Катерина Картуш
Старый дом

Пролог

– Генрих Францевич, вы помните о нашем уговоре? Наталия ни в коем случае не должна узнать, что я позволил вам… гм, вынужден был позволить… испробовать менторидин на Алимпии.

– Как можно, Аркадий Маркович?! Мигрень девочки легко объясняется возрастными изменениями организма.

– И каков прогноз?

– Думаю, что кризис миновал.

– Конфеты поспособствовали?

– В некотором роде… Как закрепляющая терапия. Кстати, можете меня поздравить: я наконец-то получил патент!

– Прекрасная новость! Однако, не считаете ли вы, что гипнотические сеансы все же чрезмерны для детского организма?

– Вполне допускаю. Поэтому с сегодняшнего дня я исключаю гипноз!

– Значит ли это, что моя дочь…

– Уверяю вас, девочка будет жить!

– Значит ли это, что моя дочь навсегда избавиться от вещих снов?

– Не думаю, – рассмеялся профессор Кроненберг, со знанием дела поглядывая на ювелира Бруковича. – Она же у вас такая фантазерка!

– А вот это вы верно подметили, – с затаенной легкостью промолвил Аркадий Маркович, благоговейно поглаживая оттопыренный немалым гонораром карман сюртука. – Что ж, Генрих Францевич, встретимся через час в бальной зале и смею надеяться, что уж в нынешнем сне Алимпия не определит вас в убийцы…

Часть 1. Прошлое

Глава 1

В просторной комнате, освещенной лишь керосиновой лампой, пахло горькой полынью, развешанной сухими пучками по тонущим в темноте углам, да кислыми щами, что готовила на кухне сердобольная повариха Христина. Однако никто не спешил раздвинуть портьеры и впустить хотя бы каплю свежего воздуха в покои больного. Так они и стояли, замерев в изножье кровати, с тайной надеждой на скорую кончину мученика.

Высокая статная дама горестно вздохнула, прижав к уголкам глаз кружевной платочек. На ней был строгий домашний наряд: аккуратная шелковая блузка с рукавами-буфами, клинообразная шерстяная юбка и узконосые туфельки на каблучке. Светлые густые волосы, собранные в высокий узел на затылке, поддерживал серебряный гребень.

Полнотелый юнец в суконном костюме не по размеру, опустив долу карие очи, в который раз пересчитывал паркетные половицы от кровати больного до собственных ботинок – ровно десять с половиной. Не выдержав монотонного занятия, он еще больше ссутулился и широко зевнул, отчего тесный пиджачок на юношеских плечах робко треснул по шву.

– Гектор, – недовольно прошептала дама, – твой дядя, будь он при памяти, всенепременно поставил бы тебе на вид подобные манеры. Потрудись впредь не проявлять неучтивости к несчастному страдальцу. И застегни пуговку на гульфике, будь любезен! Не уподобляйся босяцкой голытьбе, – добавила она, поглядывая на невысокого упитанного доктора в круглом пенсне, который извлек из недр саквояжа стеклянную банку с извивающимися пиявками и принялся разглядывать их в тусклом свете керосиновой лампы.

– Но, маман, – неожиданно густым баском отозвался юнец, – вставать с петухами третий день кряду для меня невыносимо. Вы несправедливы ко мне, вы меня совсем не жалеете!

– Милый мой мальчик, – сказала дама, повернувшись к нему бледным лицом. – Ты оценишь мою заботу, когда уважаемый нотариус вскроет завещание твоего дядюшки.

– На босяцких штанах гульфиков нет, – пробурчал невпопад Гектор, прикрыв рукой очередной зевок.

Между тем, вытащив из внутреннего кармана сюртука деревянную трубочку, доктор сосредоточенно оглядывал беспокойного пациента, почивавшего в тревожности на пуховой перине среди взбитых подушек. На осунувшемся лице больного резко выделялся заострившийся орлиный нос да ввалившиеся глазницы, очерченные темными полукружьями подрагивающих век. Рыжая всклокоченная эспаньолка торчала неприглядным пучком на узком подбородке. На потрескавшихся губах запеклась алая кровь. Мужчина пребывал в беспамятстве уже третьи сутки.

Приложив к груди больного фонендоскоп, доктор удовлетворенно крякнул.

– Молодцом, Аркадий Маркович, молодцом… Но пиявочек мы все же опять поставим. Милейший! – обратился он к Гектору, продолжив простукивать пухлыми пальцами грудную клетку мужчины. – Могу ли я попросить вас об одолжении передать мне вон ту баночку с комодика?

– Но я же не прислуга, в самом деле, – недовольно скривился юнец, но глухое маменькино: «Пшёл» значительно ускорило его долгий путь к комоду.

– И вот еще что, баронесса… – снова замялся доктор, – надо бы отдернуть шторы и впустить свежего воздуха, хоть на секундочку: он очень, знаете ли, пользителен для больного.

Зыркнув недобро в сторону толстячка, дама величаво выплыла из комнаты, и в ту же минуту ее низкое контральто раздалось под сводами трехэтажного особняка, принадлежащего хозяину ювелирного заводика «Мастерские Брука» Аркадию Бруковичу, изъявившему желание подсократить свою фамилию на вывеске – не столько для экономии букв, сколько – средств.

Мгновение спустя запыхавшаяся кухарка сильной рукой отдернула тяжелые портьеры и с громким треском распахнула покрытое уличной пылью окно.

– Так это… мы ж на ночь закрывали, – словно оправдываясь, зачастила работница, – а сейчас-то, оно конечно, сейчас надобно и отворить: вона солнце какое вздымается на горизонте, виданное ли дело в потёмках помирать?! Так, баронесса ж велели…

– Христина, поди прочь! – прикрикнула от дверей строгая дама. – И керосинку свою забери – чадит вовсю. Холоду напустила, чай не лето на дворе. – Застучав дробно каблуками, она подошла к окну и с силой его захлопнула. – Секундочка давно прошла!

От резких звуков из горла рыжебородого мужчины вырвался слабый стон. Легкая судорога пробежала по его костлявому телу, прикрытому лишь влажной ночной сорочкой. Доктор замер с поднятой рукой, сжав пинцетом черное тельце кровопивца. Склонился ближе к лицу больного, отметив проявившуюся мимику. Вот заскрежетали стиснутые от боли зубы, заклокотало в груди. Отклониться доктор не успел. Надрывный мокрый кашель кровавыми сгустками вырвался из пораженного нутра, разбудив умирающее сознание. Мужчина открыл глаза: воспаленный белок в красных прожилках вен, но взгляд ясен.

Дама брезгливо поморщилась и скоренько прижала к крючковатому носу батистовый платочек.

– Ваше благородие, как я рад! – искренне обрадовался маленький доктор. Немедленно опустил пиявку в банку, он снял заляпанные кровью окуляры и обтер их полой сюртука.

– Ох, батюшки мои! – Всплеснула руками Христина, заглянув через плечо застывшего в немом изумлении Гектора. – Хозяин воскрес!

Опять раздался стук каблуков, и баронесса с фальшивой улыбкой дотронулась тонкими пальчиками до руки брата.

– Аркаша, я так счастлива! Ты опять с нами, – проворковала она с придыханием. – Я молилась… мы с Гектором молились за тебя еженощно и ежечасно, дорогой мой братец.

– Людвига-а-а, – прохрипел натужно мужчина, – где Липа-а-а?

– Гектор, дружочек, а где же наша малышка? – обратилась дама к сыну. – Пойди и приведи же ее к папеньке.

С явной неохотой юноша медленно поплелся к двери.

– Что ж, господин Брукович… – Доктор деликатно кашлянул в кулачок, стараясь не встречаться взглядом с рыжебородым. – Будем надеяться, что господь Бог смилостивится над вами и не оставит дитя сиротой. – Подхватив под мышку саквояж, он двинулся к двери. – С вашего глубочайшего позволения, зайду проведать завтра. Мой низкий поклон Алимпии!

– Я провожу вас, любезный! – Баронесса ловко оттерла толстячка от постели умирающего, подтолкнула острым локотком к выходу. – Неловко, право слово, тревожить такого занятого человека, как вы, Карл Натанович, но обстоятельства…

– Чур, меня, чур! – Вихрем пронеслась мимо них кухарка, размахивая на ходу керосинкой, как кадилом.

***

Плотно прикрыв в покои дверь, Людвига злобно прищурилась в бегающие глазки доктора, едва различимые сквозь запотевшее пенсне.

– Ну что вы от меня хотите, баронесса? – виновато взвизгнул толстяк, отступив к окну. – Организм Аркадия молод, и, если бы не запущенный случай крупозной пневмонии, справился бы с недугом сам. Однако, теперешний процесс, увы, перешел в абсцесс.

– Но вы же прогнозировали, что до утра он не дотянет, – сквозь сжатые зубы прошипела Людвига. – А он не только не сдох, а еще и в себя пришел!

– Агония, – пролепетал несчастный, прижав к груди саквояж. – Ваш братец – не жилец, уж поверьте мне! А зачем, по-вашему, он позвал Алимпию, как не попрощаться?!

– И вправду – зачем?! – отступила она. – Значит так, любезный, ты сейчас-то иди, а завтра, к утру приходи, да отца Серафима приводи – соборовать Аркадия надобно.

– Э-э-э… – Доктор многозначительно потер пальчиками.

– Всенепременно! – Людвига вытащила из складок юбки свернутую в трубочку ассигнацию, сунула в карман докторского сюртука.

– Благодарствуйте, баронесса, – сказал доктор и поклонился с намерением приподнять шляпу, но ее отчего-то не было. – Однако цилиндрик-то я свой в покоях оставил, голова моя садовая. Вы позволите, баронесса? – Он схватился за дверную ручку, как за спасательный круг.

– Забирай свой колпак, да смотри, у меня, не своевольничай! Сделаешь, как велю – на всю жизнь о пиявках своих забудешь.

Не заставив себя ждать, доктор скоренько втиснулся в приоткрытые двери, а Людвига фон Грондберг, подобрав полы длинной юбки, величественно двинулась по затоптанному паласу в сторону широкой лестницы, ведущей на третий этаж.

***

Черный цилиндр он приметил на пуфике, рядом с постелью больного. Осторожно ступая по скрипучим половицам, приблизился к кровати.

По мертвенно-бледному лицу Бруковича пробежала судорога.

– Карл, ты ли? – прохрипел Аркадий натужно, не открывая глаз.

– Я, Аркаш, я, – выдавив улыбку, произнес Карл Натанович. – Вот шляпу свою позабыл…

– Неспроста, видать, позабыл-то… Что, Людвига попа позвала?

– Велела завтра с собой приводить, – вздохнул он и, откинув полы сюртука, присел на край пуфика. – Аркаш, ты это…

– Знаю, Карл Натанович, знаю. Сгнил я нутром весь, дыхнуть тяжко. Демоны когтями острыми легкие разодрали. – Аркадий тяжело задышал, борясь с подступившим кашлем. –Чертова старуха с косой давеча приходила. – Его голос из хрипа перешел в сип. – Умолял повременить, дать с дочерью проститься.

– Да уж, – поддержал его доктор понимающим кивком.

– Ты помни, Карл, наказ мой: пригляди за Липой. Боюсь, кабы из-за наследства девоньку со свету ни сжили… Но и без гроша дочь оставить, на горькую участь обречь, права не имею отцовского.

– Все сделаю, Аркаш! Пригляжу за племяшкой – чай, дядька я ей, али кто?

– Опекуном тебя назначил, боле надёжи ни на кого нет. Сам знаешь, оплачивать сестрины долги – не в коня корм. Как барон-то застрелился, так и тянут из меня жилы. Помогал, как мог, покуда здоровье было, а раз так…

– Да понял я, Аркаш, понял. Ты лучше помолчи, побереги силушку.

Помолчали. Теплый ветерок колыхнул шелковый полог над кроватью. Перебирая пальцами поля цилиндра, Карл Натанович лишь тихо вздыхал, но сердечко уже радостно забилось в предчувствии жизненных перемен.

– Ты не держи на меня зла, что Наталию не сберег – не в моей то власти было…

Погруженный в собственные мысли, доктор едва ли расслышал слабый голос зятя, но смысл таки уловил. Отозвался быстро, слишком быстро, что не подобало случаю:

– Сама она так порешила, Аркаш! Не казнись зазря. Жаль, конечно, совсем молодой померла, да племяшка у меня вона какая справная вышла! – Он немного поколебался и тихо добавил: – Тут давеча баронесса…

– Знаю, что сказать хочешь: деньги, поди, совала, чтоб отправил меня к праотцам на ранней зорьке?

– Совала. Говорит, сил ее нет смотреть на мученья твои адские.

– Взял?

– Взял… А что ж не взять, коли дают?!

– Верно, – согласился Аркадий. – И как поступишь?

– Да никак: не убивец я…

– Что ж, и на том спасибо. Ты уж тогда ступай себе. Дальше я сам… дочку ждать буду…

Облегченно вздохнув, доктор поднялся с пуфика. Глянул в налитые кровью глаза Бруковича, привычно пощупал пульс. Пожав слабую руку, незнамо зачем поклонился в пояс.

– Стало быть, прощевай, Аркадий Маркович, – произнес он натужно.

– Прощевай, Карл Натанович. Береги Липу!

Перекрестившись на образа, доктор торопливо вышел из комнаты.

Глава 2

Окна детской выходили на задний двор, прямиком на заводские мастерские, обосновавшиеся в бывшей городской бане. Здание одноэтажное, цвета обожженного кирпича, тогда, как сам господский дом – благородная терракота. По двору полукругом выстроились небольшие хозяйственные постройки для хранения всякой всячины: от кузнечных мехов до поросячьих кормов. Кустистые деревца в глубоких воронках проталин совсем скоро превратят унылый дворик в зеленый лабиринт с узкими аллеями. Завораживающе зацветут волшебными цветками чубушник и шиповник.

Прижав к груди плюшевого зайца, Алимпия сидела на широком подоконнике и смотрела, как заводская труба лениво выдувает редкие серые тучки. Поднимаясь ввысь, они расползались по небу, сливаясь с облаками. Подтянув колени к подбородку, девочка хихикнула: мягкие заячьи уши приятно защекотали детские щечки.

Забавную игрушку принес намедни дядя Игнат. Огромной ручищей он достал зайца из-за пазухи, стыдливо протянул Липе.

– Вот, держи! Хозяин передать велел, ежели не проснется до заката, – сказал он.

В черных рабочих штанах и засаленном бушлате, накинутом поверх льняной рубахи, Игнат смущенно топтался на пороге, не решаясь пройти вглубь комнаты.

– Как зовут нес-мыш-лёныша? – серьезно спросила Липа, по слогам выговорив сложное слово. Несмело погладила зверушку по пушистой маковке. – У него славные ушки и забавная мордочка.

Зайка был слегка потрепанным и совсем не новым: в зеленой байковой жилетке с маленькими блестящими пуговками и клетчатых шортиках, через прореху которых вылезал наружу розовый хвостик пупочкой. Голубыми раскосыми глазами он доверчиво смотрел на Липу, словно просился на ручки.

– Уши, как уши, – ответил смущенно Игнат и поспешно всучил ей зайца. – Зови, как зовется.

– Уши, как уши, как уши, уши… Какуша! – с нежностью выдохнула она.

– Ишь ты – Какуша, будто домового кличут. – Он еще сильней смутился и пригладил пятерней белобрысый чуб. – Только, ты вот что, малая, береги зайца ентова пуще живота своего, жалей, хорони от глаза лихого. Аркадий Маркович, значит, наказал, сказать так, ежели дрёма лихая не отпустит его на третий день.

Путано говорил дядя Игнат и нескладно. Тревожно стало на душе от слов его, но Алимпия не подала виду, только покрепче игрушку к себе прижала. Моргнув длинными ресницами, уставилась на здоровяка: «Папенька всегда говорит, что, если ясности от услышанного нет, то лучше переспросить, чем придумывать небылицы».

– Значит, мой папа умер? – спросила она разумно, выделив каждое слово.

Кузнец аж рот раскрыл, да глаза свои чудные, точно душистые цветки, что распускаются на кусте у дальней калитки, выпучил.

– Да бог с тобой, малая! – загрохотал он, будто гром небесный. – Жив батька твой! Говорю ж, спит он, четвертый день, как спит, а ты чего ж надумала?

– Разве человек может так долго спать? Почему он не просыпается?

– Э-э-э, не хочет, наверно. Поди сон какой глядит. Покуда не доглядит до конца – не проснется. Как-то так, я думаю…

– Наверное, ему мама сниться, – прошептала Липа едва слышно, промокнув заячьим ухом слезу-предательницу.

– Пойду я, пожалуй, – заторопился вдруг кузнец и отвел взгляд. – Ежели чего – в кузне мы… того… – Он хотел было погладить ее по голове, да видно раздумал. Так и пошел, спрятав глаза под козырьком картуза.

То было вчера…

Пыхнув пару раз серой копотью, труба потухла. Ночная смена закончилась. Прислонившись лбом к оконному стеклу, Алимпия зажмурилась от лучей восходящего весеннего солнышка. Как уютно было сидеть на подоконнике, укутавшись с головой в теплое одеяло, оставив лишь маленькую щелочку для глаз.

Она представила, как сейчас из ворот мастерской выйдет отец – такой маленький издалека, в черном пиджаке и серой кепке, как помашет ей рукой и направится в сторону дома, зажав под мышкой белый сверток. Значит, вечером она опять сможет увидеть диковинные вещицы из разноцветных камушков.

Это был целый ритуал. После ужина отец брал Липу на руки и уносил в свой кабинет. Усаживал в большое кожаное кресло напротив огромного стола, заваленного рулонами папиросной бумаги и старыми книгами. Привычно поджигал тонкой спичкой толстые свечи. Смешно надув щеки, опускал потухшую спичку в керамическую баночку. Мимоходом подмигивал притихшей в кресле дочери, запирал дверь на ключ и задергивал на окнах тяжелые портьеры.

Ох, как ей нравилась эта таинственность! С замиранием сердца она следила за всеми передвижениями отца. Вот сейчас он подойдет к ней, поцелует в лоб. Затем, приложив палец к губам, встанет на маленькую раздвижную лесенку и осторожно сдвинет дедушкин портрет в сторону – а там…

Липа не знала, что было «там», поскольку всегда зажмуривалась, как велел папа, и слышала лишь тихий скрип петель потайной дверцы. А потом на ее колени опустится бархатная коробочка, и она восхищенно распахнет глаза и благоговейно дотронется до ярких самоцветов, скрепленных между собой тонкой золотой нитью. Ей вовек не забыть, сколько счастья и гордости было в его глазах в тот момент, с каким нетерпением он ждал ее одобрения…

С грохотом распахнулась входная дверь. Алимпия вздрогнула.

В комнату ввалился Гектор.

– Чего расселась, косуля? – пробасил он насмешливо. – Папашка твой, вроде, воскрес. Тебя зовет. Пошли быстрей, пока снова не окочурился.

Глава 3

Неуклюже заскользив по полированным полам торжественной залы, Карл Натанович наконец-то добрался до спасительного дивана. Откинув полы парадного сюртука, плюхнулся на мягкое сиденье, перевел дух. В приоткрытое окно заглядывало яркое солнце, отражаясь ослепительными бликами в докторских окулярах. Поставив на колени коричневый саквояж, он улыбнулся и прикрыл глаза, прислушиваясь к чириканью воробьев за окном, да звонкой капели таявшего снега. День обещал быть чудесным, если бы не столь печальное событие.

В нотариальную контору доктор прибыл загодя, для собственного успокоения и сосредоточения мыслей. Сегодня огласят завещание его покойного зятя Аркадия Бруковича, почившего пятого дня от крупозной пневмонии. Возложенное опекунство, безусловно, обязывало к великой ответственности, но и открывало небывалые перспективы карьерного и социального роста. Карл Натанович так и видел себя: в черном фраке и белоснежном жабо вальсирующим на светском балу у губернатора: музыка Вивальди и генеральская дочь с томным взглядом прильнула к его груди…

Погрузившись в фантазии, он не сразу заметил появление баронессы. Лишь уловив знакомый шелест атласной юбки, вскочил с места, неловко приложился к женской ручке, затянутой в черный бархат, и произнес:

– Рад, очень рад, баронесса! Однако при других обстоятельствах радость моя была бы безмерной.

– Не лопните от восторга, дорогой Карл Натанович. – Легкая усмешка выпорхнула из-под кружевной вуали. – Ваше присутствие здесь меня нисколечко не удивляет: вы какой-никакой, но родственник, а вот что здесь делает этот скоморох из мастерских? – Изящная шляпка баронессы чуть качнулась в сторону парадного входа.

Высокий широкоплечий детина в вытертом бушлате нараспашку прислонился к дверному косяку, полностью загородив дверной проход. Колючий прямой взгляд из-под нахмуренных бровей. Окладистая борода так и просилась в опытные руки цирюльника вслед за пшеничными лохмами, свисающими до самых плеч. Хромовые сапоги явно мечтали о гуталинной чистке, а мятые штаны – о паровой глажке. В огромных ручищах – скомканный картуз. За могучей спиной детины маячил пухлощекий лик Гектора фон Грондберга.

– Любезный, ты часом не приблудился? – вежливо обратился к детине Карл Натанович, нервно поправив съехавшее на кончик носа пенсне.

– Не-а, – отозвался тот, не меняя позы. Голос низкий с наглыми нотками дворового люда. – Это вы, верно, приблудные, господа хорошие, а я здесь в самый раз. Вот и приглашение от конторы имеется. – Он достал из-за пазухи конверт, потряс над головой.

– Могу ли я взглянуть на него? – Баронесса шагнула вперед, требовательно протянув ручку. Но мужик и ухом не повел: уселся на банкетку позади доктора и на даму не глядел, а глядел на важного седовласого господина в пушистых бакенбардах, степенно направляющегося к невысокой кафедре в красном углу залы. Пошитый на заказ смокинг с атласным воротником придавал его располневшей фигуре торжественную величавость дворцового церемониймейстера. – Ну, коли так… – иронично улыбнулась она, приметив нового фигуранта. Изящно опустилась на краешек кресла, аккурат напротив ораторской трибуны и чуть громче, чем следовало, позвала сына: – Гектор, иди уже сюда, не топчись на пороге, будто за милостыней пришел. Да не ковыряй в носу, сколько можно?!

Недовольно выпятив подбородок, молодая поросль фон Грондбергов вяло прошествовала к свободному креслу, незаметно обтерев об штаны указательный палец.

– Если все господа собрались, позвольте я начну, – сочный баритон важного господина прокатился по зале. Заняв свое место за кафедрой, он томительным взглядом мудрого филина обвел притихшую компанию наследников. Легкая тень озабоченности скользнула по выпуклому лбу.

– А где же девочка, позвольте вас спросить? – недоуменно обратился он к баронессе. – Что за причина побудила ее к отсутствию в столь важный день?

– Нет, это невыносимо! – простонала Людвига, нервно откинув вуаль. – Гектор, где девочка? Я же просила ее привезти!

– Да, я, это… не было ее в комнате, – проблеял в ответ молодой баронет, втянув голову в плечи.

– Внизу она, с жонкой моей, – отозвался бородатый детина с банкетки. – Кликнуть, что ль?

– Не надо! – Небрежно махнул рукой седовласый. – Ираклий! – чудно позвал он в сторону. – Приведи девочку. Можно вместе с… жонкой.

Сутулый паренек в белой рубашке с черными нарукавниками скрылся за парадной дверью.

– Зачем ребятёнка-то тревожить зазря? – недоуменно спросил доктор. – Не дело таскать детей на подобные процедуры.

– Что вы там всё бормочите, Карл Натанович? – раздраженно бросила Людвига. – Говорите громче, либо умолкните вовсе. Гектор, пойди, глянь, где она? Долго нам еще ждать?

– Уже пришли, маман.

В предупредительно распахнутых клерком дверях появилась забавная процессия. Разрумяненная от волнения Христина в каракулевом пальто крепко держала за руку маленькую Алимпию, одетую в серебристый полушубок и шапочку с помпонами. Из меховой муфточки выглядывали розовые заячьи уши. По другой кухаркин бок, вцепившись в подол мамкиной юбки, испуганно таращил глазёнки щекастый мальчуган в овчинном зипуне, перевязанном крест-накрест шерстяным платком. На голове шапка-ушанка, туго завязанная под подбородком, на ногах валенки. Узрев бородача, малец ожидаемо сморщил курносый нос, по пухлой щеке скатилась крупная слезинка.

– Христя, зачем Егоршу-то притащила? – Мужик легонько ударил кулаком по спинке дивана, отчего доктор болезненно поморщился. – Эй, медицина, двинься! Пущай дети сядут. Давай, скидавай на пол свой портфель, ну же!

Протерев днище саквояжа рукавом сюртука, Карл Натанович послушно переместил его на пол. Помог взобраться на диван Липе. Мальчонку Христина усадила себе на колени, чтобы «не шмыргался без присмотру по двору».

– Итак, господа, я начинаю! – громко объявил нотариус, достав узкий свиток, перевязанный шелковой лентой. Круглая сургучная печать коричневой кляксой соединяла ткань с бумагой, подтверждая тем самым неприкосновенность документа. Преисполненный величием момента он аккуратно переломил сургуч и резким движением сорвал ленту.

«Как заправский герольд при дворе короля Артура, – отчего-то подумалось Карлу Натановичу. – Будто приговор читать собрался». Необычайное волнение подкатило к самому горлу и в ту же минуту теплая детская ладошка сжала его потную руку.

– Все будет хорошо, дядечка, – прошептала Алимпия, взобравшись с ногами на диван. – Мне Какуша сказал, – выдохнула доктору в самое ухо.

– Какуша? – переспросил он, усадив девочку на место. Взглянул на нотариуса: тот хмурил брови, вчитываясь в документ, словно видел его впервые. – Твой новый друг?

– Вот же он! – Алимпия достала из муфты игрушку, прижала к гладковыбритой щеке доктора. – Слышишь, что говорит?

– Нет-нет, Липушка, давай опосля поиграем. Какуша ведь послушный зве… верно, дружок… вот и пускай покамест поспит. – Он быстро запихнул игрушку обратно в муфту.

Надув губы, Липа обижено засопела.

«Боже, только бы не расплакалась, – подумал доктор, взглянув на ее раскрасневшееся личико. Но Алимпия и не собиралась лить слезы. Она сдернула с головы шапочку, распахнула шубку, повернулась к мальчонке и показала ему язык. – Проказница такая!»

– Итак, – после секундной заминки изрек седовласый пасынок Фемиды, – позвольте огласить последнюю волю безвременно почившего Аркадия Бруковича.

– Да оглашай уже, сердечный, – жалобно попросила Христина. – Вишь, детки запарилися совсем. Чего ж кота за яйки тянешь?

– Кота за яйки, – эхом повторил мальчонка и изо всех силёнушек дернул Алимпию за тугую косу.

***

В звенящей тишине зала елейный голос Людвиги прозвучал как-то по-особому гаденько:

– Вот и славненько. Уходим, Гектор! И кузину свою не забудь на этот раз! – Она качнула траурной шляпкой и поднялась с кресла.

Очки Карла Натановича внезапно запотели, а в ушах зазвенело.

«Вот ведь какие наглые воробьишки: забрались в слуховые проходы и щекочут перышками барабанную мембрану», – подумал он и тихонько засмеялся. Смех вышел тонким и писклявым: так смеются кокотки в салоне, прикрыв дырявыми веерами напомаженные губки.

Чья-то тяжелая рука легла на его подрагивающее плечо.

– Слышь, господин хороший! Ты либо смейся по-мужицки, либо плачь по-бабьи, но не вой как шакал – детки пужаются, – прохрипел позади него мужик.

На ватных ногах Карл Натанович поднялся с дивана, обернулся.

Ох, как смотрела на него Алимпия! Сколько сожаления было в ее детском взгляде! Сожаления и непонятной ему укоризны. А малец к мамке прижался, да сопли языком слизывал, чтоб в рот не затекли.

– Эй, ты чего раскис, Натаныч? – спросила Христина и потянула доктора за рукав. – Пойдем-ка домой, угощу тебя борщом наваристым да котлетками пожарскими.

– Да-да, Христя, идем, – пробормотал он и потряс головой так, что пенсне с носа свалилось. – А как же воробьи?! Надобно их выгнать. Не могут они, в самом деле, вить гнезда в моих ушах. Душно… душно здесь, словно в аду.

– Итак, господа, последняя воля покойного оглашена, – напомнил о себе седовласый оратор. – К завтрашнему полудню будет готова копия документа. Подлиннику же надлежит храниться в обозначенном Аркадием Марковичем месте, вплоть до совершеннолетия Алимпии Аркадьевны. Засим позвольте откланяться, доброго всем здоровьица!

– Эй, мудрый старец, не спеши! – рыкнул вдруг росомахой мужик. – Меня-то чего звал, бумагу казенную тратил?! – Он вышел к трибуне и помахал конвертом. – Или не твоя писулька? А ну-ка, назови, как звать тебя, величать. Я здесь человек новый, лица твоего не знаю. Слушать – послушал, про себя, Игнатку Кравцова, ничего не услышал. Кто ж ты есть в самом деле: важный господин или фигляр балаганный?

«Ох, батюшки мои, да как он с господином Кноппом разговаривает, деревенщина неотесанная, – мимоходом подумал доктор, опасливо шаркая по паркету подгибающимися от слабости ногами. Сильные руки домовитой Христины заботливо поддерживали его за ноющую поясницу. Кучерявый мальчуган, ухватив докторский саквояж за ручку, пыхтя, волок его по паркету. – И все же довольно любопытно, что ответит ему мудрый старец».

– Кхе-кхе, – нарочито закашлялся нотариус, спрятав в кулак возникшую досаду. Наскоро справившись с коклюшем, величественно расправил плечи и выпятил грудь в регалиях. Надменный взор снисходительно опустился на стоящего перед ним мужчину. – Позвольте представиться: Максимилиан Эммануилович Кнопп, частный поверенный Аркадия Марковича Бруковича. Вам этого достаточно или пачпорт показать?

– Гы-гы-гы, – донесся с порога смешок молодого баронета.

Тут уж и баронесса остановилась на полпути и чутко прислушивалась к незапланированным дебатам. Ее рука в черной перчатке крепко сжимала маленькую ладошку Алимпии, не отпуская от себя ни на шаг.

– Э-э-э, не хотелось бы прилюдно… – понизил голос Максимилиан Кнопп, выразительно глянув на семейство фон Грондбергов, – посему, господин Кравцов, покорно прошу обождать меня в соседней зале. Ираклий вас проводит. – Он заложил руку за спину и степенно вышел из комнаты.

Сутулый клерк, услужливо прикрыв за нотариусом дверь, обернулся к Игнату.

– Прошу следовать за мной, – прошелестел он едва слышно, и, склонив голову, поспешил к выходу.

– Дамочка, ядрена вошь, дорогу! – Рванул следом за ним кузнец, едва не задев могучим плечом изумленную баронессу.

– Гектор, что это сейчас было? – тихо спросила она, оглядев опустевшую залу. – Тебе не показалось, что нас лишили десерта, выставив вон сразу после горячего?

– Маман, – кисло отозвался баронет, нетерпеливо пританцовывая на пороге, – ежели ты не отпустишь меня до клозета, может случиться необычайный конфуз, о котором я буду припоминать тебе всю свою никчемную жизнь.

– Бог с тобой… Алимпия, бегом! – скомандовала баронесса, подтолкнув уставшую девочку к выходу.

***

Доктор ел молча и быстро, обжигая голодное нутро густым борщом. Деревянная ложка билась о дно глубокой тарелки, зачерпывая крупные ломтики картофеля и свеклы. Поверху в каплях янтарного жира плавали кусочки зажаренных шкварок. Пожарские котлеты румянились на чугунной сковороде, поплевывая подгоревшим маслом в картофельный мундир, преющий в глиняном горшке рядом. Ядреный угарный дух витал по кухне, бился в закрытые окна, и, не найдя выхода, поднимался вверх, к потолочным балкам, оседая на них толстым слоем жирной копоти.

В кухонном закутке, за печкой хлопотала Христина, вылавливая из кадушки сморщенные в застоявшемся рассоле огурцы. Зачерпнула ковшом мутную соленую жидкость, выпила залпом, передернулась от удовольствия.

– Христя, чего таишься в куту? – гаркнул Игнат, отодвинув пустую тарелку. – Тащи соленья, да гляди, кабы котлеты не пригорели!

Ухнув перед мужем миску с огурцами, кухарка повернулась к печи. Через минуту довольный Игнат уминал за обе щеки пышущие жаром котлеты, запивая холодным квасом.

Карл Натанович не смог бы столько съесть – ему и борща хватило до краев желудка. Под столом кто-то возился, то и дело спотыкаясь о его затекшие ноги. Не выдержал, приподнял скатерть. О, да это же кузнецов сынишка деревянной ложкой по докторским коленям лупит. Забавный мальчуган. Корить мальца за озорство сил не было. Карл Натанович лишь сонно улыбнулся, щуря осоловевшие глаза, привычно дотронулся до переносицы, чтоб поправить сползающее пенсне. Но окуляров не было. Остались, видать, там, в конторе седовласого нотариуса.

– Однако, надо бы вернуться, – вяло пробормотал доктор, расправляя скатерть. Подперев кулаком отяжелевшую голову, на минутку прикрыл глаза, но не справился с наваливающимся сном и тихонько засопел.

– Эй, Христя, ты чего ему в борщ сыпанула? – гулко шепнул Игнат, подхватывая доктора под мышки. Дотащив до топчана, уложил, прикрыл ватным одеялом. Сюртук снимать не стал, только ботинки скинул с бедолаги.

– Дык, плохо ж ему, сердечному, Гнатушка. Капелек успокоительных чуток добавила, чтобы поспал малька. Нельзя ему волноваться, горит у него в грудине – я же вижу.

– Что ты видишь, женщина? – пробасил полушепотом Игнат, почесывая бороду. – Как лягушки на болоте яйца откладывают? Тута образование надобно, вона, как у Натаныча, а ты ему хрень всякую в борщ кидаешь, темнота поселковая. Сына лучше покорми – весь день под столом сидит, ложку пустую облизывает.

– Ты мне тута не выступай! – подбоченившись, гаркнула в ответ Христина, наступая на мужа. – Сам грамоте не выученный, только знаешь тюкать железякой по наковальне. И сыном не попрекай – при живой родне голодным не останется. Не то, что сиротинушка в барском доме, – всхлипнула она и, утерев нос грязным фартуком, присела на деревянную скамью. – Вот уж хозяин учудил: дочку на попеченье Людвиги оставил. Не видать теперь Липушке ни наследства отцового, ни ласки материнской.

– Хорош причитать, глупая баба! Не твово ума дело… – Игнат нахмурил брови и обернулся на спящего доктора – не разбудили ли. Схватил с вешалки бушлат и недовольно буркнул:

– Ворочусь назад, в контору, докторские окуляры заберу, пока прыткий хлопчик себе не прикарманил. – Он отворил дверь и широким шагом вышел за порог.

Переждав пару минут, Христина юркнула за печь. Загремела стеклянной посудиной. Тяжелый аромат сивушных масел смешался с чесночным духом рассола и чадящего на огне свиного сала.

– Ох, ядрена копоть! – вдруг выругалась она и схватилась за полотенце. – Зажарку с плитки не сняла! Неужто опять горелики случилися? Егорка, вылазь живо! Давай обедничать, пока не остыло.

***

Во сне Карл Натанович улыбался. Сон был спокойный и светлый.

В горницу, через приоткрытую дверь, ярким лучом заглядывало весеннее солнышко.

Бурый медвежонок, натужно сопя и повизгивая, кубарем выкатился из-под стола, покрытого до самого пола цветастой скатертью.

В брюхе зверя урчало. Встав на задние лапы, косолапый ухватил со стола аппетитный кусок жареного мяса, вцепился в него клыками и рванул навстречу лучу, к заветной двери. Туда, где ждала его свобода, где шумел зеленый лес, покачивая сосновыми кронами, а ягодные поляны манили земляничными россыпями.

Но, окунувшись в солнечный свет, не стало вдруг зверя – обернулся он курносым мальчуганом с торчащими в разные стороны пшеничными вихрами. Вместо бурой шкуры – зипун дубленный, вместо лап когтистых – пимы войлочные, и котлета меж зубов торчит. Обернулся малец на кут печной, да дёру дал!

Домовой! Как есть, домовой в доме завелся!

Часть 2. Прошлое. Четверть века спустя

Глава 1

В товарном вагоне нестерпимо воняло грязными портянками и конским навозом. Но выбирать не приходилось. Его невольный попутчик крепко спал, положив дурную голову на соломенный тюк. Запах перегара из приоткрытого рта смешивался с запахом гнилых зубов. Егор отошел в дальний угол. Присев на корточки, устало привалился к грязной стене. Задумчиво пожевал травинку, внимательно разглядывая чужой ботинок с аккуратно завязанным шнурком.

«Дурень! Одёжу поменял, а про обувку забыл», – подумал он про спящего мужика.

Никто не видел, как они в вагон залезали – ночью дело было, да и смотреть особо некому. Полустанок глухой, лишь будка путевого обходчика, да тундра кругом. Старый хрен вряд ли вспомнит с кем пил. До утра проспится, да опять пойдет костылем махать – рельсы простукивать, а он уже тем временем далеко будет.

Но от филёра надо избавляться: выследил, как Егор папку толстенную из комендатуры выносил: «Заложит ведь, как пить дать!» Пришлось «лепить горбатого» про сибирские алмазы из рудников, якобы отцом найденные, да в долю брать. Кажись, поверил, даже помог ношу в мешок холщовый засунуть, да картохой проросшей присыпать: «Конспиратор, твою ж мать!»

От монотонного перестука колес слипались глаза, но спать нельзя: живым надо доехать. Егор резко поднялся, размял затекшие ноги. Отряхнул брюки, оправил ватник. Покосился на мешок: надо будет чемоданчик тиснуть на вокзале, так сподручней выйдет.

Товарняк притормозил на семафоре, вагон сильно качнуло. Не удержавшись, Егор повалился на спящего мужика. Тот только недовольно причмокнул, но глаз не открыл – ядреная самогонка, видать, у обходчика была. Быстро вскочив на ноги, он изо всех сил сжал кулаки, с ненавистью гладя на пьяного соглядатая: «Чтоб ты сдох, ирод!»

Внезапная тупая боль за грудиной перехватила дыхание. В голове застучало набатом: «Вот твой шанс в другую жизнь! Бери, не робей!»

Стараясь не дышать, он склонился над спящим. Брезгливо ощупал карманы провонявших застарелой мочой портков: «Пусто…» Откинул полы мятого пиджака на тощей груди, прикрытой тельником, за пазухой нашел то, что искал: паспортная книжица, завернутая в грязную тряпицу. Быстро переложил ее в свой карман.

Поезд опять набрал скорость. С силой надавив на рычаг, Егор дернул задвижку в сторону. Отодвинул стальную дверь, оставив небольшую щель. Прищурился на встречный ветер, придержав руками картуз, кабы с головы не сорвал… отцовый картуз.

Накатила невозможная безнадега.

Ему было всего четыре года. Что он понимал тогда?! Что помнил?!

Красные, перекошенные от злости лица городовых, охаживающих дубинками отцовские плечи. Втроем на одного: заломали, как раненного медведя.

«Козлы вонючие! – зло хрипел отец, с кровавой слюной выплёвывая выбитый зуб. А как приметил сына, так и вовсе заревел дурниной: – Чего прибёг, малой? Давай назад, к мамке! Поведай все, что видал. Пущай в кутузку немедля бежит!»

Егорка тогда со страху чуть не обделался.

Зря, конечно, за отцом увязался, но уж больно хотелось взять его за руку, пройти гордо по широкой мостовой. А как на улицу выскочил, так на Пушка и налетел. Пока шерсть изо рта вытаскивал, да слюни собачьи со щек обтирал, глянул, а отец уже за угол поворачивает. Догнал он тогда батю, но слишком поздно.

Как корил он себя, будучи взрослым! Как рвал на части душу! Он же мог задержать отца, не пустить в тот огроменный дом со скользким полом.

«Ты не верь, сынок, не убийца я», – шептал батя, косясь подбитым глазом на сжавшегося в комок мальчонку.

Что мог чувствовать Егор, слыша мамкины стенания по ночам, да стук неистовых поклонов перед божницей?! Вспоминая ее дрожащие обмороженные в ледяной воде руки, бережно обтирающие изуродованные кандалами ноги отца с кровоточащими ранами?! – Безграничную жалость и безграничную ярость…

Похоронив отца, мать больше не видела смысла в жизни. Сына она не замечала, и Егор как никогда остро переживал свою вину. Мать умерла ночью, на сыром земляном полу, перед иконой пресвятой Богородицы.

Его детство окончилось в девять лет. Он задержался в суровом краю еще на десять…

Сначала – детский дом, затем ремесленное училище. Осваивал кузнечное дело в охотку, с интересом. Подмастерьем в кузнице лошадей подковывал. Оградки резные, да перила затейливые ковал добрым людям от души, за просто так – тяжелой работой гнев усмирял. Немногословен был, да угрюм по-мужицки. Никто сердечным теплом его не зацепил, ни с кем он не сдружился. Когда терпение вышло, да замаячила впереди ясная цель, Егор первый делом в комендатуру сунулся, недаром три дня возился с оконными решетками: вызнал, где что лежит, да как охраняется. Дела усопших ссыльных давно в подвал снесли за ненадобностью, да в коробки побросали. Вынести – плёвое дело, да и часовой при деле: с девкой в кустах звезды считает. Разобрал на картонке слова знакомые: «…Игната Кравцова…», а на глаза уж слезы навернулись. Зажал папку подмышкой и… опаньки! фраерок пришпиленный нарисовался, соглядатай на подстраховке за вольнонаемными, за пять червонцев мать родную продаст…

«У-у-у, гнида! Ишь вырядился в вошь смердящую. Думал, не признаю. – Егор смачно сплюнул на грязный пол. – Ксива-то не похожа на деланную. Видать, из переселенцев, глубоко пустил корни немецкие в землю сибирскую. Ну, так пущай в ней и остаётся!»

Он подтащил безвольное тело филёра к приоткрытым воротам и, не мешкая, вытолкнул его из вагона. Вернул засов на прежнее место. Обтер рукавом фуфайки потный лоб. Поправил картуз на русой голове.

– Был ты Егорка, сын Игнатов, теперь Ку-рт Кра-ниц, – произнес он по слогам и вдруг призадумался: что-то свербело в мозгу делом не доделанным.

– Ох, леший меня дери! – Хлопнул себя по коленке. – Ботинки-то позабыл с него снять.

Глава 2

«Почему ж так холодно? Ах, конечно! Истопник, получив жалованье, третий день не кажет носу. Запил, по всей видимости. Надо нового искать, непьющего, а где ж его возьмешь? Непьющие работники сейчас либо хворые, либо мертвые. Дом большой с голландской печью. Отец не захотел русскую ставить, за модой погнался, а с голландкой хлопот-то больше вышло. Два этажа греет, а до третьего тепло не дотягивает, да и топить надобно не меньше двух раз в день, – размышляла Липа, натянув одеяло до самого носа. – И когда только укрыться успела?»

Правильно, что они давеча съехали в апартаменты к дядюшке Карлу. Пусть там и не такие хоромы барские, как в отчем доме, зато тепло, светло и уютно. Да и Андрею на работу удобней добираться. Муж у нее инженер-строитель, университет важный закончил с отличием, и на работу его взяли не абы куда, а в архитектурное бюро при городской Думе. Одним словом, муж у нее был умный, красивый и заботливый: «Ох, а как же быстро у нас любовь-то закрутилась…»

Встретились они в лавке «Целебные травы».

Красивый брюнет периодически страдал мигреневыми болями. От аптечных таблеток проку уже не было, решил подлечиться народной медициной. Заскочил в лавку, потому как рядом с домом, а дядя, как нарочно, в этот час своей зазнобе ромашковый отвар понес, а Алимпию оставил за старшую.

Как встретились они глазами, так и застыли на месте, словно столбы верстовые вдоль дороги, даже словом не перекинулись, покуда дядька не вернулся. Тот сразу смекнул: какая-такая хвороба на них напала. Доброго молодца отваром перечной мяты с душицей напоил, а племяннице велел в залу идти, на глазах не маячить.

Как Андрей ушел – Алимпия не видала, видно дядька его через черный ход вывел. Но с этого времени на порожке лавки она, что ни день, находила свежий букет полевых цветов. А через неделю ухажер и сам объявился с лукошком земляники и кульком воздушного зефира. Пригласил после работы в кино, но в кино они не пошли, а просто гуляли, взявшись за руки, по городу, пока не догулялись… Расписали их быстро: Карл Натанович без особого труда договорился с чиновником, с благодарностью попивающим женьшеневую настойку на меду. Через семь месяцев родился Андрейка-младший, такой же красавец, как и его отец…

Краешек месяца робко заглянул в круглое оконце. Глаза постепенно привыкли к темноте, и очертания предметов все яснее проступили в сумрачной комнате.

После пансиона, куда с легким сердцем отправила ее тетка Людвига, Алимпия ни за что не хотела переезжать в другую комнату, лишь позволила кровать заменить. Ее все здесь устраивало: и то, что комната в самом конце коридора, и то, что выше только чердак, а ниже – кабинет отца с пустым железным шкафом…

Спохватилась только, когда вещи на новом месте распаковала: Какуша забыла! Никак не могла Липа расстаться с отцовым подарком. Вернулась вечером в дом, сразу побежала в бывшую детскую, а заяц меж подушек забился, лишь ухо розовое торчит: «Эх, взрослая ты девица, Алимпия, а все в игрушки играешь».

После свадьбы они въехали в покои на втором этаже, а как малыш родился – так и вовсе все левое крыло заняли, вытеснив фон Грондбергов в правое.

Нянек не нанимали. Алимпия сама рада была с малышом возиться. Дядюшку Карла к себе звали, да тот отказался: неудобно, дескать, стеснять молодую семью. Конечно «неудобно» в трехэтажном особняке-то! Комнат столько – потеряешься, так не найдут.

Но зимы стали нынче суровыми, дом быстро остывал, а паровое отопление поставить у тетушки средств не хватило. В преферанс все проиграла, вместе с заводиком. Андрей, конечно, при хорошей должности, но постоянно брать с мужа деньги на содержание отчего дома вместе с приживалами-родственниками, ей было все же совестно.

Тетушка Людвига так и не вышла повторно замуж, превратившись к пятидесяти годам в сморщенную сливу. На светские приемы ее давно уже никто не звал, да и в гости на чай не заглядывал.

Некогда блиставшая в обществе, а ныне всеми забытая, баронесса фон Грондберг тихо существовала в родовом гнезде Бруковичей, по завещанию принадлежавшем Алимпии, снедаемая изнутри собственной желчью и завистью к племяннице.

Двоюродный братец Гектор целыми днями простукивал стены дома в надежде обнаружить якобы спрятанный отцом клад. Безуспешные розыски он всегда заканчивал в комнате матери, нытьем выдавливая из нее последние гроши за карточный долг. Вечером исчезал, чтобы утром заявиться с хмельной головой и подбитым глазом…

Алимпия поежилась, плотнее укуталась в одеяло, прижав к груди зайца: «Скоро-то еще до рассвета? Часы не тикают. Верно, гирьку забыла подтянуть. Вот бы хорошо сейчас марьин корень заварить или чаю ромашкового выпить от бессонницы».

Еще в пансионе увлеклась Липа лечебными травами, в особенности привлекала ее фармакогнозия (мудреное название и сейчас давалось с трудом). Благо дядя Карл ее без присмотра не оставил – преподавать естествознание там же пристроился. Да и привил ей любовь к травкам да цветочкам, и не простым, а чудодейственным.

«Все есть яд, ничто не лишено ядовитости, и все есть лекарство. Одна доза делает вещество ядом, другая – лекарством, – любил цитировать Карл Натанович, заливая доброй порцией водки нежно-розовые цветки. – Вот возьмем, к примеру, вьюнок полевой – симпатичный такой сорняк, вдыхать его аромат – одно удовольствие для барышень. А ведь в корнях милейшего цветика прячется смертельный яд – конвульвин. Но лишь, обладая опытом и знаниями, ты можешь превратить сию змеюку в пользительное для организма средство. Оно и кишки послабит, и камни из почек выгонит и кровушку остановит, да и гнойники заживляет, как на собаке. Но, матушка моя, не зная броду – не суйся в воду. Лишь малейший граммик в рецептуре профукаешь – и в землю одного, за решетку другого… – И близоруко прищурившись, он поучительно поглядывал на послушную ученицу. Карлу Натановичу в ту пору сорок шесть годков стукнуло и для нее, десятилетней, он был кладезем премудрости и всезнайства. С открытым ртом Алимпия впитывала каждое сказанное им слово, нисколько не усомнившись в правдивости услышанного. – Я, как на провизора после Академии доучился, так практику фельдшерскую и забросил. Увлекся, как красна девица, цветами, да кореньями ядовитыми. И поверь мне, деточка, ничего более интересного и любопытнейшего в жизни не встречал!»

«А отца вы тоже ядами лечили?! – ахнула Липа. – Я хотела сказать, травами…»

«Что хотела сказать, то и сказала… – тихо ответил дядюшка, поглядывая на мутнеющую в колбе жидкость. – Нет, дочка, запрет мне дали. А так, может, и жил бы до сей поры отец твой».

«Прости! – приластилась она к нему. – С добром спросила, без каверзы, честное слово».

«Да ладно уж, – стушевался Карл Натанович. – Уйди из-под руки-то, склянку выбьешь ненароком…»

***

Отчего-то тревожно стало на душе. То ли вздох чей-то услыхала, то ли ветер по чердаку гуляет. Накинув поверх измятого платья пуховый платок, Алимпия тихонько выглянула за дверь.

Длинный коридор был пуст. Как есть, без обуви, в одних шерстяных чулках, спустилась этажом ниже. В конце коридора, из-под теткиных дверей раздавались приглушенные голоса. Вроде женский и вроде мужской. Наверное, опять Гектор с матерью ругается. Тихонько, на цыпочках, подкралась к двери. Пригнулась к замочной скважине. Высокий широкоплечий мужлан в синей телогрейке стоял спиной, загораживая обзор. И это был вовсе не брат….

Вдруг, словно что-то почувствовав, он в один миг обернулся – необыкновенные фиалковые глаза на какой-то миг встретились со взглядом Алимпии. Волна жара пробежала по ее озябшим плечам. Быстро отскочив от двери, она стремительно припустила в свою комнату. Громко захлопнула дверь, ошеломленно уставилась на Какуша, прикрытого уголком одеяла на еще теплой подушке. Приложила к пылающим щекам холодные ладошки.

– Не может быть, не может быть, – шептала она в испуге. – С каторги не возвращаются…

Глава 3

Небольшой угловатый домишко с черепичной крышей и полукруглыми оконцами, прикрытыми резными ставнями, застенчиво прятался в поредевших кустах сирени на задворках доходного дома купца Богомолова. Сия недвижимость шла этаким жилым придатком к шестикомнатным апартаментам Карла Натановича и предназначалась для размещения обслуги. Поскольку доктора тяготило присутствие в доме любопытной челяди, то и пустовавший домик он решил использовать по своему усмотрению, заручившись письменным хозяйским согласием в обмен на гарантию полнейшего излечения дражайшей супруги Богомолова от тайного пристрастия к зеленому змию.

Воодушевленный перспективами, Карл Натанович с таким энтузиазмом принялся за дело, обустраивая помещения для предприятия и попутно пользуя купеческую жену психологическими тестами, что позорно проворонил побочный эффект собственной терапии – стрела Амура пронзила обоих: и закладывающую за воротник купчиху и наблюдавшего ее медика.

Огорошенная неожиданным поворотом судьбы, не в силах бороться с искушением мадам Богомолова за фруктовым десертом призналась мужу в адюльтере. Нелепость измены вызвала лишь гомерический хохот у незадачливого рогоносца, но, поперхнувшись абрикосовой косточкой, он отправился на небеса, так и не успев осознать всей горечи правды. Безутешная вдова, отскорбев положенный срок, приступила к подсчету свалившегося на нее богатства, не забывая одаривать щедрыми подношениями обожаемого доктора.

Дела шли в гору. Личная жизнь, направляемая пухлой ручкой купчихи Богомоловой, целеустремленно мчалась к своему апофеозу – бракосочетанию. Затянувшаяся пауза на непременное обдумывание сделанного намедни предложения заканчивалась сегодня.

«А что, ежели, передумает?» – мучился сомнениями доктор, выйдя из подъезда.

Бородатый швейцар приветливо приподнял фуражку, склонившись в поклоне.

– Как почивалося, Карл Натанович? – заискивающе окликнул он доктора.

– Спасибо, голубчик. Легко дышится, легко спится.

– А для Матроны моей зелье справлено? Зайтить могёт?

– Да-да, голубчик, пусть заходит после полудня.

– Вот уж благодарствуйте, барин! Можа таперича вздорна баба спокоица.

– Успокоится, непременно успокоится, голубчик, – буркнул Карл Натанович, поворачивая в круглую дворовую арку.

Одинокий фонарь плавно раскачивался на деревянном столбе, чуть поскрипывая в унисон ветру. Ранее утро было пасмурным и хмурым, но к обеду обещало распогодиться, недаром поясницу крутило полночи, а к утру боль прошла, как рукой сняло: «Не иначе тепло вернётся, хотя какое уж тут тепло: ноябрь на дворе, белые мухи вот-вот полетят».

Доктор плотнее запахнул пальто, стряхнул с бобрового воротника невидимую соринку. Пыжиковая шапка приятно грела лысину, но не уши. Опираясь на трость с серебряным набалдашником, он медленно побрел по узкой тропке к обители добра и здоровья – аптекарской лавке «Целебные травы». Вот уж и вывеска виднелась: желтыми буквами на зеленом фоне, веточки мимозы вычурным вензелем обрамляли надпись: «Красота!» Липушка сама колер придумала, а он уж потом заказал в скобяной лавке.

Пологое крыльцо под навесом подъездного козырька. Плетенный из соломы коврик у дубовой двери. На широких перилах жмурил хитрые глаза рыжий кот, нетерпеливо постукивая пушистым хвостом по перекладине – в теплый дом просится.

– Ох, а это как же? – удивился доктор, взойдя на крыльцо: на коврике грязный след от чужого ботинка, да и дверь не заперта, лишь плотно прикрыта.

– Кто ж тут озорничает, Василий?

Кот лениво спружинил ему под ноги и, подняв хвост, небрежно потерся лохматым боком о пальто. Рыжий клочок шерсти повис на ткани.

– Я тоже очень рад тебя видеть. – Карл Натанович провел рукой по кошачьему загривку, мимоходом отряхнув полу. – Может, зайдешь?

В предбаннике приятно пахло высушенной валерианой. Запрыгнув на подоконник, Василий довольно заурчал.

Вспомнился отчего-то Пушок. Нет, не кот, а огромный сторожевой пес, что служил при мастерских Брука. Как отправили Игната по этапу, так и семья кузнеца вслед за ним подалась. А куда ж собаку? Людвига орала, что псу на живодерне самое место. Жалко стало животину, да и выбора не осталось – только с собой забрать, в пансион к Липушке. Убедил-таки Карл Натанович классную даму в полезности умной собаки, а курсистки-гимназистки Пушка уж так забаловали, что помер сердечный от обжорства под самое Рождество. Ровнехонько пять лет прослужил при пансионе. Испортила его, видать, девичья любовь.

Ошейник доктор схоронил, больно чудным показался: снаружи чисто кожаный, а изнутри пупырчатый бархат. Глазом не видно, а если пальцем провести, так бугорки чувствуются. Не выдержал раз, ковырнул бугорок, так чуть не ослеп от дива дивного! Зашил кое-как трясущимися пальцами, да стал ошейник для сохранности при себе носить.

– Дядя Карл, дядя Карл! – вдруг послышался с улицы запыхавшийся голосок.

В предбанник влетела Алимпия в распахнутом полушубке, щеки огнем горят.

– Федор сказал, что вы в лавку пошли, так я и не стала в квартиру заходить, – выпалила она.

– Кто ж именуется Федором? – Доктор подслеповато глянул поверх пенсне на племянницу.

– Борода в ливрее.

– Уразумел. А фонарь где? – Он огляделся по сторонам. – Ты, часом, не брала? Здесь в углу должен быть.

– Да нет же! Пойдемте скорей в готовальню, мне надо вам кое-что рассказать! – Липа торопливо подгоняла его, схватив за руку.

– Да-да, идем… – Доктор растерянно топтался у дверей. – Чего-то еще не хватает…

– Дверного колокольчика! – Ей наконец-то удалось втащить его в лабораторию. – Наверно, отвалился.

***

Готовальня, как смешно называла Липа лабораторную комнату, разместилась в цокольном этаже, бывшей дворницкой. Забранные решетками узкие оконца едва пропускали дневной свет. Пришлось выпросить у богатой вдовушки новомодные лампочки накаливания, но из-за высокой стоимости проводки пришлось довольствоваться единственным экземпляром, зато большой мощности.

Вдоль стен высились самодельные полки, заставленные стеклянными баночками с измельченными в порошок кореньями чемерицы, высушенными луковичками ландыша, толчеными ягодами дурмана да нежными цветками барвинка, скрученными в трубочки листочками наперстянки, семенами подорожника и клещевины. На каждой банке прилеплена бирка с народным и научным названием растения, с датой заготовки. Быстро пробегая глазами по склянкам, доктор непременно подмечал, какие запасы стоит пополнить, какие пустить в рецептуру, а какие и выбросить за ненадобностью.

Сложив руки на животе, Карл Натанович разглядывал стеллажи, изредка почесывая карандашом кончик носа-картошки.

Закончив рассказ, позади него, на шатком табурете примостилась Алимпия: сдвинула в сторону рогатый штатив, облокотилась на холодную столешницу, подперла кулачком щеку и терпеливо дожидалась дядиного ответа.

– Ну, что ты, красота моя, так переполошилась? – спросил Карл Натанович, закончив инвентаризацию запасов. – Померещилось тебе и всего-то делов.

– Как померещилось, ежели он в упор на меня глядел?! – опешила Липа.

– Так уж и на тебя, душа моя, – усмехнулся дядя, чиркнув острым карандашом в тонком блокноте.

– Ну, пусть не на меня, а на мой глаз, – согласилась она.

– То-то! А как он глянул, так ты и сбежала.

– Но я успела его разглядеть! Те же светлые волосы и эти удивительные глаза. Я его хорошо помню, хоть мне всего четыре года было. Он зайца мне принес, по голове погладить устыдился. Не мог он убить, никак не мог!

– Сынишку его помнишь, мальца сопливого? Еще расхныкался, когда отца увидал в той конторе…

– Да вроде припоминаю хлопчика, – встрепенулась Липа. – Так ты думаешь…?!

Тихий непонятный звук донесся от двери, заставив их разом повернуть головы. Точно так же, как когда-то его отец, привалившись к косяку, стоял Егор Кравцов.

– Да что там думать, я – сын Игнатов, – сказал он и залился неожиданным румянцем. – Вот, колоколец ваш оборвал, больно звучный. Починю опосля разговора, да и фонарь на место снесу. Только вот еще что… – Он нахмурил кудлатые брови. – Не Егором меня нынче кличут, а Куртом. Сбёг я с поселенья и, того… комендатуру обчистил.

***

Тесно ему было в этой кладовке: как есть мышиная нора, припасами заставленная. Топтался на пороге, покуда молодуха стул не принесла.

– Как же так?! – Хлопала она огромными глазищами, разглядывая Егора как диковину на рынке. – Ваш папа, ваша мама…

– Да чего уж говорить – померли они. Отец с чахотки, мать с тоски.

– Что же ты вернулся? Насовсем или как?

– Вернулся вот… – Он неуклюже поднялся со скрипучего стула. – Сейчас обернусь, – сказал и, грузно ступая, вышел за дверь. Но тут же явился снова, втащив в кладовку грязный мешок. Путаясь в узлах, крепкими зубами разорвал веревку. Вытряхнул на стол толстенную папку с уголовным делом отца.

– Вот почему я тута… – Егор исподлобья глянул на Алимпию, потом на доктора. – Подмога ваша нужна, найти эту гниду, что батьку засадила заместа себя, и мужика важного порешила, – шумно выдохнул он и вытер рукавом ватника взмокший лоб.

Пожалела его молодая хозяйка: подбежала, обняла за шею, клюнула мягким ртом в колючую щеку и затараторила:

– Конечно, конечно, мы поможем! Правда, дядя?

– Сядь, Алимпия, не стрекочи сорокой. Тут дело серьезное, надо подумать, – ответил коротышка-доктор в смешной шапке и по-шустрому просеменил к столу, раскрыл папку и углубился в чтение.

– Егор, – тихо позвала Липа. – Это правда, что дядя Игнат был не простым кузнецом?

– А каким? – буркнул он «под дурачка».

– Мой батюшка был очень расположен к нему. Игнат частенько гостевал в нашем доме, допоздна засиживался с отцом в кабинете. Вот я и спрашиваю, почему?

– Почему? – как попугай повторил за ней Егор.

– Потому, – нахмурилась Липа. – Он был его… как бы помощником?

– Он был его, без «как бы», доверительным человеком.

– Доверенным лицом, – поправил доктор, перевернув страницу, – и это еще мягко сказано.

– Ну да, – согласился Егор, почесав затылок. – Аркадий Маркович вроде наставника ему был. Углядел отцовый интерес к кузнечному ремеслу и решил его переква… ква… квасифицировать.

– Переквалифицировать, – вздохнул доктор.

– Ну да, это самое.

– Значит, Игнат был его подручным? – не отступала Липа.

– Я так и сказал.

– Поняла. А вот скажи теперь: что ты делал у моей тетки?

– Да по-хорошему поговорить хотел, – ответил он неохотно, – а она, как меня увидала, вся пятнами пошла, воздух глотает и сипит через силу, что не хотела, мол, черт попутал. А я понять никак не могу, что она там хотела-не хотела. Пригрозил ей малька, стуканул слегка по креслечку, оно под нею и развалилося. Сидит она, значит, на полу, зенки таращит, но не трясется боле. Парниша гундявый кинулся к ней, орет, чтоб заткнулась. Потом за шею ее схватил и колотит, ровно грушу. Пучеглазка головой совсем поникла, слюну пустила. Я его за шкирмон, да в угол швырнул. Вроде затих: об стену дюже приложился, даже кровяка из носа потекла.

– А дальше-то, что было? Ты садись, не стой! – Липа усадила его на табурет, сама рядом на стол облокотилась.

– Платье она расстегнула, – буркнул он, уставившись в пол, – и спицу достала…

– Спицу?! Деревянную?

– Серебро. С камнем желтым, как яйцо перепёлки.

– Ох, да это же… – недоговорила она и вдруг в беспамятстве на Егора завалилась.

– Эй, как вас там? – Вскинулся он с табурета, окликнув коротышку.

– Карл Натанович, – ответил доктор, отвлекшись от документа.

– Ты бы помог что ли, Натанович! – прикрикнул Егор и похлопал Липу по бледным щекам. – Вишь племяшка твоя дюже впечатленной оказалась.

– Девица – крепкая. Корсаж, видать, туговат, – ответил доктор и, послюнявив палец, перевернул страницу. – Гм, печально это все, очень печально.

– А что здесь, собственно, происходит? – вдруг раздался с порога громкий мужской голос.

Липа в руках Егора застонала и приоткрыла глаза. Завидев вошедшего в каморку господина в черном пальто, захлопала ресницами и удивленно спросила:

– Милый, что-то случилось?

– Я бы тоже хотел это знать, дорогая, – с грустной иронией произнес мужчина в черном пальто. – В частности, что за господин в фильдеперсовых брюках так нежно обнимает тебя за тонкий стан?

– О! – вымолвила Алимпия, внезапно обнаружив себя в объятиях Егора. Расцепив его руки, она пересела на стул и закрыла ладонями пылающее лицо.

– Курт Краниц я, – простодушно улыбнулся Егор, выступив вперед. – Подмогнуть хотел красавице. В обмороки падает, голодная, верно.

– Андрей Мякишев. Рад знакомству, – ответил мужчина в черном пальто, пожав ему руку. – Я – муж вот этой самой барышни, которая упала в обморок, что ей совсем не свойственно в силу крепкого здоровья. А вы, стало быть, из немцев будете?

– Я… я… – вытаращился на него Егор, не подготовленный загодя к складной побасёнке.

– Яа, яa, – поддакнул ему Андрей на иностранный манер. – Еще раз рад знакомству.

– Угу, – выдохнул Егор: «Пронесло».

Мякишев хотел еще что-то добавить, но Алимпия вовремя его перебила.

– Андрюша, а с кем остался наш сын? – спросила она.

– Катерину попросил присмотреть, – ответил Андрей и порыскал глазами по комнате. – А где же… Доброго дня, Карл Натанович! Простите великодушно, не приметил вас сразу, – сказал он, углядев склоненного над бумагами доктора. – Молодой человек, верно, ваш родственник?

– И вам не хворать, Андрей Андреевич, – ответил Карл Натанович, взглянув на него поверх пенсне. – Что ж в такую рань пожаловали? Супругу потеряли, али как? Зябко здесь, не снимайте пальто, да и шарфик оставьте. Верно подметили: молодой человек – мой родственник. Правда, очень дальний, если не сказать – далёкий. Так какая забота привела вас сюда?

– Гм… – Андрей нахмурил густые брови, сразу повзрослев годами. – Так я, собственно, вот чего пришел: мальчишка-газетчик прибегал. Говорит, у дома твоего, Лимпуша, полиция и карета «скорой помощи». Видал, как женщину на носилках из подъезда в «красный крест» заносили. Надо бы нам туда сходить, пока жандармов не прислали. Липа, ты как думаешь?

Но Алимпия мужу не ответила – в немом изумлении она смотрела на Егора.

Как-то тихо стало в кладовке.

Андрей глядел на Липу, Липа на Егора, а Егор на рыжего кота, точившего когти о деревянный порог. Только Карл Натанович ни на кого не смотрел. Сняв с головы смешную шапку, он протер платком вспотевшую лысину и пробормотал:

– Да-да, Василёк, сейчас отобедаем.

Вмиг просчитав обстановку, Кравцов решительным шагом подошел к столу.

– Что ж, не стану мешать котиной трапезе! – Он грубо отодвинул плечом доктора, захлопнул папку и сунул ее в мешок. Накрутил на руку горловину и резким движением закинул ношу за спину. Обиженно засопев, он нахлобучил картуз и потопал к двери.

– Постой, Егорша, не горячись! – окликнул его Карл Натанович. – Со мной пойдешь! А вы, семейство Мякишевых, ступайте к дому Аркадия, узнайте, что да как, и возвращайтесь в апартаменты. А я между делом за внуком пригляжу, да и родственника накормлю. Бог с ней с лавкой, позжей откроем.

Глава 4

В тревожных раздумьях пребывал Карл Натанович, восседая в мягком кресле на атласной подушечке, любовно пошитой вдовушкой Богомоловой, за письменным столом.

«Ох, неспроста Егорка заявился, – кручинился он, постукивая пальцами по зеленому сукну. – Видать, камешки вернуть хочет, что кузнец в собачьем ошейнике припрятал. А вдруг недостачу углядит, да жизни надумает меня лишить?! О-хо-хо, душа моя грешная, не надо было чужое брать, да разве устоишь перед таким соблазном?! Теперь вот думай, как половчее выпытать у него про батькину заначку, да малым лихом отделаться».

Ох, запутался Карл Натанович, аж ладошки вспотели.

Солнечный луч, пробившись сквозь тюль, приятно согрел его затекшую шею. Рука сама потянулась к пузатой чернильнице, смахнула легкую пыльцу со стеклянной грани, поправила перьевую ручку, торчащую из мраморной подставки, колыхнула бронзовое пресс-папье на ворохе аптекарских бланков, выровняла съехавшую к краю стола Большую медицинскую энциклопедию.

Доктор скользнул вялым взглядом по чашкам на серебряном подносе, спрятал руку за лацкан сюртука, где билось сердце, и тихо сказал:

– Никто не видел, как Егор в дом входил, и в доме его тоже никто не видел, окромя Липы.

Напротив стола на диване разместились Андрей и Алимпия. Розовощекий малыш в шерстяных шароварах и курточке отчаянно вертелся на коленях отца, пытаясь дотянуться до плюшевого зайца на спинке дивана.

Чисто выбритый и вымытый Егор пристроился в углу на стуле с кривыми ножками, подложив под себя отцовый картуз. Длинные волосы он расчесал на прямой пробор и заправил за уши. Чистые вещи – косоворотка с галифе и потертая куртка из овчины – остро пахли нафталином и апельсиновыми корками. На ногах уважительно скрипели хромовые сапоги.

– Все так, – пробасил Егор. – Эх, не надо было тыркаться к ней, одеялом укрывать. Кто ж знал, что сон ейный чуткий такой. Поскакала подглядывать, топотала как корова – вмиг учуял.

– Что ж следом не пошел? – обиженно скривила губы Липа. – Медведь неотесанный.

– Да разговор не закончил! А опосля состорожничал: вдруг городовых вызовешь, ну и драпанул в лавку. Откель мне знать, что баронессу грохнут.

– Ох, Егорша, да никто ее не грохал. Закупорка сосудов случилась, тромб оторвался, – сказал доктор и глянул на Алимпию. – Верно говорю, душа моя?

Липа кивнула в ответ, не сводя глаз с маленького Андрейки.

– Вот ведь девка! Только ресницами похлопала, а глупцы околоточные ей уже и тайну следственную изложили, – довольно крякнул Карл Натанович.

– А с молодым бароном тоже… тогось? – буркнул Егор.

– Слава господи, живехонек, сердечный, – ответил доктор. – Только в голове помутилось со страху, заговариваться стал. Про желтое яйцо всё твердил, что медведь забрал: «А гризли тот огромный, как скала, очи горят адским пламенем, да космы седые по ветру развеваются». Ничего я не напутал, племяшка?

– Все верно: так и бредил, покуда на него рубаху смирительную надевали, да в «красный крест» усаживали. Эй, а не пора ли нам на горшок? – встрепенулась вдруг Липа и подхватила сынишку на руки. – Ух, видно показалось. – Она обтерла платком слюнявый ротик, поцеловала в щечку и с нежностью прижала к себе ребятёнка.

Выпятив нижнюю губу, Андрейка горестно вздохнул и снова потянулся к игрушке.

– Держи! – Липа быстро сунула зайца сыну и повернулась к мужу. – Андрей, снеси-ка мальчика Катерине, пусть покормит, – сказала она. – А сам пригляди, чтобы фартучек повязала, кабы не срыгнул на новый костюмчик.

Безропотно подхватив сына на руки, Мякишев вышел.

Едва за ним закрылась дверь, как Алимпия подлетела к столу и зашептала:

– Дядечка, не хочу, чтоб Андрей знал тайны наши семейные!

– Твоя воля, девонька, – отпрянув от ее сверкающих глаз, проговорил Карл Натанович. – Но коли супруг он тебе, может и надобно ему знать, чем жена дышит, – добавил он осторожно.

– Не должен – и точка! – прошипела Липа и стукнула ладошкой по столу. – И вдовушке своей не вздумай рассказать.

– А как же Гектор?

– Юродивый теперь твой Гектор, а с психа и спросу нет, – огрызнулась она, усаживаясь на место. Потом обернулась на дверь и скомандовала: – Егор, двигай зад ближе, и яйцо свое доставай!

– Не моё оно вовсе, – буркнул Кравцов. – Да и не со мной оно. Говорите лучше, что делать-то будем? Как гниду искать станем?

– Насколько я понял, в Деле Игната Кравцова нет иных свидетельских показаний, кроме как младшего клерка Ираклия Дробного, служившего у нотариуса Кноппа, – взял слово Карл Натанович. – Что ж, для меня картина предельна ясна: Людвига Брукович выходит замуж за барона фон Грондберга. В положенный срок на свет появляется их наследник Гектор. Но у барона тайная страсть к азартным играм. И, проиграв состояние, он стреляется, оставив огромные долги. Баронесса, недолго думая, продает поместье и переезжает с сыном к своему единокровному брату Аркадию, к тому времени еще холостому и довольно состоятельному владельцу ювелирных мастерских. Через некоторое время Аркадий женится на моей сестре Наталии, которая вследствие порока сердца умирает при родах, оставив вдовцу новорожденную дочь Алимпию. Царство небесное, сестрёнушке моей, – всхлипнул он и скоренько перекрестился. – Людвига, привыкшая жить на широкую ногу и, вдобавок, пристрастившаяся к покеру, понимает, что брат больше не намерен оплачивать ее разгульную жизнь и покрывать долги. Тогда, она решает избавиться от Аркадия и завладеть его имуществом. – Карл Натанович сглотнул слюну и невольно покосился на пустые чашки на серебряном подносе. – Может попросить Катерину, чтоб ромашку заварила? Во рту что-то пересохло, – предложил он, но не найдя отклика у внемлющей ему молодежи, решил от чайных церемоний все же отказаться. – Что ж, – вздохнув, продолжил он, – первым делом Людвига жестоко использует Христину – душу наивную и бесхитростную…

– Чего так?! – тут же отозвался Егор. – Что значит «использует»?

– Вот так клюква! – Доктор в изумлении поправил пенсне. – Выходит, не читал ты отцово дело? Вижу – не читал.

– Не успел просто…

– А там есть показания твоей матери, Кристины Рюриковны Кравцовой. Она призналась, что подсыпала в еду хозяина «приправу всездравия» для укрепления пошатнувшегося здоровья, а приправку ей передала баронесса со словами, что семена клещевины очень благотворно действуют на организм, но я…

– Врешь, лысая скотина! – взревел вдруг диким зверем Кравцов и, схватив доктора за лацканы сюртука, рванул на себя.

Карл Натанович, вырванный из уютного кресла, распластался на столешнице. Сбитая ненароком чернильница полетела на пол, следом за ней отправилось и докторское пенсне.

– Эй, медведь неотесанный! – закричала Липа, подлетев к Егору. – Охолонись! – Схватив Большую медицинскую энциклопедию, она ударила парня по светлым вихрам.

– Уф-ф, – схватился за голову кузнецкий сын. Помотал ею из стороны в сторону, сел на диван. – Тяжелая рука у тебя, барышня, как я погляжу.

– Дурачина ты, Егорша, – вымолвил доктор и потер ушибленный нос. – Липушка, ты уж не серчай на дурня безграмотного. Другими принципами, видать, живет.

– Чем?! – вскинулся было Кравцов, но передумал. Поднял с пола чернильницу, повертел в руках и поставил на место. – Ваша правда, грамоту плохо знаю. – Он глянул в подслеповатые глаза доктора, протянул пенсне. – Дайте лучше писульку ту погляжу.

– Я, пока ты принимал ванны, позволил себе убрать бумаги в надежный ящик, и ежели надобность появится, то забирай и не спрашивай. – Скрипнув дверцей ящика, Карл Натанович извлек из недр стола папку и положил перед Егором. Раскрыв на нужной странице, ткнул пальцем в писульку и сказал: – Читай сам, как можешь, хоть по слогам.

Кравцов читал долго, проговаривая вслух каждую букву и каждое слово. До конца не осилил, отдал бумагу доктору. Пустыми глазами уставился на Липу.

– Нет, не принудили ее – сама писала, – проговорил он с трудом. – Я-то думал, что она меня ненавидит за нашу калеченую жизнь, что не успел я тогда отца догнать… спотыкнулся о псину, а оно вона как… Себя она, выходит, корила. Эх, мать! – тихий утробный стон вырвался из его горла и ушел в пол. Егор замер, лишь могучая грудь тяжело вздымалась прерывистым дыханием.

– Егорша, дружок, ты же не дослушал, – тихо напомнил о себе доктор. – Так вот, к своему стыду, должен добавить, что эту самую приправку Людвига взяла у меня…

– Дядя! – воскликнула Липа. – Да как ты мог?!

– Лишняя денюшка была мне очень кстати. Однако вместо клещевины я передал баронессе истертый корешок женьшеня. Но я и ведать не ведал, что она кухарке такое ярмо на шею повесит! Смею предположить, что, как человек чувствительный и совестливый, особливо на фоне семейной трагедии, Христина глубоко раскаялась в содеянном. Но, не ведая истины, оговорила, стало быть, саму себя. Следователь ко мне приходил, опроверг я ее признания, да и баронесса от злого умысла открестилась. Уверила, что Христина Рюриковна на каторге рассудком помутилася.

– Так что ж ты тогда жилы из меня тянешь, старый хрен?! – не поднимая головы, глухо простонал Кравцов.

– Да к слову пришлось, – пожал плечами доктор и, чуть помедлив, мягко поинтересовался: – Ты вот про собачку вспомнил…

– О чем вы, дядя? – перебила его Липа и присела рядом с Егором.

– О Пушке.

– Ошейник… – отозвался парень и в упор посмотрел на доктора. – Не отец – мать сказала.

«А глаза у него действительно удивительные, как верно племяшка подметила, – невольно подумалось Карлу Натановичу. – Только вот незачем ей к парню так ластиться…» – Покоробило его немного, что припала Липа безвольной головой к Егорову плечу, да глаза томно закатила.

– Эй, Натаныч, чего замер?! – гаркнул Кравцов. – Живо давай сюда свою вонючку! Не видишь, девка опять в обморок брыкнулась!

– Чтоб второй раз за день?! – удивился доктора. – Ежели только… – Он вдруг хлопнул себя по лбу. – Ну девка! Ну шустра! Видать, гормоны играют. – Он поднес к носу племяшки смоченную нашатырем вату и спросил у Егора, будто невзначай: – Так и что же Христина про ошейник-то сказала?

Алимпия поморщилась, чихнула и, выпучив испуганно глаза, живо сдвинулась подале.

– Сказала: «Если найдешь мертвую собаку – найдешь счастье», – зыркнув на нее исподлобья, буркнул Кравцов и встал с дивана. Обошел стол и уселся в хозяйское кресло, прежде сбросив долой атласную подушку.

– И все? – спросил доктор, заподозрив неладное.

– Нет, не все. Еще сказала: «Живой пес счастье не отдаст, а с мертвого – сам возьмешь». Я уж думал, шкуру придется сдирать: может, ценная какая, но после смекнул, что в ошейнике дело. Покажешь, старый хрен, где спрятал?

– Отчего ж не показать, – обреченно вздохнул доктор, – ты как раз и сидишь на нем.

Без всяких раздумий Егор вытащил из голенища финку.

– Резать обивку не позволю! – «дал петуха» Карл Натанович.

Кравцов спрятал нож, перетащил кресло в центр комнаты и перевернул кверху днищем. Уперся в него рукой, а другой обхватил резную ножку и со всей дури дернул.

Доктор аж зажмурился от эдакого вандализма.

– Открутить не пробовал? – воскликнула Алимпия, но опоздала: вырванная с мясом деревяшка осталась в руке парня.

– Мудро запрятал, – тихо произнес Егор, вытащив из полости бархатную ленту. Пропустил меж пальцев. – Пять камней, как и говорила. Однако сдается мне, что ворованные они, как есть ворованные: мамкой моей у отца твоего. Так что, забирай! – Он бухнулся пред Липой на колени и с треском разорвал бархат.

– О-ох, – выдохнула она, подставив руки ковшиком.

Сердечко Карла Натановича опасливо ёкнуло: в ладонях племяшки переливались радужными гранями маленькие прозрачные камушки. Он быстро отвел бегающий взор и в расстроенных чувствах подошел к поверженному креслу, приподнял его и прислонил к стене. Кресло завалилось на бок.

«Надо бы в починку отнести», – подумал он. Придвинул к столу пуфик, положил на него атласную подушечку и уселся, едва доставая подбородком до края столешницы.

– А мне они тоже не нужны, – неожиданно произнесла Липа, хитро поглядывая на дядю. Она подошла к столу и без раздумий высыпала бриллиантики в пузатую чернильницу. – Пусть у тебя побудут: авось на черный день сгодятся.

«Умна не по годам, – грустно улыбнувшись, подумал Карл Натанович, – сумела-таки разглядеть стразики… Однако, не выдала старика…»

– Дядя, ты не закончил! – бросила ему Алимпия, возвращаясь на диван. Скинув домашние туфли, она удобно устроилась, подломив под себя ноги. – Что же, по-вашему, случилось дальше?

– А дальше, я вот что мыслю! – встрепенулся доктор. – Аркадий умирает, но накануне просит меня быть твоим опекуном. Смею предположить, что о нашем с ним разговоре Людвиге донесла по простоте душевной Христина. Она в доме все закоулки знала, могла и услышать невзначай. Не ведаю уж, какими такими чарами околдовала баронесса старика Кноппа, какие райские кущи посулила, но итог для меня оказался весьма печальным. На церемонии было оглашено поддельное завещание в пользу Людвиги, а настоящее, ежели оно все-таки существовало в природе, безнадежно кануло в Лету. А на «нет», как говорится, и суда нет. Однако ж, Игнату, мне помнится, свезло куда больше… – промолвил он и внимательно поглядел на Егора. – Может, поведаешь нам, чем же Аркадий Маркович отблагодарил отца твоего за верную службу?

Из угла раздалось тяжелое сопение: парень думал.

– Ну же, Егор! – воскликнула Липа, нетерпеливо заерзав на диване. – Чего молчишь?! Говори уже!

– Не спеши в камыши, – вяло усмехнулся он, хрустнув костяшками пальцев.

– Профессор, обед готов! – раздался от двери звонкий голос горничной Катерины. – Мальчика накормила, барин почивать его понес. Срыгнул, как положено… ой! Не барин – мальчик срыгнул. Вам подавать в золотом исполнении или на фарфоре?

– Милочка, ступайте на кухню, – ответил доктор, нетерпеливо махнув на нее рукой. – Мы скоро будем.

– Где прикажите накрывать? – спросила она и, кокетливо покосившись на Егора, поправила едва заметный в копне рыжих кудрей кружевной чепчик, тем самым разозлив Алимпию.

– Где всегда! – повысила голос Липа. – Идите, Катя, куда вам сказали! – Она вскочила с дивана и, позабыв про туфли, подскочила к столу. – Дядя, почему ты позволяешь прислуге заходить в кабинет без стука?!

– Э-э, – растерянно протянул Карл Натанович, – так ведь не раз говорено было…

Горничная криво усмехнулась и юркнула за дверь.

– А ты что скалишься, медведь неотесанный? – набросилась племянница на Егора. – Сам пришел к нам за помощью – так говори всё, как есть!

– Не рычи, женщина! – Кравцов взял в руки картуз, ковырнул ножом изнаночный шов засаленной подкладки и вытащил сложенную в несколько раз ткань. – Вот, глядите!

В крайнем нетерпении доктор выбрался из-за стола, поправил пенсне и вперился в развернутое парнем гобеленовое полотно…

…Грозовое небо. Сполохи зарницы освещают старый погост с торчащими из земли каменными надгробиями и белую часовню, чей покатый купол венчает православный крест. Ложные оконницы по обеим сторонам арочной двери. В нишах – преклоненные фигуры монахов в длинных одеяниях, в руках – лампады с мерцающими свечами. Одна створка двери приоткрыта. Кто-то выглядывает из нее, но кто – не разобрать, лишь неясная тень, прошитая сиреневой нитью, падает на белокаменную ступень. На темном надгробии, что ближе к часовне, будто заплатка, круглая монетка желтыми стежками отмечена, а те могилы, что далее – в тумане белёсом тонут…

– Мрак какой-то, – прошептала Алимпия.

– Не то слово, – буркнул Егор.

Карл Натанович приложился пятерней к часовне и печально вздохнул.

– Дядя, вам знакомо это место? – тут же спросила Липа.

– Н-нет, но вот автор… – замялся он, – видишь эти маленькие буковки – «эн» и «бэ» – в правом углу?

– Вижу.

– Инициалы Наталии Брукович. По правде говоря, мать твоя, Липушка, не большая мастерица была по части ткачества, но вышивать любила. Как сейчас помню: заглянул к ней однажды по врачебной необходимости, проведать, не отошли ли воды, а она сидит себе на полу и между схватками иглой в пяльцы тычет. Спросил, что ж такого важного мастерит – не ответила. Фартуком работу прикрыла, да глазами на дверь указала, – почти взаправду всхлипнул доктор.

– Вот что, дядечка, – строго сказала Алимпия, – поздно лить горькие слезы по покойникам, надо думать о живых. Так что это за место, как думаешь? – Она указала глазами на гобелен.

– Гм, – призадумался доктор, возвратившись за стол, но присаживаться на пуфик не стал. Положил перед собой папку и начал медленно его листать. – Да, да… были тут вирши одни… такие же мрачные, как и полотно это… сейчас, сейчас…

***

Уже добрых полчаса Карл Натанович рылся в папке.

Набравшись терпения, Алимпия с дивана равнодушно наблюдала, как он слюнявил пальцы, переворачивал страницу и подолгу вчитывался в каждый документ, будто видел его впервые.

Нетерпелив был только Кравцов. Он расхаживал по кабинету, задрав голову, и разглядывал на потолке лепнину, а когда наскучило, уселся рядом с ней и сказал:

– Есть охота. Может, хоть хлеба кусок притащишь?

– Потерпи немного – дядечка уже заканчивает, – ответила Липа, – да и Катерину звать не хочу, путь лучше за Андрюшкой приглядывает.

– А мужик твой и рад, небось, таким приглядкам?

– Ерунду не мели! С сыном она нянькается, а муж на работу давно ушел.

– А чего попрощаться не заглянул?

– Чтоб разговору не мешать.

– Понял – не дурак. И когда вернется?

– А тебе зачем?

– Дык и не зачем вовсе, – ответил Егор, пожав плечами, – просто так спросил, чтоб не молчать.

– Тогда, может, скажешь, куда вещицу чужую дел?

– Какую еще вещицу?!

– Такую вещицу, – передразнила Липа, – с желтым камушком.

– Тут вот какое дело… – сказал Кравцов, почесав затылок. – Не взял я ее с собой, схоронил по-быстрому, мало ли что… вдруг шмон начнется или еще чего.

– Где схоронил?

Оглянувшись на дверь, Егор придвинулся ближе и выдохнул ей в самое ухо:

– В доме, на дверном косяке.

Алимпию немедленно бросило в жар. Тонкая сорочка под шерстяным платьем неприятно прилипла к телу. Тугой корсаж еще плотнее стиснул ребра, затруднив дыхание.

– Надо воротиться, как стемнеет, – прошептал он, не заметив охватившей ее паники. – Пойдешь со мной?

Вцепившись в глухой ворот платья заледенелыми пальцами, она в отчаянии рванула ткань. Верхняя пуговица отлетела, ударив по носу белобрысого недотёпу. Стыдливо чертыхнувшись, тот скоренько сдвинулся на край дивана.

Липа в изнеможении прикрыла веки: …маленькая кроха на руках отца… желтый леденец на палочке зажат в ее кулачке… она тянет его в рот, но отец отбирает… «Глупыш, – смеется он, – это же не конфета…»

Успокоившись, она исподтишка взглянула на Егора. Тот, свесив руки между колен, обиженно сопел, уставившись в пол.

Она тихонько провела рукой по светлым вихрам парня. Кравцов дернул головой и вскочил с места. Потоптался на месте, зыркнул на нее через плечо и шагнул к доктору. Нахмурив брови, решительно ткнул пальцем в сложенный надвое листок, лежащий на краешке стола, и грубо спросил:

– Может, вот оно, твое стихоблудие?

Отведя в сторону «указующий перст», Карл Натанович схватил бумагу.

– Точно, оно! – радостно воскликнул он. – Я нашел, нашел это место!

– Ну нашел и молодец. Пошли харчеваться, желудок уже к спине прилип.

– Липушка, иди, взгляни! – засуетился доктор, не обратив внимания на недовольство парня.

Алимпия приблизилась к столу. Вырванная тетрадная страница. Скачущие по листу чернильные буквы с трудом складывались в слова, слова – в предложения, предложения – в стихотворение.

– Прочти, дядя! – попросила она. – Сама никак не разберу.

Поправив пенсне, Карл Натанович начал читать. Сначала громко, затем все тише и тише, а потом и вовсе перешел на шепот:

– Что ты хочешь мне сказать, протянув печально руку?

Черным мраком наказать? Сколько мне терпеть ту муку?

Сердце разорвала в клочья, истерзала душу в прах.

Вот и гроб уже заколочен. Боль утраты, ярость, страх.

Горький рок: в часовне белой, под придавленной плитой,

Ты лежишь в одежде прелой на перине земляной.

Два монаха преклоненных камнем замерли в стене,

В разумах их помутненных стон доносится извне.

Дрожь бежит под грузной рясой, прах летит с могучих плеч,

Будто ждали сего часа – тело нежное извлечь!

Разом зажигают свечи, освещают Ведьмин трон.

Предвкушаешь нашу встречу, жаждешь показать мне схрон.

Знаю, где сусаль ты прячешь, сам ковал я тот ларец.

На картине обозначишь. Ключ – хрустальный леденец.

Мрамор черного надгробья разверзается в ночи.

Взгляд коварный исподлобья страсть мою не облегчит.

Вслед тебе иду в могилу, погружаясь в смрадный тлен,

По костлявому настилу. Пред очами – гобелен:

Тень неверная за дверью, враг хорониться иль друг?

Опасаться надо зверю, коль сразил его недуг.

Кровяные мысли прячет в свете дня алчный глупец,

Дикой злобою охвачен в полнолуние подлец.

Страшным ядом мозг пропитан, нет лекарства от него,

Век короткий нам отсчитан – злата хочет одного.

Уберечь себя от зверя не смогли мы – смерть взяла.

За великую потерю черным словом прокляла

Ненавистного злодея, неопознанную тварь,

Разумом кто не владея, с головой полезет в ларь.

Волдыри покроют тело, жаром выгорит нутро.

Вот душа уж отлетела – ты придумала хитро.

Зачем тогда мне руку тянешь, уводя в кромешный ад?

Мне сердце больше не изранишь, я не вернусь уже назад.

Служить тебе я стану вечно, надену призрачный венец.

В сундук полез я так беспечно, теперь и я уже мертвец…

Глава 5

Высокий каменный забор с облупившейся серой краской выглядел довольно уныло. Но особую тоску нагнетало само здание больницы, чьи очертания виднелись в конце длинной вытоптанной аллеи.

– Кто-то девушку в ресторации зовет, а кто-то в богадельню, – пробормотала Алимпия, всматриваясь вглубь парка. Огромная каменная глыба проступала мутными очертаниями в завесе моросящего дождя.

Впереди бодро шагал Егор.

Не желая отставать, она почти бегом припустила за парнем. Едва не поскользнувшись на влажной земле, врезалась с разбега в его широкую спину. Запах нафталина защекотал нос. Не сдержась, чихнула от души так, что на соседней улице собаки забрехали.

– Ого, будь здорова, барышня! Коли так хворь выгонять, то болезни не видать, – усмехнулся Егор. – Вроде как пришли. Глянь, что на столбу написано?

Придерживая шляпку, она подняла голову на массивную колонну входного портика. Частые мокрые крапинки осыпали ее щеки.

– Городская психиатрическая лечебница доктора психиатрических наук Генриха Кроненберга, – бойко прочитала она вывеску и добавила от себя: – Мы рады всем!

– Что, так и написано?!

– Ну, да… так и написано: городская пси…

– Да не про то спрашиваю, – досадливо перебил он, – а про то, что они всем рады…

Липа лишь задорно рассмеялась и, ступив на широкую ступеньку, обернулась.

– Ты идешь? – спросила она.

Но, приложив палец к губам, Кравцов осторожно отступил назад и двинулся за угол больницы.

– В чем дело? – громко спросила она, не желая выходить из-под навеса.

– Топай сюда, – тихо позвал он, – только осторожно: здесь проволока, от собак бродячих верно.

– Скорее, от бегунков, – прошептала она, устремившись к нему.

– Один черт.

– Пойдем внутрь? Зябко тут. Генрих пунктуальность ценит превыше всего, а мы и так поздно вышли – как бы ни прогнал.

– Не боись – не прогонит, дядька твой словом поручился.

– Чего тогда стоим?

– Тс-с, слышишь?

Алимпия замерла. Лишь шелест листвы, мокнущей под дождем, да шумное дыхание Егора.

– И-и-и-ха-а-а, и-и-и-ха-а-а, – откуда-то сверху донесся протяжный крик.

– О, опять! – насторожился Кравцов. – Я сперва подумал, что почудилось – ан нет. Гляди вон туда, под самую крышу!

Липа испуганно поежилась, но послушно задрала голову вверх. Толстые решетки на редких оконных проемах, за которыми темнота. Только на самом верху, под свисающим карнизом, в узкой бойнице мелькнула едва заметная полоска света.

– Пойдем, Генрих ждет, – едва слышно выдохнула она и потянула его за рукав. – Не наше вовсе дело, что здесь творится…

***

У парадного подъезда их уже поджидали: высокий мужчина в накинутом поверх халата черном пальто нервно курил папироску, стряхивая пепел на лестничные ступени, и приземистая дама в накрахмаленном капоре медицинской сестры, которая что-то ему выговаривала, сокрушенно покачивая головой.

Липа прислушалась.

– Дорогая Руби, вы просто глупая курица, и ваши нотации – бессмысленное занятие, потому как против природы не попрешь, – произнес мужчина.

– Но не так явно, Генри! – громче, чем следовало, возразила ему дама. – Вы теряете авторитет среди пациентов, не говоря уже о персонале.

– Займитесь лучше своими клизьмами и не лезьте, куда вас не просят!

– Но ваша матушка просила присмотреть за вами! Как бы чего ни случилось…

– Шли бы вы на… процедуры, – отрезал мужчина, выпустив ей в лицо дым. – С завтрашнего дня я освобождаю вас от данного моей матери обещания!

– Какой же ты глупец, – печально произнесла дама и, качнув капором, скрылась в здании больницы.

Оставшись один, мужчина глубоко затянулся, но, заметив визитеров, отбросил щелчком папироску и, невзирая на дождь, бросился навстречу, благоухая цветочным одеколоном и махоркой.

– Милости прошу, госпожа Алимпия! – воскликнул он и приложился к ее руке мимолетным поцелуем. Его чисто выбритые щеки лоснились синевой, а черные, как смоль волосы отталкивали дождевые капли, словно гусиное оперенье речную влагу. – А вы господин э-э-э… – Он повернулся к насупившемуся Егору.

– Краниц, – буркнул Кравцов. – Курт Краниц.

– Да-да, господин Краниц, – произнес мужчина, поигрывая бровями. – Курт, значит… Карл очень точно описал вас, молодой человек. – Чуть прищурившись, он оглядел Егора с головы до ног, словно прикидывал мерки для пошива костюма. – А я – Генрих Кроненберг, а вместе мы, надеюсь, одного поля ягоды, – нервно рассмеялся он, дернув тонкими усиками. – Но довольно церемоний, и добро пожаловать, в мою обитель заблудших душ! – Взметнув полами пальто, он взбежал по лестнице и предупредительно распахнул дверь.

– Что он лепит?! – с глухим раздражением бросил Кравцов. – Какие ягоды?! Может ему в харю дать?

– Не сейчас, – прошептала Липа, – только все испортишь. Идем же! – Она подхватила его под руку и потащила к парадной.

***

Полутемный коридор последнего этажа, освещенный тусклыми масляными лампами. Вдоль правой стены – стальные двери с врезными глазками. На каждой двери – массивный навесной замок в металлической скобе засова.

Перекинув через руку пальто, впереди бесшумно скользил по мраморным плитам Кроненберг. За ним, крепко держа под локоток запыхавшуюся Алимпию, громыхал хромовыми сапогами Егор.

Небольшая комната в конце коридора, куда привел их Генрих, выглядела настолько несуразно по сравнению с общепринятым представлением о рабочем кабинете главного врача, что вызвала искреннее недоумение о ее предназначении в стенах больницы. Бордовые атласные портьеры ниспадали широкими воланами до самого пола, полностью загородив окна. На огромном письменном столе вместо ожидаемого завала важных бумаг и медицинских справочников, лишь банка с высохшими чернилами, да серое гусиное перо, вставленное в стеклянное горлышко. Изящная оттоманка в тон портьерам придвинута резной спинкой к обоям изумрудного цвета. Тут же кофейный столик с краснощекими яблоками в хрустальной вазочке и разноцветными монпансье в жестянке. И совсем уж неуместным выглядел старомодный шифоньер, из створок которого стыдливо выглядывала кружевная штанина дамских панталон.

Генрих кивнул на оттоманку, приглашая визитеров присесть. Сам же остался стоять посреди комнаты, сбросив пальто на письменный стол.

– Леденец хотишь? – предложил Егор, придвигая конфеты поближе к Липе.

– О, прошу прощения, эти конфеты давно засахарились, – воскликнул он, резво подскочив к столику. – Позвольте, я принесу вам другую коробочку – свежайших!

– О, нет нужды, доктор Кроненберг, – мило улыбнулась Алимпия, проводив глазами исчезнувшую в кармане врачебного халата жестянку. – Сегодня я свою порцию сладостей уже получила. Мне хотелось бы поговорить о Гекторе. Как он? Можем ли мы навестить его?

– Гм, – загадочно промычал Генрих и заправил за ухо смоляной завиток. Медленно подошел к письменному столу и с явным удовольствием уселся в кожаное кресло, вытянув длинные ноги в сторону дивана. – К сожалению, сейчас Гектор вряд ли будет вам полезен, – сказал он. – Видите ли, его возбужденная психика требовала незамедлительного успокоения и в сию минуту находится под воздействием нейролептиков. Баронет вяло реагирует на окружающих, больше спит. Седативный эффект препаратов положительно сказывается на его лечении, временно купируя остроту воспоминаний, неразрывно связанных с испытанным стрессом.

– Ну и чего мы тогда припёрлися? – спросил Егор, углядев застрявший в шифоньере лоскут. – На штаны исподние глаза пупырить?!

– А хоть бы и на белье, – расплылся в довольной улыбке Генрих, приласкав нежным взглядом обтянутые курткой бугристые мышцы Кравцова. – Не желаете ли составить мне компанию на завтрашнем дефиле в галерее мадам Корнет? Вход по спецпропускам…

– Это чё такое?! – захлебнулся негодованием Егор, вырываясь из успокаивающих объятий Алимпии. – Ты меня чё… того самого… собрался?!

– Пф-ф-ф! – Немедленно надул щеки Кроненберг и, подавшись вперед, вкрадчиво произнес:

– Смею предположить, что вы, господин Краниц, слишком увлеклись народным творчеством в местах не столь отдаленных. Так сказать, углубились, прощу прощения за каламбур, корнями в испражнения земли нашей матушки, что не может не вызвать у меня резонного вопроса: каких кровей будете, майн херр?

Выпучив в бешенстве глаза, Егор едва ли мог говорить.

Пришлось Алимпии вмешаться в разговор.

– Генрих, будьте благоразумны! – воскликнула она. – Ваши провокации толкают Курта на необдуманные поступки. О! Должно быть, вы проводите новые исследования? Помнится, мне дядя что-то рассказывал… «Клинико-биологическое исследование инверсии психосексуальной ориентации у мужчин», если не ошибаюсь?

– Браво, сударыня! – воскликнул психиатр и захлопал в ладоши. – Готов облобызать вашу ручку!

– В другой раз. И каков результат?

– К моему великому сожалению, работа еще не закончена, и мне не хотелось бы преждевременно оглашать скоропалительные выводы. Вас удовлетворит такой ответ, прекрасная Алимпия?

– Вполне.

– Однако полагаю, что господин Краниц находится в некотором замешательстве. Не возражаете, если я коротенько поясню некоторые аспекты своего вынужденного поведения?

– Да не надо ничего пояснять, – пробурчал Егор, с хрустом разломив краснощёкое яблоко на две половинки. – Этот голубиный перевертыш скоро довыделывается со своими… инверсиями психосексуальной ориентации.

– Ого! А вы не такой уж простофиля, каким кажетесь, дорогой Курт, – рассмеялся Генрих. – Браво и вам! Но лобызать вас все же не решусь, даже не настаивайте.

– Умолкни, грусть! Чеши про убогого.

– Как скажете, любезный, – посерьезнев породистым лицом, ответил психиатр. – Итак, эмоционально неустойчивая психика фон Грондберга подверглась сильнейшему потрясению. Возможно, в анамнезе больного присутствует сильный ушиб головного мозга с не выявленным вовремя сотрясением, а возможно и психологическая травма стала катализатором эмоционального взрыва.

– Сильный ушиб… – прошептала Липа. – А почему сейчас нельзя установить причину? Неужели Гектор настолько плох? Как скоро он выздоровеет?

– Прошел довольно короткий период времени – всего лишь сутки, для выяснения обстоятельств возникновения психогенного шока, но одно могу сказать достоверно, что реактивный психоз имеет обратимый характер, и в случае положительной ремиссии выздоровление баронета можно ожидать, гм… скажем, через год.

– Через год?! Так долго?!

– Это в лучшем случае, дорогая Алимпия. Но случаи, как известно, бывают разные, и, вполне возможно, что вы значительно раньше получите то, за чем пришли.

Нарушив повисшую в комнате тишину, Кроненберг подошел к портьере, отыскал шнурок и потянул за кисточку. Бордовые воланы поползли вверх, открывая неровную каменную стену. Узкие щели-бойницы заменяли окна. И откуда-то издалека, из дождливой темноты, через эти самые щели ворвался в комнату свежий воздух. Ударил в грудь Генриха, откинул полы белого халата и окропил моросью смоляные волосы.

– Итак, если вы все же настаиваете на посещении Гектора фон Грондберга, я провожу вас в его покои, – повернувшись к Алимпии, произнес он более чем серьезно. – Да! И вот еще что: разговаривайте с ним так, будто он здоров, но не забывайте, что он болен.

***

О, господи, они опять забрались в его черепушку: тощая Куница с ехидным оскалом и свирепый Гризли. Они нашли его даже здесь, в этом чертовом месте!

Они поедают его мозг, всасывают серую мякоть гнилыми клыками.

Цепляются острыми когтями за пустые глазницы.

И все шепчут, шепчут: «Смерть стоит за тобой, смерть стоит за тобой…»

Да, он испугался!

Сильно испугался, когда увидел отброшенное на камин тело старика и темную, почти черную кровь, выступившую на седом виске, и жадные лапы Куницы, шарящие в карманах, и хищный взгляд ее голодных глаз, брошенный на приоткрытую дверь.

Но Гектора она не могла видеть, никак не могла! Ведь он зажмурился, и все же вспугнул ее. Встревоженная Куница исчезла. Он думал навсегда, но она вернулась. Ее мерзкое тявканье, ее жалкое повизгивание от удара кочергой, бурые ошметки плоти, летящие на платье матери, застывшие от ужаса гнойные глазки падальщика…

Вонючий труп в топку запихнули, сверху углем закидали…

О, господи, как больно!

Людвига велела ему молчать, затаиться и ждать, когда Косуля вернется, тогда они получат всё! Косуля знает, где золотишко…

– У-у-у, стерва! Мать в могилу загнала, меня в дурку сунула, а золота как не было, так и нет! – Гектор замолотил кулаками по матрасу. – Ненавижу, гадину, ненавижу! – Вскочив, он заметался по палате.

Был камень, да и тот пришлось Гризли отдать – заявился призраком из прошлого.

«Заодно она с ним, точно заодно! На подмогу позвала, коза драная! Может, подозревает что? Надо молчать… Молчать! – Он крепко зажмурился и стиснул зубы. – Гризли знает, что отец не убивал. Значит, он пришел за ним!»

Как же он боялся его! До онемения, до дрожи в позвоночнике. За собственную трусость, за вечный ужас разоблачения.

Свинцовый обруч вины все туже сдавливает голову: «Нет! Гризли никогда не узнать правды… Я сам свершил правосудие!.. Ха-ха, кочергой… и ничего уже не изменить… чугунная дверца затворилась и за мертвыми, и за живыми»

Протяжно застонав, Гектор ничком повалился на матрас. Перевернулся на спину и уставился невидящим взглядом в потолок. Замер. Его тихое бессвязное бормотание впитывалось в мягкую обивку стен:

– Волчонок… я забыл про волчонка… надо забрать сына… хорошо, все хорошо… покойной ночи, маменька…

Его воспаленные веки навсегда прикрыли расширенные зрачки. Навалилась глубокая апатия, обезболив истерзанный мозг. Руки безвольно упали вдоль неподвижного тела. Сомкнутые в кулак пальцы разжались. Дыхание остановилось…

***

Накинув пальто на плечи Липы, Генрих чуть сжал их в знак сочувствия.

– Право, дорогая Алимпия, мне очень жаль, – сказал он. – Анафилаксия на инъекцию аминазина, внезапный отек гортани. Кто ж знал, что ваш кузен аллергик?

– Вы! – воскликнула она, ничуть не смущаясь своей грубости: внезапная смерть Гектора потрясла ее. – Вы должны были знать, прежде чем ставить ему уколы!

– Сожалею. Могу я вас проводить?

– Не стоит беспокоиться, дорогу знаем, – ответил вперед Егор и, взяв Липу за руку, толкнул плечом входную дверь.

Дождь перестал, но небо не прояснилось. Грозовые облака все так же нависали над больницей, а на ступенях куталась в мохеровую шаль дама в капоре.

– Простите… – обратилась к ней Алимпия, – недавно мы слышали стон, словно зверь раненый человек рыдал. Можно ли ему чем-то помочь?

Подняв заплаканные глаза, дама тихо произнесла:

– Здесь все стонут, милая: кто от муки, кто от удовольствия. По первости новенькие так горько кричат, что душу на части рвут: не обвыклися еще, сердечные. Вчера одного привезли, может, он и бился в тоске. Храни, господи, душу его: упокоился он нынче…

Глава 6

«Почему Генрих назначил встречу на задворках? – никак не могла взять в толк Алимпия. – Почему не в доме? Еще велел никому не говорить, даже дяде. Что за шпионские игрища?!»

В кухне было сыро и зябко. Присев на корточки перед голландкой, она тщетно пыталась разжечь печь, но пальцы дрожали и спички ломались одна за другой.

Мрачный опустевший отчий дом. Большой и бестолковый, как… Егор.

– Ой, чего это я о нем вспомнила? – удивилась Липа, потерев озябшие руки. Подышала на них теплом и опять зачиркала спичками. – А того! – сама себе и ответила, наморщив нос от летящей искры.

Надо было сказать Егорке о записке Генриха, которую давеча передал ей мальчонка-беспризорник: мол, как стемнеет, будет ждать ее у старых мастерских, но только одну, без провожатых, и что есть у него важная информация, которой готов поделиться по взаимной договоренности.

– Что же Генрих хочет мне продать? – задумалась Алимпия. – Уж не признание ли в истинной причине смерти Гектора?

Наконец-то удалось зажечь лучину. Приоткрыв заслонку, она бросила щепу в печурку. Огонек начал разгораться, затрещали березовые дровишки, теплый серый дымок поплыл в комнату, да прямиком ей в лицо. Она закашлялась, замахала руками, разгоняя дым. Неловко завалилась на бок, на четвереньках отползла в угол, подальше от злополучной печки.

– Курица! – вдруг прогремел над ухом знакомый голосище. – Куда лезешь, дура-баба?! Почему вьюшку загодя не отворила?!

Кравцов подхватил Липу на руки и вынес из дома на свежий воздух, усадил на лавку под березой. Сам обратно кинулся, потрясая на ходу кулачищем. Распахнул створки окон, громыхнул какой-то посудиной, скрипнул печной задвижкой. С лязгом покатилось по кухонным половицам пустое ведро, выкатилось на обшарпанный паркет гостиной. Из дома вышел взлохмаченный Егор, сжимая в руке дуршлаг.

– Вот и согрелися, – сказал он и присел рядом. – Кочергу не нашел, пришлось черпаком полешки раскидать.

Кравцов снова был в старом ватнике, пропахшем гарью и мужицким потом. Алимпия невольно скривилась.

– Чего нос-то морщишь, барышня? – пробурчал Егор, стряхнув с волос осевший пепел. – Твоей глупостью и подфанивает, чуешь? – и заржал, словно конь ретивый.

– Да тише ты, дуралей! Вдруг он услышит и сбежит… ой!

– Кто сбегит? Сладкий докторишка?

Алимпия от удивления рот приоткрыла: «И откуда, леший, знает?!»

– Не боись – не сбегит, – хмыкнул Кравцов и сквозь дуршлаг на звезды уставился: ждал, когда она с расспросами приставать станет.

– Ну, если ты такой ведун, то сиди тута и не рыпайся, а я пойду, – сказала Липа, встав с лавки. Сладко потянулась, невзначай обозначив под тонким пальто округлившийся животик, и добавила: – Обожду, ежели чего.

– Опять мальчонка? – внезапно спросил Егор.

– Сладкого докторишку… – оторопела она.

Кравцов вдруг хрюкнул, уперся ручищами в колени и вновь зашелся в басовитом смехе.

«Хорошо хоть наземь не повалился, да ногами не задрыгал, как дитя малое», – подумала досадливо Липа. Ничего потешного в своем конфузе она не увидела и чужого веселья не поддержала. Гордо вздернув подбородок, она свернула за угол дома и очутилась в заброшенном дворике.

Хозяйственные постройки почти развалились, тропы заросли травой. Неухоженный шиповник разросся ввысь да вширь, ощетинился голыми шипами. Чубушник, преломившись на ветру, стелился по земле, ветки с хрустом под ногами ломались.

У калитки уже кто-то топтался. Алимпия напрягла зрение, всмотрелась вглубь двора: туда, где в поздних сумерках проступали очертания бывших мастерских, да старой кузницы с заколоченными ставнями

«Видно, показалось – то береза колышится, – подумала она. – Надо было лампадку прихватить, да возвращаться неохота: Егорка, поди, не ушел еще».

– Держи вот! – бухнул вдруг за спиной его голос.

– Чертяка патлатый! – воскликнула Алимпия и обернулась.

Отступив чуть назад, Кравцов протягивал ей керосиновую лампу.

– Да не болтай сильно, – предупредил он, – фитилек почти весь прогорел, затухнуть могёт. Ступай аккуратно до самой кузни, а я позади пристроюся…

– Я тебе пристроюсь, – прошипела Липа и подумала: «Эх, надо было гнать его из дому! Сама бы с печкой справилась, а теперь уж и не отвяжется. Не дай-то бог, Генрих увидит». – Эй, – вспомнила она вдруг недавнюю с ним перепалку, – а почем знаешь, что докторишка не сбежит? – спросила настороженно.

– Сама увидишь, – ответил Егор. – Топай вперед!

***

Приземистый кирпичный барак с покатой черепичной крышей. Труба, почерневшая от сажи. Окошки – что со двора, что с улицы – крест-накрест заколочены досками. Скособоченная дверь, обтянутая бычьей шкурой, плотно прикрыта.

Пройдя мимо мастерских, Алимпия выглянула за ворота – не видать Кроненберга ни у мастерских, ни на улице.

– Не там ищешь, барышня, – окликнул ее Егор. – Свети сюда! – Он стоял у открытой двери в кузницу, в темном ватнике и черных штанах, заправленных в сапоги, почти неразличимый в темноте. При ее приближении снял картуз и сунул за пазуху.

«Не такой простофиля, каким кажется, – вспомнились ей слова Генриха. – Значит, ты, Егорушка, хитрый лис, а иначе не воротился бы оттуда живым».

– Заходь уже, чего застыла? – проворчал Кравцов и посторонился.

Пригнув голову, Алимпия вошла в кузницу. Посветила под ноги. У порога крепко втоптанная в глину стальная пластина тихим лязгом отозвалась на стук ее каблучков. Дальше идти не решилась, обернулась. Позади Егор звучно стукнулся лбом о низкую притолоку и в сердцах помянул чью-то мать.

«Ух, как срамно ругается, – вздохнув, подумала Липа и поднесла к его лицу лампу: красный рубец посреди широкого лба наливался багровый цветом. – Видать крепко приложился».

– Рано кепи снял, все б не так больно было, – пожалела его, как смогла. – Сейчас железяку какую найдем…

– Заживет, как на собаке. Не беспокойтесь, барышня!

Нахлобучив картуз, Егор со злостью захлопнул осевшую дверь. Серая мышь, испуганно пискнув, бросилась наутек, прямиком под столярный верстак.

– Давайте сюда фонарь, Алимпия Аркадьевна, – скомандовал он и отобрал у нее керосинку. – Теперь я светить буду, а вы следом держитесь вон в тот закуток, где горн стоит.

«Чего это он Алимпия Аркадьевна? Может, обиделся?» – Она медленно двинулась за Егором, поглядывая по сторонам.

Липа никогда не была в кузнице: по малолетству – отец не разрешал, а как подросла, так уже в пансионе училась, да и интерес совсем другой появился.

Со стен белила обсыпались, покрыли пылью верстак. Какие-то железки ржавые, напильники, гвозди, молоточки на нем. Рядом у окна на деревянном чурбане стальная платформа с остроконечными треугольниками на концах.

– Что это? – спросила она, дернув Егора за рукав.

– Шперак.

– Что такое шперак?

– Наковальня малая. Да зачем вам надобно знать? Гляньте, лучше, туда! – Он указал головой на здоровенную махину в углу кузницы.

Толстенная труба печи уходила прямиком ввысь и врезалась в крышу, а над кирпичным сводом висел железный колпак. В центре свода Липа разглядела небольшое углубление, а сбоку в стенке – две печурки: одна маленькая, другая большая, и обе дверцами прикрыты.

– Это и есть горн? – спросила она уважительно.

– Ну да…

– А зачем печурки?

– Та, что малая – портянки сушить, что поболе – уголь хранить, – охотно пояснил Егор и отвел лампу в сторону, – а может и не только уголь… Как мыслите, доктор Монпансье?

Странное мычание донеслось откуда-то справа. Липа вздрогнула и посмотрела на Егора.

– Вот, Алимпия Аркадьевна, а эта уж будет большая двурогая наковальня, – продолжил как ни в чем не бывало Кравцов и подтолкнул ее к стоящему на низкой колоде массивному приспособлению. Водрузил лампу на перевернутую кверху дном бочку. – Ну, а этот мил человек – достопочтимый доктор Кроненберг, вчерась только дружка дружке руки жали.

У Липы голова пошла кругом.

«Так вот кто мычал!» – догадалась она, разглядев возлежавшего на шлифованной поверхности наковальни несчастного Генриха. Из его рта торчал носовой платок. Руки и ноги были туго связаны бельевой веревкой. Малейшие телодвижения в попытке высвободиться грозили ему скорым падением на загаженный грызунами пол, поэтому психиатр старался не двигаться, а лишь вращал выпученными глазами и осторожно постанывал. Но даже в такой нелепой позе он выглядел изысканно и франтовато: ни единый волосок не выбился из лощеного образа.

– Ну, хватит, Егор! – рассердилась Липа, топнув ножкой. – Развяжите Генриха! С вашей чрезмерной подозрительностью, как бы ни пришлось воспользоваться его услугами.

– Меня зовут Курт, Курт Краниц, – тихо, но грозно обронил Егор. – Так что, Монпансью, будешь правду глаголить?

– Угу, – закивал головой Генрих и, освободившись от душного кляпа, натужно закашлялся. – Да как вы смеете?! Развяжите меня немедленно!

– Не торопись в камыши, уважаемый! – Егор ловко усадил плененного психиатра на наковальню. Тот перестал кашлять и принялся разглядывать свои брюки, перепачканные серой пылью.

– Господин Краниц, потрудись объяснить, что здесь происходит? – строго спросила Алимпия, пытаясь загладить свою оплошность.

– Я все сейчас объясню, – неожиданно вмешался психиатр и проворно соскочил с наковальни. Прислонился к махине спиной. – Ваш покойный кузен, действительно скончавшийся от анафилактического шока, поведал мне некую тайну, которую я вначале, впрочем, как и всякий практикующий психиатр на моем месте, воспринял как… гм… бред сумасшедшего. Однако, систематизируя свои личные записи, я пришел к выводу, что степень безумия баронета напрямую связана с целенаправленным угнетением в течение длительного времени нервной системы вследствие страха разоблачения некоего неблаговидного проступка, предположительно, уголовно наказуемого. Кстати, мои конфетки – натуральный чистейший продукт, а не то, что вы там себе напридумывали. Да-да, господа! Я заметил, как вы вчера подозрительно переглядывались.

– Так что же учудил Гектор? – перебила его Липа, поежившись от холода.

– Он прикончил убийцу нотариуса, – быстро ответил Егор. – Настоящего убийцу!

Нестерпимо жарко вдруг стало Алимпии: возможно, именно сейчас она узнает разгадку этой запутанной истории из ее далекого детства.

– Если достопочтимый господин Краниц не будет меня перебивать, то я продолжу, – напомнил о себе Генрих. – И развяжите меня, в конце то концов! Я абсолютно безопасен, уверяю вас.

Переглянувшись с Липой, Егор нехотя перерезал веревку на руках пленника.

– Дальше сам справишься, – сказал он и, почесав затылок, озадаченно зыркнул по углам кузницы. – Точно, чурбан!

– Сам такой! – по-мальчишески выкрикнул Генрих и сунул в рот вожделенный леденец. И куда только делся его напыщенный лоск?! Он даже не стал заботиться об испачканной одежде: вновь уселся на наковальню и взъерошил прилизанные волосы.

– А я что говорил… – пробурчал Кравцов, сняв шперак с деревянной колоды. – Барышня, вы сюда присаживайтесь. – Он бухнул колоду возле Липы. – А ноги сюда давайте. – Он сбросил с плеч ватник и обмотал вокруг ее зеленых сапожек.

«Ох, заботливый какой!» – Липа провела рукой по его склоненной голове.

Егор дернулся, сверкнув фиолетом глаз снизу вверх.

– Спасибо, Курт, ты очень добр ко мне, – улыбнулась она.

– Вам, Алимпия Аркадьевна, о семье заботиться надо, а не на тайные свиданки бегать, да по кузням мёрзлым скакать, – тихо сказал он, уперев взгляд в глиняный пол.

– Эй, вы чего там шепчетесь? – раздухарился на наковальне Кроненберг. – Не пора ли потрясти заплесневелое бельишко Грондбергов?

– Что это с ним? – спросила шепотом Липа. – Будто подменили.

– Дурь в голову бьет, – ответил Егор и обернулся к пленнику. – Ты, мусью Монпансью, заканчивай свой сказ, покамест совсем не накрыло, а я меж тем уголек в печурке поворошу.

– Э-ге-гей, молодец! – воскликнул тот, замахав руками. – А если там улики?

– Вот и проверим…

– Какие улики?! – Алимпия решительно вскочила с колоды. Запуталась ногами в ватнике, да чуть не упала, но Генрих подоспел вовремя и со словами: «Он и вас спеленал», освободил ее от пут.

– С вашего позволения, я продолжу, но сразу хочу предупредить, что видение событий тех лет я выстроил исключительно на словесной окрошке баронета, что не является основанием для возобновления судебного разбирательства, поскольку Гектор, будучи пациентом клиники, находился под воздействием лекарств, – сказал он. – Итак, все началось в день оглашения завещания…

– Постойте, а как же врачебная тайна?

– Дорогая Алимпия, какая к чертям собачьим, тайна?! Третьего дня будут похороны. Или вы надеетесь на его чудесное воскрешение? Увы, до Иисуса Христа ваш братец не дотягивал ни умом, ни святостью. Так что, извольте слушать дальше. – Он заложил руки за спину и принялся вышагивать вдоль наковальни.

Накинув на плечи телогрейку, Алимпия подошла к Егору, задумчиво сидящему перед открытой печуркой.

– Давай фонарь подержу, – предложила она, с любопытством заглянув в нишу.

– Опосля… – отмахнулся Кравцов и захлопнул дверцу. – Слушайте докторишку, а я пока чурбан принесу.

– Дорогая Алимпия, а вы знали, что Гектор отождествлял людей с животными? – спросил Генрих, остановившись напротив. – Вот как он вас называл, знаете?

– Никак не называл, – ответила она, немного подумав. – Хотя постойте: кажется, козой.

– Или косулей, – кивнул Кроненберг и вновь устремился в короткий путь вдоль наковальни. – Итак, в неком городе N умирает господин Б. Наследница – его малолетняя дочь Косуля, опекуном которой должна была стать баронесса Г. Однако, в последний момент Б переписывает завещание и возлагает попечительство на господина М! – Генрих дошел до конца и повернул обратно. – Баронесса, узнав об этом, решается на подлог. – Он вытащил носовой платок и шумно высморкался. – Да! Решается на подлог. – Внимательно осмотрев грязный лоскут с двух сторон, он аккуратно сложил его конвертиком и засунул обратно в карман.

– Слышь, оратор, – цыкнул на него Егор, – ты кота за яйки не тяни, а то своих не досчитаешься.

Липа прыснула, а Генрих, закатив глаза, продолжил:

– Она вступает в сговор со стряпчим, посулив тому приличное вознаграждение. Стряпчий оглашает подложное завещание. Все довольны, все потирают руки, кроме милейшего господина М, принявшего удар судьбы, как должное. Здесь мы с ним и простимся, поскольку фигура его второстепенная и не представляет никакого интереса. Факт передачи гонорара подглядел, гм… Куница. Дождавшись, когда баронесса уйдет, он заявляется к нотариусу с требованием доли и в неравной схватке, по неосторожности убивает стряпчего и забирает конверт с гонораром и подлинным завещанием. В то же самое время, в поисках сортира по коридорам мечется юный баронет, который, естественно, ошибается дверью и становится невольным свидетелем разыгравшейся трагедии. В ужасе он рассказывает обо всем матери. Баронесса велит сыну молчать, дабы не вскрылся подлог, и дожидаться шантажиста. Расчеты оказались верны: Куница потрясает перед их носами истинным завещания и требует платы за молчание. И тогда баронет со всей дури бьет его кочергой по голове…

Алимпия тихонько ахнула.

– Ночью они перетаскивают труп Куницы в эту самую кузницу и заталкивают… – Генрих театральным жестом выбросил вперед руку, – …в топку для хранения древесного угля. Вуаля!

– Не может быть! – Липа попыталась встать.

– Это еще надо проверить, – угрюмо возразил Кравцов, тяжелой рукой мягко удерживая ее на месте.

– Проверим, обязательно проверим, для этого и собрались, – пробормотал психиатр, роясь в карманах пальто. – Я конфеткой угощусь с вашего позволения? Курить бросил, надо чем-то дурную привычку отбить.

– Да хорош вам таиться, – в насмешку бросил Егор. – Знамо, что за леденцы у вас: вон и клинику уже заложили, чтобы «снежком» десны чистить.

От его слов по телу Алимпии побежали зябкие мураши. Она осторожно покосилась на Генриха, нервно подергивающего усиками. Замерев на миг, он вдруг резким движением выбросил вперед руку, и коробочка с леденцами полетела прямиком в их сторону.

Алимпия непроизвольно пригнулась, но Егор, немедля заслонив ее собой, уже принял жестянку цепкой пятерней.

– Обычные леденцы, – меж тем убийственно спокойным тоном произнес Генрих. – Вы можете сами в этом убедиться… господин Кравцов, сын каторжника и кухарки.

– Откуда вы узнали? – тихо спросила Алимпия, выглядывая из-за вмиг окаменевшей спины Егора.

– Не имеет значения. Прежде всего, я – уважаемый ученый, а не убогий наркоман, коим выставляет меня этот, с вашего позволения, отморозок… – Он гневно блеснул глазами, намереваясь продолжить обличения, но вдруг, запрокинув голову, отлетел в дальний угол.

– Чего это он хлипкий такой?! – усмехнулся Кравцов, потирая кулачище. – Я ж его в полсилы, да и замахнуться, как следует, не успел.

– Боже, Егор! – вскочив с колоды, воскликнула в ужасе Липа и схватила лампу. – Надо осмотреть кузницу! Куда он мог упасть?

Но ответом ей была лишь довольная ухмылка Кравцова.

– Ты чего ржешь сивым мерином?! – Опустив лампу на пол, она кинулась на него с кулаками. – Убил человека и радуешься?!

– Ты глянь лучше туда, – сказал он и кивнул на наковальню.

И впрямь: с одной стороны наковаленки торчал ботинок Генриха, а с другой – его взлохмаченная смоляная макушка.

– Вы в порядке? – Липа присела на корточки, заглянула под стальную махину. Встретившись с насмешливым взглядом психиатра, обиженно произнесла:

– И как это понимать?

– Спланированная провокация, – ответил за него Егор. – Вы что-то там нашли, уважаемый ученый?

– Кажется, нашел, – откликнулся Генрих и вскочил на ноги, сжимая в руке металлический прут. – Какой недальновидный убийца: даже не удосужился избавиться от орудия преступления.

– Вы считаете, что это та самая кочерга? – Липа подхватила лампу.

– Вполне возможно, – уклонился от ответа психиатр и положил кочергу на наковальню. – А теперь, я думаю, самое время заглянуть в ларчик…

Но Липа его опередила и уже вглядывалась вглубь печурки.

– Здесь ничего нет, я вижу только уголь и… ой, мамочки мои! – испугано заверещав, она отпрянула от горна и громко стукнула дверцей, закрыв нишу.

– Что там? – подскочили к ней разом оба кавалера.

– Там кто-то шевелится, – пролепетала она. – Неужели Куница?!

– Увы, дорогая Алимпия, – вздохнул Кроненберг и взял ее за руку. – Принимая во внимание ваше невежество в вопросах реанимации усопших, смею заверить, что Куница вряд ли поджидал нас здесь все это время, чтобы поведать свою печальную историю. Уж поверьте мне на слово!

– Должно быть, крысы, – пробасил Егор. – Отойди дальше, выгоню их. – Он распахнул дверцу и посветил. – Дай кочергу! – сказал Генриху.

– Но это же улика! – возмутился тот, но просьбу выполнил.

Надев на древко керосинку, Кравцов сунул кочергу внутрь печи. Две огромные крысы, выпучив маленькие глазки, выскочили наружу.

Липа ойкнула и спряталась за Генриха.

– Если там были крысы, значит, была и жратва, – пробормотал Егор, вглядываясь в топку. – Вроде, черепушка в угол закатилась… Доставать?

– Вы уверены, что это необходимо? – Генрих приподнял брови. – Не лучше ли оставить полиции разбираться, чья эта черепушка?

– Тогда хоть ботинки выгребу.

– А вот это другое дело, – съёрничал доктор. – Ботинки же полиции ни к чему, а нам в самый раз будут. Как вы думаете, Алимпия свет Аркадьевна?

– Егор! – неожиданно скомандовала Липа, очнувшись от раздумий. – Выгребай наружу все, что там есть. Генрих, а вы найдите мешок или – нет! Снимайте пальто, живо! Завернем все в куль и снесем дяде. Мы сами установим личность трупа и докажем, что твой отец – не убийца.

– Эх, правильно сказали, барышня, – впечатлился Егор и закатал рукава рубахи.

– Ваш оптимизм – да Богу в уши, – пробормотал Генрих, с явной неохотой расставаясь с дорогой вещью. – Как бы вам самой под фанфары не загреметь, Алимпия Аркадьевна.

Глава 7

Сжав пожелтевший лист дрожащими от волнения пальцами, Карл Натанович в который раз перечитывал такие важные тогда и такие бесполезные сейчас строки:

– Я, Аркадий Маркович Брукович, завещаю… своей дочери Алимпии Аркадьевне Брукович… до ее совершеннолетия… Опекуном назначаю своего деверя Карла Натановича Мишкунова… – Крупная слеза выкатилась из-под очков, упала на выцветшую от времени бумагу – она неплохо сохранилась, но за давностью лет уже не представляла никакой ценности.

– Дядюшка, ну не терзайте себя, – сказала Липа и погладила доктора по сгорбленной спине. – Время вспять не воротить, зато мы теперь знаем, кто убил нотариуса – его помощник Ираклий Дробный.

– Череп с вмятиной от кочерги, лоскуты одежды, и, главное, ботинок, в котором он спрятал настоящее завещание – всё тому подтверждение, – добавил Генрих фон Кроненберг, вольготно развалившись в кресле. – Ради установления истины я даже своим кашемировым пальто пожертвовал.

– Ох, и не говорите, знаем мы ваши жертвы, – скривилась Алимпия и попыталась забрать у дяди завещание. – Я уберу его в папку кузнеца, там ему самое место.

– Нет! – воскликнул Карл Натанович, оттолкнув ее руку. – Оно не имеет к нему никакого отношения и будет лежать в моем архиве. – Аккуратно сложив бумагу, он убрал ее во внутренний карман сюртука: «Потом переложу куда решил». – Деточка, а мы с Генрихом сегодня такое важное дельце устроили! – сказал он, заблестев глазками. – В душеприемном доме учредили научный институт по изучению патологий головного мозга, да с фармакогнозивным отделением.

– Я уже облобызал дорогую Алимпию во все доступные места, – засмеялся Генрих. – И высказал особое почтение ее плюшевому другу Какушу, если не ошибаюсь?

– Верно, Какуша, – проговорила Липа, порозовев щеками. – Только теперь на его жилетке не хватает одной бриллиантовой пуговки, придется заменить обычной. Что ж, долг платежом красен: вы помогли нам с Егором, я – вам.

И словно в подтверждение ее слов с дивана раздался раскатистый молодецкий храп. Все дружно посмотрели на спящего Кравцова.

– Наш друг гризли вчера щедро набрался за ужином, – захохотал Генрих, – Катерина еле успевала увертываться от него похотливых лапищ.

– Тише вы! – зашипела на него Липа, присев на стул. – Пусть выспится. Его история закончилась. Кстати, почему вы назвали его гризли, и на чем все-таки основывались ваши ночные умозаключения?

– Очень интересная тема, – откликнулся Кроненберг, закинув ногу на ногу. – Охотно поясню: ваш покойный кузен Гектор упомянул гризли в своих, гм, воспоминаниях, наряду с куницей и косулей. Я сначала не придал большого значения воспаленному воображению баронета, но после вашего визита в больницу, повторно изучив свои записи, пришел к выводу, что его фантазии имеют под собой реальную основу. Затем, уточнив у вашего дядюшки некоторые детали касаемо того злополучного дня, когда погиб стряпчий Кнопп, я легко воссоздал череду последующих трагических событий, произошедших в вашем доме. Должен признаться, что идея проверить свои догадки в одиночку меня совсем не радовала, поэтому я решил поделиться ею с вами – произвести, так сказать, взаимовыгодный обмен информацией. Со своей стороны я условия выполнил, теперь ваш черед, дорогая Алимпия. Не томите же, дайте поглазеть на семейную реликвию Бруковичей! Существует ли желтый алмаз на самом деле или он всего лишь придумка алчных завистников?

– Но я вам ничего не обещала, – беспредельно удивилась Липа.

– Вы – нет… – Генрих деликатно кашлянул в кулак и выразительно глянул на Карла Натановича, суетливо рывшегося в ящике стола.

– О, дядя!

– Что такое? – Доктор неохотно оторвался от важнейшего дела и смущенно поправил очки. – Да, детка, это я сказал Генриху, что ты являешься хранительницей Звезды Брука.

– Но зачем?!

– Ну, гм…

– Вы что, любовники?! – ошалела от собственной догадки Липа.

– Окстись, ненормальная! – воскликнул доктор, перекрестившись.

– О таком счастии мы и помыслить не могём! – Генрих запрокинул прилизанную маслом голову и от души рассмеялся. – Просто ваш дядя – редкостный хвастун, что является побочным эффектом вдовьей наливочки.

Карл Натанович на выпад коллеги что-то невнятно пробормотал, стыдливо спрятав бегающие глазки за окулярами.

– Тем не менее, неужели вы склоны верить пьяной похвальбе? – спросила Липа у Кроненберга. – На вас это никак не похоже.

– Тем не менее, мне хотелось бы взглянуть на бриллиант, – гнул свою линию Генрих. – Вы можете удовлетворить мое любопытство, дорогая Алимпия?

– Что ж, попробую, – сдалась без боя Липа и, захлопав ресницами, зачастила: – Желтым алмазом в народе называют янтарь. У тетушки Людвиги были изумительные янтарные спицы, которыми она связала для Андрейки чудные вещицы… Я вам сейчас покажу! – Она подхватилась со стула и шмыгнула к двери.

– Не утруждайтесь! – остановил ее Кроненберг. – Меня мало интересуют описанные штанишки – мне их на работе, знаете ли, хватает. Было бы неплохо взглянуть на само орудие труда.

– Так я за ним и пошла, – вежливо отозвалась Липа и скрылась за дверью.

– Жду с нетерпением, – проговорил Генрих, хитро взглянув на доктора.

– Я же просил вас… – умоляюще произнес Карл Натанович.

– О, нет! – Генрих взмахнул рукой. – Я ни в коем случае не претендую на вашу святыню. Повторюсь, исключительно из чистого любопытства.

Немного поколебавшись, доктор перегнулся через стол и доверительно зашептал:

– Я сказал вам истинную правду: Звезда Брука существует, но, боюсь, вы никогда ее не увидите. Да я и сам ее воочию ни разу не лицезрел, посему нижайше прошу не докучать племяннице просьбами. Она скорее руку себе отгрызет, чем покажет кому-либо отцовый бриллиант.

– Вот как?! – Кроненберг откинулся в кресле. – Нечто подобное я и полагал. Что ж, будем считать, что Звезды Брука не существует в природе, – сказал он и, лукаво подмигнув, закончил: – Надеюсь, Алимпия будет благоразумна и не всучит мне свою окровавленную конечность.

Часть 3. Настоящее

Глава 1

На часах семь вечера.

Надев пальто, Хельга Маккиш вышла из дома и, шурша опавшей листвой, подошла к калитке. Лязгнув рычажком щеколды, оглянулась на притихший дом. Осенней грустью всколыхнулись в душе детские воспоминания.

Как давно это было, почти четверть века назад…

***

Маленькую Хельгу Старый дом притягивал своим мрачным величием. Огромный, бревенчатый, с высокой мансардой под широкой крышей, он прятался в кустах жасмина и сирени в самом конце улицы, на которой они жили. И надо было пройти совсем немного, чтобы очутиться у его резных ворот, но она не могла нарушить строгий наказ отца не подходить к таинственному дому.

«Там живет злая ведьма, которая заманивает к себе маленьких детей, – пугал он ее страшным голосом. – Она превращает их в розовых поросят и в сочельник продает на базаре».

«А почему дом называют Старый?»

«Потому что он был построен в давние-давние времена, задолго до прихода в эти края цивилизации».

«А почему он до сих пор не развалился?»

«Потому что он заколдованный!»

Но Хельга знала, что на самом деле отец просто-напросто оберегал ее – ведь дом стоял на краю леса, а в таких глухих и безлюдных уголках нетрудно попасть в большие неприятности.

Однажды Хельга решила навестить отца на фабрике. Дождавшись, когда няня ушла по своим делам, она слезла с дивана, надела красные туфли – папин подарок, и на цыпочках вышла из дома на улицу.

Этот глупый кот сразу все испортил! Он сидел в канаве, запутавшись задней лапкой в проволочной сетке, ограждающей пустырь напротив их дома, и жалобно мяукал.

Разве могла храбрая пятилетняя девочка пройти мимо?! В новых туфлях и белом платье Хельга залезла в лужу. Освободив котенка, она прижала его к себе, с добрым намерением отнести домой и накормить овсяной кашей, оставшейся после завтрака.

Но кот кашу не любил, поэтому начал царапаться и кусаться. Пришлось его выпустить. Бедняга дохромал до середины дороги и принялся вылизывать пострадавшую лапку. Хельга бросилась к нему, но котенок фыркнул и отпрыгнул в сторону: «Вот так больной!»

– Ты хочешь поиграть? – спросила она и подкралась к шустрику. – Кис-кис-кис! – Она протянула руки, чтобы схватить его, но наглец вдруг юркнул в широкую щель между досками забора и был таков.

– Эй, ты куда? – огорчилась Хельга и протиснулась вслед за ним в чужой двор.

Колючей преградой встали на пути кусты жасмина. Цветочный аромат закружил голову, но настырное желание поймать кота толкало ее вперед.

Продираясь на четвереньках через заросли, Хельга наконец-то выбралась на лужайку и вдруг увидела перед собой дом – тот самый, в котором жила колдунья!

В трепетном волнении она покосилась на могучее дерево с прислоненной к нему метлой и смело зашагала по мягкой траве к дому, который так приветливо помахивал ей кружевными занавесками на распахнутых окнах, да и в целом выглядел милым и уютным.

Высокое крыльцо с широкими ступенями. Кованый фонарь над дверью. Просторная веранда, а перед ней стройные деревца с ярко красными ягодами.

– Рябина! Как красиво! – Хельга вздохнула полной грудью свежий вечерний воздух и зажмурилась. И вдруг сквозь стрекот цикад внезапно услышала чей-то грустный голос: «Боже помоги… у реки… от бедного козла…»

– Говорящий дом, как же я могу тебе помочь? – спросила она тихонько, но ответа не услышала, потому что большое пуховое облако вдруг укутало ее с головы до ног и нежно опустило на землю.

Очнулась Хельга в незнакомой комнате на чужом диване под клетчатым пледом. Заворочавшись, она нечаянно скинула плед на пол к ногам темноволосого мальчишки в синем спортивном костюмчике. Он протягивал ей кружку с горячим молоком и пыжился от важности.

– Мама нашла тебя на лужайке, – сказал мальчик, – ты спала под деревом.

– А где котик? – спросила Хельга и потерла глаза.

– Какой котик?

– Серый и пушистый. Такой хорошеньки-и-ий!

– Ты была одна, – сказал мальчик и насупился: он ей не поверил.

– Я встречала папу, – как можно убедительнее проговорила Хельга, – но встретила котенка. Я его распутала, а он забежал к вам в сад. Вы мне его отдадите?

– Молоко возьми, пока не остыло…

– А еще ваш дом со мной разговаривал! – выпалила вдруг она. – Он сказал: «Боже помоги у реки от бедного козла», но я не успела, спросить, где эта река с козлом – я уснула.

– Всё враки! – разозлился мальчик. – Дом не может разговаривать, он не живой. Это моя мама просила Бога уберечь меня от бед и зла, а ты подслушала! И про кота ты придумала, чтобы забраться в наш сад и увидеть привидение.

Горькая незаслуженная обида защекотала нос.

– Ты… ты… ты… – С трудом сдерживая слезы, Хельга ударила обидчика по плечу. Молоко выплеснулось и обожгло мальчишке руку. Он завопил и выронил кружку.

На детский крик из кухни вышла женщина. В ее темных волосах сверкал желтый камень.

– Эдвард, в чем дело? – спросила она строгим голосом. – Почему наша гостья плачет?

Позабыв про обиду, она во все глаза уставилась на ведьму.

– Меня зовут Хельга, – пролепетала она, – и я заблудилась,

Скользнув взглядом по испачканному ковру, женщина подошла к дивану, подняла с пола плед и присела рядом.

– Меня зовут Берта, – сказала она и улыбнулась, – а криворукий мальчик – мой сын Эдвард. Ему десять лет, и он очень любит яблочный пирог с молоком. А ты любишь яблочный пирог?

– Я с удовольствием съела бы кусочек, но мне надо встретить папу. Пожалуй, я пойду.

– Как хочешь, – сказала Берта, мягко качнув красивой головой.

Хельга спрыгнула с дивана, расправила мятое платье и пошла к двери, но на полпути остановилась и обернулась.

– А правда, что в вашем саду живет привидение? – спросила она бойко.

– Нет, конечно, – ответила Берта и посмотрела на мальчика. – Эдвард, ты опять пугаешь гостей?

– Потому, что она глупая! – выпалил он и опустил глаза.

Переливчатая трель дверного звонка раздалась очень вовремя.

– Вот и твой папа, – сказала Берта и, подойдя к двери, щелкнула замком. – Входите, пожалуйста.

Отец порывисто шагнул в комнату и подхватил Хельгу на руки.

– Малыш, если ты еще раз уйдешь из дома без разрешения, всех твоих Барби заберет няня. Ты поняла? И скажи спасибо тёте… э-э-э… – Он повернулся к Берте и вдруг замер с открытым ртом.

В комнате стало очень тихо.

Хельга прижалась к отцу, обхватив его за крепкую шею.

Эдвард, насупившись, разглядывал покрасневший палец.

– Меня зовут Роберта Маккиш, – произнесла Берта, – а вы, должно быть…?

На кухни тренькнул колокольчик, это сработало реле таймера на плите: пирог был готов.

– Прошу простить, – сказала Берта, не дождавшись ответа, и вышла из комнаты.

– Я – Эдвард, мамин сын, – сказал мальчик и дернул отца за рукав свитера. – Это я укрыл пледом вашу дочку.

– Спасибо, дружище, – очнулся наконец-то папа. – А я – дядя Карл, приятно познакомиться.

Из кухни вернулась Берта. Она вложила в руки Хельги теплый ароматный сверток и сказала:

– До свидания, Хельга. До свидания, Хельгин папа. Приятного вечера.

– Да-да, – промямлил отец, – мы живем через дорогу, почти соседи, но не совсем… и я хотел бы вас попросить… вернее предложить… впрочем, в другой раз. Спасибо за пирог и за дочь. Пока, Эдвард! И вам приятного вечера, Берта. Ох, простите, совсем забыл: меня зовут Карл… Карл Краниц.

Стараясь не помять пирог, Хельга прильнула к папиному плечу. Он осторожно поцеловал ее в макушку, и они ушли.

***

Хельга выросла, а дом почти не состарился. Добротный, двухэтажный, из массивных сосновых бревен, снаружи он выглядел крепышом, а вот планы на ремонт внутренних помещений рухнули с внезапной болезнью Эдварда, ее мужа.

Не в силах отогнать грустные мысли она прислонилась спиной к калитке: «Работа не волк, в лес не убежит».

Хельга никогда не работала. Отец оплачивал ее обучение сначала в колледже, потом в институте в Бигровене. Получив диплом, она вернулась в Ровенбрик и сразу вышла замуж. За мальчика в синем спортивном костюмчике, за красавца Эдварда. Через два года родился их сын Андрон, а через пять лет пришла беда.

Эдварда уволили с работы. Болезнь начала прогрессировать и окружающие стали замечать неадекватное поведение мужа. Тяжело было вспоминать его внезапные приступы ярости, безудержное стремление доказать всем и вся, что он здоров, что может работать, что его увольнение лишь вынужденная мера. Он вбивал мелом в грифельную доску непонятные формулы и цифры, пытаясь объяснить семилетнему сыну динамику роста акций на фондовых биржах: «Боже мой!»

Поддержки от отца ждать не приходилось. Пристроив Хельгу в «хорошие руки», он продал фабрику и уехал в Бигровен, женившись на заядлой коллекционерке раритетной мебели. Вырученные от продажи фабрики деньги пошли на погашение взятого кредита.

На первом этаже внезапно распахнулось окно, наполнив сад нежным блюзом: «Берта…»

После массажного салона ее свекровь всегда любила пропустить стаканчик-другой, наслаждаясь заунывной меланхолией. С годами Роберта Маккиш стала немного эксцентричной, однако по-прежнему оставалась безупречно красивой, как и в молодости.

Хельга перевела взгляд на окно мансарды, откуда сквозь неплотно задернутый тюль выглядывал курносый нос Эдварда, и помахала рукой: «Интересно, Марк с ним?» Она одобряла «звездное» хобби сына и не возражала, если соседский парнишка засиживался у них в гостях до позднего вечера.

Толкнув калитку, она вышла на улицу.

Из почтового ящика выпала яркая листовка «Манфред Мишкун: свежая струя в городе» и спланировала под ноги. Очередной кандидат метил в губернаторы…

– Лишь бы не обрызгал, – усмехнулась Хельга и, втоптав ее каблуком в рыхлую землю, ускорила шаг, чтобы не опоздать на работу.

***

Должность дежурной медсестры в частной клинике «Дом кенаря» она получила благодаря Берте. Владельцем клиники был доктор Кронбик, давний приятель свекрови.

Добираться до работы приходилось на рейсовом автобусе, который регулярно курсировал между Ровенбриком и Бигровеном. Не доезжая до конечной остановки, Хельга выходила и шла пешком вглубь заповедника. Заботами нынешнего губернатора дорогу в клинику проложили быстро и добросовестно. На автомобиле время в пути пролетело бы незаметно, но она машину не водила, поэтому, чутко прислушиваясь к шелестящей листве, быстро шагала по асфальту.

В эту часть заповедника хищники забредали крайне редко – сказывалась близость города и людей. Тем не менее, местные егеря позаботились возвести вдоль дороги сетчатое ограждение из оцинкованной проволоки.

Через пятнадцать минут Хельга вошла на территорию клиники.

Вдоль забора тянулись заросли клещевины – изумительно красивое растение, но довольно опасное, с темно– зелеными листьями, изрезанными бордовыми прожилками, а на восковых стеблях – красные ёжики плодов.

– Хельга, приветствую! – На «лесных» воротах сегодня дежурил Лунёв – высокий блондин с квадратной челюстью.

– Привет, Матвей. Гордон в Канарейке?

– Вроде да. Но лучше уточни у Карлоса. – Он кивнул в сторону центральных ворот.

– Так и сделаю, спокойного дежурства.

– Принято.

***

Трехэтажный «Дом кенаря», а по-простому Канарейка, был выкрашен в зеленый цвет и хорошо просматривался среди деревьев. Садовник уже включил наземную подсветку у фасада и парадного входа. Хельга повернула на гравийную дорожку и пошла к южному крылу здания, где находились кабинет и лаборатория доктора Кронбика.

Гостевых номеров в клиники было немного – всего двенадцать. Располагались они преимущественно на втором этаже и были оборудованы всем необходимым для комфортного проживания обеспеченного клиента, страдающего легким психическим расстройством на фоне быстро развивающейся депрессии. Чтобы не провоцировать нервные срывы у страдальцев, обслуживающему персоналу было запрещено произносить вслух слова: больница, лечебница, палата, пациент. Их заменили более «домашними»: гостевой дом, номер, клиент, а для полной релаксации невротиков в северном крыле обустроили бильярдную, библиотеку и мини-кинотеатр, но первое место в топе посещаемых ими мест всегда занимала оранжерея.

***

У шлагбаума, заложив руки за спину, стоял приземистый крепыш Карлос Канторе.

Он лениво перекатывал во рту леденец на палке, и с наглым интересом поглядывал на Хельгу.

– Привет, – сказала она и помахала рукой. – Кронбика видел?

Карлос выплюнул палочку и вяло произнес:

– Док в теплице.

– Спасибо, ты очень любезен.

– Я знаю, – ухмыльнулся охранник.

Мать Карлоса, Матильда Канторе, работала в клинике сиделкой, поэтому упросила доктора пристроить сюда и своего непутевого сына. В принципе Карлито был неплохим парнем, но горячая южная кровь порой била ему в голову, ослепляя разум. И если мелкие шалости вроде разбитых витрин и поцарапанных машин еще удавалось сгладить, то последний «зов крови» мог закончиться для Карлоса очень печально: задавленный им на ночной трассе громадный лось оказался хозяином стрип-клуба «Ночные стражи» колумбийцем Мигелем, блуждающим в свете неверных фонарей в смысле поиска жизни, а конкретно – по нужде. Отливать он решил почему-то на противоположной от припаркованного джипа стороне: там вид живописней, за что и был сбит красной «Хондой» Карлоса на полпути к заветной цели.

Одурманенные алкоголем оппоненты столкнулись на разделительной полосе. Фетровая шляпа пешего Мигеля осталась лежать на лобовом стекле «Хонды», зацепившись за щетку стеклоочистителя, а сам хозяин ночной жизни, отброшенный помятым капотом на обочину, громко храпел, широко раскинув ноги в черных лосинах. Пенистая пахучая лужица растеклась на асфальте между жирных ляжек ценителя красот природы.

Свидетелем пьяного столкновения стала проезжавшая мимо на велосипеде блюститель правопорядка младший сержант Корниш. Она-то и вызвала дежурный наряд полиции. И лишь благодаря комиссару Макговерну, вернее его супруге Диндре, Карлосу удалось избежать тюремного заключения и отделаться изрядным штрафом в городскую казну. Впрочем, как и Мигелю.

Хельга невольно улыбнулась, припомнив ту историю. Но охранник понял ее улыбку по-своему. Достав из кармана конфету, он с нагловатой ухмылкой, явно подсмотренной в гангстерских фильмах, хрипло спросил:

– Хочешь пососать мой леденец, крошка?

Стараясь не расхохотаться в лицо глупому парню, Хельга покачала головой и поспешила в теплицу.

***

Небольшая оранжерея располагалась в куполообразной пристройке к южному крылу. Попасть в нее можно было как через парадный вход, так и со стороны парка. Хельга предпочла второй вариант.

Стараясь не стучать каблуками по плитке, она направилась вглубь оранжереи, где, по словам Матильды, доктор Кронбик любил отдохнуть за чашкой жасминового чая.

Поглядывая по сторонам, Хельга пробиралась сквозь заросли папоротника и разросшейся юкки, поражаясь трудолюбию садовника Акима, за несколько месяцев сотворившему настоящее чудо – маленький филиал рая на земле. Чего здесь только не было: манговые и оливковые деревья, кокосовые и финиковые пальмы, апельсины, мандарины, лимоны! Яркими цветочными пятнами вспыхивали на фоне зелени экзотические орхидеи, душистые азалии и магнолии, олеандры и…

«Водопад?!» – Нырнув под арку, обрамленную белоснежными звездочками «свиных ушек», а по-научному, стефанотиса, Хельга оказалась на поляне. Искусственный фонтан в виде наскального водопада умиротворяюще журчал, наполняя декоративный пруд с лилиями.

Доктор Гордон Кронбик сидел в бамбуковом кресле и что-то писал в синей тетради. Его белый халат небрежно висел на импровизированной вешалке – засохшей ветке карликового баобаба. Перед креслом на столике стояли заварочный чайник и хрупкая чашечка с серебряной ложечкой на блюдце.

– Добрый день, – сказала Хельга. – Извините, что потревожила, но мне надо с вами поговорить.

Доктор захлопнул тетрадь.

– Что-нибудь с Андроном? – вместо приветствия спросил он, что не было проявлением высокомерия, скорее – недовольства. Тревожить его в оранжерее позволялось лишь кудеснику Акиму.

– Нет, с сыном все в порядке, меня беспокоит Роберта…

– С Бертой я сам разберусь. Что-нибудь еще? – Он взглянул на часы, поднялся, сдернул с баобаба халат, спрятал в карман тетрадь и холодно произнес: – К сожалению, у меня мало времени. Мы можем перенести разговор на другой день?

– Нет! – выпалила вдруг Хельга. – Потому что он касается и вас лично.

– Вот как?! – Он снова уселся в кресло и сложил на груди руки. – Тогда снимайте ваше прелестное пальто и присаживайтесь. Итак, я вас слушаю.

«Моя маленькая победа!» – Она проворно скинула верхнюю одежду на спинку соседнего кресла и осталась в зеленом платье из джерси.

– Доктор, я очень благодарна вам за врачебную помощь, оказанную моему мужу, – начала она издалека, – вы облегчили его невыносимые страдания, которые так терзали его перед смертью. Болезнь сожрала Эдварда в одночасье, хотя он никогда не жаловался на здоровье, тем более на головную боль. Он был молод и красив, у него рос сын… – Ее голос задрожал, глаза наполнились слезами. – Скажите, как такое могло случиться?

– Сначала вы должны успокоиться, – Кронбик достал из халата платок и протянул Хельге. – Прошел уже значительный срок, и вы должны были смириться с потерей. Однако вы опять задаетесь вопросом, на который я дал вам развернутый ответ еще два года назад. Тем не менее, готов повториться, но сначала… вот, держите, я не притрагивался, холодным – он даже полезней. – Он сунул ей в руки чашку с остывшим чаем и продолжил: – Болезнь не выбирает молодых или старых, красивых или уродов. Человек сам порождает ее в себе, культивирует в своих негативных мыслях и чувствах. Она завладевает его разумом, и когда он больше не можем контролировать свои отрицательные эмоции, вот тогда болезнь поражает тело. Отрицательная энергия нашей души переходит в телесный недуг. По мировой статистике десять процентов людей умирают от старости, около двадцати процентов – в результате несчастных случаев, и семьдесят процентов людей умирают от болезней. Если же рассматривать конкретный случай, то здесь наиболее вероятна генетическая предрасположенность.

– Почему вы считаете, что именно наследственность является причиной образования опухоли? – спросила Хельга.

– В свое время вы наверняка изучили всевозможную специализированную литературу на данную тему. И, стало быть, прекрасно осведомлены о причинах возникновения глиобластомы, а уж сделать выводы методом исключения совсем не сложно. Я прав?

Она кивнула.

– Но вам отчего-то хочется услышать их от меня. Что ж, извольте! – Закинув ногу на ногу, Кронбик вальяжно развалился в кресле. – Первым пунктом исключаем радиационное излучение, поскольку Эдвард не был ни физиком– ядерщиком, ни агентом спецразведки. Так же он не работал ни на химическом, ни на каком-либо другом производстве с риском возможного облучения, а был, насколько мне известно, простым финансовым аналитиком. Верно?

Хельга лишь молча вертела в руках пустую чашку.

– Пункт второй. – Он отобрал чашку и поставил на стол. – Поскольку медицинское обследование ваш муж игнорировал – ведь у него ничего не болело, как вы говорите, то определить наличие доброкачественной опухоли, переросшей затем в злокачественную, не представлялось возможным. Косвенные факторы, такие как: наркотики, алкоголь, курение, способные в избыточных количествах подтолкнуть к возникновению патологического процесса, исключаются априори. В итоге остается то, что остается – наследственность. – Закончив свой монолог, Кронбик опять взглянул на часы и тихо спросил:

– Вы знакомы с генеалогическим древом покойного супруга?

– Нет.

– Неужели свекровь не поведала вам тайну родового проклятья? – Вкрадчивый голос доктора раздался вдруг у самого уха. Левой рукой он облокотился на спинку ее кресла, а правой уперся в подлокотник, буквально нависнув над ней.

– Какую еще тайну? – пробормотала Хельга.

– Значит, не знаете, – констатировал он. – Впрочем, спросите Роберту сами – очень занимательная история! Может быть, в ней вы и найдете ответы на свои вопросы, а сейчас прошу меня извинить. Я и так опаздываю из-за вас на важную встречу. – Он оторвался от Хельги, достал телефон и неторопливо двинулся к выходу.

– Подождите, я не закончила! – воскликнула Хельга. – Последний, самый важный вопрос: моего сына ждет та же участь, что и Эдварда? Тогда, два года назад, вы сказали, что с Дроней все будет хорошо, что вы имели в виду? Ответьте же мне!

Кронбик по инерции продолжал идти, но она увидела, как напряглась его спина. Вот он развернулся и решительно направился обратно. Остановился возле баобаба и раздраженно бросил:

– Значит так, дорогуша! Я имел в виду, что генетически болезнь может и не проявиться, но ваша логика, видимо, пошла другим путем. Что вам от меня угодно? Говорите прямо! – Мочки его ушей запылали алым цветом.

«Дроня бы сказал, что он похож на цветущий кактус», – подумала она, и на душе стало легко и спокойно.

Хельга подошла к баобабу, нежно погладила сухую ветку и, устремив на доктора уверенный взгляд, тихо спросила:

– Мне угодно знать, чьи сперматозоиды вы подсадили в мою яйцеклетку семь лет назад?

– Что за чушь вы несете?! – прошипел ей в лицо Кронбик и неожиданно добавил: – Вы вкусно пахнете. Сандалом, верно?

В ту же секунду Хельга вдруг почувствовала на своей спине его руки. Они нежно поглаживали мягкую ткань платья, опускаясь все ниже и ниже. Но вместо того, чтобы одернуть наглеца, она стушевалась и робко произнесла, словно оправдываясь:

– Берта недавно проговорилась, что у Эдварда была редкая группа крови – четвертая, у меня – вторая, а у Дрони почему-то первая. Что же вы скрываете?

– Роберта много пьет последнее время… – Губы Гордона мягко коснулись ее виска.

У нее вдруг закружилась голова, и мурашки побежали по телу: «Боже мой! Еще не хватало им увлечься».

Пронзительный звук полицейской сирены заставил Хельгу вздрогнуть. Она отпрянула от Кронбика и устремилась к фонтану. Обернулась, успев заметить растерянность на его красивом лице.

– Мне надо ответить, – сказал он и, повернувшись спиной, поднес к уху телефон. – Да, дорогая, я освободился. Скоро буду!

Кронбик уходил от нее все дальше и дальше, пока совсем не скрылся в зарослях папоротника.

– Что же это было?! – прошептала Хельга, приложив дрожащие пальцы к пылающим щекам. – Он опять сбежал от меня, чертов старый лис. Вот что это было!

Глава 2

Андрону исполнилось десять лет, и он был точной копией своей матери, Хельги Маккиш: с шапкой светлых вьющихся волос и зелеными глазами. Когда он был совсем маленьким, она ласково называла его Дроней. И даже когда подрос, то все равно остался Дроней, потому что уже привык.

Дроня медленно приоткрыл дверцу дубового комода. Раньше он стоял в кабинете отца, но после его смерти рабочие затащили комод на чердак, куда обычно отправлялись все ненужные вещи. Ничего интересного не увидел, кроме ровных стопок постельного белья, пропитанного запахом сушеной лаванды, и также медленно закрыл, стараясь не скрипеть дверцей.

Потом подошел к грифельной доске, постучал костяшками пальцев по плоскости. Доску тоже перенесли из кабинета, загородив треснутое зеркало из прихожей. А рваное поролоновое кресло здесь так и стояло, вплотную придвинутое к окну. Как и ржавая пружинная кровать в углу, и круглый стол посередине мансарды, застеленный плюшевой скатертью в подозрительных пятнах. Из-под стола однобоко выглядывал старый потертый чемодан, который обычно лежал под кроватью. Короткими пинками Дроня загнал его на прежнее место. Вернулся к комоду. Выдвинул нижний ящик и достал бинокль.

По правде говоря, бинокль принадлежал Марку, школьному приятелю. Он был старше Дрони на целых четыре года, но это не мешало их дружбе, сплоченной общим интересом. Но сегодня Марк не пришел, и Дроне придется глазеть на ночное небо в одиночестве.

Провалившись коленками в рыхлый поролон, он навалился животом на спинку кресла, поднес бинокль к глазам и принялся обозревать близлежащие окрестности.

«Ничего интересного, – подумал грустно. – Прохожие, словно муравьи, снуют туда-сюда, спешат куда-то… А это еще что?!»

Дроня отпрянул от бинокля и осторожно выглянул в окно. Возле калитки стояла рыжая девчонка в красном комбинезоне. Вытянув вверх руку, она смотрела прямо на него.

– Не может быть… – Он вновь поднес бинокль к глазам – огромный кукиш никуда не исчез. – Очень смешно! – Дроня нахмурился и потряс кулаком в ответ.

Девчонка беззвучно рассмеялась и вприпрыжку поскакала вверх по улице. Следом за ней, откуда ни возьмись, потрусил большой красивый пес с золотистой шерстью.

Разглядывать прохожих сразу расхотелось.

Дроня убрал бинокль в ящик, и, засунув руки в карманы, прошелся вразвалочку вокруг стола и остановился в раздумье.

«Чем бы таким заняться, лишь бы ничего не делать?» – подумал он, почесав затылок. Его взгляд тут же упал на кровать, под пружинами которой темнел коричневым пятном старый чемодан: «О! То, что надо. Но почему он всегда заперт? Что же там такого интересненького прячут…»

Дроня заерзал животом под стальными пружинами. Пыхтя, вытащил чемодан из– под кровати. Странно, но сейчас он не был заперт. Блестящие загогулины легко выскочили из пазов, он смело откинул крышку и разочарованно присвистнул: какие-то серые тряпицы, да носовые платки, распиханные по углам. Вывалил содержимое на пол и озабочено осмотрел чемодан со всех сторон. Он искал потайной карман или хотя бы рваную подкладку, за которую обязательно что-нибудь должно завалиться, что-нибудь, этакое, секретное. Но «интересненькое» пряталось вовсе не в чемодане, а выглядывало из тряпичной кучи на полу. Он не сразу его заметил – увидел лишь, когда начал складывать серые тряпицы обратно. Это был обычный журнал. Только не цветной, а черно-белый, на непонятном языке и со странными снимками – сейчас так не фотографируют.

Дроня повертел обложку и так и этак и на оборотной стороне переплета увидел год издания: 1950: «Ого, какая древность!»

Он раскрыл журнал и уставился на первый, попавшийся на глаза снимок: «Одна тысяча девятьсот тридцать первый год… так-так: бабочки, цветочки, бревенчатый домишко… местный Карлик-нос с саженцами…»

Перескочил взглядом к другому снимку: «А это что за мрачная троица: лохматый бородач в пиджаке, хмурая тетка в платке и бровастый доходяга?! Совсем недобрые у них лица, но какие-то смутно знакомые. Ладно, потом додумаю».

Он перелистнул страницу: «Так-так, а вот и серые тряпицы». На фотографии трое мужчин в длинных балахонах испуганно жались друг к дружке, сидя на ступенях бревенчатого домишки.

«Чудики», – подумал Дроня и снова перевернул страницу: маленькая девочка с зайцем. Внизу год: 1941, и непонятные слова.

Та же девочка с зайцем оказалась и на соседнем фото, но уже в компании хипповатого парня. Однако интерес у Дрони вызвал только заяц, слишком похожий на того, что сидел сейчас на подоконнике в лестничном пролете между первым и вторым этажами: «Прямо брат-близнец».

Еще один снимок привлек его пристальное внимание: женщина в светлом платье заплетает косу у окна. На заднем плане, во дворе непонятная фигура ковыряется в лопухах. Лица полностью не разглядеть, но слишком примечателен нос: «Ага, тот же типчик, что деревья сажает».

Он зачем-то потер пальцем лысую голову садовника: «Наверное, клад закапывает. Та-ак, что там дальше… ага, цветочки на лугу, бабочки на цветочках, волосатик-хиппи подковывает лошадь, «балахоны» обедают… и снова бабочки-цветочки, пчелки-мотылёчки».

Дроня закрыл журнал и отложил его в сторону.

На чердаке начало быстро темнеть. Лампу зажигать не хотелось, поэтому он наскоро запихнул тряпье обратно, задвинул чемодан под кровать и огляделся: «Порядок! Она даже не заметит, что я здесь был, если только мама не проболтается».

С некоторых пор Берта стала слишком раздражительной и запрещала Дроне бестолково сновать по дому. Особенно подниматься в мансарду и спускаться в подвал.

Дроня полагал, что она боится привидений, поэтому вместе с Марком проверил на всякий случай и подвал. Привидения там точно не водились, а водились: запасной генератор, бойлер и старая стиралка, еще насосы и газовые баллоны, вино, компоты и варенье.

Спрятав журнал под футболкой, Дроня покинул чердак и пробрался в свою комнату. Положил трофей под матрас, надел толстовку и спустился в гостиную.

***

Как обычно по вечерам Берта сидела на кухне и пила какао с коньяком. Дроня поморщился, унюхав его противный запах. Сейчас она полезет в холодильник за мороженым, потом включит нудный музон и будет раскачиваться на стуле, пока ни уснет. Тогда он доест мороженое и тоже пойдет спать. Однако сегодня этого не случилось.

При его появлении, Берта оставила в сторону кружку и пальцем поманила Дроню к себе.

– Какао будешь? – спросила она и дернула плечом, сверкнув на миг желтым камнем на вороте халата. Берта никогда с ним не расставалась и цепляла булавку на всякую свою одежду, даже домашнюю.

– Нет, бабушка! – отомстил Дроня. – Я пью только чай с лимоном.

– Не называй меня так, глупый мальчишка. – Она взяла кружку, допила какао и смешно причмокнула. – Тогда садись за стол, будем пить чай с лимоном.

Дроня не очень-то любил, когда Берта была навеселе, но зато в таком состоянии она могла рассказать кучу прикольных историй, которые на трезвую голову и не вспоминала.

Взобравшись на высокий стул, он наблюдал, как она нетвердой рукой нарезает совершенно ровные кусочки яблочного пирога. Чай он решил налить себе сам.

– Ба, страшилки расскажешь?

– А надо?

– Угу.

– Может, про проклятье Мякишей?

– Не, про хлеб не хочу, – сказал Дроня, сморщив нос, – верняк, будет что-то типа «Дети колобка в полнолуние покрывались хрустящей корочкой» или «Булочник– убийца выковыривал из батона мякиш и пожирал его вместе с колбасой на завтрак». Жесть! Прям кишки сводит от страха.

– Дурашка, – улыбнулась Берта. – Это раньше были Мякиши, а теперь – Маккиш. Усёк?

– Усёк, и чё?

– Тогда жуй пирог и не перебивай. Но то, что услышишь, ты не должен никому рассказывать: ни маме, ни друзьям, ни соседской кошке. Никому! Тебе понятно?

– Поняфно! – Дроня послушно кивнул и запихнул в рот сразу два куска пирога. – Я фоглафен с уфлофиями договора.

Слегка пошатываясь, Берта поднялась из-за стола и направилась к буфету. Поскрипела дверцами и вернулась к столу с бутылкой и пузатым стаканом. Плеснула в него коньяка, залпом выпила, опять причмокнула и принялась прохаживаться взад-вперед по кухне.

– Много веков назад на месте Ровенбрика было обычное урочище…

Подперев ладонью щеку, Дроня рассеянно наблюдал за ее променадом, стараясь не упустить ни слова из бабусиного рассказа, чье начало, конечно, было не то, чтобы захватывающим, но в дальнейшем интерес представляло.

– Как и положено, к небольшой деревушке прилагалось местное кладбище с часовней. И называлось то поселение Ведьмин трон. Если верить легенде из путеводителя по городу, в темные времена средневековья урочище служило надежным пристанищем несчастным людям, преследуемым инквизицией за колдовство, потому что располагалось оно среди болотистой местности в чащобах непроходимого леса. О, как! Но шли годы, и деревенька вымерла, лес поредел, болото иссохло и поросло мхом. На старом кладбище осталось лишь несколько надгробий да белая часовня. И наткнулся однажды на это самое место сбившийся с дороги усталый путник. Решил привал устроить. Привязал коня к раскидистому дереву, а сам в часовню зашел. Чиркнул огнивом – перед образами тень неясная встрепенулась. Дева бледноликая с колен поднялась, да руки озябшие к нему тянет:

«Замерзла, – говорит, – а спички отсырели, никак лампадку не зажгу».

Помог ей путник, и осветилась часовенка огоньком свечным.

«Что ж привело тебя сюда в столь поздний час, милая девушка? – спрашивает, – или заблудилась, как я?»

«Нет, не заблудилась, – отвечает дева. – Из большого города пришла, любопытно мне на могилку одну взглянуть».

«А в ясный день к могилке не пущают, что ль?»

«Не смейтесь надо мной, господин хороший, – не обиделась дева, – а только то, что мне надобно увидеть, лишь полная луна показать может».

«И что же ты увидеть хочешь?»

Замолчала тут дева, опустила голову, да узелок на платке теребит.

«Так что ж… – огорчился путник, – …вижу, помешал я тебе. Пошел бы дальше, да конь притомился. Думал, переночую здесь, а с рассветом к городу поскачу. Может, и тебя подвезу».

«Так и быть, оставайтесь, – глянула ему в глаза дева. – Вдвоем не так страшно будет».

«Благодарствуй, – поклонился путник, – отваги мне не занимать».

«Поглядим, какой вы смельчак, когда филин два раза ухнет», – усмехнулась дева. Только закончила говорить, как в приоткрытую дверь донеслось глухое «у-ух».

Путник вздрогнул. Конь тихо заржал, перебирая копытами.

«Раз! – посчитала дева, – как второй раз ухнет, надо на ступени выйти и лампадкой светить по правую от ясеня сторону. Там плита криво в землю вкопана. Да на коня шоры наденьте и позади часовни покрепче привяжите. Не ровен час, испугается, да в лес убежит, а там болотисто».

«Ты, я гляжу, из бойких, – подивился путник. – Что ж, как велишь, так и сделаю. Больно мне любопытна загадка твоя».

«Смотри, ни поседей раньше времени», – сказала дева и смущенно взор потупила.

Назад он скоро обернулся и молвил:

«Сделал, как велела. Луна такая яркая, что и свечу жечь нет надобности».

«Есть надобность: лампадка нас беречь будет, не даст забрать на тот свет».

«Эх-ма, красавица, – засомневался путник, – сказками балуешь, а меня уж дремота одолевает» – Отвернулся к образам, да широко зевнул.

«Не дремота то… слышишь?» – сказала дева и приложила пальчик к губам.

«У-ух!» – донеслось из леса.

«Пора на крыльцо…»

Взяла она путника за руку и вышли они из часовни, но дальше не пошли, на крыльце остались. Стал путник позади девы, обнял ее сильными руками.

Протянула она руку со свечой в сторону покосившейся могилы.

«Гляди туда!» – прошептала и на плиту указала.

Но то был уже не камень, а человек. В лунном свете его огромный силуэт был хорошо виден. В полосатой арестантской робе, подпоясанной черным фартуком. Длинные светлые волосы, перехваченные на лбу бечевкой, спутанными космами падали на широкие плечи. Пустые глазницы смотрели на часовню.

Позади тихо скрипнула дверь, но обернуться не было сил ни у путника, ни у девы. Внезапный страх сковал их тела, превратив обоих в истуканов.

Внезапно большое белое облако опустилось на край могильного холма. Но то не облако было, а призрачная женщина необычайной красоты. Она простерла над могилой руки и словно из жерла вулкана из могилы начала изрыгаться земля, высвобождая проход в зияющий чернотой склеп.

Крупный ком, отброшенный неведомой силой, упал ровнехонько перед застывшими зрителями. Ноги девы подкосились. Лампада выпала из рук. Подхватив на лету свечу, путник опустил девушку на ступени. Сам остался стоять, не отрывая взгляда от происходящего.

Меж тем, красавица-облако медленно спускалась в разверзшуюся могилу. Сложив на груди руки, за нею молча следовал арестант.

«Как в преисподнюю ведет», – подумал путник и мысленно перекрестился.

Призраки скрылись под землей.

Третий раз ухнул филин. Путник глянул на ясень, но птицу не увидел. Как не увидел более и развороченной могилы. Прелая осенняя листва покрывала вековое погребение, не оставив и следа от увиденного им только что действа.

«Привиделось что ли от усталости?» – подивился он.

«Не привиделось», – ответила очнувшаяся дева.

«Чего ж ты падаешь, бойкая? Еле успел свечу перенять», – пожурил ее легонько.

«А того, что матушка то моя была», – ответила дева, не сводя взгляда с могилы.

«Да, неужто?! А каторжник, стало быть, батюшка?»

«Не ведаю кто, – обиделась на насмешника дева. – Гляди, куда она землю из могилы отбросила – прямиком мне под ноги».

«Может, она тут и лежала, а мы не заметили?» – опять засомневался путник. Ударил сапогом по темнеющему на ступени кому, да скривился от боли. Осыпалась земля, ослепительно заблестело чистое золото.

«Ох, чудо небесное!» – восхитился путник, прикрывая очи от яркого блеска.

«Я жить здесь стану! – топнула ногой дева. – Матушка знак мне дала».

«Почему тебе? Может, нам обоим? – загорелись лукавым огнём глаза путника. – А выходи-ка ты за меня замуж, милая девушка», – сказал он и поцеловал ее крепко-крепко… Эй, ты меня слушаешь? – спросила Берта, притормозив у стола.

Но Дроня не ответил. Свесив кудрявую голову на грудь, он сделал вид, что уснул, но сам исподтишка наблюдал за бабулей. Вот она допила коньяк и тихонько крадется к нему. Дроня зажмурился и усердно засопел.

– А для притворщиков я дважды повторять не буду, – услышал над ухом ее голос, – и не проси!

– Ну, ба, чего разбудила? – раскололся он и потер ухо.

– У тебя дрожали ресницы, стало быть, ты подглядывал за мной, а вовсе не спал.

– И чего?! Скукотень одну гонишь. Когда уже самый трэш начнется?

Берта рассмеялась и снова наполнила стакан. Выпила, пошатнулась, но удержалась.

– Может, сядешь? – предложил Дроня. – Глаза устали за тобой бегать.

– Пожалуй, сяду, – Берта плюхнулась на стул и провозгласила: – А вот теперь – трэш! Через некоторое время урочище вновь ожило. Обосновалась там семья Мякишей: глава семейства Андрей, его беременная жена Агриппина и их шестилетний сын Андрей-младший. Взяли они себе в помощники кузнеца Курта и горничную Катерину, рыжую бестию.

– Ба, я правильно понимаю: эта голова семейства и есть наш предок? – спросил Дроня.

– Да… Нулевой пациент.

– Почему?

– По кочану! Слушай дальше. Разбил Андрей на погосте свое хозяйство, а там, где была та самая могила – построил дом с огромным подвалом, где и спрятал сундук с тем самым золотом.

– Эй, Агриппина – тётка из часовни, что ли?

– Что ли.

– А путник кто?

– Андрей Мякиш.

– А почему их нельзя было сразу по именам назвать?

– Потому, что так гласит легенда…

– …Из путеводителя! Слышал уже. Интересно, кто ее сочинил?

– Кто, кто… – Берта схватила стакан, – …дед Пихто. – Стакан был пуст. Схватила бутылку, плеснула пару капель и тут же выпила.

– Ну и пожалуйста, – обиделся Дроня. – Сам могу прочитать, только ты интересней рассказываешь.

– Ладно, ладно, – разулыбалась она, – чего-то я вспылила не по делу. Так на чем мы остановились?

– На том самом золоте в подвале.

– Ага. Значит так: золото хранилось в подвале, и сторожил его Черный морок, прислужник Облачного призрака. Захотелось как-то раз Андрею втайне от жены припрятать слиток на черный день. И только он залез в сундук, как появился Черный морок. Повалил Андрея наземь, и дунул ему в ухо черным пеплом.

– Помер? – спросил Дроня без особого интереса.

– Нет, не помер. Заболел сильно. Десять лет болезнь пожирала его мозг, пока однажды череп не выдержал и лопнул. Из носа и ушей кровь хлынула и залила в доме весь пол и затопила подвал.

– Эй, а не слишком ли много крови?

– Думаешь?! Вот и сынок Андреев так посчитал: в один миг перетянул отцову шею пеньковым жгутом, что поддерживал его льняные портки. Но папенька к тому времени был уже мёртвенький, – прикрыв глаза, Берта растеклась по спинке стула и совсем некультурно зевнула. Ее голова свесилась на грудь, а из приоткрытого рта вылетел не то всхлип, не то храп.

Выпятив подбородок, Дроня уставился на ее желтую булавку и яснее ясного вдруг представил себе истекающего кровью седого деда, бьющегося в агонии о деревянные доски пола, и хилого пацана со спущенными штанами, затягивающего на его шее тонкий жгут.

«Ну, во-первых, кровь не может залить подвал, ее так много в человеке не бывает, – размышлял он, – а во-вторых, у задушенного покойника должен вывалиться синий язык…»

– Ба, а язык вывалился? – громко спросил он.

– Какой язык? – вздрогнула спросонья Берта. – У кого язык?

– У дядькинова трупа.

– Ерунду не мели! – Она потянулась за стаканом, но на полпути вспомнила, что уже выпила. Поискала глазами бутылку, которую Дроня предусмотрительно поставил на пол, не нашла, махнула рукой и опять развалилась на стуле. – Так вот, надо сказать, что Агриппина, жена трупова… тьфу ты, уже вдова… обладала редким даром целительства. Собирала лечебные травы и коренья, разбиралась в их ядовитых и лекарственных свойствах.

– Типа ведьмы была?

– Типа фармацевта, не перебивай. Но не помогло ее знахарство победить болезнь мужа. Похоронила она Андрея и озадачилась сыном: как бы теперь он в сундук не полез. Навесила засов на подвальную дверь, а ключ от сундука всегда с собой носила. Вот он, кстати. – Берта дотронулась до желтого камня.

– Да ладно! – Дроня потянулся к нему. – Дай-ка заценю!

– Подрасти сначала. – Она шлепнула его по руке. – Вещь дорогая, огромных денег стоит. Лучше отдай-ка мне бутылочку, что-то в горле пересохло.

– Да-а-а, – протянул внук и нагнулся под стол, – такими питьевыми темпами конца истории я сегодня не дождусь.

– Не пукай! – занесло бабулю. – Я в полном порядке! – Откинув со лба волосы, она схватила бутылку, приложилась прямо к горлышку, с удовольствием выдохнула и продолжила: – К тому времени народу в Ведьмином троне прибавилось. Дочь Агрипкина подрастала, сынку Андрею шел семнадцатый годок, и у кузнеца с Катериной девочка родилась, Гретой назвали. Хозяйство понемногу расширялось, пришлось нанять в садовники Мирона. Был он, то ли дальним родственником мужа, то ли Агрипкина «седьмая вода на киселе», но отец его вроде тоже лютиками целебными увлекался. Да! Еще девчонку в лесу подобрали, на кухню к Катерине пристроили. И вот, взяв в подручные Мирона, основала Агриппина тайную общину сирых и убогих, поклоняющуюся Великой матери Андронахе, которой сама же она и была. Обнесла дом высоким частоколом, настроила бараков и теплушек. Хитрющая была Агрипка и большая умница. И матерь эту великую придумала, чтобы скрыть истинную причину отлова никчемного сброда из вонючих городских трущоб. Отбирала убогих по особым признакам: хоть хромой, хоть косой, хоть горбатый, хоть щербатый, лишь бы некому было искать его, без вести пропавшего. Поила их травяными настоями да рыбьим жиром и кормила до отвала. И то ли от веры сильной, то ли от черта лысого, но горбы их распрямлялись, косоглазие исчезало. И поклонялись они ей с пущей верою и неистовством, отбивая поклоны земные до кровавых незаживающих ран на лбу. А как время приходило, умирали за нее, не догадываясь, что гниль в их головах плодилась не от челобитья, а от руки Великой матери… – Тут Берта снова начала клевать носом.

– Эй, ба, хватит спать! – воскликнул Дроня. – У меня куча вопросов и они не могут ждать до завтра. Давай кофе налью? – Он проворно подбежал к кофеварке, нажал на кнопку: темно-коричневая струя полилась в подставленную чашку. – М-м-м, вкусненько! – Он дождался, когда пенка немного осядет и аккуратно перенес ее на стол под самый бабусин нос. Уловив ароматные волны, Берта чуть приоткрыла глаза.

– Хороший мальчик, – сказала она, – сахар положил?

– Пей с пирогом. Он же сладкий! – Дроня подвинул к ней тарелку и облизал испачканные в пудре пальцы.

– Спасибо, дорогой! – Приободрилась бабуля после кофе. – Теперь спрашивай!

– Угу, – обрадовался Дроня, усаживаясь на место. – Первый: от чего на самом деле помер мёртвый дед? Только, чур, без заманухи с Черным мороком – не прокатит.

– Э-э-э, да пес его знает… – Берта пожала плечами и отвела взгляд. – Может, зря я тебе все это рассказываю? – вдруг засомневалась она, трезвея на глазах.

– Эй, ба, ты заднюю-то не включай! Кажется, я уже сам догадался…

– Да-а-а?! Поделись умозаключениями.

– Сундук с золотом стоял в могиле очень-очень давно. На нем расплодилось великое множество смертоносных бактерий… ну, как в египетских пирамидах, помнишь? Ученые, которые лазили в гробницы фараонов, помирали один за другим. Это их грибки плесени убивали. Вот и деда плесень убила.

– Ну, если только так… – быстро согласилась Берта. – Тогда надо бы еще выпить за помин его души.

– Хорош пить, ба! Про общину ни капельки непонятно. Почему убогие помирали, если жрали до отвала?

Берта медленно встала из-за стола, и, слегка пошатываясь, подошла к дивану. Постояла в задумчивости пару минут, потом села, накинула на колени плед и пустым взглядом посмотрела на Дроню.

– Хотела Агриппа снадобье найти от той болезни, что мужа ее погубила и к сыну подбираться начала… – тихо сказала она.

– Ого, и младшему Морок в уши надул? Хотя в реале он просто заразился от отца. Токсичный плесневелый грибок. Надо погуглить эту тему, – приободрился Дроня и тоже вылез из-за стола.

– Иди сюда, – позвала Берта и тихо добавила: – Опыты она на убогих ставила…

«Что?! – Дроня помотал головой: «Послышалось, что ли?»

– Андроша, дружок! В мансарде под кроватью чемодан, а в чемодане под тряпками старый журнал. Принеси его мне, будь добр. Я покажу тебе семью Агриппины.

«Точняк: глюкануло», – решил он и рванул в свою комнату за трофеем. Признаваться бабуле о тайной вылазке на чердак Дроня не собирался…

***

Привалившись к спинке дивана, Берта задумчиво разглядывала фотографии.

Дроня пристроился тут же на подлокотнике, мимоходом взглянув на круглые часы со сломанной секундной стрелкой, что стояли с незапамятных времен на камине: почти девять.

Легкий ветерок взметнул занавеску на приоткрытом окне. Во дворе темно – опять подсветка перегорела. Мягкий рассеянный свет падал со стороны крыльца – это подъездный фонарь зазывал к себе под козырек мохнатых бабочек. Чуть слышно скрипнула садовая дверь.

– Ба, давай шторы занавесим и окна закроем, – попросил Дроня, сползая с подлокотника. – Что-то ссыкотно немного.

– А?! – Берта бросила на него непонимающий взгляд и снова уставилась в журнал. – Смотри лучше сюда: это семья Мякишей: Агриппина, Андрей и Андрей-младший, а это Грета, – сказала она, указав на девочку с зайцем. – Ух, щекастенькая какая! Глаза у нее необыкновенные, цвет удивительный, редкий очень – сиреневый.

– А на фотке серый, – пробурчал Дроня. – Опа! Ты ее живьем, что ли, видела?! Снимок же не цветной!

– Видела, – кивнула Берта. – Гретелла – моя свекровь и твоя прабабушка. Как же мне ее не видеть?!

– А где она сейчас?

– Умерла, когда отцу твоему семь лет исполнилось.

– Совсем старенькая была?

– Да не то, чтобы старенькая, но и не молоденькая: пятьдесят с хвостиком. Упала внезапно и…

– Кровь пошла из ушей?

– Нет, сердечный приступ… – Берта уткнулась в журнал. – Замуж вышла второй раз… за черта Гробовского, вот сердце и не выдержало.

– А он кто?

– Адвокатская шишка на ровном месте и редкостная козлина.

– Понятно, – вздохнул Дроня. Ему уже порядком поднадоели эти деревенские родственники из далекого прошлого. – Что за тетенька у окна? – безразлично спросил он, наугад ткнув пальцем в журнал.

– Дочь Агриппины, – тут же ответила Берта. – Не очень привлекательная девочка, я бы даже сказала, страшненькая: глазки маловаты, носик длинноват, ушки большеваты, волосики жидковаты, не в пример красавцу-брату: высокий, темноглазый, с густыми вихрами. Жаль, не в ту породу пошла девочка…

– А лысый кто? – перебил ее Дроня.

– Мирошка. Тот самый родственник, не помню чей.

– Откуда ты их всех знаешь?

– Да прабабка твоя рассказала.

– Понятно. А чего Морошка в лопухах прячется?

– Вроде грядки пропалывает.

– А чего он в лопухах грядки оборудовал?

Берта поднесла журнал поближе к глазам и прищурилась.

– Нет, не лопух, – сказала она уверенно. – Это клещевина. Ее еще называют…

– А как на лопух похожа, – нарочно перебил ее Дроня, не желая вникать в ботанику. – Лучше проясни ситуацию с этими печальными отроками в картошкиных мешках. Кстати, я бы тоже взгрустнул, если бы меня в такую одёжку нарядили.

– Та-ак, вижу твоих отроков. – Берта опять уткнулась носом в журнал. – Здесь написано… сейчас переведу… угу: медицинский эксперимент! – Она вдруг громко икнула и уставилась на Дроню.

– Ты чего, ба?!

– Вот что, дружок… – сказала она, захлопнув журнал. Ее рот с размазанной красной помадой расплылся в фальшивой улыбке. – Поздно уже, пора спать, засиделись мы. Пойдем, провожу тебя до комнаты. – Она встала с дивана, отпихнула ногой упавший плед и ухватила Дроню за руку.

– Но ты не ответила на вопросы, – закапризничал он, выпятив нижнюю челюсть. – А как же проклятие Мякишей?! Ты же обещала!

– Всё вранье! Нет никакого проклятия. Люди от безделья часто придумывают разные небылицы. «Отравленное золото Маккишей», «Черный морок – убийца Маккишей», «Ведьмы-вдовы»! Еще семь лет назад газеты пестрели подобными заголовками, пока Гробовский не заткнул их вонючие рты. Так что, дружок, просил страшилку – получил страшилку. Теперь, вставай, быстро умываться и спать! Мать будет недовольна, что ты нарушаешь режим.

– Ба, я запутался, – захныкал Дроня. – С дедом все понятно – он помер от плесневелых бактерий, его сын – тоже. А отчего умер дедушка Альберт? Почему умер папа? – Он вырвался из цепких рук бабули, тащившей его на второй этаж, и спрятался под лестницей.

– Потому, что сильно болели, – устало проговорила Берта, присев на ступеньку. – Мужчины Маккиши рождались больными и умирали молодыми…

– Потому что лазили в могилу и воровали Агриппино золото?

– Нет, не поэтому. Какой-то генный сбой…

«Как громко тикают часы. Разве они всегда были такими громкими?» – подумал вдруг Дроня, но вслух спросил совсем другое: – Значит, и я скоро умру?

– Что?! – Берта встала с лестницы, обошла ее и упала на колени перед внуком.

– Нет, мой дорогой, конечно же, нет! – Она погладила его по голове, заглянула в испуганные глаза и тихо прошептала: – Я оборвала проклятие Маккишей…

– А Черный морок об этом знает? – для собственного спокойствия уточнил Дроня, обняв бабулю за шею. – А зачем Агриппина убивала убогих?

– Она их не убивала, она лекарство искала…

– Нашла?

– Нет.

– Я так и знал. А клад взаправду существует?

– Нет.

– Я так и знал. А Черный морок существует?

– Нет.

– Я так и знал. А Облачный призрак существует?

– Нет.

– Я так и знал. А…

– Пойдем уже! Уложу тебя в кровать и одеяльце подоткну.

– А кто сейчас живет в том Старом доме? – напоследок уточнил Дроня и широко зевнул.

– Мы и живем. Это же наш дом… хлебных мякишей.

***

На следующий день в школе, в перерыве между уроками, Дроню подловил Марк, больно стукнув боксерской перчаткой.

– Ты чего вчера не пришел? Мы же договаривались, – обиженно пробубнил Андрон, потерев плечо.

– Извини, отец внезапно приехал. Ты же знаешь, он редко к нам выбирается – работа такая.

– Эсэмэски никто не отменял… – Он все еще дулся, но уже скорее напоказ, чем всерьез.

– Хочешь, дам перчатки померить? – Прищурив карие с зелеными крапинками глаза, Марк принял бойцовскую стойку и выжидающе уставился на Дроню.

– Отец подарил? – спросил Дроня.

– Ага! Прикинь, я только заикнулся, что решил заняться боксом, и он мне их тут же подогнал. Так как?!

– Не, я – не фанат. А он еще у вас?

– Кто, отец?! Не, ночью улетел, – ответил Марк, тряхнув длинными волосами.

– Ночью?! В горы?! Улетел?!

– Ну да! У них же военный вертолет с мощнейшей навигационной системой.

– А ты откуда знаешь? Он у вашего дома на лужайке, что ли, приземлился? Всех кошек, наверное, распугал, – засмеялся Дроня.

– Глупыш! – Марк снисходительно улыбнулся и достал из внутреннего кармана куртки фотографию. – Зацени: вертолет и все дела! Вот – отец, а этот перец в белом халате – его научный руководитель. А башню узнаешь?

Дроня задумчиво кивнул: двое мужчин на фоне большого темного пятна, напоминающего очертаниями вертолет. Один из них – дядя Герман. Улыбочка – точь-в-точь как у Марка. Второго мужчину, который в белом халате, Дроня совершенно точно уже где-то видел. Но не вспомнил пока, где именно. Темная колонна со шпилем позади вертолета, напомнила ему…

– Это же одна из четырех башен Ратуши! – воскликнул он.

– А то! Теперь понял, куда вертолет приземлился? На крышу Ратуши! И взлетает оттуда же со специально оборудованной вертолетной площадки. Ее лет пять назад сделали, к открытию обсерватории. Мне отец рассказывал! А ты все про каких-то кошек… Только, слышь, эта инфа не для слива, усёк? Типа, государственная тайна и все дела…

Но Дроня его уже не слушал. Раскрыв рот, он смотрел в конец коридора: летящей походкой к ним быстро приближалась вчерашняя рыжеволосая девочка. Она улыбалась, но не ему, а Марку.

В носу защипало, Дроня чихнул.

– Будь здоров! – в унисон сказали Марк и девчонка.

– Я здоров.

– Привет, рыжик. Видала, что мне отец подарил? – Марк опять нацепил перчатки и запружинил в стойке. – Хочешь померить?

– Привет! Может быть, в другой раз? – Она с любопытством посмотрела на Дроню. – Блондинчик твой друг?

– Друг! – с вызовом ответил Марк, запихнув перчатки в сумку. – Его зовут Андрон, а не «блондинчик».

– Привет, Андрон, – улыбнулась девочка и протянула руку. – Я – Магда из Бигровена. Мой отец, Манфред Мишкун, будет здесь губернатором.

Дронины ладони моментально вспотели. Едва коснувшись кончиками пальцев ее руки, он совсем оробел. Онемевший язык прилип к гортани. Что сказать дальше – он не знал.

– Большая семья-то? – встрял Марк, закинув сумку на плечо.

– Не-а. Я, папа, Лотта, тетя Корди и Реджик.

– Реджик – это сеттер, с которым ты гуляла вчера в парке?

В ответ Магда заливисто расхохоталась:

– Нет! Реджинальд – папин помощник и теткин жених, а сеттер – золотистый ретривер и зовут ее Крошка.

Школьный звонок раздался, как всегда, неожиданно.

Магда улыбнулась, Марк присвистнул, Дроня вздрогнул и неожиданно для себя выпалил:

– Это… а давайте вечером встретимся? – Он хотел еще добавить про чердак и звезды, но передумал: Берта точно не одобрит, да еще и маме расскажет.

– А давайте! – поддержала его Магда. – Вот только где? Я еще не очень хорошо знаю город.

– В парке у поваленного дуба, часов в девять, идёт? – предложил Марк, незаметно подмигнув Дроне. – Как раз все звезды видны будут.

– Идет! – согласилась Магда.

– Идет, – кивнул Дроня, незаметно округлив на Марка глаза: мол, с чердаком все равно не прокатит.

Глава 3

Белоснежная вилла с изумительным видом на озеро и горы была его отдушиной. Он скрывался здесь, среди первозданной тишины, от любопытных глаз назойливых жителей Ровенбрика, от ворчливых пациентов и их докучливых родственников. Выдержанная в архитектурном минимализме она, тем не менее, была оснащена всем необходимым для комфортного проживания одинокого зрелого мужчины.

Доктор Гордон Кронбик вел здоровый образ жизни, регулярно посещал тренажерный зал, по-щегольски одевался, отдавая предпочтение дорогим брендам, и никогда не был женат, что позволяло ему выглядеть значительно моложе своих «немного за шестьдесят». Выше среднего роста, седовласый, подтянутый, он производил впечатление чопорного английского джентльмена, если бы не хитроватый прищур зеленых глаз. Скучающие домохозяйки на ушко передавали друг дружке городские сплетни о его нетрадиционной ориентации и безумных средствах, вложенных Кронбиком в пластические операции. Но когда Берта, подтрунивая над ним, пересказывала в красках истории об очаровательных мальчиках, загорающих голышом на его вилле, он лишь кисло улыбался.

Накинув на плечи пижамную куртку, Гордон задумчиво смотрел сквозь панорамное окно спальни на парящую над озером одинокую чайку. Он размышлял о вчерашнем разговоре с Хельгой.

Причина ее прихода была предельно ясна: подозрения переросли в уверенность и требовали доказательств. Но зачем она ждала десять лет? Может, туповата, как все блондинки, а может кто-то раскрыл ей глаза. Вопрос: кто? Тайну рождения мальчика знали только он и Берта. Если учесть, что в последнее время его давняя подруга постоянно прикладывалась к бутылке, то не стоит исключать вариант с пьяным раскаянием. Уж не поэтому ли поводу был ее вчерашний звонок? Может, хотела предупредить, что проболталась невестке, поэтому блондиночка и решилась на отчаянный поступок – прижать его холеное тельце к стенке и выудить признание.

Прислонившись лбом к прохладному стеклу, Гордон вдруг вспомнил, какой неожиданностью обернулась для него их встреча. В тот момент, когда он сжимал ее в своих объятиях, вдыхая исходивший от нее аромат сандала, он вдруг понял, что теряет над собой контроль. Еще мгновение и ее платье превратилось бы в рваные лоскуты, но от опрометчивого поступка его спас телефонный звонок, и, воспользовавшись удобным моментом, Гордон Кронбик малодушно сбежал от Хельги Маккиш. Сбежал на виллу, где и пребывал в прекрасном расположении духа до сих пор.

Верный «Джим Бим» терпеливо ждал его на барной стойке вместе с порезанным на сочные дольки грейпфрутом.

– Чин-чин! – Он залпом выпил бурбон, наслаждаясь нежным медовым послевкусием. Потом скинул пижаму и направился в ванную комнату. Белоснежное джакузи, заполненное до краев цветочной пеной, притягивало его разомлевшее от алкоголя тело. С наслаждением погрузившись в горячую ванну, он заставил себя выкинуть из головы круглые коленки наивной блондинки.

Выйдя из душа, Гордон с силой потер виски. Теперь необходимо было сконцентрироваться на деле и хорошенько обдумать свои дальнейшие действия в свете открывшихся обстоятельств.

В махровом халате было жарко, а голышом расхаживать он не любил. Джинсы и легкий джемпер заменили халат: стало комфортней.

Подойдя к огромному окну, он отметил маленькую точку в центре озера – раньше ее там не было. Мысли, как назло, собираться в кучку не хотели: бегали сами по себе от Хельги к Берте, от Берты к Хельге.

– Черт, надо было ей ответить! – Гордон в досаде стукнул кулаком по прочному стеклу. Ему было немного стыдно за вчерашний сброс вызова. Он попросту сымитировал разговор, но на звонок так и не ответил. В тот момент он не мог поступить иначе: она не должна была знать, что встреча назначена с ее свекровью…

Маленькая точка на озере заметно увеличилась в размерах. Гордон равнодушно скользнул по ней взглядом – это чета Бортес возвращалась из города с запасами продовольствия. Чек с круглой суммой на содержание виллы, так же, как и денежное вознаграждение для прислуги, он оставлял под чугунным канделябром на каминной полке в гостиной.

– Зачем она мне звонила? – пробормотал Гордон, набрав номер Берты. Но абонент был не доступен, а оставлять сообщение он не собирался. – Н-да, незадача. – Прихватив грейпфрут, он присел на разобранную постель. – Роберта, Берта, Бернадетта…

***

С Робертой Маккиш он познакомился более четверти века назад при весьма удручающих обстоятельствах в городской муниципальной больнице Святого Димерия, чей живописный лик украшал больничный вестибюль. Гордон работал тогда заведующим реанимационным отделением.

Пациента доставили по 911 в коматозном состоянии. По предварительным данным причиной комы могла стать внутричерепная гипертензия вследствие распада мозговой опухоли. Магнитно-резонансная томограмма лишь подтвердила предполагаемый диагноз: глиобластома головного мозга. Неоперабельная. Мистер Маккиш по-тихому скончался во время процедуры, избавив медиков от бесполезной борьбы за свое дальнейшее существование. Стоило поговорить с его вдовой.

Высокая фигуристая брюнетка в темно-бордовом костюме обращала на себя внимание не только врачей-мужчин, но и дежуривших в этот час медсестер. Густые шелковистые волосы мягкими шоколадными волнами падали на ее хрупкие плечи. Лацкан жакета украшала серебряная булавка с желтым камнем грушевидной формы, благородно сверкающим в свете больничных люминесцентных ламп. Это была Берта. Роберта Маккиш.

Доктор Кронбик вышел из реанимации, снимая на ходу хирургические перчатки. Новоиспеченная вдова сидела в коридоре на дерматиновой кушетке и смотрела перед собой остановившемся взглядом.

– Госпожа Маккиш, я – доктор Кронбик, – сказал он, присев рядом. – Могу задать вам пару вопросом касательно болезни вашего мужа?

Роберта скользнула по нему равнодушным взглядом и снисходительно бросила:

– Спрашивайте.

– У вашего мужа была последняя стадия рака, вы знали об этом?

– Догадывалась, – чуть помедлив, произнесла вдова.

– Кто был его лечащим врачом?

– Он ни у кого не наблюдался.

– Почему?

Берта взмахнула ресницами и отвернулась.

– Потому, что его лечила прабабка, – сказала она едва слышно.

– Какая бабка?

– Его прабабка, Агриппина Маккиш.

– Послушайте, Роберта. Если вы не хотите говорить – не надо. Я просто пытаюсь понять истинный мотив отказа вашего мужа от квалифицированной медицинской помощи, и без вашего участия мне не разобраться. Вам и самой станет легче, уж поверьте.

– Мне не станет легче, – неожиданно огрызнулась вдова. – Я не любила его и мне все равно жив он или умер. Да и в чем я могу вам помочь?! Альберт сам отказался от госпитализации, это его право и осознанный выбор.

Она полезла в сумочку, достала кружевной платочек, прижала его к щеке и, жалобно всхлипнув, проговорила:

– Но вы, наверное, в чем-то правы: я на грани нервного срыва, а у меня маленький сын…

– И сколько ему лет?

– Восемь. Мы живем в Старом доме, в тупике улицы. Может, знаете?

– Ведьмин дом! – воскликнул Гордон. – Так вот почему мне знакома ваша фамилия.

Брови вдовы изумленно поползли вверх, на щеках выступил легкий румянец.

– Боже, какой я идиот! Простите великодушно, – стушевался он, но было поздно.

– И вы туда же? – язвительно усмехнулась Роберта. – Общаетесь с любителями желтой прессы или сами почитываете на досуге?

– Нет. Я не читаю подобной прессы, но земля, как известно, слухами полнится.

– А есть что-нибудь свеженькое? Меня так и распирает узнать, чью кровь я пью на завтрак: козлиную или приваживаю несчастных сироток?

– Я принимаю ваш сарказм, мадам, и требую пощады, – сказал Гордон, вложив в улыбку все свое обаяние. – Значит, покойный предпочел пиявки вместо лекарств?

– Ошибаетесь, – хмуро ответила Роберта, не оценив его стараний. – Он предпочел камень. – Она дотронулась тонкими пальчиками до булавки. – Агриппина нагревала алмаз и прикладывала его к затылку Альберта – я сама видела, – издав нервный смешок, вдова отвернулась.

– Зря смеетесь. Возможно, все дело в литии, – предположил Гордон.

– В каком еще литии?

– Сейчас поясню. Цвет желтому алмазу придает примесь лития. Препараты с его содержанием применяются в медицине для профилактики и лечения психических расстройств, в том числе шизофрении. Соли лития препятствует развитию болезни Альцгеймера, ишемии головного мозга и апоптозу, то есть самоуничтожению клеток, а в перспективе – борьба с раком крови. Возможно, Агриппина увлекалась литотерапией…

– Вообще-то она больше по ядовитым травам.

– Фармакогнозия. Хотя одно другому не мешает. И все же это полный бред лечить рак камнями и травами, – возмутился Гордон. – Скажите, а другие случаи онкозаболеваний в вашей семье были?

– Были, – нехотя призналась Роберта, – отец Альберта умер, не дожив до сороковника. И накануне смерти с ним тоже случился странный приступ.

– И в чем же его странность? – заинтересовался Гордон, придвинувшись к ней поближе.

– Эй, полегче! – воскликнула она и демонстративно сдвинулась на край кушетки.

– Прошу простить, но я жажду услышать ваш рассказ.

– Да, пожалуйста! – Берта решительно закинула ногу на ногу. – Значит, дело было в дамской комнате одного культурного заведения, где я работала… скажем, моделью.

– Прекрасная профессия!

– Я уже собиралась уходить, как вдруг в сортир ввалился Аполлон – то ли пьяный, то ли укуренный – не поняла. Уставился на меня мутными глазами и промычал, словно бычок недоеный: «Ма-ма-ма»

– Н-да, – не сдержался Гордон, – с бычком это вы лихо завернули…

– Что? – Вдова округлила карие глаза.

– Нет, ничего. Напрасно перебил, продолжайте.

– Так вот, он мычит, а мне так жутко стало, что с места не могу сдвинуться. Потом он набросился на меня, повалил на пол и стал душить. Но не прошло и минуты, как вдруг дернулся и обмяк. Я кое-как выбралась, перевернула его на спину и чуть ни проблев… и неприятно поразилась: зрачки под его веками задергались, изо рта слюна потекла, а на ширинке пятно мокрое – то ли обосс… недержание, то ли… Короче, прибежали бабка с Квинсом, отволокли Аполлона в кабинет. Агриппина сунула мне фантики и велела заткнуться раз и навсегда, а через год Аполлон скопытился… то есть умер… – Она вдруг осеклась и бросила взгляд на Гордона.

«Ну конечно: светская дама и вдруг уличный сленг?! Фи-фи, как неприлично!» – подумал он, с умным видом кивнув в ответ.

Роберта недовольно скривила рот, выдержала паузу и вполголоса продолжила:

– Сын Аполлона Альберт тоже стал захаживать в наш клуб. Тогда Агриппина решила его женить. На мне. И я согласилась. Из-за денег и статуса. Я даже родила от него ребенка, так как была уверена, что болезнь Аполлона не передалась сыну. Но Агриппина, а потом и свекровь, считали иначе. После смерти старухи Гретелла продолжила опекать Альберта… Я не знаю, в камне ли сила или в травяных настойках, но до вчерашнего дня у меня не возникало ни малейшего подозрения на опухоль. Не было признаков недомогания, понимаете? Не было!

– А где сейчас ваша свекровь?

– Она умерла, где-то полгода назад.

– Причина?

– Что-то там у нее внутри оборвалось… на последнем месяце…

– Если я правильно понимаю, то ваша свекровь умерла от геморрагического шока вследствие разрыва шейки матки.

– Наверное.

– А ребенка удалось спасти?

– Какого ребенка? Не было никакого ребёнка, – ответила Роберта и нежно погладила сумочку, лежащую на коленях.

«Здрастье вам!» – Гордон забарабанил пальцами по дерматину и мягко спросил: – Ложная беременность?

– Я не знаю, – произнесла вдова.

– Хорошо. Оставим пока эту тему. Вернемся к Альберту: он тоже был сражен падучей накануне смерти?

– Нет. Не так… – Она оставила в покое сумочку и обхватила себя за плечи, словно пыталась согреться. – Вечером Альберт вышел во двор покурить…

«Так он еще и курил!» – Гордон закатил глаза.

– В тот день муж чувствовал себя превосходно, особенно после… ну, не важно.

– Любовных утех?

– Я же сказала: не важно.

– Простите. Молчу и внемлю.

– Альберт стоял на крыльце, курил и смотрел в сад. Потом вдруг вздрогнул и пробормотал: «Зверь вернулся. Попробую его приручить». Мне стало интересно, что его так напугало, и я выглянула в окно. Никакого животного, конечно, не увидела, но предположила, что в сумерках он мог принять красные рябиновые гроздья за воспаленные глаза огромного зверя.

– Богатое воображение, – вяло прокомментировал Гордон. – И что было дальше?

– Потом я поднялась в спальню и уснула, – сказала Роберта, – а когда проснулась, то Альберт уже сидел в кресле возле нашей кровати и прихлебывал кипяченое молоко.

– Он всегда пил его на ночь?

– Да, всегда. Агриппина приучила. Для приятных сновидений.

– Так что же вас обеспокоило? Выдуманный зверь или привычное следование традиции?

Роберта на секунду задумалась, потом ответила:

– Видите ли, несмотря на мужественную внешность, Альберт был довольно слабохарактерным человеком, легко попадающим под чужое влияния. В большей степени здесь сыграло роль женское воспитание. Аполлон, его отец – большой ходок на сторону, сыном мало интересовался. Пара подзатыльников дрожащей с похмелья рукой он считал верхом проявления отцовской любви. Мальчик все больше жался к мамкиной юбке, а Грета, в свою очередь, закрывала глаза на похождения Аполлона и отыгрывалась на сыне: не так сел, не так встал, кровать плохо заправил, на ночь не поцеловал. Короче, требовала во всём послушания и все в таком роде. В итоге Альберт вырос абсолютным педантом и страшным аккуратистом. Грязная чашка в раковине приводила его в панику. Брошенный на диван журнал, вылезшая из пледа нитка заставляли его хвататься за сигарету и убегать в сад. Кстати, курил он всегда на улице – не терпел, когда в доме плохо пахло, а дымить начал еще в университете на пару с лучшим другом, да и белой вороной не хотел казаться. Так и не смог бросить, а вот тот самый друг, которого он потом притащил за собой из Бигровена, резко завязал, стоило лишь ему влюбиться.

– И кто его друг?

– Да так… один адвокатишка. Я привела его лишь в качестве примера, не стоит обращать внимание, – отмахнулась вдова. – Так вот, теперь представьте себе картину: в кресле барокко, обитом роскошным атласом, сидит, закинув ногу на ногу, абсолютно голый мужчина. В руках он держит чашку с молоком, и, склонившись над ней, заунывно мычит: «Ма-ма-ма», не замечая зловонную лужу под собственным задом. – Она брезгливо скривила рот и посмотрела на Кронбика. – Кресло пришлось сжечь… – Она немного помолчала, затем тихо спросила: – Вы все еще считаете, что вина в его смерти лежит на мне?

– Госпожа Маккиш, – произнес Гордон, не поддавшись жалости, – отсутствие симптоматики у вашего мужа еще не признак здоровья, а, узнав, что у него есть наследственная предрасположенность к онкологии, следовало незамедлительно отправить его на обследование. Так что выводы делайте сами.

– В таком случае мне больше нечего вам сказать! – Роберта поднялась, провела руками по бедрам, одернув узкую юбку.

Вслед за ней поднялся и Гордон.

– А когда будет вскрытие? – чуть помедлив, спросила она.

– Завтра, в одиннадцать.

– Я могу прийти?

– Нет, это исключено.

– Но может быть в виде исключения? Прошу вас! – В ее огромных глазах заблестели слезы.

– Увы и ах… – Он был непреклонен. – Выписку из протокола вскрытия вы сможете запросить позже в Муниципалитете. Спасибо, что уделили мне время.

Оставив вдову в печали и досаде, он пружинистым шагом направился в ординаторскую, чтобы расслабиться и испить чаю в компании охочей до городских сплетен медсестры Инессы Ивашкиной.

Однако отдохнуть не получилось: что-то в поведении вдовы не давало ему покоя…

Почему она так настойчиво рвалась на вскрытие?

Почему в каждой ее фразе он чувствовал ложь?

Чего же в действительности она ждала, согласившись на разговор с ним?

Немного поразмышляв, Гордон вдруг отчетливо понял, что с телом несчастного Маккиша он должен работать в одиночку. Без ассистентов и стажеров – самолично!

***

Кронбик лизнул дольку грейпфрута и кисло поморщился, припомнив, на что ему пришлось пойти ради осуществления своей мечты. Однако теперь он независим, респектабелен и богат.

Он налил виски и, поигрывая кубиками льда в бокале, подошел к окну.

Катера на озере не было. Значит, Бортесы уже в доме.

На журнальном столике ожил ноутбук. Гордон взглянул на монитор: загорелый длинноволосый юноша радостно скалил белоснежные зубы. За его спиной перекатывался синими волнами океан, и визгливо вопил над выброшенным на берег кальмаром черноногий альбатрос.

– Хай, Горди, – с придыханием произнес юноша, послав через монитор воздушный поцелуй.

– Не сейчас. Извини, дорогой, – буркнул Гордон и захлопнул крышку лэптопа.

Бронзового Аполлона звали Бенедиктом. Их связь длилась целых полтора года и уже порядком ему наскучила. Он собирался разорвать сей порочный круг, но юноша был так бесконечно влюблен и предан ему, что Гордон опять спасовал. Однако в следующий раз он непременно даст понять Бенедикту, что больше не нуждается в его любви.

Сейчас же ему следовало озаботиться Хельгой и ее ребенком. Без сомнения, он должен был все ей рассказать, пока она сама ни докопалась до истины и ни сожгла его в инквизиторском пламени своих прекрасных глаз. И чем скорее он это сделает, тем лучше для них обоих. Решено: он пригласит Хельгу Маккиш на ужин.

Гордон схватил со стойки телефон.

***

Однако, безо всякого предупреждения, она заявилась намного раньше оговоренного времени – ближе к обеду. Наверное, сюрприз решила сделать. Только вот Гордон сюрпризов не любил.

Облокотившись на перила балюстрады, он наблюдал за стройной блондинкой, процокавшей на высоких каблуках через мраморный холл в гостиную. Вот она ступила на палас, и цокот стих. Потом подошла к дивану и присела, сомкнув колени и скрестив лодыжки.

«Стоило бы ее проучить, но я сегодня добрый, – подумал Гордон, мысленно одобрив и выбранный ею наряд: серое шерстяное платье с нитью крупного розового жемчуга, и прическу: свободно струящиеся по спине светлые локоны, подхваченные у высокого лба лентой в тон ожерелью. – Интересно, она так и будет прижимать к животу свой ридикюль?»

Конечно же, нет. Она шмякнула сумку на дизайнерский столик из прозрачного стекла, стоивший ему немалых денег. Звонкий «блямц» от железных заклепок резанул тонкий слух доктора.

«Ну почему не на диван?!» – едва ли ни вслух простонал Гордон.

– Господин Кронбик! – внезапно громыхнул из холла голос приходящей прислуги. – Вы уже встали?

«Только тебя здесь и не хватало, труба иерихонская!» – Он отпрянул от перил, словно жалкий вуайерист от пляжной кабинки, и скрылся в спальне. Едва успел завязать шнурки на ботинках, как раздался увесистый стук в дверь.

Он навесил на лицо улыбку и распахнул дверь. На пороге стояла Лурдес Бортес собственной пышнотелой фигурой.

– Мы вам гостью привезли, – равнодушно доложила она, уставившись на него томным взором.

– А я просил? – Гордон улыбнулся еще шире.

– Сказала, что по приглашению, – не меняя тона, ответила Лурдес. – Но, если у вас склероз, мы можем отвезти ее обратно в Канарейку.

– Смею заверить, что проблемы с памятью не у меня, а у вас, иначе вы не стали бы кусать руку, которая вас кормит, причем кормит довольно калорийно. Может, стоит понизить вам жалование?

– Напугали ежа голым задом. Тогда я скажу вашему дружку, что вы умерли!

– Какому… Черт! На каком основании вы поддерживаете с ним связь?! – возмутился Гордон.

– Потому, что мальчик в ней нуждается! – ответила непробиваемая Лурдес. – Ему было одиноко в нашем городе, а вы все время пропадали на работе. Он и сейчас страдает вдали от вас, а вы не разрешаете ему приехать.

– Мне и прошлого раза хватило, – недовольно бросил Гордон, покосившись на ноутбук. – И вот что… – Он хитро прищурился на прислугу. – Я понижаю вам жалование. Надеюсь, вы меня правильно поняли.

– А то! В дурах никогда не ходила, – оживилась Лурдес. – Скажу, что вас уже вчера закопали.

– Вот и славно. Предложите гостье кофе. Я скоро спущусь.

***

– О-ля-ля! – раздался позади нее вкрадчивый голос. – Какой приятный сюрприз! Хотя, честно признаться, я ожидал вас ближе к вечеру.

«Наконец-то!» – Хельга обернулась, но вместо доктора увидела кота. Дивного дымчатого кота с пушистыми кисточками на ушах. Он сидел на спинке дивана и поглядывал на нее изумрудными глазами.

– Какой красавец! – Она осторожно дотронулась до мягкой лапки и тут же одернула руку: вдруг испугается чужака и удерет. Но кот оказался не робкого десятка. Взмахнув роскошным хвостом, он спрыгнул на подушку, примерился и забрался к Хельге на колени, поджал лапы и блаженно прикрыл глаза.

– Милый котик, – пробормотала она и принялась наглаживать красавца по пушистым бокам. – Оказывается, ты умеешь разговаривать?

– Я еще и летать умею, когда в тапки напрудоню, – промурчал кот и приоткрыл один глаз.

– Фантастический кот, – улыбнулась Хельга. – Весь в хозяина. Доктор, где вы там прячетесь? Выходите уже.

– Да, собственно, я и не прятался: стоял у вас за спиной, наблюдал, как примет вас Босфор. – Гордон вышел из-за дивана и уселся в кресло напротив. – Должен признать, что вы ему понравились. Только не усердствуйте с ласками – может нечаянно оцарапать. Я так понимаю, что ждать вечера вы не намерены?

– Простите, но…

– Ах, оставьте свои извинения при себе, прекрасная Хельга, – нахально перебил ее Кронбик. – И на будущее: предупреждайте о своих внезапных визитах, если не хотите впустую потратить время. – Он небрежно откинул со лба волосы, развалился в кресле и уставился на нее своим насмешливо зеленым взглядом.

«Самоуверенный бонвиван, – подумала она, машинально поглаживая кота против шерсти, – зато здоров, красив и умен… безумная идея безумной Берты».

– Вы делаете большую ошибку, – донесся до нее встревоженный голос Гордона. Привстав с кресла, он озабоченно смотрел на кота, нервно лупившего пушистым хвостом по дивану.

– Ох, ты! – воскликнула Хельга, успев подхватить на руки выпустившего когти кота. – Кажется, юбка цела. – Она улыбнулась и бережно опустила злюку на пол. Подмяв пушистыми штанами хвост, кот задрал заднюю лапу и принялся ее вылизывать.

– Босфор очень чистоплотный, – рассмеялся Гордон. – Надеюсь, вас не смущает его непосредственность?

– Нисколечко, – ответила она, улыбнувшись в ответ, но не доктору, а коту. – О! А это что такое? – Между прилизанных ворсинок кошачьего подшерстка был отчетливо видна проплешина шрама. – Откуда у вас этот кот? – живо спросила она.

– Вообще-то Босфора мне принесла Роберта, – ответил Гордон. – Надрыв сухожилия, словно собаки драли… – Он кивнул на развалившегося на ковре кота, – подлечил и себе оставил.

– Проволока, – прошептала Хельга, – он запутался в проволоке… мой потеряшка.

– Ваш потеряшка – теперь мой найденыш, – возразил Гордон. – Но, так и быть: раз в неделю можете приходить, чтобы поиграть с Босей. Я разрешаю.

– Очень мило с вашей стороны, непременно воспользуюсь.

– Если прелюдия окончена, предлагаю перейти к главному блюду, – сказал Гордон и поднялся. Взглянул на часы и громко позвал: – Лурдес!

Тут же, со стороны холла послышались грузные шаги.

– Обед готов, – прогудела вувузелой прислуга, войдя в гостиную. – Сервировала в столовой.

Прижав уши, кот рванул из комнаты.

– Никак не привыкнет, – сказал доктор, проводив котиный вихрь насмешливым взглядом.

– У вас прекрасные данные для оперной дивы, – подлизалась к прислуге Хельга, и не без причины: добряк Аристотель доставил ее на виллу и даже символической платы не взял, а его жена Лурдес весь путь в каюте просидела. Вышла, когда уже пришвартовались, с огромными продуктовыми сумками. Хельга сунулась ей помочь, но она отказалась…

– Комментариев не будет, – отрезала Лурдес, пробуравив ее недобрым взглядом, и повернулась к доктору. – Так я пойду или вам еще чего надо?

– На сегодня вы свободны, – ответил он, – о гостье я сам позабочусь.

– Не переусердствуйте – с грыжей шутки плохи, – выдала она напоследок и вышла из гостиной.

– Привет Аристотелю, – пробормотал ей в спину Гордон. – Ну что за язва такая?!

– Вы хотели сказать, грыжа, – поправила его Хельга.

– И язва, и грыжа, и геморрой на мою голову, – засмеялся доктор. – Но как помощница по хозяйству – безупречна.

– Вы сейчас о Лурдес?

– Не про грыжу же… Кстати, мне ее Гробовский порекомендовал – она и у него прибирается.

– Кажется, я видела ее в клинике…

– Все правильно: я оформил ее уборщицей на полставки.

– Почему не на полную?

– Признайтесь, вас ко мне налоговая подослала? – хохотнул Гордон и, приобняв ее за талию, подтолкнул к двери. – Пройдемте лучше в столовую. Я ужасно голоден.

***

Вдоволь насытившись, он промокнул рот салфеткой и с наслаждением откинулся на спинку стула. У его визави ужин еще продолжался.

Гордон с умиротворением наблюдал, как она аккуратно отрезает от антрекота малюсенький кусочек, как аккуратно кладет его в рот, как тщательно пережевывает, как запивает красным вином, как…

– Перестаньте на меня пялиться, – сказала она и, отодвинув тарелку, выжидающе посмотрела на Кронбика.

– Десерт или сразу к делу? – спросил он, поднимаясь из-за стола.

– К делу, если не возражаете.

– Прошу! – Он указал на кресла у камина. – Вино можете взять с собой. Вижу, оно вам понравилось.

– Вы сказали по телефону, что готовы предоставить мне важную информацию. – Хельга машинально взяла в руки бокал, но перейти к камину не торопилась.

– Совершенно верно, – подтвердил Гордон. Поддернув на коленях джинсы, он уселся в кресло и закинул ноги на пуфик. – Где вы там застряли? – Он обернулся назад: Хельга все еще стояла у стола и смотрела на часы. – Вы торопитесь? – спросил он.

– У меня сегодня ночное дежурство, хотелось бы успеть, – ответила она.

– Идите сюда, пока я не свернул себе шею, – попросил Гордон. – Я почти готов открыть вам тайну золотого… мальчика.

– И отдадите мне расписку? – настороженно спросила Хельга. С пустым бокалом в руках, она опустилась в кресло напротив.

«В конце третьего акта ружье непременно выстрелит», – Гордон с опаской покосился на бокал и криво усмехнулся: – Значит, вам все известно?

– Да. Берта на похоронах напилась и рассказала.

– Впрочем, я так и думал. Тогда зачем устроили спектакль в оранжерее?

– Хотела узнать правду от вас.

– Дорогая Хельга, – вздохнув, сказал Гордон, – правда состоит в том, что это была моя идея, которую я аккуратно вложил в голову Роберте.

– О! – вымолвила Хельга вместо ожидаемой им тирады о человеческой подлости.

И пока она не опомнилась, он быстро продолжил:

– Видите ли, как это ни прискорбно, но у Маккишей шансов нет. Пока не появится лекарство от рака, вы так и будете хоронить своих детей тридцатилетними. Этого вы хотите?

– Но разве вы не на пороге великого открытия?! – Она была явно ошеломлена, иначе не затронула бы запретную тему. – Ведь Эдвард…

– Дорогая Хельга, – резко перебил ее Гордон, – я не могу быть гениальным все двадцать четыре часа – не останется времени на бритье. – Он поднялся, подошел к столу, плеснул в стакан виски, и, прополоскав десны, проглотил. – Лорду Байрону мое почтение – это его цитата.

– Тогда верните мне расписку. – В голосе Хельги зазвенели хрустальные льдинки.

– Босфор! – позвал Гордон и пропустил еще стаканчик.

Потом, прихватив со стола бутылку вина, он вернулся к камину. Сунул бутылку Хельге, сам упал в кресло и закинул ноги на пуф.

Ждать пришлось недолго. Помахивая кончиком хвоста, кот важно прогарцевал через столовую, притормозил возле пуфа и сфокусировался на хозяине.

– Иди сюда. – Гордон похлопал рукой по обивке кресла. Кот обнюхал подошвы его ботинок, возлежащих на пуфе, мяукнул и запрыгнул на колени… к Хельге.

– Ты мой красавец, – засмеялась она, отставив выпивку. Теперь ее руки были заняты исключительно пушистым предателем.

– Эх, Бося, Бося… – Гордон выбрался из кресла и, склонившись над котом, ловко расстегнул ошейник. Из поперечного шва вытащил бумажную «гармошку» и протянул ее Хельге.

– Ваша расписка, сударыня – можете подавать на алименты, – сказал он. Потом кивнул на ошейник и тихо добавил: – Кстати, неплохой тайник… и для алмазов в том числе. – Застегнув ремешок, он выдернул кота с теплого места и опустил на пол. – Все, гуляй!

Глубоко обиженный Босфор удалился. Гордон повернулся к Хельге. Она нервно развернула бумагу и начала читать:

– Мы, нижеподписавшиеся… тра-та-та… обязуемся не предъявлять каких-либо претензий материального и иного толка… тра-та-та… в отношении Кронбика Гордона Оттовича, чей биоматериал был предоставлен для оплодотворения яйцеклетки Маккиш Хельги Карловны… такого-то числа и года… подпись Берты и моя. Замечательно! – воскликнула она с облегчением и… порвала расписку на мелкие кусочки.

– Что? – спросил Гордон, склонившись к ее лицу. – Все так плохо?

– Хуже некуда, – выдохнула Хельга. – Мы почти нищие.

Своим печальным видом она не оставила ему выбора… Он ее поцеловал. Сначала как-то воровато, и вроде бы из жалости или в преддверии ее жеманства: «Да как вы смеете?!», но, не встретив сопротивления – скорее наоборот, он наплевал на условности и вдавил горячим французским: «Еще как смею!» ее совершенное тело в кресло.

И плевать, что кашмирский ковер залит красным вином из опрокинутой бутыли, зато как искусно налипли на него обрывки бумаги, выпавшие из разжатой ладони Хельги.

«Образчик нечаянного абстракционизма», – подумал Гордон и закрыл глаза.

***

– И как ты теперь поступишь? – взволнованно спросила Хельга и зашуршала конфетным фантиком.

– Надо подумать, – усмехнулся Гордон, натянув джинсы.

Но думать совершенно не хотелось. Пока было ясно одно: он готов признать сына, дать ему свою фамилию, содержать и баловать. Но как быть с матерью мальчика?

Если они с Робертой решили поправить свое материальное положение за его счет, то здорово просчитались. Он добьется, чтобы суд обязал Маккишей ежемесячно предъявлять ему детальный отчет о расходах по алиментам. Пусть он и переспал с блондинкой, но жениться на ней вовсе не собирался.

– Будем плыть по течению, а там – куда выплывем, – честно ответил он, просунув голову в ворот джемпера. Немного запутался в рукавах, но в целом справился – надел… наизнанку.

– Понятно: вывернулся, – обиженно проговорила она и причмокнула леденцом.

– Сам вижу, – согласился он и осмотрел идеально-ровные стежки. – Гм, а так даже интересней… Что-нибудь выпьешь? – Он бросил взгляд на Хельгу.

– Нет, мне на работу пора, – сказала она, перекатывая во рту леденец на тонкой палочке, торчащей из припухших губ. – Пожалуй, приму душ. А где же мои?..

– Воздушные кружева в ванной, платье в гардеробной, – подсказал Гордон. Сложив на груди руки, он с интересом наблюдал, как она вылезла из одеяльного кокона и встала с кровати. Подняла руку, чтобы поправить растрепавшиеся волосы и вдруг покачнулась, закатив глаза.

– Миледи, вы в порядке? – воскликнул он, метнувшись к Хельге. Подхватил ее на руки и уложил на постель. Аккуратно вынул из приоткрытого рта белую трубочку, поднес к носу: «Мята».

– Этого еще не хватало, – пробормотал он, сунув пластик в карман. Снова склонился над Хельгой: приподнял веки – зрачки расширены, белки с розоватым оттенком, проверил пульс – учащенный, но не критично, кожа чистая, судорог нет.

Облегченно выдохнув, он легонько шлепнул симулянта по щеке.

Хельга застонала и открыла глаза.

– Что случилось? – спросила она испуганно. Хотела приподняться, но он не дал, пригвоздив строгим взглядом.

– Где ты взяла конфету? – спросил он.

– В холле, из «аквариума». А в чем дело? – Ее тело покрылось мурашками, а под носом выступил пот.

– Точно в холле?

– Точно! – почти выкрикнула она. – Да что случилось?

– Переизбыток адаптогена. – Гордон погладил ее по плечу и коснулся губами лба: холодный. – Сосуды расширились, давление упало и, как следствие…

– Обморок от конфеты?! – недоверчиво перебила его Хельга.

– Ну, в какой мере сладости также являются источником наслаждения, посылающим стимулирующие импульсы в мозговую подкорку, – протараторил Гордон лишь бы увести ее от темы мятных леденцов. – Ты же хотела принять душ, – напомнил он, помогая ей подняться.

– Какая забота, – с легким сарказмом произнесла она, выпрямившись во весь рост. Он наблюдал за ней, готовый в любой момент подхватить на руки, но она уверенно дошла до ванной комнаты и лишь на пороге обернулась.

– Какой-то горький привкус во рту, – сказала она, поморщившись.

– Пройдет, – успокоил ее Гордон. – Это от божественного корня.

Окинув его странным взглядом, она скрылась за дверью.

– Вообще-то я имел в виду корень женьшеня, – произнес он и направился к барной стойке.

***

Положившись на собственный вкус, Гордон выдавил в стакан лимон, туда же добавил мякоть грейпфрута, капнул рому, перемешал, залил газировкой, добавил кубики льда – лимонад для прекрасной женщины был готов.

Жадно допив минералку, он вдруг поймал себя на мысли, что не желает с ней расставаться: не с минералкой, а с Хельгой. По крайней мере, ни сейчас, когда свежи воспоминания, наполненные чувственным ароматом их страсти.

– Н-да, знатно пропотели, не мешало бы проветрить, – пробормотал Гордон и подошел к окну. Вдоль побережья зажглись яркие фонари, осветив вынырнувшую из сумерек белоснежную яхту и моторные лодки на причале. Только катера не было: Бортесы уехали еще днем. Он сдвинул створку в сторону, впустив в комнату упоительную вечернюю свежесть. Позади тихо скрипнула входная дверь, и легкий сквозняк прогулялся по босым ногам доктора.

Кронбик обернулся. В дверном проеме, в луче света, падающего из комнаты в темный коридор, жмурился Босфор.

– И вам – добрый вечер, уважаемый Бося, – добродушно хмыкнул Гордон, приблизившись к коту. – А постучаться опять забыл? Видимо придется заменить ручку на дверях. Как считаешь? – Он погладил кота по спине, собрав в ладонь линялую шерсть. Скатав ее в комок, сунул в карман.

– Я – всё! – раздался веселый голос Хельги. В наброшенном на плечи белом махровом халате, она стояла на пороге ванной комнаты и сжимала в руке фен. – Только волосы уложу…

– О, нет! – воскликнул Гордон, но опоздал: ее хрупкий пальчик уже нажал на маленькую кнопку «вкл». – Бедный Босфор…

Оглушенный внезапным гулом, кот, припав на все четыре лапы, прижал к голове уши и испуганно зашипел. Медленно попятился в коридор, стремительно развернулся, едва не врезавшись пушистым боком в балясину, и с протяжным «мау-у-у» ринулся вниз по лестнице.

– Страшнее фена – зверя нет, – проговорил Гордон, проводив кота сочувственным взглядом.

– Я не хотела… – Хельга растерянно развела руками, ненароком направив струю горячего воздуха ему в лицо.

– Бедный я! – зарычал он и, подскочив к ней, выдернул из розетки шнур, швырнул фен на пол, сгреб Хельгу в охапку и повалил на кровать. – К черту работу!

Глава 4

«Пять часов три минуты. До девяти еще целая вечность!» – Дроня слонялся по дому, не зная, чем себя занять. Взобравшись на перила лестницы, он лихо скатился на первый этаж, успев подумать: «Хорошо, что мама на работе, ей бы это точно не понравилось».

– Ба, ты где? – громко крикнул он в пустой дом: ни ответа, ни привета. – Тэк-с, если у мамы ночное дежурство, значит, ужин готовит Берта.

Однако никаких, даже мало-мальски аппетитных запахов из кухни не доносилось.

Дроня разочарованно вздохнул.

«Но где же она, в самом-то деле?! Может, храпит в своей коморке и не слышит?» – подумал он и с тайной надеждой, что так оно и есть, подкрался к ее комнате и, припав к двери ухом, робко постучал. Но то ли деревяшка была толстой, то ли Берта глухой, только, как бы Дроня ни напрягал слух – отзыва не услышал. Немного выждав, он постучал еще раз, чуть громче – тот же бесполезный случай.

– Кто там? – передразнил он Берту тоненьким голоском и от скуки пнул кедом дверь.

– Это я, Черный морок, – ответил он сам себе страшным голосом. – Пирожки тебе принес. От всех болезней.

– Дерни за веревочку, дверца и откроется, – пропищала «Берта», скосив глаза на переносицу.

– Ага, щас… – Дроня схватился за дверную ручку. Едва слышно скрипнув петлями, дверь приоткрылась. – Бли-ин, – выдохнул он очумело и, вытянув шею, осторожно заглянул внутрь.

В глаза сразу бросилась неубранная постель с измятой простыней, одеяло, сброшенное на пол, а подушки вообще не было. Около кровати он увидел темную лужицу, а в ней бабушкину тапку. Тут же валялась пустая бутылка и разбитый стакан.

«Фигня какая-то», – поежившись, подумал он.

На распахнутом настежь окне заколыхалась штора.

– Бли-и-ин! – Дроня выскочил в коридор, с силой захлопнув за собой дверь.

Смутное беспокойство переросло в панику. Дрожащими пальцами он потыкал кнопки, набрав Бертин номер – не доступна.

Тогда позвонил матери. После долгих гудков она наконец-то ответила.

– Мам, Берту украли! – закричал он в трубку. – В ее комнате ужасный бардак, а самой ее нигде нету!

– Дроня, не паникуй! – Голос Хельги был спокоен и тверд. – Бабушка в салоне на процедурах. Просто забыла оставить тебе записку. Наверное, торопилась.

– А почему мобильник отключила?

– Не знаю. Но ты не волнуйся, она скоро придёт. Ужин разогрей на плите. Микроволновка сломалась, я отдала ее в ремонт. Когда поешь, можешь взять мороженое. Обязательно проверь, выдернут ли шнур кофейника из розетки. Если – нет, скажи Берте, но сам ничего не трогай. Понял? – раскомандовалась Хельга.

– Угу, – отозвался Дроня.

– Все! Не скучай, целую, – сказала она напоследок и отключилась.

– Пока, мам, приходи скорей, – прошептал он и, прихватив из морозилки эскимо, а с лестницы розового зайца, поднялся в свою комнату. – И почему я раньше тебя не замечал?! – Присев на кровать, он щелкнул игрушку по носу. – Ты такой прикольный, хоть и старый, но шорты в клетку – вообще ураган! Только вот глаза грустные-прегрустные. Наверное, много гнустностей повидал в своей зайчачьей жизни. – Развернув эскимо, он откусил шоколадную верхушку и прошамкал: – Я буду звать тебя Грустняшкой…

Доев мороженое, Дроня облизал пальцы и снова взглянул на часы: пять часов тридцать три минуты.

– Еще целых полтора часа! – простонал он и в расстроенных чувствах повалился на кровать. Нащупав в складках пледа пульт, бездумно пощелкал каналы, выключил телик, обнял зайца и принялся мечтать о долгожданной встрече.

Он думал о рыжей девочке Магде, о золотистой собаке со смешным именем Крошка, о Марке, который поможет ему раскрыть тайну Старого дома, и о новом безмолвном друге Грустняшке, который знает все-все секреты Маккишей, но никогда не расскажет о них, потому что плюшевый.

За окном сгущались сумерки.

Дроня отчаянно пучил глаза в борьбе со сном, но дрема уже опустилась на его веки, пугая странными видениями: большое белое облако вдруг появилось в комнате. Оно плавно раскачивалось, как неваляшка, и протягивало ему… золотой слиток. Дроня зажмурился, а когда вновь открыл глаза, то увидел, что облако раздвоилось и белыми медвежатами, друг за дружкой, просочилось в дверную щель и исчезло.

Он вздрогнул и проснулся. Вытер рукавом капельки пота на лбу и под носом.

В комнате было совсем темно и почему-то пахло гарью, будто кто-то специально поджег помойку перед их домом.

Включив настольную лампу, Дроня посмотрел на часы: полночь.

– Черт, я проспал! Еще сон дурацкий приснился… – воскликнул он и внезапно закашлялся, поперхнувшись дымом, шершавым и горьким, проникшим в самое горло. В носу противно защипало, из глаза ручьем полились слезы.

Схватив зайца, Дроня бросился к выходу, но выбраться из комнаты не успел: около двери он вдруг увидел желтый кирпичик, очень похожий на… золотой слиток, и в оцепенении замер.

– Мама, – хрипло позвал он, заледенев от ужаса. – Ма-а-ам! – заорал уже в голос, но не услышал собственного крика. Словно в кошмарном сне, он смотрел, как серый дым, проникнув через дверные щели, стелился по ковру, подбираясь к его кедам, и как блеснуло ярким лучом из могильного тумана ведьмино золото.

Закатив глаза, Дроня осел на пол и провалился в душную темноту.

Глава 5

Кристине не спалось. Она лежала на кровати и вспоминала свою первую встречу с Германом.

Это случилось глубокой осенью пятнадцать лет назад. Они случайно столкнулись в магазине. Зацепились взглядами, перекинулись словами и неожиданно оказались на крыше Ратуши. Дул неприятный пронизывающий ветерок, но ей было все равно. Пузырьки хмельного игристого счастья, ударившие в голову, толкали ее на необдуманные поступки. В ту ночь Кристина залетела, а утром Герман внезапно исчез, чтобы снова ворваться в ее жизнь ранней весной, четырнадцать лет спустя. Обиды уже не было, как не было и любви. Но был их сын Марк, ради которого она простила Холдишу его подлое бегство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.