаемся. «Мир иллюзий мистера Палмера» действительно тогда шел с большим успехом, мы собирали полные залы. Но то, что с интересом лицезрела публика, те фокусы, за которыми следили затаив дыхание, а после с восхищением аплодируя, дивясь мастерству фокусника, тогда не вызывали во мне интереса. Я знала секреты всех номеров, а потому наблюдала из-за кулис за происходящим на сцене со скукой. Лишь иногда, во время особых номеров я немного нервничала: получится ли у отца фокус так же хорошо, как в прошлый раз?

Конечно, он был талантливый иллюзионист, я гордилась им, но только вот меня неудержимо влекло к драматическому театру, где, как мне тогда казалось, происходит настоящее волшебство и ты попадаешь в мир произведений, встречаясь с их героями и проживая их историю от начала до конца. Мне хотелось, чтобы и наше представление было связано сюжетной линией, а не отдельными номерами. Ценители иллюзий возразят мне, что подлинный интерес внутри каждого отдельно взятого фокуса, а сюжетные линии – лишь дешевая приманка, чтобы отвлечь от скучных номеров, спрятать их за ширмой красивой истории. Сюжет может быть в цирке, но не в представлениях иллюзиониста. А я, подобно ребенку, ждала интересных историй и героев. Фокусы меня увлекают, но лишь пока их секрет не разгадан.

Так у меня бывает и с людьми. Иной раз восхищаешься кем-нибудь, человек кажется загадкой, легендой, но стоит иллюзии развеяться, как ты понимаешь, что ничего особенного в человеке нет, и сразу теряешь к нему всяческий интерес. Так у меня бывало всякий раз, когда я восхищалась артистами на сцене, фокусниками или цирковыми, даже писателями. Так было со всеми, кроме того человека… Человека, который для меня до сих пор загадка, человека, чья история неразрывно связана с моей.

Глава 1. Гость

Сколько я себя помню, я всегда была ассистенткой отца в его фокусах, с самого детства. Начиная, наверное, лет с пяти я уже вытягивала карты или доставала из рукава цветок или пропавший платок. Тогда я еще не понимала секреты фокусов и с восторгом ребенка хлопала в ладоши. Иллюзионисты были для меня волшебниками, я верила в сказки, мечтала о встрече с феями и эльфами, а отец поддерживал во мне эту любовь к волшебству, рассказывая сказки и показывая удивительные фокусы. Я росла с ним, не зная горя. Отец был для меня всем. Он научил меня писать и считать, а его друг-художник обучил меня живописи. В пансион меня не отдали: отец был очень привязан ко мне, а из-за частых гастролей предпочитал брать с собой и не оставлять в Лондоне. Хотя большую часть года мы и проводили в столице, нам нравилась наша свобода, что можно в любой момент сорваться и уехать, не будучи зависимыми от пансиона, работы в конторе и прочих непременных атрибутов жизни степенного горожанина.

Мы жили в Лондоне, в тихом старом районе с красивыми старинными домиками, увитыми плющом, с милыми и приветливыми соседями. Отец купил этот дом сразу после свадьбы, только вот спустя три года после моего рождения мама заболела туберкулезом и умерла. Я совсем не помню ее. Отец иногда рассказывал о маме, придумал даже целую сказочную страну, где она теперь живет. А еще он говорил, что мама смотрит на меня и посылает звездный свет в мое окошко и волшебные сны.

Любимым моим праздником было и по сей день остается Рождество. Я верила, что святой Николай приносит в чулок на каминной полке подарки, любила украшать елку сладостями. Мой папа чудно готовил, и гости всегда делали комплименты его кулинарному таланту.

Раньше нам часто наносили визиты, но потом большинство старых папиных друзей переехали в более престижные районы, кто-то женился и был занят своей семьей, так что Рождество мы порой встречали небольшой компанией, а иногда и вовсе вдвоем. Однако мы не скучали, нам было хорошо и весело вместе. Позже мы свели знакомство с цирковыми, и иногда они приезжали к нам погостить. Один из них, наездник по имени Питер, перешел работать к отцу и стал принимать участие в его представлениях. Он стал частым гостем в нашем доме.

Жили мы не бедно, у нас была горничная, но слуг и повара мы не держали за отсутствием надобности. Дом у нас был небольшой, и горничная Маргарет вполне справлялась со своими обязанностями, а готовить папа любил самолично.

Наш круг общения составляли работники театра, где мы давали представления, другие иллюзионисты, цирковые, музыканты. Мы не вращались в высшем обществе, да в том и не было необходимости. Меня отнюдь не тянуло в роскошные салоны к светским модницам, у которых совсем другой взгляд на жизнь, а мысли о замужестве затмевают все остальное. Меня же никогда не интересовала семейная жизнь, я не искала себе «выгодной партии» и посвящала время фокусам и творческим проектам. С детства я любила театр и, будучи впечатлительным человеком, подолгу хранила в сердце воспоминания об удивительных историях и героях спектакля, придумывала свои варианты развития сюжета и даже рисовала наброски персонажей и актеров, которые впечатляли и вдохновляли меня.

В тот вечер, с которого я решила начать свое повествование, я сидела за столом и делала зарисовки героев недавно прочитанной пьесы. За окном лил дождь, и, сидя в теплой комнате, освещенной светом лампы, я чувствовала особый уют и желание творить, создавать что-то новое. Вспоминая персонажей, я представляла их, словно они были сейчас передо мной, и делала их зарисовки в альбоме. Изредка бросая взгляд за окно, я наблюдала редких прохожих, стремящих скрыться от непогоды. Их черные зонтики делали пейзаж еще более хмурым и тоскливым.

Задумавшись над листом бумаги о моей первой встрече с автором этой книги, я, видно, просмотрела, как к нашему дому подошли двое: об их визите возвестил дверной колокольчик.

Моя комната находилась на втором этаже, и поскольку я знала, что мой отец сейчас внизу, я не стала выходить и лишь прислушалась, на минуту отложив карандаш. По обрывкам слов, доносившихся из прихожей, я поняла, что пришли к отцу, и скорее всего, по рабочим вопросам. Я слышала, как отец пригласил мужчин пройти в гостиную и предложил им чаю. Убедившись, что всё в порядке, я продолжила рисовать. Мне очень нравилось делать иллюстрации, особенно придумывать образы для персонажей. Но поскольку мой отец являлся иллюзионистом и для его номеров важнее сами фокусы, моя работа была не сильно востребована. Конечно, отец прислушивался к моим советам касательно выбора костюмов для себя, нашего помощника Питера и меня самой, но это была совсем не та работа, что, к примеру, у художника по костюмам в театре. Я владею иголкой так же хорошо, как и кистью, и без труда сошью любой костюм по своим же эскизам и выкройкам. Одно время это очень увлекало меня. Но увы, в ближайшие месяцы у нас не планировалось каких-либо изменений в программе, а следовательно, и необходимость в новых костюмах отсутствовала.

В этот вечер я рисовала для себя то, что меня вдохновляло. Больше всего это удавалось персонажам пьесы Дэвида Редфорда, в те годы модного режиссера. Ему в ту пору было всего двадцать два года, а он уже поставил спектакль по собственному сценарию, который имел большой успех у лондонской публики. Я очень вдохновилась творчеством Дэвида Редфорда, да и он сам произвел на меня сильное впечатление. Мистер Редфорд имел знатное происхождение и был вхож в светское общество, посещал модные литературные салоны, а его произведения печатали в лучших издательствах Лондона. На участие мистера Редфорда в спектаклях, особенно по своим собственным пьесам, общество смотрело снисходительно ввиду его положения и состояния, которое должно было перейти к нему после смерти мистера Редфорда-старшего, приходившегося ему дедушкой.

Я видела мистера Редфорда в нескольких ролях по пьесам Шекспира. С первого взгляда он заинтересовал меня своей искренней подачей героев, горящими глазами и любовью к театру. «Он живет искусством, это видно!» – говорила я отцу. Дважды я была на спектакле «Буря», где он играл духа Ариэля, это была его первая роль в драматическом театре Мэтью Стивенса. В дальнейшем Дэвид Редфорд исполнил уже более серьезную роль, сыграв брата короля, бедного Кларенса, убитого по приказу Ричарда Глостера, позднее Ричарда III. Была еще одна роль в другом театре, где Дэвид Редфорд выступил в роли отвергнутого сына в одном модном детективе. И уже через полгода он представил свою собственную пьесу на сцене театра Мэтью Стивенса под названием «Игрушка теней». Это печальная история молодого человека, живущего иллюзиями и постепенно теряющего связь с реальностью. Он талантлив, но безумен. Роль этого юноши была так талантливо исполнена Дэвидом Редфордом, что его имя стали печатать в газетах, и он стал популярен. Билеты на «Игрушку теней» разлетались за неделю. Чтобы попасть на спектакль, нужно было покупать билет заранее, сразу после объявления даты в афише.

«Игрушка теней» шла тогда не так часто, не больше одного раза в месяц. Также Дэвида Редфорда можно было увидеть в других ролях, но его собственная постановка отличалась новизной и оригинальностью, так что все шли именно на нее. Дэвид Редфорд не остановился на достигнутом. Вскоре после премьеры он написал новую пьесу «Скульптор», историю о гении искусства, который, восхищаясь красотой девушки, создавал шедевры. Она была танцовщицей, и скульптор черпал вдохновение, любуясь простой, скромной, но искренней и чистой сердцем девушкой. Благодаря скульптору, который обессмертил ее в своем творчестве, к балерине вспыхнул интерес публики. Все шли только на нее, а действующая прима театра была забыта из-за простой солистки. Во втором акте пьесы прима отомстила сопернице: тяжелая декорация, созданная скульптором, упала и убила музу гения прямо во время представления. После этого он потерял рассудок и погрузился во мрак и кошмары. Творчество его тоже стало ужасным, и после постановки нового балета с созданными гением декорациями прима увидела призрак своей погибшей соперницы и, пытаясь спастись от нее, упала в оркестровую яму и сломала ноги. Больше она не смогла танцевать. А скульптор, воплотив всю свою боль в гипсе и мраморе, умер, обняв статую возлюбленной.

Именно к этой пьесе я рисовала образы персонажей в тот вечер. Я видела, как должны выглядеть герои, какой у них грим, костюмы. Эта пьеса произвела на меня глубочайшее впечатление, она даже снилась мне. В новом сезоне, в октябре должна была состояться премьера. Я очень ждала ее. Когда я читала конец пьесы, мне вспоминался Квазимодо, горюющий над телом Эсмеральды. Помню, я мечтала, как славно было бы поставить спектакли по произведениям Гюго с участием Дэвида Редфорда, но пока это оставалось лишь мечтой, ибо никто не переложил «Собор Парижской Богоматери» и «Человека, который смеется» на язык театральной пьесы.

Весной я видела мистера Редфорда после спектакля и даже говорила с ним. Рядом с этим человеком я почувствовала себя очень спокойно и хорошо. Не было в нем ни тени заносчивости, ни высокомерия. Он показался мне очень искренним и добрым. В сентябре я хотела снова увидеться с ним после спектакля. У меня на тот момент был уже куплен билет на «Игрушку теней», и я планировала подарить мистеру Редфорду альбом с моими эскизами, ведь они могли пригодиться ему для постановки.

Внизу послышался голос отца, вернувший меня к реальности. Он прощался с гостями. Дождавшись, пока закроется входная дверь, я спустилась вниз, чтобы расспросить отца о посетителях.

Наша гостиная была небольшой, но очень уютной. В камине ярко горел огонь. В ту неделю постоянно шли дожди, и температура упала до шестнадцати градусов тепла, поэтому по вечерам мы топили камин, хоть на дворе и было лето. Когда я зашла, отец прохаживался по комнате, задумавшись о чем-то. Я почувствовала витающий в воздухе аромат ветивера¹: сухой, древесный и несколько горьковатый, но его едва ли не полностью заглушал резкий запах табака. Интересно, зачем приходили эти двое? Папа у меня был очень талантливый человек, его ценили и уважали. В свои пятьдесят семь лет он добился многого, и хоть внешне он выглядел хилым, сутуловатым, но зато какие представления он давал! Публика каждый раз с восхищением следила за его руками, которые, спрятав один предмет, доставали другой или и вовсе делали так, что та или иная вещь исчезала. Возможно, эти люди пришли выразить свое восхищение, попросили сотрудничать. Такое уже бывало прежде.

Увидев меня, отец оживленно улыбнулся и, хитро прищурившись, что он делал всякий раз, когда бывал очень доволен и собирался поделиться со мной чем-то особенным, произнес:

– Эмми, ко мне сейчас заходил один режиссер, спрашивал про фокус с исчезновением человека, ему нужно это для постановки. Я пообещал помочь.

– Но он точно не станет выбалтывать наши секреты? – насторожилась я. Был уже один случай, когда мы взяли помощника для исполнения одного фокуса, а позже он дал интервью в газете, где подробно изложил все секреты наших номеров, и пришлось полностью менять программу, на что ушло целых полтора года. После этого с нами остался работать только Питер. Он был надежный человек, мы знали его уже много лет, он никогда бы не предал нас. А эта история с режиссером меня насторожила.

– Нет, ему нужна помощь с конкретной сценой. Это известный режиссер, и ты знаешь его, – отец снова хитро улыбнулся и прищурившись, продолжил: – В данный момент он работает над постановкой новой пьесы, только вот не знает, как быть со сценой гибели главной героини, на которую должна упасть декорация в виде статуи. Наверное, необходимо задействовать люк в полу и просто погасить в нужный момент рампы. Я завтра подъеду в театр и посмотрю, что там можно придумать.

– Это случайно не мистер Редфорд? – Я боялась поверить и потому сомневалась до последнего. – У него есть похожая сцена в пьесе «Скульптор», – добавила я, смутившись.

– Да, он самый! – с улыбкой ответил отец.

– Дэвид Редфорд… он сейчас был у нас дома? – Я не могла поверить своим ушам.

– Вижу, новость пришлась тебе по душе, – заметил отец. – Да, он и его помощник, художник-декоратор. Надо было познакомить вас, но они пришли по конкретному делу, боюсь, это оказалось бы неуместно.

– Как жаль, что я не спустилась открыть дверь! Но завтра… завтра я могу поехать с тобой?

– Видишь ли, – задумался отец, – это тоже будет выглядеть несколько странно. Не спеши, я найду подходящий момент и представлю тебя. Или подожди… ты говорила, что уже общалась с мистером Редфордом.

– Это было после спектакля, тогда много кто подходил к нему. Едва ли он запомнил меня.

– Ну, как бы там ни было, я непременно познакомлю вас, – пообещал отец.

Весь вечер и добрую половину ночи я думала о встрече с Редфордом, и, даже уснув, уже глубоко за полночь, я видела во сне, что играю в одном спектакле с мистером Редфордом и мы поем дуэтом, а после вместе показываем фокусы в нашем представлении.

Утром я не могла согнать с лица счастливой и, возможно, глупой улыбки. «Эмми, ты все витаешь в облаках?» – заметил отец, собираясь на встречу.

Ах, как же мне хотелось поехать с ним! Но я не смела, это и в самом деле выглядело бы странно, возможно, навязчиво. А для меня было чересчур важно заслужить уважение мистера Редфорда и произвести на него положительное впечатление. Мне хотелось нравиться, хотелось, чтобы ему было интересно мое общество, хоть это желание и было легкомысленным.

Глава 2. В театре

Из всех площадок Лондона отец выбрал для нашего представления сцену театра «Тадеум», заплатив приличную сумму за возможность давать «Мир иллюзий мистера Палмера» каждое воскресенье. Таких воскресений в июне оставалось всего три, и одно из них уже наступило.

Сцена театра «Тадеум» большая, зал вмещает тысячу сто человек. В центре над партером висит роскошная люстра, на балконах и стенах золотые вензеля на темно-зеленом фоне, бархатный занавес с вышитым золотыми нитями орнаментом в виде колосьев. Помню, с каким восхищением я впервые вошла в зал и поднялась на сцену! Это были непередаваемые ощущения. В театре особая акустика, звуки и запахи. Я обожала проводить там время. У меня была собственная гримерная, где я готовилась к своему единственному номеру под названием «Отражение». Секрет этого номера заключался в том, что в действительности артист изначально стоял по ту сторону так называемого «зеркала», изображая отражение, а на стену выезжала лишь вешалка в плаще до пола. На сцене была щель, через которую в определенный момент палку от вешалки утягивали вниз, вешалка складывалась, и плащ падал. Все думали, что человек исчез, а в действительности его там и не было. Публика аплодировала, а я слушала овации уже из-за кулис, поспешно уходя со сцены после падения плаща. Там же, никем не замеченная, я наблюдала остальные фокусы, которые показывал мой отец, смотрела, как Питер играл зрителя из зала, как он поднимал руку и выходил, предлагая участие в фокусах. Он переодевался то в солидного господина с тростью в руках, то шалопая-забияку в рваных башмаках. Какие только роли не играл наш Питер! Меня же не отпускали в зал, боясь провокаций со стороны публики. Я небольшого роста, худая, и мой силуэт легко узнать, поэтому я обычно не играла публику, разве что во время гастролей.

В то воскресенье мы давали очередное представление под названием «Мир иллюзий мистера Палмера», придуманное моим отцом год назад. Мы с Питером всегда приезжали в театр заранее и проверяли исправность реквизита. Обычно с нами был отец, но в этот день он как раз поехал к мистеру Редфорду и еще не вернулся. У нас оставалось два с половиной часа до начала представления. В тот день я нервничала сильнее обычного потому, что отец долго не возвращался. Я поделилась своими переживаниями с Питером и рассказала про визит Дэвида Редфорда, пока мы готовили сцену к первому номеру, в котором использовался ящик с двойным дном. Надо сказать, Питер не разделял моих восторгов относительно творчества мистера Редфорда и считал его странным. Но теперь, видя, какое впечатление произвел на меня его визит, Питер сказал:

– Тебе, наверное, очень хотелось увидеться с ним вчера.

Я молча кивнула, видя, что Питер искренне сопереживает мне.

– Уверен, ты еще встретишься с ним, Эмми. Не переживай.

Питер всегда поддерживал меня, был очень добр и искренен. Я не знала друга надежнее, чем Питер. После отца он был самый близкий мне человек. Мы познакомились с ним около шести лет назад на одном из представлений, и отец пригласил его к нам. Я очень гордилась дружбой с Питером. Он был мне как брат. Он на два года старше меня, ему на тот момент недавно исполнилось двадцать четыре, но я не замечала этой разницы.

А вот внешне мы были совсем не похожи: он блондин с выразительными карими глазами, статный, широкоплечий, а я маленькая, худая. Волосы у меня русые, но в солнечную погоду кажутся рыжими; на лице веснушки, а глаза ярко-зеленые. Когда я смеюсь, на моих щеках появляются ямочки, это очень нравилось Питеру. Я иногда удивлялась, как такой красивый парень, как Питер, мог заинтересоваться мною. Я не считала себя красивой. А еще у меня волосы были острижены по плечи, впрочем, как и теперь. Признаться, мне до сих пор нравится ходить с такой прической, но Питер помнил меня с длинными косами и говорил, чтобы я отрастила их заново, но волосы словно не хотели расти и едва прикрывали плечи, так что мне приходилось прятать их под шиньоном, когда я надевала шляпку. Но зато они вились милыми забавными кудряшками, и мне это очень нравилось.

– Надо бы нам добавить новых номеров в представление, как думаешь? – спросил меня Питер, закрывая крышку ящика с двойным дном, исправность которого мы проверяли. Я пожала плечами. По правде сказать, меня в тот момент интересовало лишь то, где сейчас отец и удалось ли ему помочь Дэвиду Редфорду.

– В гримерной я заметил твой альбом, – вспомнил Питер. – Ты нарисовала что-то новое?

– Да, героев «Скульптора», – оживилась я. – Ты ведь прочел пьесу? Ты обещал мне, помнишь?

– Да, прочел, – кивнул Питер и поднял на меня задумчивый взгляд, – но честно скажу – мне не понравилось.

– Но почему? – Мне было обидно, ведь на мой взгляд пьеса вышла глубокой и интересной. – Что там могло не понравиться?

– Странная история: солистка прославилась благодаря скульптору и все стали ходить только на нее, словно в балете никто не разбирается. И эта месть балерины… Я понимаю, испортить пачку или пуанты, но подрезать ремни декорации и таким образом убить соперницу – это слишком грубо, напыщенно и нереально. Глупо как-то… И снова прослеживается эта тема безумного гения, как и в «Игрушке теней»! Редфорду прямо-таки нравится это. Не себя ли он подразумевает? Только вот до гения ему далеко.

– Питер, это уже слишком. – Настроение мое испортилось, но все же я нашла что возразить в ответ: – В настоящих трагедиях всегда все несколько утрировано, немного гротескно, и от этого они не становятся хуже. Реалистичную историю мы можем наблюдать и в жизни. А что до безумного гения, то это весьма интересный литературный типаж.

– Ладно, не стоит так нервничать, Эмми, – примирительно улыбнулся Питер. – Пойдем лучше посмотрим твои эскизы.

Питер умел вовремя остановиться и был чуток ко мне, разве что в отношении мистера Редфорда мог иногда позволить себе что-то вроде «до гения ему далеко». Я уже собиралась было ответить, что, мол, нет смысла показывать эскизы костюмов тому, кто не оценил персонажей, но не успела, так как в зале послышались шаги. Мы обернулись и увидели отца. Наконец-то он пришел!

– Папа, отчего же так долго?! – в нетерпении воскликнула я.

– Зато продуктивно. – Отец был явно доволен. – Мы продумали все до мелочей, сцена должна быть удачной.

– А что мистер Редфорд? – спросила я как бы невзначай.

– Он очень вдохновлен идеями, что мы обсуждали, я давно не встречал человека, у которого так горят глаза.

– Расскажи, как ты пришел, что вы делали, – попросила я.

– Эмми, давай ты дома обсудишь мистера Редфорда, нам нужно сейчас готовиться к представлению, – заметил Питер.

– Не ревнуй, парень, – усмехнулся отец. – Моя дочь все равно достанется тебе.

– Отец! – я возмутилась и, сильно покраснев, поспешила уйти в гримерную. Не знаю, что тогда больше раздосадовало меня: бестактность ли отца или же само то, что он все решил за меня. Питер был мне как брат, и я никогда не планировала связать с ним свою жизнь.

Все представление, наблюдая за фокусами из-за кулис, я не могла отделаться от угнетенного состояния. Я понимала, что глупо обижаться на отца и Питера, но в тот момент мне не хотелось разговаривать с ними. Вызывавшие прежде улыбку фокусы теперь досаждали мне. Я была расстроена и едва не забыла про свой выход. Благо, Питер напомнил мне и едва слышно шепнул на ухо: «Про ту ситуацию забыли. У нас представление, отвлекись». Я молча кивнула и, накинув плащ, вышла незаметно на сцену и встала по ту сторону «зеркала». Наблюдая сквозь прозрачное стекло за зрителями, я задумалась и, наверное, провалила бы весь номер, не повторяй я его бесчисленное множество раз. Привычка взяла свое, и я машинально выполнила необходимые действия и после также незаметно ушла со сцены. Больше моего участия не требовалось, и я вернулась в гримерную. До конца оставалось не более двух номеров, и я решила уже переодеться и выпить чаю. По грому оваций стало ясно, что финал представления прошел по обыкновению успешно. Выждав минут пятнадцать, я пошла поздравить отца, но, выйдя из гримерной в коридор, едва не столкнулась с Дэвидом Редфордом. От неожиданности я замерла на месте и густо покраснела.

– Здравствуйте, мисс! Вы не подскажите, где я могу найти мистера Палмера? – мягко спросил он.

Я растерялась, не сразу ответив ему. Редфорд оказался почти одного роста со мной, лишь на полголовы выше, тоже астеничного телосложения, что особенно выделялось благодаря его черному, плотно прилегающему к телу костюму. Волосы его были темные и почти касались плеч. Весь образ его был мрачный, но артистичный благодаря прическе и затейливым перстням на руках.

– Здравствуйте, – пробормотала я в ответ. – Позвольте, я провожу вас. – Я старалась вести себя сдержанно и ничем не выдать себя, но в каждом своем движении чувствовала скованность, неловкость, наигранное равнодушие.

Я провела мистера Редфорда в гримерную отца и, заглянув к нему, сказала как можно более непринужденным тоном, словно появление у нас в коридоре мистера Редфорда было привычным для меня делом:

– Отец, здесь мистер Редфорд. Он желает тебя видеть.

– Отец? – переспросил гость, несколько иначе взглянув на меня. – Так вы дочь мистера Палмера? И, как я понимаю, знаете меня? Я ведь не представился при встрече, а вы только что назвали мое имя, – с улыбкой заметил Редфорд.

– Да, я знаю вас, – смущенно призналась я, оглядываясь на отца.

– Мистер Редфорд, позвольте представить вам мою дочь Эмми, – сказал он, выходя к нам.

– Что ж, приятно познакомиться, – улыбнулся мне Редфорд.

– Эмми большая поклонница вашего творчества, – заметил отец.

– В самом деле? – Редфорд смутился. – И вы читали «Скульптора»?

– Да, и «Игрушку теней», – ответила я, чувствуя, как сильно бьется сердце. Я, наверное, выглядела глупо со стороны, но я никак не могла поверить, что вижу перед собой самого Дэвида Редфорда.

– Вам понравилось? – спросил он.

– Да, я очень жду премьеры! – призналась я.

– Что ж, с меня пригласительный, – пообещал Редфорд.

– О, моя дочь будет очень счастлива, – сказал отец, обнимая меня за плечи. – А как вам мое представление, мистер Редфорд?

Я успела только тихо вымолвить «спасибо», переглянувшись с Редфордом.

– Я впечатлен и вдохновлен, – признался он отцу. – В какой-то момент поймал себя на мысли, что хочу включить ваши номера в свои постановки. Мы могли бы сотрудничать.

– Драматический спектакль с фокусами? – засомневался отец.

– Музыкальный спектакль, – поправил Редфорд. – Почему бы не попробовать? Обожаю пробовать что-то новое, безумное! Чем безумнее, тем интереснее.

– Я подумаю над этим, – пообещал отец. – Но обсудим позже. Через две недели мы уезжаем на гастроли до конца лета.

– Вовремя я обратился к вам, – улыбнулся Редфорд. – Скажите, мистер Палмер, у вас большая труппа? Вы ведь не в одиночку проворачиваете все свои трюки.

– У меня есть мой помощник Питер и Эмми. Мне вполне хватает их двоих.

Мистер Редфорд перевел взгляд на меня.

– А какова ваша роль, если не секрет? – полюбопытствовал он.

– Я участвую в номере с зеркалом, – ответила я.

– Ваше исчезновение поразило меня больше всего! Как вам это удалось? – с неподдельным восторгом спросил он, но отец поспешил заметить, что мы не разглашаем секреты своих фокусов.

– Все равно, я снимаю перед вами шляпу, – с уважением откликнулся Редфорд. – Вы впечатлили меня и дали почву для новых идей. Благодарю за это и жду на своих спектаклях.

Мне было жаль, что мистер Редфорд так скоро покинул нас. Как хотелось мне показать ему эскизы и спросить его мнение! Ведь спектакль еще в разработке, можно было бы принять и мои идеи относительно костюмов. Но как ему об этом сказать и при этом не показаться странной и навязчивой? «Извините, мистер Редфорд, не желаете ли взять меня художником по костюмам и гримером в вашу постановку? Я уже сделала эскизы костюмов для всех героев…» – звучит слишком напористо и отталкивающе для девушки. Я не решилась подойти к нему с этим предложением и с сожалением смотрела вслед любимому драматургу. «Возможно, как-нибудь в другой раз…» – утешала я себя.

Через две недели мы уехали на гастроли, и я так и не повидалась с мистером Редфордом, а мои зарисовки по-прежнему оставались лежать в сумке.

Глава 3. Игрушка теней

Не стану подробно описывать наше турне. Но без ложной скромности должна заметить, что оно прошло весьма успешно. Отец сполна окупил все затраты на представление и аренду помещений. За время гастролей я пару раз сыграла зрительниц из зала. Мы снова стали дружны с Питером и почти каждый день гуляли вместе до начала представления. Иногда, в выходные для нас дни, мы прохаживались вдоль берега реки и обсуждали, в какой день наше представление было более успешным и почему. Питер делился идеями новых фокусов и позже предлагал их отцу. Мне все хотелось рассказать Питеру о том, какие костюмы я придумала для персонажей пьесы мистера Редфорда, но каждый раз что-то мешало мне это сделать, а он не напоминал. Про визит Редфорда Питер знал, но никаких эмоций не выразил. Для меня так и осталось загадкой, что он в действительности думал об этом. Однако в начале осени, когда мы уже вернулись в Лондон, Питер вызвался сопровождать меня на «Игрушку теней». В зале ему даже удалось поменяться с кем-то местами и сесть рядом со мной. Питер смотрел этот спектакль в первый раз. Прежде он ограничивался прочтением рекомендованных мною пьес, но здесь отчего-то решил составить мне компанию. Возможно, ему захотелось наконец вживую оценить постановку, я искренне надеялась, что им в ту минуту руководила не ревность. На самом деле я и сейчас не могу сказать наверное, отчего Питер пошел со мною и надо ли искать в этом какой-то особый умысел.

Так или иначе, в тот вечер мы были в театре вместе. Сидели в партере. Я – в красивом бархатном платье, а Питер во фраке. Он не любил подобного рода одежду, но театральный этикет диктовал свои правила.

Мне хотелось купить цветы и подарить их мистеру Редфорду, я долго сомневалась, но все же не смогла прийти с пустыми руками. Я купила небольшую корзину с пышными красивыми гортензиями и попросила сотрудников зала передать цветы мистеру Редфорду в гримерную. Мне не нравилось бросать цветы на сцену с криками «браво», на мой взгляд, это грубо и не всегда уместно. В корзину я вложила визитную карточку с подписью «Спасибо за спектакль». Я не стала придумывать что-то особенное и оригинальное, чтобы не выглядеть навязчиво и дабы мистер Редфорд не чувствовал себя хоть сколько-нибудь обязанным. Питер отнесся к моему поступку снисходительно и не стал его комментировать. Зато после спектакля, пока мы стояли в очереди в гардероб, он высказался о самой постановке:

– Эмми, это очень странный спектакль. Я не понял его смысла. Что Редфорд хотел им сказать?

– Это повесть о душе гения, непонятого людьми, ушедшего в мир иллюзий и потерявшегося там.

– Мне порой кажется, что твое увлечение пьесами мистера Редфорда отчасти тоже уход от реальности. Ты видишь гениальное в странных, даже сумасшедших вещах. Тебе хочется видеть Редфорда гением, но он им не является.

– Говори потише, пожалуйста, – попросила я, оглядываясь по сторонам. – Люди ведь могут услышать!

Питер наконец получил наши пальто, и мы отошли в сторону.

– Ты не пойдешь со мной?

– Эмми, ты в самом деле собираешься ждать его на улице?

– Но я хотела поблагодарить за спектакль и…

– Ты уже поблагодарила, передав ему цветы. – Питер накинул мне пальто на плечи.

– Но альбом с эскизами! – возразила я. – Ведь я хотела показать ему наброски.

Питер развел руками.

– Если хочешь – подойди, а то скажешь потом, что я не дал вручить подарок твоему Редфорду.

– Я недолго, правда, – пообещала я, не в силах сдержать улыбки. – Хочешь, я тебя представлю ему? Ведь он помнит меня, как думаешь?

– Помнит, помнит. Пойдем!

Мы вышли на улицу. В этот вечер было холодно, но, несмотря на затянутое серыми тучами небо, дождя не было.

Обойдя здание, мы подошли к служебному подъезду, где уже стояло несколько человек.

– Почему мы ждем здесь, если вы знакомы с Редфордом? Быть может, стоило пройти за кулисы, как это сделал он сам после нашего представления? Ты ведь оставила визитку, Редфорд мог сам предложить встретиться… – ворчал Питер, спрятав озябшие руки в карманы. – Стоять и поджидать его на улице как-то неуважительно по отношению к самим себе, не находишь? Мы тоже артисты и не должны униженно ждать у дверей.

– Питер, перестань. Меня за кулисы никто не приглашал, и я никого не знаю в театре, кто мог бы меня провести. Будет лучше, если мы тут постоим со всеми.

– Эмми, ты так унижаешься из-за него! – с горечью заметил Питер.

Я начала было вновь доказывать обратное, как дверь отворилась и на порог вышел Редфорд. Он был с цветами, но вот моей корзины у него в руках не было. Раздав поклонницам автографы, он перебросился с ними парой любезных фраз, и я наконец смогла подойти.

– Мистер Редфорд, – окликнула я, когда он собирался уже уходить.

– Да? – увидев меня, он улыбнулся. Его лицо оживилось. – Вы мисс Палмер, верно?

– Да, – застенчиво ответила я. – А это мой друг Питер. Он работает с нами.

– Значит, вы тот самый помощник мистера Палмера? Что ж, очень приятно, – Редфорд протянул Питеру руку. – Я позже непременно загляну в ваш театр. Сейчас очень много забот с премьерой «Скульптора», – заметил он. – Вы были сейчас на спектакле?

– Да, и уже не в первый раз. Вы потрясающе играете, – ответила я, чувствуя некоторую неловкость.

– Благодарю. А отчего вы не попросили меня о контрамарке? Я мог бы сделать для вас.

– Я купила билет еще до нашей встречи.

– Что ж, на будущее – обращайтесь, – любезно предложил Редфорд. Он, видимо, спешил, это было заметно. Я не стала задерживать его, лишь еще раз поблагодарила за спектакль и простилась.

По дороге домой я никак не могла отделаться от какого-то неприятного ощущения, словно я что-то сделала не так и выглядела глупо. Питер спросил об альбоме.

– Ты ведь хотела подарить ему эскизы или хотя бы показать. Мы ведь не просто так стояли и ждали его?

– Но он спешил, я не хотела задерживать его…

– Ты себя ведешь так, словно он выше тебя, лучше. А ты должна уважать себя, Эмми. Как ты этого не понимаешь?

– Я уважаю, но я застенчивый человек, – попыталась оправдаться я.

– Нет. Ты просто не понимаешь, какая ты… замечательная девушка, Эмми! – Питер смутился и отвел взгляд. – Ты должна себя вести как равная ему. А ты боишься всего, почему? Могла бы пройти за кулисы и пригласительный попросить. Учти, как ты себя поставишь, так он с тобой и будет себя вести.

– Вот ты говоришь, как равная… Но ведь он дворянин, из знатной семьи, а я… Ты знаешь, что мой отец из семьи мастеровых?

– Эмми, на дворе уже скоро двадцатый век, а ты все с предрассудками. Ты с ним общаешься как с актером, а не как с дворянином.

– Все равно! Нельзя сравнивать иллюзионистов и драматических актеров.

– Вот именно. Думаю, доходы у нас побольше.

– Питер, не в деньгах дело!

– Ладно, не расстраивайся. Пойдем, я провожу тебя.

Питер взял кэб. Остаток пути мы провели в молчании.

«Он не взял мои цветы, не увидел записки… – думала я, прижимая к груди альбом с эскизами, который уже во второй раз не смогла решиться показать мистеру Редфорду и теперь сомневалась: – Быть может, если не получается, значит, не нужно?»

Глава 4. Критика и предложение

К своему величайшему удивлению, наутро я получила записку от мистера Редфорда со словами:

«Мисс Палмер,

Спасибо за цветы! Купленный Вами билет хочу компенсировать приглашением на репетицию «Скульптора». Сегодня первый раз прогон в костюмах. Думаю, Вам будет интересно.

Дэвид Редфорд

P.S. Подходите к 11:00. Я предупрежу работников театра, чтобы Вас пропустили».

Я не смогла сдержать радостной улыбки, которая потом весь день не сходила с моего лица. Подумать только, я смогу попасть на репетицию! Конечно, мои эскизы теперь уже не пригодятся, но все же я отчего-то решила взять их с собой. Возможно, для того, чтобы сравнить свой вариант с тем, что я увижу на сцене. Мне было волнительно, и я сказала отцу, что поеду в театр, надеясь немного успокоиться в разговоре с ним, но отец не смог разделить мою радость в той мере, в которой мне этого хотелось. «Вот видишь, мечты сбываются!» – с улыбкой сказал он, ласково потрепав меня по голове. Если бы он знал, насколько эта записка важна для меня! Нет смысла упоминать о том, что я до сих пор храню ее, как и все, что связано с Дэвидом Редфордом.

Наступило воскресенье. Особых планов на этот день у меня не было, ибо наше представление возобновлялось только с октября. Мы собирались показывать его до конца этого сезона и параллельно работать над новой программой. Публику всегда нужно удивлять, ведь рано или поздно она пресыщается, и приходится обновлять репертуар.

Размышляя обо всем об этом, я поехала в театр Мэтью Стивенса, где была накануне вечером. Погода стояла солнечная, словно природа радовалась вместе со мною. Я беспрепятственно вошла в театр и сразу поднялась в зал. Несколько человек уже сидели в креслах, подобно мне ожидая начала прогона спектакля. Я села у центрального прохода на четвертом ряду. Там как раз было свободно. Никто из присутствующих в зале не обратил на меня внимания. Все ждали начала. Кто-то разговаривал вполголоса, кто-то бросал выжидательные взгляды на сцену. Среди присутствующих я узнала директора театра мистера Эдварда Линна, фотографию которого не раз видела в газете. Это был высокий джентльмен крепкого телосложения с гладковыбритым лицом. Он находился в благодушном настроении и с улыбкой беседовал с каким-то господином, время от времени поглядывая на свои золотые часы. Примерно минут через десять после моего прихода на сцену вышел мистер Редфорд. Он был пока без грима и костюма: в белой рубашке и черной жилетке, с зачесанными назад волосами.

– Господа, я рад вас приветствовать на нашей репетиции! Совсем скоро мы начнем. Иногда будем прерываться, но пройдем все от начала до конца.

После этих слов Редфорд вновь удалился за кулисы, даже не взглянув в мою сторону. Что ж, он занят, я понимаю, может, даже забыл, что я здесь.

Началась репетиция. Оказалось, что мистер Редфорд выходил к нам уже в костюме. Балерины были в обычных белых пачках, только у примы корсаж был расшит серебром с розовыми вставками, которые продолжались на юбке. Я была разочарована скромностью, даже аскетичностью костюмов.

В спектакле принимала участие оперная певица, которая исполняла печальную сольную арию в моменте, когда скульптор прощался с погибшей возлюбленной. Падение скульптуры в этом моменте было эффектным, и исчезновение танцовщицы в люке незаметно, словно она и вправду была погребена под этим огромным макетом статуи. В конце был задействован хор, на фоне которого слышалось соло оперной дивы. Пела она превосходно, только вот платье ее было просто черным, ничего интересного. Скульптор во втором акте тоже не поразил выразительным образом: Редфорд всего лишь сменил белую рубашку на черную и накинул какой-то косой плащ. Грим и вовсе отсутствовал. Он был разве что у двух балерин и оперной дивы, в то время как главный герой лишь взлохматил волосы во втором акте.

Желая посмотреть падение примы со стороны, Редфорд спустился со сцены и сел прямо позади меня. Я попыталась совладать с охватившим меня волнением. «Он просто сел там, где лучше видно. Может, даже не обратил на тебя внимания, успокойся. Не веди себя глупо», – убеждала я себя.

– Вот эту сцену давайте, вместе с музыкантами и хором, – распорядился он, усаживаясь в кресло.

«Вот видишь, даже не заметил», – сказала я себе, немного успокоившись.

– Здравствуйте, мисс Палмер, – шепнул он, наклонившись ко мне.

Помню, я сжалась в кресле, мечтая провалиться куда-нибудь. Так неловко было сидеть, ощущая, что он прямо за моей спиной. Однако я излишне переживала, ибо он тут же переключил внимание на сцену. Я последовала его примеру. Сам финал получался мощным, ярким и трагичным, не хватало лишь скульптора. Но как только «погибла» прима и свет погас, Редфорд вновь поспешил на сцену, чтобы лечь у статуи и, обняв ее, «умереть». Скрипка играла тихую печальную мелодию, как бы контрастируя с предыдущей сценой, насыщенной звуками ударных. Мы все громко аплодировали. Потом Редфорд сел на край сцены, свесив ноги вниз, и, сделав несколько замечаний актерам, спросил мнения сидящих в зале. Мистер Линн назвал постановку Редфорда «весьма оригинальной» и, похоже, остался вполне доволен. Остальные зрители, судя по всему, были хорошие знакомые мистера Редфорда и его труппы. Они все дали положительные отзывы, особенно их порадовало присутствие на сцене оперной дивы. Кто-то обратил внимание на эффектное исчезновение балерины, на которую падает декорация. Я вспомнила про отца и в душе порадовалась за него.

– Что ж, тогда буду рад видеть вас всех на премьере, которая состоится уже через три недели, – с улыбкой возвестил мистер Редфорд и скрылся за кулисами. Зрители потихоньку стали вставать со своих мест. Они обсуждали постановку небольшими компаниями, интересуясь друг у друга, ждать ли Редфорда или уже уходить. Несколько человек вышли в фойе. Я с неохотой последовала их примеру.

– Мисс Палмер! – неожиданно окликнул меня Редфорд, спустившись в зал.

– Редфорд, ты еще занят? Может, пропустим по бокальчику? – предложил один молодой человек.

– Не сейчас, – отозвался мистер Редфорд и, подойдя ко мне, спросил, что я думаю по поводу постановки.

– Вы так ничего и не сказали, – заметил он.

Я смешалась и, казалось, растеряла все слова.

– Сама постановка мне понравилась, – осторожно начала я, боясь показаться нетактичной.

– Так…– протянул Редфорд, мигом меня раскусив. – А что же тогда не понравилось?

– Костюмы и грим, – негромко заметила я, чувствуя, что все испортила своей фразой, и теперь мне никогда не добиться дружбы с Редфордом, и надежда оказаться в кругу его хороших знакомых утеряна навсегда столь неосторожным и никому не нужным замечанием.

– В самом деле? – Редфорд оглянулся на уходящих зрителей.

– Вы не обижайтесь, я просто несколько иначе себе представляла все это, – поспешила заметить я.

Редфорд вопросительно посмотрел на меня, немного раздосадованный.

– Ну что ж, похоже, теперь вы впервые разочаруетесь в моем творчестве, – он пожал плечами.

– Нет, костюмы и грим – это лишь антураж.

Редфорд посмотрел на меня испытующе.

– Для вас это нечто большее, если антураж способен испортить впечатление.

– Мистер Редфорд, не обижайтесь, пожалуйста, – едва слышно пробормотала я.

– Я не обижаюсь, – сдержанно сказал он, – но я весьма болезненно воспринимаю критику.

– Я тоже, возможно, поэтому до сих пор и не показала вам свои идеи костюмов.

– А у вас они есть? То есть вы могли бы мне что-то предложить?

– Да, вот… Вы можете взглянуть, если хотите, – с этими словами я протянула ему альбом, поражаясь своей смелости.

Редфорд с сомнением принял его и открыл. Пролистав пару страниц, он призадумался, потом вновь посмотрел на эскизы, перевернул еще три-четыре страницы и перевел взгляд на меня.

– Пойдемте, обсудим это, – снисходительным тоном сказал Редфорд. Я почувствовала примирительные нотки в его голосе и про себя улыбнулась.

Редфорд провел меня за кулисы в свою гримерную. Видимо, не все так плохо, если он тут же не захлопнул альбом, а решил поговорить. В любом случае, хоть я и сильно переживала, но мое сердце радостно билось, и глупые надежды вновь воспряли.

В гримерной мистера Редфорда (могла ли я представить, что окажусь здесь когда-нибудь!) было просторно и уютно, воздух был наполнен благоуханием цветов. У зеркала я сразу приметила свой букет гортензий. Редфорд опустился на диван, что стоял у стены неподалеку от трюмо, и предложил мне сесть рядом. Он внимательнейшим образом рассмотрел мои эскизы и задумчиво произнес:

– Немного претенциозно, на мой взгляд, внимание ведь должно быть приковано к героям и сюжету, а не рассеиваться на яркие костюмы.

– Но разве они яркие? У скульптора одежды черного и серого цвета, просто сам фасон интересный: свободные полы и рваные края.

– А грим просто безумный! – Редфорд был впечатлен, в этом не было сомнений. – Допустим, для своего персонажа я возьму ваш вариант, но согласятся ли девочки на другие костюмы? Мы едва с ними договорились.

– Но вы все же предложите, – мягко настояла я. – Интереснее ведь, когда возлюбленная скульптора имеет более бестелесный образ, она ведь его муза, мечта. Ее костюм должен быть совсем из другого материала. Ткани должны смотреться легкими, в то время как у примы, напротив, тяжелыми. А оперная дива должна больше походить на призрака. – Вдохновение вновь вскружило мне голову, и я говорила все это с горящими глазами и, возможно, излишне напористо убеждала его в преимуществах моих идей.

– Ну нет, певица вместе с хором, она не полноценный персонаж, – серьезно произнес Редфорд. – Костюм интересен, но я не знаю… Мы уже все решили, если бы вы пришли со своими идеями чуть раньше, мисс Палмер…

– Они были давно, но я не решалась показать их вам. Думала, вы заняты.

– Занят постановкой. Вы зря не принесли их раньше. Кто теперь будет перешивать это все?

– Я могла бы сшить костюмы сама, – не отступала я.

– Вы еще и шьете? – Редфорд посмотрел на меня с удивлением.

Я утвердительно кивнула.

– Ну что я могу сказать… – растерялся Редфорд. – Попробуйте. Снимите мерки, у девочек они записаны. Да, собственно, и у меня где-то были.

– Благодарю вас, – с улыбкой неподдельной радости ответила я. – А грим? Что вы думаете по поводу грима?

– Когда принесете костюм, попробуем вашу идею, – пообещал Редфорд.

– Что ж, тогда я пойду. Вы пришлете мерки? – Я встала, собираясь уходить.

– На самом деле, было бы лучше, если б вы завтра подъехали и сами их сняли, какие вам нужны. А я предупрежу труппу, чтобы все были на месте. Заодно покажем им ваши эскизы.

Я согласилась и протянула руку за альбомом, однако Редфорд не отдал его.

– Вы же завтра приедете, – с улыбкой заметил он, – а я хотел бы рассмотреть эскизы более детально и показать их мистеру Линну. Вы ведь не возражаете?

– Нисколько.

– Что ж, тогда до завтра?

– До завтра, – ответила я.

– Пойдемте, я провожу вас.

Отчего-то в те минуты, пока мы шли по коридору, меня вдруг окатила волна тревоги. «Что же я наделала? А если я все провалю? Подведу Редфорда и всю труппу?»

С большим трудом убеждая себя, что трусливо и глупо поддаваться панике, я все же не знала, радоваться мне или тревожиться. Редфорд заинтересовался эскизами, но что, если остальным они не понравятся? Через три недели спектакль, а я вношу в их работу какой-то хаос… Но все же, быть может, с моими костюмами пьеса заиграет новыми красками, и Редфорду удастся добиться нужного впечатления публики. Непривычно было так запросто идти с ним рядом, беседовать. Со сцены он кажется высоким, недосягаемым. В действительности, как я уже говорила, он невысокого роста и очень изящный, словно эльф из сказки. Прощаясь, он уже по-доброму улыбнулся мне и пожелал хорошего вечера.

Глава 5. Костюмы к спектаклю

Сидя в нашей уютной гостиной за чашкой горячего чая, мы с отцом обсуждали мою инициативу с костюмами. За окном стал накрапывать мелкий дождь, и, подкинув в камин еще одно полено, мы теперь грелись, укутавшись пледами.

– Я вижу, ты счастлива, дорогая моя, – подытожил отец, выслушав мой рассказ о встрече с мистером Редфордом.

Я молча кивнула, не в силах сдержать улыбки.

– Только не забывай и про нас. Ведь к следующему сезону нужно потихоньку готовить номера. Понадобится и твоя помощь.

– Да, конечно, – пообещала я. У меня было столько впечатлений, что едва ли я могла сейчас думать о новом представлении, но убеждала себя, что после премьеры «Скульптора» непременно займусь подготовкой и буду помогать отцу наравне с Питером.

На следующее утро все произошедшее вчера казалось мне сном. Ужели взаправду я могла вот так прийти к самому Дэвиду Редфорду и предложить ему для постановки свои эскизы костюмов, в то время как они у него уже готовы? И тем не менее это было так. Около одиннадцати часов пришел посыльный с запиской от Редфорда, где тот уведомлял меня о времени, когда мне нужно приехать снять мерки. Убедившись таким образом, что все это не сон и Редфорд по-прежнему готов рискнуть, воплотив мои идеи в жизнь, я стала собираться в театр. Признаться, с утра меня еще тревожила мысль, что, возможно, ознакомившись внимательнее с моими эскизами и взвесив все риски, Редфорд откажется от затеи с новыми костюмами. Но мои тревоги оказались напрасны.

При встрече с мистером Редфордом я убедилась, что он открыт к предложениям и, что еще удивительнее, его труппа тоже. Но перед тем, как встретиться с остальными артистами, Редфорд переговорил со мной наедине.

– Я кое-что поменял в эскизах, – предупредил он, протягивая мне альбом. Я была несколько удивлена и растеряна, так как не ожидала, что он будет вносить правки. Раскрыв альбом, я заметила, что он весь в карандашных пометках, кое-что перечеркнуто и предложен другой вариант. Чтобы рассмотреть и вникнуть во все детали, мне понадобилось не менее получаса. Я села на диван и погрузилась в изучение комментариев Редфорда, в то время как он молча наблюдал за мной со стороны.

Главное, на чем он настаивал в своих заметках и предлагал даже эскиз, – это его финальный костюм, брюки которого, на его взгляд, должны быть выполнены из новой джинсовой ткани, выкрашенной в черный цвет, и непременно рваные по всей длине, включая неровные края штанин. Вместо рубашки с манжетами Редфорд предлагал блузу с V-образным вырезом и укороченными на треть рукавами. Что же касается грима, то волосы он хотел сделать с пепельными прядями, торчащими в разные стороны, благодаря объемной укладке. Под глазами предлагал положить темные тени, подвести верхнее веко, а губы накрасить черным, как у Пьеро. В моем же варианте лицо было мертвенно-бледным с серыми тенями, без ярких красок.

Остальные костюмы не претерпели значительных изменений.

– По поводу грима я сомневаюсь, – честно призналась я. – Остальное мне нравится. Джинсовую ткань постараюсь найти.

– А что вам не нравится в гриме? – поинтересовался Редфорд. – Он как раз соответствует этим костюмам.

– Герой подавлен, он умирает. Скульптор не злой гений…

– Как раз напротив! – оживленно подхватил Редфорд. – Для примы он стал злым гением! Во втором акте он безумен.

– Тогда, быть может, стоит взять ваш вариант на второй акт, но финал оставить с моим гримом? А то непонятно, что он умирает, если такой яркий образ…

– Согласен, – Редфорд улыбнулся. – Мне нравится ход ваших мыслей и ваши идеи. Думаю, мы сработаемся. Остальное все устраивает?

– Да, там несущественные изменения, – ответила я, польщенная его словами.

– Что ж, мистер Линн предоставил мне полную свободу и не возражает против смены костюмов, благо, персонажей в пьесе немного. Так что мы можем ознакомить труппу с нашими идеями. Я говорю «нашими», вы не против? Там есть и мой вклад.

– Да, конечно, – с улыбкой согласилась я.

Мы прошли в женскую гримерную, где нас ждали остальные участники спектакля.

Редфорд фактически поставил участниц перед фактом смены костюмов, но, как видно, они были им заранее предупреждены.

Танцовщицы Камилла и Ева с вниманием рассмотрели эскизы балетных пачек и нашли их более интересными, нежели прежние. Оперная дива Кэтрин Бланш взглянула на страницы альбома и внимательно ознакомилась с новой идеей своего сценического образа. В целом, она не возражала, но и особого восторга не выказала.

По итогу разговора мне было поручено приступить к пошиву костюмов. Снимая мерки с Редфорда, я поразилась тому, насколько он худой, особенно в сравнении с Питером. Надеюсь, он не заметил, как у меня дрожали руки. Я тогда впервые прикоснулась к нему и испытала неловкость и смущение.

Танцовщицы с гордостью подставили мне свои тонкие талии. Оперная дива же молча наблюдала за нами. Она отчего-то всегда выглядела очень серьезной. Я ни разу не видела, чтобы она улыбалась, но при этом меня она заинтересовала больше всех. Такая красивая, без какого-либо макияжа, с темными волосами и большими выразительными глазами. Она одевалась со вкусом: в платья приглушенных тонов с элегантными накидками и непременно с искусно вшитыми в орнамент кружевами. Миссис Бланш я обмеряла последней. Мне удалось убедить мистера Редфорда изменить первоначальный образ дивы и сделать ей полупрозрачную накидку на платье, которая, развеваясь, подчеркивала бы ее бестелесность, ведь она выступает в спектакле как высшая сила из античных трагедий или же призрак, может даже, как сама Смерть. У Редфорда изначально не было таких ассоциаций, но, услышав мою версию, он согласился.

– Должен признаться, – заметил он, – ваши идеи меня вдохновляют, как и идеи вашего отца. – Редфорд наконец вернул мне альбом. Он проводил меня до выхода, напомнив, что в запасе у меня не более двух недель. Что поделать, я должна была уложиться в этот срок, а потому, вернувшись домой, до поздней ночи просидела над выкройками.

Из-за сильной загруженности я переживала, что не успею сделать костюмы в срок или же они не понравятся и не подойдут. Меня терзало чувство вины, что Питер с отцом уже вовсю обсуждают новые фокусы, а я не могу в достаточной мере им помочь. Ко всему прочему, через несколько дней отец сообщил мне, что отправляется на неделю в Париж посмотреть новые идеи для представления. Питер же оставался в Лондоне и по поручению отца должен был иногда меня проведывать.

Как-то раз, уже ближе к вечеру, я сильно утомилась, работая над пачкой Камиллы, и была малость раздражена. Питер, как назло, начал что-то долго и громко рассказывать мне, машинально теребя линейку, которая, ударяясь об стол, издавала раздражающий стук.

– Перестань! – воскликнула я, шлепнув его по руке.

Питер удивленно взглянул на меня и отошел в сторону.

– Ты видишь, что я устала. Зачем раздражать меня? – Мне уже было стыдно за поступок, но я решила идти до конца.

– Тебе и в самом деле стоит отдохнуть, – сдержанно произнес он. – Доброй ночи. – Питер чуть заметно кивнул головой и вышел из комнаты.

Я была раздосадована на себя. Как я могла ударить его? Понимаю, я совсем не сильно ударила, ему не должно быть больно… Я просто хотела, чтобы этот неприятный звук прекратился! И все же совесть сильно мучила меня весь вечер. До чего я дошла, что позволила себе подобное?

Сил и настроения работать не было. Я легла спать, но еще долго не могла простить себе этот поступок. «Надо было сразу извиниться, тогда бы я так не переживала», – думала я про себя. Интересно, догадывается ли Питер, какие душевные переживания вызвала во мне эта ситуация?

Питер не пришел ни на следующий день, ни через день. Работа у меня не шла. Вернее, я выполняла ее, но без энтузиазма и весьма медленно. Переборов свою гордость, я отправила Питеру записку с извинениями.

Утром следующего дня, около десяти раздался долгожданный перезвон дверного колокольчика. Я с радостью бросилась открыть дверь. «Наконец-то Питер вернулся!» – думала я. Однако на пороге стоял вовсе не Питер – в то утро мне впервые нанес визит Дэвид Редфорд.

– Доброе утро, мисс Палмер, – поздоровался он.

– А, это вы… – невольно вырвалось у меня.

– А вы ждали кого-то другого?

– Просто я думала, что это Питер, – призналась я.

– Разочарованы? – Редфорд скептически посмотрел на меня.

– Нет, нет, проходите, прошу вас, – поспешила ответить я, пропуская его вперед и закрывая дверь.

– Правда, что ваш отец уехал в Париж, мисс Палмер? – поинтересовался Редфорд, проходя в гостиную.

– Да, откуда вы знаете?

– Слухи распространяются быстро, – Редфорд улыбнулся и осмотрелся кругом. – У вас тут довольно уютно. Впрочем, я ведь уже бывал здесь, просто не имел возможности видеть вас. К слову сказать, а где вы были в тот вечер? – Редфорд передал пальто горничной.

– Рисовала эскизы наверху, – ответила я, думая, что не мешало бы предложить Редфорду чашку чая.

– Забавно. В этом есть какая-то ирония, не находите?

Я пожала плечами, не зная, что ответить.

– Я, собственно, пришел спросить, как продвигается работа. Меня немного беспокоит наша авантюра. Так мало времени осталось. Надеюсь, вы не сочтете дурным тоном, что я вынуждаю принимать меня в отсутствие вашего отца.

– Нет, нет, я все понимаю, – поспешила заверить я. – Пройдемте, я покажу, что успела сделать.

Мне было совестно, что за последние два дня я заметно отстала по графику, но все же справедливо, что Редфорд должен быть в курсе всего. Мы поднялись на второй этаж. Хорошо, что я утром убралась и все выглядело более-менее аккуратно, но все же было волнительно осознавать, что Дэвид Редфорд находится в моей комнате. Это казалось чем-то невозможным. Теперь я смотрела на все предметы как бы его глазами и пыталась понять, какое впечатление они производят на него. Он, в свою очередь, с любопытством осмотрелся по сторонам и, подойдя к туалетному столику, поглядел в зеркало, поправляя пряди своих прямых черных волос. Внезапно взгляд Редфорда упал на фотокарточку с его изображением, вставленную уголком в раму зеркала. Я покраснела до корней волос.

– Это я? – На губах Редфорда заиграла улыбка оживления. Он взял фотокарточку и, перевернув, заметил на ней свой автограф.

– Ах да, я ведь подписывал ее… Постойте, так мы встречались прежде?

– Да, всего один раз. Я подходила к вам, – тихо добавила я, тщетно пытаясь подавить смущение.

– Кажется, теперь припоминаю. Да, я вспомнил вас, – Редфорд с любопытством устремил на меня взгляд своих больших серо-голубых глаз. – Как забавно!

Он положил фотокарточку на место и решил осмотреть и книжный шкаф, и письменный стол.

– Просто так интересно. – Он с любопытством разглядывал мои книги и, найдя свои пьесы, тут же достал их. – Хотите, я подпишу их вам? – предложил Редфорд. – Дайте перо.

Я с готовностью протянула его.

– Как мне подписать? – задумался он. – Вас зовут Эмми, не так ли? – Редфорд улыбнулся и довольно много написал на первой странице, после чего быстро захлопнул книгу и спрятал обратно в шкаф. – Обещайте, что прочтете только после премьеры! – с хитрой улыбкой попросил он.

– Вы меня заинтриговали, что там?

– Узнаете, – Редфорд вновь широко улыбнулся и обвел взглядом комнату. – Ну, так где же костюмы, выкройки?

– Они в смежной комнате, прямо за дверью, – пояснила я, провожая гостя следом за собой.

Здесь было что-то вроде кладовой, совсем маленькая комнатка, где стоял один стол и швейная машинка. Сбоку на длинной вешалке коротала свой век сшитая мною одежда, в том числе и белый костюм Дэвида Редфорда для первого акта и накидка оперной дивы. На столе у меня лежали еще неподшитые черные брюки и почти готовая блуза, чуть в стороне – пачка Камиллы, у которой еще предстояло расшить корсаж. Наряд Евы был только вырезан по выкройке и еще даже не сметан. Редфорд быстро окинул взглядом комнату и, увидев свой костюм на столе, в первую очередь осмотрел его со всех сторон.

– Здесь совсем немного подшить осталось, верно? – заметил он. Я подтвердила.

– Тогда, быть может, вы прямо сейчас доделаете, а я примерю?

– Это займет около получаса, вы готовы подождать?

– Да, разумеется.

Я села за стол. Машинка была уже заправлена, я как раз остановилась вчера на середине работы и сейчас без труда продолжила ее. Редфорд между тем осмотрел все остальное и пока решил примерить готовый костюм для первого акта, удалившись для этого в мою спальню. Для меня это, пожалуй, был самый волнительный момент: что, как Редфорду не подойдет костюм или не понравится? Времени исправить уже нет, а, откажись он теперь от него, это значило фактически отказ от моих дальнейших услуг и разочарование во мне как профессионале своего дела.

Когда же мистер Редфорд вошел, я с волнением устремила на него взгляд, пытаясь по лицу считать эмоции, и лишь потом обратила внимание на костюм. Конечно, в новом образе Редфорд смотрелся очень элегантно, но ему абсолютно не шел белый цвет из-за светлого тона кожи.

– Вы очень бледный в этом, – сказала я, закусив губу от досады. – Быть может, дополнить черным жилетом или накидкой без рукавов?

– Вы уверены, что успеете ее сшить? – недоверчиво спросил Редфорд.

– У меня уже есть нечто подобное… – Я встала и подошла к вешалке, где хранились ранее сшитые мною наряды. Среди них был и черный жилет, расшитый серебряными нитями в виде ветвей деревьев с голубыми птицами на них. Я шила этот жилет для себя, когда хотела сыграть мальчишку в одном из номеров представления, но он не пригодился мне, ибо отец нашел ассистента. Так этот жилет и висел без дела.

– Примерьте, вам должно подойти, – предложила я, протягивая жилет.

– Это безумно красивая вещица! – в восхищении произнес Редфорд. – Вы тоже сами это сшили? И вышивка…

Я молча кивнула, расплывшись в улыбке. Жилет оказался Редфорду как раз в пору.

– А для кого вы его шили? – полюбопытствовал мой гость, оглядывая себя со всех сторон. – Зеркало только в той комнате?

– Да, только там, – ответила я, пропустив первый вопрос.

Редфорд прошел в соседнюю комнату и, убедившись, что жилет сел идеально и очень ему к лицу, в частности, подчеркивает его серо-голубые глаза, вернулся ко мне.

– Так для кого вы его сшили? Питеру, пожалуй, этот жилет будет мал.

– Для себя, – вынуждена была признаться я, – но вы вполне можете носить его.

– А вы носили его прежде?

Я отрицательно покачала головой.

– Мне повезло, что у нас с вами настолько схожи мерки. – Тон и легкая улыбка мистера Редфорда успокоили меня. – Я согласен взять этот жилет. Он очень красив.

– Тогда я сейчас дошью второй костюм, и вы уже можете быть спокойны за свой образ, – с готовностью заверила я.

– Да, хорошо, – кивнул Редфорд. – Значит, осталось расшить корсаж для Камиллы и полностью сшить пачку Еве?

– Да, совершенно верно.

– Думаю, мы укладываемся в срок. – Редфорд был доволен и спокойно ждал, пока я дошью костюм.

Сказать по правде, я не люблю, когда кто-то наблюдает за моей работой, у меня сразу выходят кривые строчки, я начинаю нервничать, что ничего не выйдет. Но сразу сказать об этом Редфорду я не решилась и продолжала терпеть на себе его внимательный взгляд. В итоге я уколола палец, наверное, впервые за всю работу над этими костюмами.

– Я, должно быть, отвлекаю вас, – виновато произнес Редфорд. – Вы не спешите. С вашего позволения, я пока рассмотрю то, что вы шили для себя. Не буду больше вас смущать.

Я молча кивнула и, перевязав палец лоскутом ткани, продолжила работу. Редфорд внимательнейшим образом рассмотрел все, что у меня висело из готовых изделий, и заметил мне, что он бы не отказался от такого художника по костюмам, как я. Мне оставалось шить еще минут пятнадцать, и Редфорд спросил, может ли он пока посмотреть еще какие-нибудь мои эскизы.

– О, у меня несколько законченных альбомов, – вспомнила я. – Пойдемте, – и я провела его в свою комнату, где, открыв перед ним нижнюю полку тумбочки, указала на хранящиеся в нем альбомы и отдельные листы с моими акварелями.

– Вы пока смотрите, а я дошью, – предложила я и вернулась к работе.

В моих альбомах было много рисунков с «Игрушки теней» и других спектаклей, где участвовал Дэвид Редфорд, был и альбом с работами, которые просто являлись моей фантазией, а что-то я рисовала для наших номеров. К счастью, схемы передвижения декорации и постановки фокусов были все в кабинете отца.

– Мисс Палмер, – окликнул меня Редфорд из соседней комнаты, – я хочу взять себе несколько своих портретов, можно?

Я оставила шитье и тут же вошла в комнату.

– Если честно, мне так неловко, мистер Редфорд, – призналась я, мучительно покраснев.

– Да полно вам! Очень красивые работы, и я на них даже лучше, чем в жизни. Подарите их мне, – стал уговаривать он.

– Они ваши, – почти сразу сдалась я.

Редфорд расплылся в улыбке.

– Хотите, я вам тоже что-нибудь подарю? – предложил он.

Я растерялась, не зная, что ответить.

– Да мне ничего не нужно, спасибо, – ответила я наконец. – Вы и так для меня очень много сделали, согласившись доверить костюмы к вашей постановке.

– Я подумаю, что подарить вам, – задумчиво ответил Редфорд. – Ах, я снова отвлекаю вас! – спохватился он. – Дошейте, пожалуйста, костюм, и я примерю его.

Я вновь вернулась к работе. На этот раз мне удалось ее закончить, и я наконец вынесла Редфорду готовый костюм.

– Мне нравится, – удовлетворенно произнес он. – Тогда, с вашего позволения, я примерю его.

Редфорд принял из моих рук костюм, а я вышла из комнаты, дабы дать ему возможность переодеться. Когда же он позвал меня и я вернулась, стало понятно, что на этот раз ничего переделывать не нужно, цвет ему очень шел, но все же…

– Чего-то не хватает, – заметила я. – Сюда бы какую-то пепельно-серую накидку из мягкой ткани, быть может, сделанную из лоскутков, чтобы добавить нечто… как бы сказать… Чтобы дополнить образ: рваные брюки и эти лоскутки на накидке, – я никак не могла сформулировать мысли, но Редфорд понял меня.

– Но у вас нет ничего похожего, – заметил он, рассматривая себя в зеркале.

– Я успею сделать, – с готовностью отозвалась я.

Редфорд внимательно посмотрел на меня и потом снова в зеркало на свое отражение.

– Осталось меньше недели, и я не уверен, что здесь нужна накидка. Маленький черный силуэт посреди огромной сцены. Эта одежда подчеркивает мою фигуру, и я не хочу никаких объемных накидок. Мне нравится так, как есть. Единственное, можно немного испачкать серой краской или же пудрой какие-то места для большей фактурности, чтобы лучше перекликалось с гримом. Быть может, вы нанесете мне его сейчас? Я хочу посмотреть, как будет выглядеть. У вас здесь есть все необходимое?

– Да, конечно.

Честно говоря, я хоть и мечтала самолично нанести ему грим, но делать это наедине в моей комнате казалось мне странным. Но все же я заставила себя сделать вид, словно мне это ничего не стоит. Я усадила Редфорда перед зеркалом и, положив перед собой эскиз с прорисовкой грима, принялась за работу. Наклонившись к Редфорду, я почувствовала древесный и горьковатый аромат ветивера. В воздухе витали землистые, сухие нотки, словно подуло ветром откуда-то с полей. В этот момент мне подумалось, что Редфорд, наверное, очень любит бывать где-нибудь на природе, вдали от городской суеты. Удивительно, как сочетается с ним этот аромат, словно был создан для него.

Взявшись за кисть, я почувствовала неуверенность и дрожь в руке: я немного нервничала, мне было неловко прикасаться к его лицу. Надо заметить, у него очень тонкие черты: и губы, и нос, и довольно острый, почти женский подбородок. Большие глаза становились ярко-голубыми, когда их подчеркивали черной линией по нижнему веку.

– Мы сперва сделаем грим ко второму акту, а потом к финалу, – сказала я, нанеся светлый тон на кожу и взяв в руки тонкую кисть для век.

– Да, хорошо. – Редфорд следил взглядом за каждым моим движением, предугадывая все мои просьбы повернуть голову, закрыть глаза и тому подобные.

– Так зачем к вам должен был зайти этот Питер? Тоже примерка костюма? – неожиданно спросил он.

– Нет, он друг нашей семьи. Он часто бывает здесь, – ответила я.

– И он должен сегодня прийти?

– Нет, просто я надеялась, что он придет, – призналась я.

– Надеялись? – переспросил Редфорд, внимательно посмотрев на меня.

– Ох, дело в том, мистер Редфорд… Я обидела Питера, когда он приходил, и теперь меня ужасно мучает совесть. Я очень переживаю из-за этого. Даже написала ему записку с извинениями, но, как видно, он еще меня не простил.

– И давно он в обиде на вас? – поинтересовался Редфорд.

Я взяла кисть, чтобы накрасить ему губы, но, прикоснувшись к ним, ощутила неловкость и, поймав на себе взгляд Редфорда, смутилась окончательно.

– Быть может, вы сами справитесь с этим? – пробормотала я, протягивая ему кисть.

– Возможно, но я бы посоветовал вам преодолеть смущение, если вы планируете дальше быть моим гримером. – На лице Редфорда появилось заискивающее мягкое выражение. Думаю, он нарочно пользовался такой манерой поведения, чтобы добиваться своего. – Сейчас самое время, потом перед спектаклем уже такой возможности не будет.

Я понимала, что он прав, и, глубоко вздохнув, молча кивнула.

– Смелее, – подбодрил меня Редфорд, мягко улыбнувшись. Он слегка приподнял подбородок и приоткрыл губы. Я продолжила наносить грим, время от времени чувствуя на себе внимательный взгляд, заставлявший трепетать мое сердце.

– Так, о чем мы говорили? Питер давно в обиде на вас? – Редфорд напомнил свой вопрос, когда я перешла к завершающим штрихам грима.

– Сегодня уже третий день, – с горечью отозвалась я. – Быть может, стоит поехать к нему…

– Я не знаю, какие вас связывают отношения, чтобы советовать… И чем вы обидели вашего друга, мне тоже неизвестно, но почти уверен, что это какое-то недоразумение, мелочь. Я не прав?

– Мне очень стыдно это признавать, но я ударила его.

– Ударили? – переспросил Редфорд, удивленно взглянув на меня. – Знаете, после ваших слов в голове представляются неблаговидные причины, из-за чего женщина может ударить мужчину, если еще учесть, что вы были здесь совсем одна. И вы действительно извинялись перед ним?

– О, нет, вы не так поняли, – смутилась я, – дело совсем не в этом. Просто Питер, рассказывая что-то, машинально ударял краем линейки об стол, и это очень раздражало. Мне хотелось, чтобы он перестал, я была немного раздражена, вот и ударила его по пальцам, – слова мои прозвучали тихо, я смешалась, все еще досадуя на себя.

– Чем ударили? – уточнил Редфорд. В тоне его голоса звучала ирония.

– Рукой, – ответила я, удивляясь вопросу. Изобразив этот жест, я слегка ударила себя по пальцам.

– Но ведь это смешно, мисс Палмер! – Редфорд пожал плечами. – Это такая мелочь, стоит ли вообще переживать по этому поводу?

– Но Питер обиделся, и я была резка с ним в тот вечер.

– Глупости, выбросьте это из головы, – посоветовал он. – Лучше скажите, что вы думаете по поводу грима? Мне подходит?

Я уже успела накрасить его, и теперь Редфорд внимательно осматривал себя в зеркале. Ему была присуща некая доля самолюбования.

– Так непривычно, – призналась я. – Но выглядит эффектно. А вам как кажется?

Редфорд с довольной улыбкой Пьеро обернулся и несколько мгновений задумчиво смотрел на меня.

– Знаете, это большая удача – встретить такого талантливого человека, как вы. Образ скульптора теперь безупречен. Спасибо!

– Я рада, что вам нравится, мистер Редфорд, – я расплылась в улыбке.

– Могу я сразу забрать костюмы в театр? – спросил он, вставая.

– Да, конечно.

– И такой вопрос… – Редфорд слегка замялся. – Сколько я буду должен вам за работу?

– Я даже не думала об этом, – растерялась я, пожав плечами.

– Хорошо, тогда я сам решу этот вопрос. Только, если будет мало, вы так и скажите, – попросил он.

– Быть может, вы оплатите только покупку тканей? Я делала это не ради денег.

– Ни в коем случае, я ценю ваш труд и время, – категорично возразил Редфорд. – Вы же не благотворительностью занимаетесь, не стоит так недооценивать свою работу.

– Хорошо, хорошо, – поспешно согласилась я.

Редфорд переоделся и смыл грим, а я между тем упаковала ему костюмы. Спустившись вниз, я вдруг вспомнила, что так и не предложила мистеру Редфорду чая.

– Я ничем не угостила вас, – виновато заметила я. – Быть может, выпьете кофе или чай?

– Нет, нет, – поспешно ответил он. – Я и так задержался, спасибо вам за уделенное время. И я надеюсь, вы не станете винить себя за то, что не угостили меня чаем. – Редфорд мягко улыбнулся и, слегка пожав мою руку, покинул дом.

Я вернулась к работе, уже вдохновленная и счастливая. Пока я вспоминала время, проведенное в компании мистера Редфорда, с моих губ не сходила счастливая улыбка. Я припоминала все его слова, вспоминала, где он стоял, пока я шила… Сама того не заметив, я просидела за пачкой Камиллы до шести часов вечера. Когда же я собралась ужинать, снова раздался звонок в дверь. На этот раз пришел Питер. С цветами и извинениями. Мы проболтали с ним до позднего вечера и расстались очень довольные друг другом. Засыпая, я поймала себя на мысли, что этот день был самым прекрасным и сегодня я была по-настоящему счастлива.

Глава 6. Премьера

Через пару дней вернулся отец. Он был очень доволен поездкой и рассказал нам с Питером о представлении одного французского иллюзиониста, который мог делать так, что предметы бесследно исчезают со сцены на глазах у публики, а розы меняют цвет. Некоторые фокусы отец без труда мог объяснить, но были и те, над которыми они с Питером потом не один месяц ломали голову.

Из своей поездки отец привез мне шляпку и очень красивое модное платье из золотого атласа с тонким кружевом, которые я потом надела на премьеру «Скульптора».

Я все же успела дошить костюмы, и на генеральной репетиции они уже были задействованы. Редфорд остался доволен моей работой и заплатил довольно крупную сумму денег, предложив работать у него гримером на постоянной основе. Я, разумеется, согласилась. К тому же, речь шла исключительно о «Скульпторе», а спектакли планировалось давать не чаще раза в месяц.

В день премьеры я приехала в театр к началу прогона, около пяти часов. Стоя за кулисами, я с восхищением следила за талантливой игрой актеров, особенно за игрой мистера Редфорда. Еще меня до слез трогало пение хора и соло Кэтрин Бланш, исполняющей реквием.

За полчаса до начала спектакля Редфорд вернулся в гримерную и, надев костюм для первого акта, сел перед зеркалом, готовый к нанесению грима. Я заметила его волнение, о котором прежде никогда не задумывалась. А Редфорд действительно очень переживал и с трудом пытался сохранять видимость спокойствия. Однако, когда я стала наносить грим и он заметил, что у меня дрожат руки, он перестал притворяться.

– Стало быть, и вы волнуетесь? – спросил он, тяжело вздохнув.

– Да, я всегда переживаю в такие моменты, – призналась я, – как и тогда, у меня дома…

– Казалось бы, отчего вам-то беспокоиться? – Я услышала дрожь в голосе Редфорда. Впервые я видела его в таком состоянии. Слова его прозвучали неестественно, как если бы он усилием воли пытался придать себе уверенности и спокойствия.

– Возможно, я не так переживала бы, если б передо мной сейчас сидел кто-то другой.

– Ах, Эмми, это все ерунда! – бросил он. – Отвлеки меня чем-нибудь, и можно мы будем на «ты»?

Я немного растерялась от столь неожиданного предложения.

– Как вам удобно, мистер Редфорд.

– Дэвид, можно просто Дэвид, – сказал он, с трудом пытаясь улыбнуться. – Но только не Дэйв! Ненавижу, когда меня так называют.

– Хорошо, – ответила я, подводя ему веки. Для первого акта грим был легким, и я скоро закончила его. Редфорд встал, посмотрел в зеркало и с вымученной улыбкой поблагодарил меня. Затем он прошелся по комнате, потом сел на диван и снова стал ходить из угла в угол. Наконец приблизился ко мне и, оправив прядь выбившихся на лоб волос, серьезно спросил:

– Как думаете, у нас все получится? Мы хорошо отрепетировали, ведь правда?

– Я и не сомневаюсь, мистер Редфорд, – уверенно ответила я. Мы все же остались на «вы». Возможно, потому, что были мало знакомы и обоим было неловко говорить друг другу «ты».

– Боже, отчего же я так переживаю?! – Редфорд упал на диван и, закрыв глаза, некоторое время сидел неподвижно. Когда он открыл их, то уже был готов выйти на сцену.

– Зрители уже собрались, – сказал он, – скоро мой выход. Пора! Вы ведь тоже будете смотреть спектакль?

– Да, конечно, – с готовностью отозвалась я.

Несмотря на переживания мистера Редфорда, первый акт он отыграл блестяще, словно это и не он волновался несколько минут назад, нервно шагая по своей гримерной. В антракте Редфорд вернулся совсем другим человеком. Он был окрылен овациями и теперь с нетерпением ожидал второго акта. Переодевшись, Редфорд попросил нанести ему новый грим.

– Тебе понравилось, Эмми? – спросил он, снова перейдя на «ты».

– Вы были великолепны, мистер Редфорд, – я стушевалась и опустила взгляд.

– Дэвид, – мягко поправил он. – Правда, давай на «ты»? Мы ведь не в светском обществе, а в театре. Да и потом, мы ведь почти ровесники, сколько тебе лет?

Это был не самый тактичный вопрос, но все же причин скрывать эту информацию у меня не было, да и дружеский тон Дэвида все больше подкупал меня.

– Двадцать два, – ответила я.

– И мне, – улыбнулся Редфорд. – Так что, мы на «ты»?

– Да, – со смущенной улыбкой ответила я.

– И ты придешь отметить с нами премьеру? Мы планируем поехать в ресторан.

– О, я не уверена… – В этот момент я почувствовала, что не смогу и дальше во всем уступать его просьбам. Дело в том, что я не люблю подобные мероприятия и шумные компании, а в случае с празднованием премьеры это определенно будет не самое скромное пиршество.

– Но ведь ты часть нашей команды, Эмми, – возразил Редфорд. – Отчего ты не хочешь ехать?

– Я буду там лишней, мне будет некомфортно. Правда, не стоит.

– И вечно этот тон… Ты принижаешь себя, почему? Ты талантливая, красивая, – и снова знакомая заискивающая улыбка, – ты ведь не можешь так недооценивать себя! Или это из-за того, что ты видишь во мне героя со сцены?

– Я закончила грим, скоро ваш выход.

Впервые я почувствовала себя настолько униженной. Это было просто ужасно. Я знаю, что застенчива, порой мне это мешает и может показаться неуместным в той среде, где я вращаюсь, но все же отчего он полагает, что я непременно принижаю себя перед ним и недооцениваю? Да, я робкий и скромный человек и веду себя так со всеми, зачем еще сильнее смущать меня, говоря откровенно об этом? В высшем свете, где вращается Редфорд, едва ли для благовоспитанных леди будет преимуществом смелость и раскованность. Я отвернулась, чтобы привести свои чувства в порядок и немного успокоиться.

– Прости, – шепнул Редфорд, слегка приобняв меня за плечи, и тут же покинул гримерную.

Пока я смотрела второй акт, неприятное впечатление от слов Редфорда полностью пропало. Больше запомнилось его «прости» и прикосновение, которое я ощущала на своих плечах на протяжении всего второго акта. Игра Редфорда, боль и страдания его скульптора заставили меня прослезиться, а гибель возлюбленной и падение примы ужаснули, сердце так сильно стучало, словно я сама пережила все то же, что и они. Слушая в финале реквием, я ощутила, как слезы лились у меня по щекам. Я плакала и одновременно была невыразимо счастлива: счастлива видеть эту постановку, счастлива быть причастной к ней. Гром аплодисментов с криками «браво» долго не смолкали. Редфорда вызывали на бис девять раз. Это был настоящий успех! Директор театра мистер Линн произнес перед публикой длинную речь, в которой выражал благодарность мистеру Редфорду за «красивый, эмоциональный и пронзительный спектакль, который непременно будет собирать полные залы». А в завершение под бурные аплодисменты зрителей пожал руку мистеру Редфорду, добавив, что рад сотрудничать с таким талантливым человеком и гордится, что мистер Редфорд выбрал для своей постановки именно театр имени Мэтью Стивенса.

Как только занавес опустился, все бросились поздравлять друг друга с премьерой, и больше всех комплиментов и поздравлений получил, конечно же, мистер Редфорд. Вся его гримерная была заставлена цветами. Многие знакомые заходили выразить свое восхищение постановкой и талантливой игрой. Редфорд был счастлив и опьянен успехом. Еще на сцене, когда опустили занавес, я подошла поделиться впечатлениями, на что Редфорд в порыве эмоций взял мои руки в свои и, крепко пожав их, сказал, что никаких возражений он не принимает и я непременно должна ехать с ними в ресторан.

Отец и Питер были на премьере, и Редфорд пригласил и их. Они согласились, и все вместе мы отправились на банкет.

Еще при входе Редфорд познакомил меня, отца и Питера с директором театра мистером Эдвардом Линном. Узнав, что я являюсь художником по костюмам, эскизы которых мистер Редфорд носил ему на согласование, мистер Линн похвалил мой вкус и с добродушной улыбкой добавил:

– У вас большое будущее, мисс Палмер, особенно в команде с мистером Редфордом. Он, знаете ли, притягивает удачу, да! После его «Игрушки теней» продажи выросли в два раза, а теперь «Скульптор» сулит театру огромную прибыль!

– Я рада, что смогла быть причастной к этой премьере, – я переглянулась с Дэвидом.

– Мистер Редфорд, всегда к вашим услугам и к услугам ваших друзей, – с любезной улыбкой кивнул директор и заговорил с другими гостями.

Мы прошли к столу. Дэвид представил нам своих знакомых, один из которых особенно запомнился мне. Звали его Брайан Ван де Вальд. «Для друзей он просто Брайан», – сказал мне Дэвид.

Пока мы ждали, когда подадут закуски, Редфорд рассказал, что мистер Ван де Вальд довольно известный музыкант. Он обладал весьма неординарной внешностью и имел безукоризненный вкус. Редфорд охарактеризовал своего знакомого как одного из самых известных денди Лондона. Говорил Ван де Вальд в немного странной манере, словно мурлыча песенку. Мне показалось, что у него был легкий французский акцент. Редфорд подтвердил мою догадку, заметив, что его приятель несколько лет прожил в Бельгии.

– Он весьма эксцентричен, – негромко добавил Дэвид.

Редфорд был ближе всех ко мне и свои замечания делал вполголоса, так, чтобы остальные не могли его слышать. Отец и Питер занимали места слева от меня, но не были свидетелями нашего с Редфордом разговора, будучи вовлеченными в беседу с этим самым Брайаном Ван де Вальдом.

– Но голос у него прекрасный, – между тем продолжал Дэвид, – и, знаешь, песни у него тоже интересные. Здесь я собрал много талантов: и музыкантов, и поэтов, и художников. Творческие люди меня вдохновляют. Надеюсь, тебе придется по душе наша компания.

Брайан оказался горячим поклонником «Мира иллюзий…» и, узнав, что мой отец тот самый мистер Палмер, заверил нас, что стать фокусником было мечтой его детства и он не единожды бывал на наших представлениях.

Среди приглашенных был и супруг Камиллы. Он оказался известным премьером балетной труппы Ковент-Гардена. Камилла также выступала на сцене Королевского театра и недавно была возведена в ранг первой солистки. Ева же танцевала в кордебалете, но примерно полгода назад была повышена до солистки. Редфорд взял себе в спектакль известных танцовщиц, чем привлек к своей постановке еще большее внимание. Я уже не говорю о Кэтрин Бланш, которая была известна не только в Ковент-Гардене, но и в театре Ла Скала. Ее супругом был режиссер, поставивший недавно оперу с ее участием. У нашей оперной дивы было уже двое детей, но, разумеется, в ресторан их не повезли, а оставили дома с гувернанткой. Для меня казалось честью быть представленной таким людям и работать в одной команде с солистами Ковент-Гардена. Единственный человек, общество которого вызвало во мне какие-то неприятные ощущения, был лорд Кростер. Его высокое положение в обществе и членство в Парламенте как-то не очень сочеталось с богемной компанией Редфорда. Наблюдая за лордом, я обратила внимание, что он все время искал внимания Евы.

– Она его протеже, – шепнул мне на ухо Редфорд. – Не самый приятный тип, но приходится с ним считаться.

– Он явно симпатизирует Еве, – вполголоса заметила я.

– Да, и ужасно ревнует ее! Это раздражает, – сказал Редфорд.

– А Ева? В каких она отношениях с лордом Кростером? – спросила я и тут же пожалела, ибо вопрос был весьма щекотлив и нетактичен.

– О, этого я не знаю, – протянул Редфорд. – Да и не хочу знать. Но по Еве не скажешь, чтобы она была влюблена в этого бородатого господина.

– Он раза в два старше ее, – заметила я, и снова совесть кольнула меня: вправе ли я обсуждать их взаимоотношения? Но, сказать по правде, лорд Кростер мне действительно не понравился. Его жилистое сухое лицо с маленькими глазками имело скептическое выражение, он словно во всем сомневался и никому не доверял. Зато прислушивался ко всем разговорам, желая, видимо, быть в курсе всего, что происходит.

– Он у нас известный критик, с ним нельзя ссориться, – заметил Редфорд. – Но Еву я выбрал на роль не из-за него. Она подходит по типажу. На самом деле, если так подумать, нам выгодно, что Ева играет в моей постановке. Думаю, положительная рецензия на первой полосе обеспечена – уж лорд Кростер об этом позаботится, у него повсюду свои люди в редакциях. К слову сказать, он проспонсировал новую постановку в Ковент-Гардене с Евой в главной партии. Скоро должна состояться премьера. Надеюсь, Ева уложит в графике все свои выступления.

– А к «Скульптору» лорд Кростер случайно не имеет отношения? Он не финансировал постановку?

– Нет, я бы не допустил этого, – категорично ответил Редфорд. – С ним связываться – себе дороже. За финансы отвечает мистер Линн. Он как владелец и директор театра получает всю прибыль, так что деньги у него есть, особенно теперь, когда зал переполнен.

После ужина Редфорд предложил выйти на террасу и там продолжить разговор. Проходя через зал, я заметила мистера Ван де Вальда у барной стойки.

– А этот музыкант, Брайан, он так много пьет, – заметила я.

– Дурных привычек ему не занимать, – отозвался Дэвид. – Но он славный малый, очень жизнерадостный и веселый.

– А этот худощавый человек, что сидит и разговаривает с мужем Кэтрин Бланш? Кажется, я видела его в театре.

– Это Стив, наш декоратор. Я тогда вместе с ним приходил к твоему отцу. Он очень скромный. Знаешь, ему даже сложнее находиться здесь, чем тебе. Стив любит спокойно работать в одиночестве, ненавидит шумные компании. Он и теперь уединился и предпочитает деловую беседу шумным увеселениям.

На террасе было прохладно и тихо. Из зала еще доносилась музыка, слышался смех, но все это звучало в отдалении, не мешая нашей беседе.

– А кто ваш самый близкий друг? – осмелилась спросить я.

– Все-таки решила на «вы»? – усмехнулся Редфорд. – Я не знаю, – задумчиво произнес он, – не могу сказать, чтобы у меня был очень близкий друг. Больше знакомые, хорошие знакомые, – уточнил он, – и приятели. С Брайаном мы, наверное, ближе всего, но не могу сказать, чтобы он был мне близким другом.

– Он и в самом деле такой любитель фокусов?

– Все может статься, – пожал плечами Редфорд. – Мистер Ван де Вальд любит творчество во всех его проявлениях.

Я улыбалась в ответ. Редфорд хотел добавить что-то еще, мне показалось, что он испытывает определенное удовольствие от нашей беседы, но наш разговор был прерван появлением отца и Питера.

– Мистер Редфорд, я благодарю вас за приглашение. Мы провели прекрасный вечер. Теперь же я должен откланяться. Нам пора возвращаться домой, – сказал отец.

– Уже уходите? Очень жаль, – протянул Редфорд. – Что ж, был весьма рад. Мисс Палмер, благодарю, что приняли мое приглашение.

– Благодарю, мистер Редфорд. Я чудесно провела этот вечер.

Обменявшись любезностями, мы раскланялись и простились. Я с неохотой, а отец и Питер, напротив, с поспешностью. Они сильно устали и считали, что мое общение с Редфордом изрядно затянулось. Я не стала возражать. Дорогой я перебирала в памяти события этого вечера и не могла сдержать счастливой улыбки.

Глава 7. Поход в Ковент-Гарден

Утром я первым делом встала и достала из шкафа пьесу «Скульптор». Что же Редфорд мог написать мне? Дрожащими пальцами я открыла твердую обложку и на титульном листе увидела надпись, сделанную размашистым красивым почерком: «Моему художнику по костюмам и гриму Эмми Палмер с благодарностью и предложением о дальнейшем сотрудничестве», – и подпись «Дэвид Редфорд». Я несколько раз перечитала эту запись, не в силах сдержать радостной улыбки, чувствуя себя немного глупой от переполнявшего меня счастья. Я хотела было показать книгу отцу, поделиться с ним своей радостью, но что-то удержало меня, словно Редфорд написал нечто сокровенное, личное, что предназначалось лишь мне одной. Я спрятала книгу обратно в шкаф и еще долго ходила по комнате, повторяя про себя слова Редфорда.

Ближе к полудню к нам зашел Питер. В разговоре он обошел стороной вчерашний визит в ресторан и лишь поинтересовался, как мы добрались обратно. Отец предложил ему остаться на ланч и заодно обсудить идеи для нового представления. Мы открыли сезон. «Мир иллюзий мистера Палмера» шел по-прежнему успешно, но отец уже всерьез занялся подготовкой новых номеров и даже набросал несколько схем и чертежей, где объяснял некоторые фокусы, а также прописал необходимый для них реквизит. Вместе с Питером они обсудили затраты на этот проект. Я старалась внимательно слушать их, но мысли мои уносились куда-то далеко, и приходилось заставлять себя возвращаться обратно и думать, какие костюмы сшить для отца, для Питера, ну и, наконец, для себя самой, если у меня будут номера в этом представлении.

Когда речь зашла о костюмах, Питер заметил, что надеется увидеть в нашем шоу более жизнеутверждающие оттенки и грим. Как и следовало ожидать, ему не понравилась моя работа в «Скульпторе».

– Ну Питер, – вступился за меня отец, – этого требовал сюжет спектакля. Что ж поделать! Зато мистеру Редфорду очень понравилось. Он остался доволен работой Эмми и неплохо заплатил ей.

«Мистер Редфорд остался доволен, – повторяла я про себя. – Да, он был доволен моей работой».

Теперь, я надеялась, мы будем видеться чаще, возможно, станем настоящими друзьями. «Вот сейчас ты стоишь у подножия горы своих мечтаний и уже ступила на тропу, которая приведет тебя к вершине счастья», – говорила я себе, даже не предполагая, как ошибалась. В тот момент я уже стояла на вершине этой горы и, немного потоптавшись на ней, кубарем покатилась вниз. И дело было даже не в Дэвиде Редфорде, но в тех обстоятельствах, которые в дальнейшем вынудили меня отказаться от карьеры. Но не буду забегать вперед. Пока я наслаждалась счастьем и строила планы, как буду в дальнейшем помогать Редфорду в его постановках. Что и говорить, я была очень вдохновлена работой с ним.

Но я напрасно полагала, что мы станем видеться чаще. Спектакль шел раз в месяц, костюмер театра сама заботилась о сшитых мною костюмах, новых пьес у мистера Редфорда не было, он жаловался на отсутствие идей и вдохновения. А потому все наши встречи сводились лишь к нанесению грима в дни показа «Скульптора». Правда, пару раз Редфорд приглашал меня на другие спектакли со своим участием, однажды даже сводил в оперу послушать удивительное меццо-сопрано Кэтрин Бланш.

На Рождественских каникулах мистер Редфорд уехал в Париж и вернулся только в середине января для участия в «Игрушке теней», а после снова покинул Лондон, и следующий раз мы увиделись лишь в апреле. Он держался со мной дружески, интересовался, как продвигается подготовка премьеры нашего нового представления, и вновь пригласил сходить с ним в Ковент-Гарден, на сей раз на балет с участием Евы и Камиллы. Я с радостью приняла его приглашение. Но он даже не представлял, как сильно я ждала его возвращения.

Сидя в отдельной ложе рядом с Редфордом, я чувствовала себя непростительно счастливой и едва могла сосредоточиться на действии, что разыгрывалось на сцене. В антракте Редфорд все говорил о Еве, о Камилле почти ни слова, а вот имя Евы не сходило с его губ. Впрочем, цветы он преподнес обеим.

– Она попала в скверную историю, – сообщил Редфорд, понизив голос. Мы стояли у столика, держа в руках бокалы с шампанским. Я вовсе не хотела пить, но ради приличия сделала небольшой глоток. Редфорд же успел осушить добрую половину бокала. Он весьма эмоционально рассказывал об отношениях Евы с лордом Кростером и о влиянии оного на карьеру первой солистки.

– Ее снова повысили, – сказал он, вновь пригубив шампанское. – Я ничего не имею против, она действительно талантлива, но ведь все понимают, кто стоит за этим повышением. Лорд Кростер хочет видеть ее повсюду. Ты слышала про премьеру балета с Евой в главной партии? Постановка безвкусна, Ева куда интереснее смотрится в моем спектакле, хоть «Скульптор» и не балет. Кростер досадует на мой успех, он хочет отобрать Еву. Он ревнует ее, ревнует ко мне! Это так глупо! – Редфорд допил вино и заметил, что нам пора возвращаться в зал.

– Ты посмотри, он в конце выйдет на сцену и самолично вручит ей цветы, – шепнул мне Редфорд, когда мы заняли свои места. – Он просто обезумел от любви к ней.

Я не знала, что ответить. Еще тогда в ресторане меня уколола совесть, что, возможно, нетактично обсуждать другого человека. А здесь… Я не знаю, действительно ли ревность лорда Кростера беспочвенна или же Редфорд под напором возмущения пытается скрыть от меня свою симпатию к Еве? Возможно ли, чтобы он действительно был влюблен в нее?

– О чем ты думаешь, Эмми? Ты весь вечер молчишь, – заметил Редфорд, повернувшись ко мне.

– Я думаю о ваших словах, – ответила я.

К счастью, свет погас, избавив меня от дальнейших объяснений, и Редфорд был вынужден прервать наш разговор. Любое действие на сцене поглощало его целиком. Он уже, казалось, не помнил ни с кем пришел, ни о чем говорил, ничего. Так было всегда, когда я ходила с ним. Правда, иногда Редфорд переглядывался со мной, если ему хотелось поделиться эмоциями, или изредка он мог шепотом коротко прокомментировать происходящее на сцене, но это бывало редко. Я разделяла его чувства, ведь любила театр почти так же сильно, как и он. В этом мы были схожи, и подчас я с радостью замечала, что мы испытываем одинаковые эмоции от событий на сцене.

– И все же мой «Скульптор» лучше, – шепнул мне под конец Редфорд. – И героиня Евы у меня куда интереснее, чем здесь. Пастушка – это совсем скучная роль, не находишь?

– А как же Жизель? Она ведь тоже была пастушкой, – напомнила я.

– Ну, там сюжет интересный, а здесь нет. Хотя все равно сам балет неплохой. Ты ведь не жалеешь, что сходила?

– Нет, мне понравилось, – искренне ответила я.

– Вот он, с цветами, как я и говорил, – Редфорд указал взглядом на сухощавого человека в первом ряду с большой корзиной алых роз. – Но ничего, я тоже передам Еве цветы. Мы вместе зайдем к ней в гримерную.

– Зачем вы дразните его? – осмелилась спросить я. Редфорд ответил мне удивленной и немного хитрой улыбкой.

– Пусть привыкает, что у нее и без него много поклонников.

– То поклонники, а вы – ее режиссер, – возразила я.

– И что? Мне хочется сделать ей приятное.

Переубеждать Редфорда было бесполезно, и я отправилась вслед за ним в гримерную Евы, пытаясь изобразить на лице радость от встречи с нею. Она была славная, я не спорю, да и выразить похвалу после удачно сыгранной роли я тоже была не против, но эти цветы и желание Редфорда подразнить лорда Кростера мне не нравились. Дэвид наговорил в его присутствии массу комплиментов Еве, вручил букет и, вспомнив наконец про меня, представил лорду Кростеру как своего художника по костюмам и обменялся с ним парой фраз, в то время как я перемолвилась с Евой, поблагодарив ее за доставленное удовольствие. Я с облегчением выдохнула, когда мы наконец вышли на улицу. Уже стемнело и взошла луна. Вечерняя прохлада была приятна после душного зала, и теперь я с наслаждением вдыхала свежий весенний воздух, пропитанный недавним дождем и благоуханием магнолий.

– Мистер Редфорд, – я взяла его под руку. Дело в том, что, выйдя из театра, Редфорд погрузился в какие-то свои думы и уже несколько минут шел молча. – Если вы боитесь, что лорд Кростер запретит Еве играть у вас, зачем вы его распаляете?

– Ева никогда не откажется от этой роли, она ей слишком дорога, – спокойно заметил Редфорд. – И потом, в газетах появится много разгромных статей.

– Но ведь вы сами говорили, что у лорда Кростера свои люди во всех издательствах, они все преподнесут так, будто Ева ушла по собственной воле, что ей не нравится у вас или же у нее слишком плотный график.

Редфорд пожал плечами.

– Этого не произойдет, Эмми, – убежденно сказал он. – Ева не любит его и не станет плясать под дудку этого старика.

– А вы любите ее? – Сорвавшийся с губ вопрос, так давно мучавший меня, заставил Редфорда остановиться. Во взгляде его читалось недоумение. Свет фонаря предательски упал на мое лицо. Я смутилась и готова была провалиться сквозь землю, лишь бы избежать его чересчур внимательного взгляда.

– Нет, Эмми, – мягко ответил он, – я не люблю Еву. Ты ошибаешься.

Редфорд наконец отвел взгляд, и мы продолжили путь. Я больше не брала его под локоть и просто шла рядом. Мы оба молчали. Так, не говоря ни слова, мы дошли до моего дома. Уже выйдя на нашу улицу, Редфорд незаметно взял меня за руку.

– Я рад, что ты сходила со мной, – негромко произнес он, заставив меня улыбнуться. Мы стояли у двери. Как не хотелось мне прощаться с ним! Я все еще винила себя, что спросила его о Еве. Ведь я не имела никакого права задавать ему столь личный вопрос.

– Ты правда очень хороший друг, Эмми, – мягко добавил Редфорд и слегка пожал мою руку. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила я, пытаясь прочесть по его лицу, не сердится ли он на меня.

Его слова «спокойной ночи» звучали во мне весь вечер. Но уснуть я смогла лишь под утро: слишком сильно меня беспокоило чувство вины за случайно пророненную фразу под горящим фонарем.

Глава 8. Открытка в раме зеркала

В начале лета Редфорд последний раз сыграл скульптора в этом сезоне. Мы же с отцом готовились к туру с новым представлением и через две недели покидали Лондон. В последний раз перед закрытием сезона я пришла исполнить свои обязанности гримера. Редфорд пребывал в меланхолии и снова молчал. Я не стала навязывать ему лишних бесед и наносила грим молча, лишь изредка прося опустить взгляд или приподнять подбородок.

– Надеюсь, все пройдет хорошо, – наконец сказала я. – Мне будет не хватать «Скульптора», когда я уеду на гастроли.

– Когда ты уезжаешь? – спросил Редфорд, внимательно посмотрев на меня.

– Через две недели.

– На все лето?

– Да.

Несколько минут Редфорд задумчиво глядел перед собой, затем поднял на меня взгляд и спросил:

– Двадцать первого августа у меня день рождения, ты вернешься к этому времени?

– Думаю, что да. Я постараюсь, – пообещала я, растерявшись.

Редфорд улыбнулся и, бросив последний взгляд на свое отражение, поспешил на сцену.

Я между тем решила прибраться на столе. Разложив кисти и баночки для грима по местам, я обратила внимание на открытку с портретом длинноволосого юноши, воткнутую уголком в раму зеркала, совсем как фотокарточка Редфорда у меня дома. Интересно, кто этот человек на портрете? Видимо, он жил когда-то давно, ибо одежда была у него старинная, похоже, шестнадцатого века. Раньше я не обращала внимания на эту открытку, скорей всего, потому, что кроме мистера Редфорда я вообще никого и ничего не замечала. Я решила потом спросить об этой открытке у него самого, а пока направилась за кулисы, чтобы посмотреть первый акт. Он пролетел на одном дыхании, казалось, прошло совсем немного времени, а Редфорд уже вернулся переодеться в костюм для второго акта.

– Эмми, ты не уходи сразу после спектакля, – попросил он, пока я стояла в ожидании, когда он будет готов к нанесению грима. Вот он уже смыл всю краску с лица, и я, утвердительно ответив на его просьбу, открыла баночку с белилами.

Я думала о том, что, возможно, Редфорд попросил меня не уходить сразу по той причине, что ему тоже хочется попрощаться. Едва ли мы увидимся в эти две недели. Задумавшись об этом, я забыла спросить об открытке и вспомнила про нее, лишь когда снова осталась в гримерной одна.

«Быть может, на обратной стороне указано имя этого человека?» – подумала я и, осторожно достав карточку, перевернула ее обратной стороной. Это оказалась открытка, там действительно была написана фамилия человека с фотографии. «Эдвард Кинастон» значилось в верхнем левом углу, а внизу каллиграфическим почерком выведено: «Моей дорогой Дженнифер от Д. Редфорд».

Внутри меня все упало. Я поспешно вернула открытку на место. Было ощущение, что я проникла в чужую тайну, подсмотрела в замочную скважину. Кто позволил мне брать чужую открытку и читать подпись на ней? Еще никогда я не ощущала себя так скверно. «Моей дорогой Дженнифер» – написано на открытке, и то, как выведены буквы… Редфорд, должно быть, подарил эту открытку этой самой Дженнифер, а после она вернула ее или оставила ему на хранение. Покинув гримерную со скверным ощущением, что я прочла нечто, что не следовало, я прошла за кулисы, чтобы немного отвлечься, заняв себя просмотром второго акта. На сцене, как всегда, творилась невообразимая драма, за которой я следила прежде затаив дыхание, а ныне не в силах сосредоточиться вовсе. «Моей дорогой Дженнифер…» – горели передо мной каллиграфически выведенные буквы. Мне он так не подписывал свою фотографию. Редфорд делал это быстро, размашистым почерком, а ей вот как постарался…

На поклонах Редфорду надарили огромное количество букетов, как, впрочем, и «девочкам», как он называл своих партнерш по сцене. Среди зрителей я не увидела только лорда Кростера, что немало удивило меня. Не прийти на закрытие сезона к Еве… Было в этом что-то странное. Я спросила об этом Редфорда, когда он вернулся в гримерную, стараясь не смотреть на открытку и боясь, что Редфорд заметит, что она стоит как-то не так.

– Они поссорились, очень сильно поссорились. – Редфорд старательно смывал грим, не глядя в мою сторону. – Боюсь, в этом есть и моя вина. Ева ходит сама не своя. Говорит, Кростер задумал что-то ужасное.

– Все из-за тех цветов? – удивилась я.

– Нет, – ответил Редфорд, – он застал нас вместе.

– Но ведь ты говорил, что… – сама того не осознавая, я перешла на «ты». Редфорд заметил это и, повернувшись ко мне, улыбнулся, протянув руки.

Я подошла.

– Эмми, мы репетировали, он застал нас за репетицией. – Редфорд наслаждался моей реакцией и, вдоволь позабавившись, рассказал историю до конца: – Я хотел ввести Еву на одну роль, сыграть с ней Шекспира на мой день рождения.

– И какую пьесу?

– Да уже неважно, – Дэвид махнул рукой. – Кростер все испортил, и я не хочу более говорить об этой постановке. – Лицо его омрачилось. Повернувшись к зеркалу, он молча закончил смывать грим.

– Мистер Редфорд, – осторожно окликнула я, – можно вас спросить?

– Да? – протянул он, глядя на мое отражение. – О чем ты хочешь спросить, Эмми?

Я набрала в легкие побольше воздуха и задала столь мучавший меня вопрос:

– А кто такая Дженнифер?

– Дженнифер? – Дэвид удивленно посмотрел на меня. – Почему ты спрашиваешь? – Он вдруг изменился в лице.

– Я хотела посмотреть, кто изображен на этой открытке, – вынуждена была признаться я.

– А, так это Эдвард Кинастон, – пояснил Редфорд. – Ты что, взяла и прочла подпись? – он смерил меня внимательным и немного укоризненным взглядом.

– Простите, я не должна была, – я опустила взгляд, понимая, насколько я не права сейчас, что уже не первый раз лезу в его личную жизнь.

Редфорд молча закончил смывать грим, не глядя в мою сторону. Как мне хотелось вернуться на час назад и изменить прошлое и не брать эту открытку! Тогда бы мне не было так больно сейчас, я не стала бы терзаться мыслями о неизвестной мне Дженнифер.

– Дженнифер Гарленд, – наконец произнес Редфорд, не поворачиваясь ко мне, – это моя мать.

– О, я не знала, – лишь смогла пролепетать я в ответ. Боже, какая же я глупая! Как я только могла подумать, что эта открытка предназначалась его возлюбленной…

– Ты что же, решила, что Д. Редфорд – это я? – усмехнулся он, наблюдая за моей реакцией через зеркало.

– А разве нет? – удивилась я.

– Конечно, нет. Ты хоть посмотрела на дату? – Редфорд достал открытку и, подозвав меня, указал на дату под подписью «19 мая 1864 год». – Ровно за год до моего рождения, – добавил он, – а «Д. Редфорд» – это моя прабабка Джулия Редфорд.

Он посмотрел на меня со снисходительной улыбкой. Я не нашлась, что сказать, и лишь виновато улыбнулась в ответ.

– Эмми, вот уже второй раз ты пытаешься приревновать меня к несуществующей возлюбленной. У меня ее нет. И невесты тоже нет, и жены, если ты вдруг и об этом подумала.

– Простите меня, – я совершенно смутилась и, отойдя в сторону, стала неспешно собирать свои вещи. – Не сердитесь, я лезу не в свое дело. Меня это вовсе не касается.

Редфорд подошел ко мне и удержал плащ, который я уже собиралась надеть.

– Хватит извиняться, – сказал он. – Присядь, я хотел бы немного рассказать тебе о ней, если тебе интересно. – Редфорд указал взглядом на открытку.

Я села рядом и приготовилась слушать, моментально забыв о своих сборах, о времени, обо всем.

– Моя прабабка была оперной певицей, когда познакомилась с прадедушкой Стефаном Редфордом, – начал он, глядя в пространство перед собой. – Она очень любила театр и не сразу смогла примириться с ролью леди Редфорд. Казалось, когда она приехала в Редфорд-холл, то погубила свою карьеру, но она очень любила моего прадедушку и сделала все возможное, чтобы стать частью нашей семьи. В браке у них родилось двое детей: Рейчел и Чарльз. Судьба дочери сложилась трагично. Она умерла в молодом возрасте, а вот дедушка Чарльз жив и по сей день.

В юности он женился на образованной, красивой и очень добропорядочной девушке по имени Стелла, у них родилась моя мама Дженнифер и дядя Гарри. Прабабушка Джулия особенно привязалась к моей матери. Несмотря на разницу в возрасте, они с мамой были большими подругами. Дженнифер и Джулия часто ходили вместе в театр, изучали историю искусства и не один раз перечитывали биографию Эдварда Кинастона. Именно прабабушка и подарила маме открытку с его портретом. Собственно, я узнал об этом актере благодаря им двоим. И знаешь, я всегда мечтал стать таким, как этот великий актер, чтобы мама и прабабка Джулия гордились мною. Просто однажды их не стало… Сначала ушла из жизни моя мать, а следом за ней и старушка Джулия.

Я понимала, как нелегко Редфорду вспоминать о смерти матери и прабабушки, которых он так любил и которые его так вдохновляли. Немного погодя он продолжил:

– Из родных у меня остались дедушка Чарльз и бабушка Стелла, последней не стало прошлой зимой. Я тяжело переживал ее смерть, и мой дедушка тоже. Когда я навещал его несколько месяцев назад в Редфорд-холле, он выглядел очень постаревшим. Знаешь, у него ведь есть еще сын Гарри, брат моей матери, но он не поддерживает с нами связь. Дедушка когда-то высказался против его женитьбы, и с тех пор дядя Гарри оставил Редфорд-холл. Говорят, он уехал в Америку со своей женой Дейзи. У них есть дочь Молли, моя кузина. Мы никогда с нею не виделись. Правда, пару лет назад я получил от нее письмо. Оказывается, она перебралась в Англию, живет здесь со своим мужем и сыном Джеймсом. Удивительно, но сын кузины почти мой ровесник. Это все из-за того, что дядя на восемнадцать лет старше моей матери. Но, опять же, я никогда не видел ни мою кузину Молли, ни ее мужа, ни племянника Джеймса. Вот… – задумчиво протянул он. – Собственно, это вся моя родня.

– А отец? Ты ничего не сказал о нем, – осторожно заметила я.

– Я не хочу говорить об этом человеке, – резко ответил Редфорд. – Если хочешь знать, у него новая семья, дочь… Но с ним я не хотел бы иметь ничего общего. Благо, даже внешне я нисколько не похожу на него. Главное, что его больше нет в моей жизни и в жизни Редфорд-холла, родового имения моей матери. – Он впервые за все время повествования поднял на меня взгляд и печально улыбнулся: – Я, наверное, вконец запутал тебя со всеми моими родственниками. Не знаю, зачем я рассказал тебе все это.

Сейчас, глядя на Редфорда, я вдруг представила его ребенком, желающим понравиться собственной матери и старой прабабушке, ради которых он, возможно, и стал актером. Именно в эту минуту я почувствовала, что человек, сидящий возле меня, не далекий и неприступный мистер Редфорд, а Дэвид, именно Дэвид, мальчишка, который так горячо любит свою мать и все еще не может смириться с ее смертью.

– Дэвид, но почему ты не хочешь встретиться с кузиной Молли и своим племянником Джеймсом?

– Спасибо, что так обратилась ко мне, – Редфорд мягко улыбнулся и, откинувшись на спинку дивана, прикрыл веки и помолчал какое-то время. – Видишь ли, шестнадцать лет назад, когда моя мать умирала в Редфорд-холле, не все были с нею в столь тяжелые для нее минуты. Отец предал нас, а брат матери Гарри был в Лондоне и приехал только на похороны. Он даже не предложил мне поехать с ним. Я не хочу теперь искать дружбы ни с его дочерью, ни с внуком… Не удивлюсь, что они просто хотят примириться с дедушкой Чарльзом в надежде заполучить Редфорд-холл. Но напрасно стараются, это поместье перейдет в мое единоличное владение после смерти дедушки, дай Бог ему здоровья! К тому же, кузина носит фамилию мужа, и ее никто не будет ждать в Редфорд-холле. Меня воспитали дедушка Чарльз и бабушка Стелла, также я помню и старушку Джулию. Она рассказывала про своего мужа Стефана и их дочь, которых ей суждено было пережить. Но потом умерла и она.

До семнадцати лет я жил в Редфорд-холле с бабушкой Стеллой и дедушкой Чарльзом. Они настояли, чтобы я был везде записан именно как Редфорд, а не Гарленд. Там, в Редфорд-холле, среди вересковых пустошей я и провел свою юность. Неподалеку от нас жила семья, очень почтенная, они знали мою мать и часто приглашали к себе. Я сдружился с их дочерью Элизабет, мы все время проводили вместе, пока она не вышла замуж за некоего мистера Кэрри. После этого она навсегда покинула вересковые пустоши, а я, предавшись грусти и меланхолии, на несколько месяцев закрылся в себе, чувствуя себя забытым и оставленным, пока однажды не наткнулся на эту открытку. Мысль стать актером и исполнить детскую мечту вдохновила меня, и я углубился в изучение театрального искусства. Стал писать свои рассказы, пьесы. Дедушка свел меня с одним из ведущих редакторов лондонской газеты, которого заинтересовали мои рукописи. Он предложил сотрудничество, после чего я перебрался в Лондон. На тот момент мне было уже семнадцать лет. Здесь я обзавелся новыми знакомствами, отчасти благодаря рекомендательным письмам дедушки. Стал вхож в театральный мир, свел знакомство с директором нашего театра мистером Линном. Он пригласил меня играть в его постановках, потом я предложил свои идеи. И вот мною подписан уже второй режиссерский контракт. Я стал здесь своим человеком. Уже пять лет, почти шесть, как я служу в театре и пишу пьесы.

– Тебе было одиноко в детстве, но теперь все позади. Ты знаменитый актер, драматург и режиссер. Вокруг тебя столько прекрасных и талантливых людей, и все любят тебя.

– Любят, – усмехнулся Редфорд. – Нет, если они и любят, то не меня, а мою славу.

– А Брайан? – напомнила я. – Вы не друзья с ним?

Редфорд посмотрел на меня с удивлением.

– Брайан? Нет, он просто хороший приятель. Мы иногда выпиваем вместе, обсуждаем идеи проектов, но я не посвящаю его в свои личные проблемы, он не знает всей моей истории, разве что об отце.

– Получается, ты больше не веришь людям и потому не позволяешь никому слишком сближаться с тобой?

– Не думаю, – пожал плечами Редфорд. – Просто это не те люди, кого бы мне хотелось видеть подле себя и посвящать в свои личные дела. Компания из ресторана подходит для таких событий, как премьера «Скульптора», а вовсе не для сентиментальных историй о моем детстве. В сущности, это никому не интересно, разве что журналистам и тебе. Я все думаю, почему ты до сих пор рядом, сидишь и слушаешь меня? Это ведь не пустая вежливость, верно? Я не ошибся, когда захотел рассказать тебе свою историю, навеянную воспоминаниями из-за этой открытки. Не знаю, тебе почему-то хочется доверять, Эмми. Ты мне с первого взгляда понравилась, расположила к себе. Ты настоящая, искренняя и такая же любительница театрального искусства, как и я. И потом, признаюсь, мне очень льстит твоя любовь к моему творчеству. Я бы хотел, чтобы мы были друзьями. Ты можешь мне доверять, Эмми.

– Я доверяю тебе и безмерно ценю наше общение, Дэвид, – горячо отозвалась я. – Ты знаешь это.

– Знаю, – не без улыбки произнес Редфорд. – Помнишь, я обещал что-то подарить тебе?

– Да, но, право, ты и так сделал для меня так много! – растерялась я. Мне было ничего не нужно от него, и в то же время я понимала, что даже сущая безделица, подаренная Дэвидом, будет представлять для меня величайшую ценность, а потому я, конечно же, не стала возражать, когда он достал небольшую коробочку и вынул оттуда кулон с яркой красивой жемчужиной.

– Я нашел эту жемчужину на берегу моря и подумал о тебе, – со смущенной улыбкой сказал Редфорд. – Она такая же редкая, как ты, и тоже моя находка. Ведь это я нашел тебя, первый обратился тогда, в коридоре, перед гримерной. Знаешь, жемчуг любит человеческое тепло и тускнеет, если его забыть в шкатулке. Понимаешь меня?

– Кажется, да, – ответила я, сомневаясь, однако, о себе или обо мне говорил Редфорд в ту минуту.

– Я надену ее тебе, позволишь? – Редфорд аккуратно застегнул замочек и легким движением провел рукой по моим волосам. – Мне безумно нравятся твои волосы, они так красиво вьются, и эта длина, она довольно смелая. – Редфорд весело подмигнул мне.

– А Питеру не нравится, он хочет, чтобы я отрастила волосы, – призналась я. Дэвид внимательно посмотрел на меня, чуть нахмурившись.

– А Питер, он кто тебе?

– Он мой друг и помощник моего отца, ты же знаешь.

– Знаю, – подтвердил Дэвид, задумавшись на мгновение. – Но я бы не хотел, чтобы вышло, как с Элизабет. Она предала нашу дружбу ради брака. Видишь ли, когда женщина выходит замуж, она почти наверняка забывает свои прежние увлечения и друзей.

– Дэвид, для меня нет ничего важнее нашей дружбы! Ты для меня значишь так много, что, лишись я тебя, мой мир опустел бы. Я утонула, задохнулась бы в этой оглушающей тишине. Ты и твое творчество – источник моего вдохновения, и я счастлива рядом с тобой, – произнесла я, не задумываясь, лишь в конце осознав, как много лишнего наговорила и в какое неловкое положение поставила своим признанием собеседника.

– Я напросился сам на это признание, верно? – Редфорд смущенно улыбнулся и, поймав мою руку, добавил: – Я буду скучать. Постарайся вернуться к моему дню рождения.

– Вернусь, непременно вернусь, – пообещала я.

В тот момент, в тот вечер и окончилось мое пребывание на той самой вершине счастья, горе грез, где я пробыла так недолго. А дальше нас ожидали большие неприятности, впрочем, не заставившие ни меня, ни Дэвида отказаться от завязавшейся между нами нежной дружбы, которая лишь усилилась. Порой боль и страдания сильнее сближают людей, чем безоблачная, наполненная радостью жизнь.

Глава 9. Гастроли

Летом хорошо оказаться подальше от шумного города на природе, среди лесов и полей. Хорошо путешествовать, когда не привязан к одному месту работы, наслаждаться красотами Англии, любоваться ее дивными умиротворяющими пейзажами. И как славно вставать с рассветом и гулять в утренней дымке по полю, у озера или речки, делать наброски, прислушиваться к пению птиц, шелесту травы и листьев! Одним словом, жить и видеть мир вокруг себя, не теряя себя в бесконечной суете, как делали мы.

Выступления занимали большую часть времени, они проходили в душных пыльных залах, а отнюдь не в шатрах среди лугов и полей. Конечно, в провинциальных городах больше воздуха, и время от времени мне все же удавалось улизнуть куда-нибудь на речку или заглянуть в книжную лавку и потом погрузиться в какой-нибудь увлекательный роман в парке.

Проезжая мимо старых могучих вязов в окрестностях Лутона, я вдруг загорелась идеей таинственного леса, попадая в который человек показывал свою истинную сущность, скрытую доселе от глаз посторонних. Интересно было бы написать историю о мире, где люди скрывают свои лица под масками и разоблачить их может лишь лес. Эта мысль показалась мне интересной, я даже сделала несколько набросков, посвященных этой теме. Представила, как выглядел бы властитель лесного народа, и отчего-то он немного напоминал скульптора из второго акта, с таким же мрачным черным гримом. Допустим, он украл кристалл истины из светлой долины, чтобы одному видеть настоящие лица своих подданных и всех, кто забрел в зачарованный лес. Когда Питер увидел, что я рисую, он сказал, что Редфорд дурно на меня влияет. Он не понимал, что Дэвид вдохновляет меня. Я решила непременно поделиться с Редфордом своей идеей. «Быть может, она вдохновит его на создание какой-нибудь невероятной фантастической истории, даже сказки. Он бы мог сыграть там главную роль, он…» – все эти недели мои мысли то и дело уносились к Дэвиду. Просыпаясь и глядя на погоду за окном, я представляла, какая погода должна быть теперь в Лондоне. Потом, решив, что едва ли Редфорд будет проводить лето в городе, стала думать о том, где находится его родовое поместье и как он проводит время там, что делает, как поживает он сам и его дедушка Чарльз. Засыпая, я думала: спит ли сейчас Дэвид, все ли хорошо с ним. Жемчужину, подаренную им, я не снимала с того самого дня, как он застегнул цепочку на моей шее. Вспоминая тот вечер, я всякий раз улыбалась и радовалась своему счастью, удивлялась ему. Дружба с Редфордом казалась мне сном, мечтой, неожиданно ставшей реальностью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ветивер – ароматический компонент, получаемый из травы «ветиверия», чьи корни с эфирным маслом используются в парфюмерии.

Вернуться