Забытые Сказания
Том 1
Даманта Макарова

© Даманта Макарова, 2023

ISBN 978-5-0059-9459-2 (т. 1)

ISBN 978-5-0059-9460-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Голос Времен

Сквозь эпохи, меж страниц манускриптов и книг к вам взывает голос времён.

Тихим шёпотом весть сообщает, древней магией он порождён.

Он писал нам огнём и дождём, и вихрем ветров,

Но забыты те строки под тяжёлым запретом врагов.

Он играет на струнах души, но не каждый услышит тот зов.

И ослаб человек, ограничивший себя мириадами оков.

И сбился Ищущий с пути,

Забыта тропа, и дорогу теперь не найти.

И тщетно взывает странник к богам, —

Расколот мир давно пополам.

Рассеялась магия древних слов,

Забыты основы основ.

Впредь человек стал худшим зверем,

Ничего не зная, ничего не имея.

В тусклом пламени свечи не забудь и не пройди.

Где-то в зыбкой тени скрылись они.

Слова и песни прошедших времен

Забыты, возникли взамен

Лживые песни, лишенные смысла, души

И мало кто слышит слова, что совсем не ушли.

Воин

Мое тело покрыто шрамами множества битв и схваток. Много горя я познал и поведал я, да не слушают многие песню мою про боль выбранного мною пути.

Не согнула меня ни болезнь, ни горечь утрат. Да воспарял я над врагами моими и внушал им страх на порогах мечетей, домов и дворцов…

И подвластны мне были судьбы людей, встречавшихся мне на дороге. Я шагал по миру, по странам диких народов, неся в себе свет, а в руке – карающий острый меч.

Кто и осудит меня, так это Бог, и расплачусь я перед ним Вечностью души своей бессмертной.

Коли есть беда, то лишь в душе она – чаю, что не в доброте, а в злобе я уйду из жизни, да попаду на суд божий.

Где же вы, Ангелы, что были обещаны мне в помощь?

Почему я вижу столько крови? Где справедливость этого похода? Почему убийство считается грехом, а мы вершим расправу быстро?

Мои руки обагрены кровью не одной сотни убитых. И что бы ни говорили священники, я грешил. Я убивал и грабил людей, пусть даже у них и была другая вера.

Я Грешник. Я достоин всех мук Ада.

И поэтому я ухожу одному мне ведомой дорогой…

Прощайте.

* * *

Еще достаточно молодой рыцарь отложил перо и, тяжело вздохнув, поднялся из-за массивного дубового стола. Он снял с доспехов тунику крестоносца, и бросил ее в пылающий в камине огонь.

На несколько мгновений пламя стало ярче, осветив печальное, но исполненное решимостью лицо мужчины.

Потом он положил на пергамент с письмом меч, и достал из ножен кинжал. Украшенная маленькими рубинами и изумрудами костяная рукоять приятно легла в его ладонь.

– Прощайте! – прошептал рыцарь холодным стенам, и резко вонзил кинжал себе в шею.

С его губ не слетело ни звука, лицо оставалось спокойным. Чуть покачнувшись, бывший крестоносец медленно осел на каменный пол, заливаемый потоком обильно хлынувшей из раны крови. Мгновение спустя рыцарь завалился на бок и его глаза, наконец, закрылись.

Теперь его руки обагрены собственной кровью.

Так уходил из жизни воин, уставший от борьбы…

Безмолвный

Молодой человек поправил свою котомку с нехитрыми пожитками, и с удовлетворенной улыбкой посмотрел на главные врата монастыря. Его ноги болели – прикрытые жалким тряпьем вместо обуви, подошвы ног были сбиты до крови. Его путь был долгим… слишком долгим. Но он прошел его, невзирая на боль в стоптанных ногах, и опасности, встречающиеся в пути.

Молодой человек хотел изучить Слово Божье, и потому пустился в этот путь. Его даже не пугали строгие порядки монастыря, о которых говорили по всей стране. И вот теперь его путь окончен у массивных ворот огромного монастыря.

Превозмогая дрожь во всем теле, молодой человек поднял руку к веревке, привязанной к небольшому колоколу, и позвонил.

Серое небо над его головой давно хмурилось, грозя разразиться затяжным ливнем. И пока молодой человек ждал ответа, облака все-таки разверзлись, и начался холодный осенний дождь.

Наконец, одна из створок дрогнула, и в ней открылась крохотная дверь, которую посетитель не заметил сразу. В темном проеме двери показалась фигура монаха в темно-серой шерстяной рясе. Лица видно не было – мужчина скрывал его капюшоном.

Молодой человек радостно улыбнулся, шагнул к монаху, и заговорил сбивчивым голосом:

– Прошу меня простить, но выслушайте меня. Мое имя Марк, и я дерзнул пуститься в путь из своей деревни, расположенной далеко на юге от этих земель, чтобы вступить в ваш орден…

Монах заметно дрогнул, и Марк на мгновение увидел его глаза – полные безысходности, боли, отчаяния и… смирения со своей судьбой.

За спиной монаха кто-то зашелестел одеждой, и он покорно склонил голову, уступая свое место другому монаху – высокому, чуть полноватому. Этот не носил на голове капюшона, и Марк увидел его лицо – загорелое, добродушное, но с какой-то жесткостью в холодных серых глазах. Монах широко улыбался:

– Добро пожаловать, сын мой, в нашу обитель Божью. Заходи, мы обсушим тебя и согреем у камина, накормим и приютим тебя. И, коли желаешь принять постриг, примем в нашу семью… – с этими словами монах провел его в монастырские стены.

Высокие мрачные массивные стены сомкнулись над молодым путником, но он ощущал лишь восторг – в этом месте он чувствовал свое место, и Духовность людей, живущих там. Марк почти плакал от счастья, что оказался в этих крепких стенах дома Божьего.

– Мое имя Яков, я настоятель этого монастыря. Позволь мне обмыть твои уставшие с долгой дороги ноги, и составить тебе компанию за ужином… – монах распорядился, чтобы принесли немного еды, и принялся ухаживать за путником. Он помог ему снять с себя мокрые одежды и облачил в толстое шерстяное одеяло, собственноручно обмыл его окровавленные ноги отваром каких-то ароматных трав и перевязал их льняными бинтами. А когда принесли простую кашу и буханку хлеба, и Марк принялся за еду, монах рассказывал о монастыре – кем и когда был построен, какие изменения претерпел. Марк слушал внимательно и с интересом – жизнь святых людей его всегда восхищала. Те лишения и боль, которые подчас терпели люди, чтобы познать Бога, изумляли его.

Когда со скромным ужином было покончено, отец Яков и Марк долго говорили в свете камина.

– Ты твердо решил принять постриг? – в глазах отца Якова горел странный огонек.

– Да. – счастливым, чуть хриплым голосом прошептал Марк в ответ.

В залу вошел молчаливый монах с подносом, где стояло два оловянных кубка, издающие восхитительный аромат каких-то трав и подогретого красного вина. Он подал напитки Якову и Марку и так же молча, словно привидение, удалился.

Яков отпил немного горячего вина, и задумчиво посмотрел Марку в глаза:

– Ты готов на все лишения и аскетический образ жизни?

– Да. – Марк немного смутился, но глотнул все-таки вина, которое оказалось весьма недурным на вкус, и хорошо согревало.

– Учти, что наш орден весьма строг в отношении монахов. Кроме настоятеля монастыря, монахи принимают обет молчания…

– Я готов на это, отец Яков. Я готов на обет безбрачия, и на обет молчания. Все, чтобы познать Слово Божье.

– Но ты так молод… Неужели тебя не страшит одиночество? Или девушки тебя не интересуют? – взгляд отца Якова стал подозрительным.

– Поверьте, отец Яков, я вовсе не… – Марк смутился, но решил не скрывать ничего перед отцом Яковом. – Я знал одну девушку. Мы хотели пожениться, но прошедшей зимой она умерла от лихорадки. И я знаю – иной такой мне не найти. Я всегда стремился к Господу Нашему. Но в ту ночь, когда она покинула этот бренный мир… она приснилась мне и сказала – коли не желаешь искать другую, иди тропой, тебе ведомой, к Богу… Я воспринял это как Знак Свыше, и отправился в путь… к вам. Я ей уже говорил когда-то, что собирался приехать в этот монастырь и изучать здесь теософию… но после того, как она явилась ко мне, я понял – мое место среди монахов этого ордена.

– Ты хотел изучать теософию?

– На вашем факультете при монастыре. Я слышал – ваш факультет один из самых лучших в стране и, даже, в мире…

Отец Яков чуть самодовольно улыбнулся:

– Конечно, наш факультет славится своими учениками… Но они отнюдь не принимали постриг, да и учатся у наших послушников. Монахи не могут учить, если приняли обет молчания…

– Отец Яков, позвольте мне сказать начистоту: я пришел сюда не ради вашего факультета, а ради пострига в монахи вашего ордена. Я готов на любую работу, я буду делать все, что нужно во благо монастыря…

– Твое рвение похвально, сын мой… – оборвал его отец Яков. – Но давай поговорим об этом повторно завтра утром. Тебе нужен отдых с дороги. Завтра ты посмотришь на жизнь монастыря. Если ты будешь так же уверен, то мы примем тебя в орден. А теперь, идем…

Марк допил оставшийся глоток горячего вина.

Отец Яков посмотрел на Марка и чуть улыбнулся:

– Ты устал, тебе нужен хороший сон прежде чем ты сможешь принять окончательное решение. – настоятель повел парня по тускло освещенным коридорам монастыря, мимо бесчисленного множества деревянных дверей.

В тусклом свете масляных ламп и редких факелов, стены монастыря казались еще более мрачными и в чем-то зловещими, однако Марк шел за настоятелем спокойно и, даже, воодушевленно. Он знал, что его твердость выбора непоколебима…

Ночь он проспал спокойно, не пробудившись ни разу – дало о себе знать выпитое накануне вино с травами. Но утром он проснулся вместе со всеми монахами – на заре, и, облачившись в сухие обноски, бывшие в его котомке, позавтракал со всеми в главной обеденной зале скромным завтраком монаха. А потом он направился наблюдать за жизнью монахов.

В монастыре царила неестественная тишина – даже молились молча, про себя. Суровые, как ему показалось раньше, стены монастыря были крепкими и смогли бы оградить монахов и местных жителей от нашествия врага, если, не дай Бог, случится война. Марк ходил среди монахов и смотрел на то, как молчаливые монахи, стараясь не смотреть на пришедшего, занимаются садоводством, взращивая овощи и фрукты в обширном саду внутреннего двора монастыря. Как они пасут овец и доят коров, ткут из шерсти рясы и одеяла…

Аскетичная жизнь монахов казалась ему вполне привлекательной – ведь в этих повседневных делах они отреклись от мира и могли задумываться о Боге и искать Истину Слова Божья. Но их глаза… изредка Марк ловил на себе взгляды молодых монахов – их глаза были полными боли и безмерной печали. Тем не менее, Марк твердо решил стать монахом. И в тот же вечер он снова попросил отца Якова об этом.

– Хорошо, сын мой. – ответил тот ему. – Идем со мной, тебе надо исповедаться и помолиться…

* * *

Марк принял постриг в монахи, дав обет безбрачия и обет молчания. В ту же ночь он заснул спокойным монашеским сном, преисполненный благодарности перед отцом Яковом.

Ему снились ангелы и яркое сияние, исходящее от их крыльев, почти слепило его. Но он был счастлив видеть их – это означало, что он принял правильное решение.

Однако ангелы не улыбались ему в ответ – напротив, они были безмерно печальны. Некоторые из них даже плакали и их золотые слезы блестели на их прекрасных бледных лицах.

– Беги… – прошептал один из ангелов, смутно похожий на…

* * *

Его сон вдруг резко прервали – кто-то схватил его за плечи и выволок из кровати. Молодой монах не успел очнуться, как чей-то кулак обрушился на его лицо и вновь погрузил в темноту беспамятства.

Когда он очнулся снова, он оказался сидящим на деревянном стуле и привязанным по рукам и ногам, словно пленник. Этот стул, к которому он был жестко привязан, был темным, и от него веяло страхом и болью.

Вокруг Марка стояли ровным полукругом монахи, с накинутыми на головы капюшонами. Их было пятеро. Среди них выделялся только один – тот, что стоял в центре – у него в руках было серебряное распятие.

– Ты принял обет безбрачия и обет молчания… – раздался его голос, и Марк узнал в нем настоятеля Якова.

Марк понял, что это – суровая проверка его убеждения стать монахом и строго держаться своих обетов. И поэтому он промолчал, упрямо стиснув зубы.

Отец Яков скинул с головы капюшон и отступил назад. Монахи чуть расступились, открывая взору Марка небольшой столик с ножами, какими-то склянками, бинтами…

Он так и не открыл рта. Лишь глаза Марка расширились от ужаса.

А потом монахи обступили его со всех сторон, сковав его сильными руками, и отец Яков задрал рясу Марка, обнажив плоть. Когда его коснулся нож, отсекая его мужское достоинство, Марк не издал ни звука, лишь забился в стальной хватке монахов. Боль окатила его обжигающей волной от низа живота к грудине, преобразовываясь в его сердце в крик, который он не посмел издать.

– Обет будет соблюден… – слышал он голос отца Якова сквозь пелену так и не наступившего для него обморока.

Он смутно ощутил, как холодное лезвие дотронулось до его языка… Больше он не чувствовал ничего. Так и не издав ни единого звука, Марк осознал, что замолчал навсегда, прежде чем Спаситель наградил его потерей сознания в этой камере пыток.

* * *

Проснулся он в своей келье, все его тело горело адской болью, его лихорадило. Так он и пролежал несколько дней, в смутные минуты бодрствования замечая, что кто-то приходит к нему сменить повязки и напоить его отваром горьких трав.

Когда ему стало немного лучше, Марк, наконец, увидел того монаха, что ухаживал за ним – долговязый молодой человек со светло-русыми волосами и безмерно печальными серо-голубыми глазами покорно менял повязки. И тогда Марк внезапно понял – он тоже прошел через эту пытку.

Пока он не мог вставать, Марк лежал на своей жесткой койке и молил Господа ниспослать ему ответ – почему в Храме Божьем творят подобное? Однако ответом ему служила тишина. Безграничное молчание, охватившее весь монастырь задолго до его появления здесь.

Марк понял, что монахи теперь привязаны к этому монастырю. Им некуда пойти, и они смирились со своим положением. А некоторые – истово уверовали в то, что став калеками они смогут познать Господа.

Поникнув от ужасной мысли, Марк решил оставить дальнейшие размышления на потом.

* * *

День за днем пролетали в тягостном молчании окружавших его мужчин. Он уже мог ходить, хотя боль иногда и доставляла ему неудобства. И он примерно исполнял свои обязанности – молча, спокойно. Потому что выжидал… И наблюдал. Там, где обычные монахи видели аскетизм, глава их монастыря видел чрезмерность. Он ел лучше и больше остальных, потреблял мясо и много вина. Кроме того, Марк не раз слышал из-за дверей кельи настоятеля женский смех…

Марк не понимал положений в монастыре и старался найти объяснение. Но не нашел. Он не хотел смиряться со своей участью, и непременно должен был предупредить всех о… но ведь он был лишен языка, и поэтому не мог бы передать людям о грозившей здесь опасности. И все же, он должен был что-то предпринять. Он не хотел видеть этот кошмар и быть его частью.

Он потихоньку собрал немного еды для долгой дороги, и выждал подходящую ночь, когда небо было тяжелым от туч, а землю орошал холодный дождь.

Марк умудрился втиснуться в узкое окно своей кельи, чтобы спрыгнуть на территорию достаточно обширного кладбища. Мрачные каменные плиты и кресты, некоторые из которых покосились от времени, встретили молодого беглеца безразличным молчанием.

Марк бежал между могилами, стараясь скрываться в тени, и ощутил себя в большей безопасности, ступив под полог леса. Там он пустился бежать настолько быстро, насколько позволяли еще не до конца зажившие раны.

В ближайшей деревне он украл чью-то одежду, беспечно оставленную на улице. Свою рясу монаха он не стал выбрасывать. Она могла еще пригодиться.

Он отомстит Ордену. И терять ему нечего…

* * *

Год спустя вся страна содрогнулась от волны ужасающих убийств, которые захлестнули монастыри одного единственного ордена. Убийца расправлялся с главами монастырей жестоким, кровавым способом. Он вырезал им языки и оскоплял их.

Жители страны знали лишь слухи об этих ужасных убийствах слуг Господа. Но на самом деле в монастырях каждый раз скрывали истину: настоятелей монастырей находили нередко в окружении продажных женщин, дорогих вещей, еды и вина. Некоторых из них находили рядом с растерзанными мальчиками. И только знающие монахи понимали – это не дело рук убийцы…

Долго собирал кровавую жатву неизвестный убийца, прежде чем его поймали.

Но на допросе и пытках он так и не открыл рта, так и не произнес ни звука.

Осужденный на сожжение, он лишь улыбался в суде.

* * *

Марк сидел в камере, смотря сквозь крошечное зарешеченное окошко на пока еще ясное голубое небо. Его месть была совершена. Он постарался избавить мир от как можно большего количества мерзавцев-настоятелей этого гнусного ордена, некогда лишившего его мужского достоинства и языка.

Недочеловек… недомужчина… Марк был никому не нужен. Его ничто не держало в мире смертных.

Скрипнула дверь, и в камеру вошел священник. Марк лишь мельком посмотрел на него.

– Не желаешь ли исповедаться? – спросил священник.

Молодой убийца молча улыбался небу, на котором медленно собирались легкие дождевые облака.

Долго священник пытался выудить из него признание в своих грехах, чтобы убийца ушел на небо прощенным Богом. Но так и ушел ни с чем.

А на следующее утро Марка возвели на подготовленную к костру площадь и привязали к столбу, обложенному хворостом.

Кто-то зачитал обвинения, и какой-то мужчина бросил факел. Огонь медленно пополз по влажным веткам.

Люди громогласно ревели, радуясь, что казнь не будет быстрой.

– Гори в Аду! – кричала толпа. – Убийца невинных! Убийца монахов! Губитель Слуг Господа нашего!

А Марк молча смотрел куда-то сквозь толпу, и торжествующе улыбался. Его тело медленно пожирал огонь, а убийца не издавал ни звука, чем еще сильнее распалял ненависть окружающей его толпы.

Его душа нашла покой. Он не чувствовал боли. И не видел уже людей на площади.

Перед его глазами растекалось яркое сияние, среди которого были ангелы. Печальные, плачущие, они простирали к нему свои руки и стремились принять его, истерзанного в земной жизни, в свои объятия…

Сказка о Дикарке

Голос старухи – скрипучий и старый:

– Топот копыт звучал подобно раскатам рычащего грома первой осенней грозы. Жеребец был огромным и мощным. Человек назвал бы его свирепым и злобным. Более чуткая душа назвала бы его… Дикий Гон.

Пыль взбивали копыта могучего жеребца, шкура блестела в лучах – будь то солнца, луны или звезд. Вороной, словно самая гуща мрака из Ночи Великой. Сильные, длинные ноги – он скачет, как ветер, и ему ни по чем расстояния. И раскатистым ржанием он встречает единственного своего седока – лишь ее он к себе подпускает. Благородное сердце бесстрашного жеребца падает ниц перед Всадницей. Рыжие волосы девы той дикой похожи на кровь и огонь, что в душе девы пылает. То – храбрость и сила, отвага и честь. То – страсть и любовь. Черт тех не счесть…

Сердца их сливаются вместе, и порождают нечто единое, устремленное ввысь. Они – защищают и помогают. Они – поднимают с колен, вдохновляют. И взамен ничего никогда и не просят. Они просто есть. Услышать про их приключения… кто здесь желает? – старуха с хитрой улыбкой на старых губах посмотрела на деток, собравшихся у ее ног, на толстом ковре.

– Мы! Мы! Мы желаем! – подали голос дети, наперебой, не смущаясь.

Старушка уселась удобней, вздохнула, и голос ее зазвучал вновь:

– То – Дикая Дева Даманта, хозяйка Салмарры. И ее верный конь – жеребец Дикий Гон. Вы думали – двое их, но вы ошибались. Прислушайтесь. Тени вокруг – что прячут? В листве и в лесу, среди скал, на болотах… этот волк затеряется там, где захочет. Ох, непростой это волк – крупный и сильный. В былые века таковых называли Королями. Крупнее любого, умнее, хитрее. Это был Воин, Вожак, истинный лидер. Когда было нужно – он воем созвать мог все стаи волков воедино. Да, это Великий Защитник. Под стать и Даманте и Дикому Гону. Хмм… может, мне кто-то подскажет… чем знамениты эти трое героев? – старуха вновь обратилась к ребятам, стараясь не просто увлечь своей сказкой.

Дети затихли, и, вдруг, дрогнула ручка. Девчонка, в обнимку с игрушкой, тихонько сказала:

– Ее слушались птицы… и змеи… и еще она пела.

– Верно, дитя. – старуха обвела всех внимательным взглядом. – Ох, как она пела… и эльфы и люди не могли оторваться. Ее песни лились из души – из глубин ее жаркого сердца. А голос… прекрасней, чем даже у эльфов. И песни ее опьяняли порой. Иногда ее песни воскрешали надежду и веру, а иной раз так вдохновляли, что за ней могли идти в бой целые армии. Она жила ради жизни и Чести. Не кровью Салмаррской гордилась она, а тем, что нашла на землях Салмарры свой дом, родные сердцу края. Там были: свобода дороги, и ветер, и песни в лучах солнца, луны… Она пела природе – животным и птицам, деревьям, растениям. Слушали все. Ведь она была другом, готовым на все. И ей отвечали все звери, готовые с честью помочь ей всегда.

Но славу им принесло не это. Война когда-то накрыла Салмарру, набросив волну Сирхановых тварей на стены Восточных Врат. Много гибло на поле, и, даже, случилось, когда Даманту несли прочь оттуда, еле спасли ее жизнь. Долго лежала она одиноко в шатре, раны не заживали. Но явились друзья Дикой Девы Салмаррской, и помогли ей вновь оказаться в бою. Долго сражались, и Даманта однажды вызвала подлого бога на бой. Но в ночь перед боем запела… – старуха на несколько мгновений затихла, осматривая детишек, ожидающих продолжение истории, и продолжила не менее мелодично складывая слова. – Ночь… серебрились лучи от луны, тихо пел что-то дрозд, и сова своим уханьем подпевала ему потихоньку. Мрак вступил в свои права, преображая все вокруг сгущающимися тенями.

Но не только песни птиц можно было услышать в ту пору. Тихо пела дева в ночи, пела о мраке, о скрытом тепле, об отдыхе тела, о мягкой постели-земле. То была песня без слов, на основах чувств и ощущений, вздохов и нот. Ветер сплетал их в полотна дороги, уносил за собой в поля и леса, к призракам прошлого. И каждый умерший когда-то зверюга явился певице взывавшей. Призраки быстро в волну сплотились – неистовый вал неизвестных материй. Выли, кричали, рычали все вместе – кошки и псы, олени с волками, дикие лошади, Салмаррские дикие кошки, орлы и голубки… и все эти призраки слились воедино, стремясь на помощь Дикарке Даманте. Количество призраков было несметным, и голоса их объединились в какое-то подобие дикого гневного воя. Они двигались ровно, единым клином огромным, сметая всех на пути – и орков суровых, морготов ужасных, гоблиноров клыкастых. К’архи сбегали, трусливые твари, а Салмаррцы их добивали. Долго стоял над полем боя эхом стенаний звук этой бойни, принесшей победу Салмарре. Сирхан был повержен, оставлен во мраке, гнить и погрязнуть в желании мести, строить планы и плести свои сети… Но есть Даманта – сияющий воин, дева-певица, защитник Салмарры. Она Вечным Стражем стоит на престоле нашего Королевства, и вновь выйдет в бой, если Бог этот сможет вернуться. – старуха нагнулась к каждому из детей, вглядываясь в их глаза. – Вот и все, что сегодня смогу рассказать.

– А теперь все в кровати и спать! – весело приказала детишкам их мать. Бабушка встала, и молча направилась прочь, а за спиной дети шептались о сказке.

Утро настало быстрее, чем вечер предыдущего дня. Дети резвились в саду, как внезапно девчонка из маленьких бросилась прочь – к дороге из замка.

Топот копыт раздавался оттуда. Ехал лишь всадник, но детям – удача. Ведь это – новости, дорожные песни, рассказы. Возможно, это странствующий бард, и они услышат несколько новых песен и сказаний.

Дети бежали, стремясь разглядеть гостя первыми, и им удалось – они увидели… Вороного жеребца с густой волнистой гривой – могучего, быстроногого, а на его спине – хрупкий всадник, рыжеволосая девушка. Именно девушка – красивая, нежная, с улыбкой на лице.

Всадница чуть откинулась назад, и ее конь начал замедляться, сокращая шаг и переходя в упругую высокую рысь. Доля мгновения, и они поравнялись. Дети и всадница – рядом, вместе. Жеребец тихо фыркнул, а девушка запела.

Дети бежали рядом, поспевая за рысящим конем, и слушали ее голос – прекрасный, и вызывающий восхищение. Было пропето лишь пару строк, но дети весело и звонко смеялись, как смеялась и дева, въезжая в ворота. А у дверей их уже встречали Матроны этого рода.

– Здравствуйте вы и ваш род, милые люди! – соскочив с седла, промолвила девушка, и склонилась в почтительном поклоне. – Не приютите ли вы меня на эту ночь?

– Проходи внутрь, дитя, мы примем миледи. Конь твой суровый уже знает, где его стойло. – старуха склонила голову, посмотрев на коня, и тот ответил ей тем же.

– Бабушка… – тихо позвал родителя ребенок.

Старуха посмотрела на внучку, подошедшую к ней, и улыбнулась:

– Да, внученька?

– Это – Даманта? – тихо, почти шепотом, спросила девочка, прижимая к груди игрушку.

– Даманта. Дикарка. – кивнула старуха в ответ, не переставая улыбаться.

– А это… – девочка перевела взгляд на жеребца, свободно идущего в конюшни.

– Да, это он. Вороной Жеребец Дикий Гон.

– А где же король всех волков? Где Ликсфен?

– А Ликсфен, детка, рядом… – девушка, слышавшая каждое слово, присела к ребенку с мягкой улыбкой. – Ты хочешь увидеть его?

– А мне можно? – красные щеки выдали девочку.

– Конечно. – тихо выдохнула рыжеволосая дева. Это был лишь шепот, но… девочка ахнула, когда та повернула голову и посмотрела в тень, царящую у стен конюшни. Ведь она увидела крупного серого волка, выдавшего себя тем, что он сел, став похожим на серую каменную статую с живыми горящими глазами.

– Не бойся. – дева вновь обернулась к девочке. – Он добрый.

Она улыбнулась и, потрепав девочку по голове, встала. Хозяева приглашали ее внутрь и заставлять их ждать не пристало. Стоило рыжеволосой скрыться за массивными дверями, как детская ручонка вновь потянула юбку старухи.

– Бабушка…

Старуха с улыбкой посмотрела на ребенка:

– Да, внученька?

– Но как же так? Ведь сказка… ведь прошло много лет!

– Эх, внученька… слушай, она – не простой человек. Она ведь сильфурия. Сродни эльфам из Высших Кровей, а они все, как один, почти бессмертны.

– И она… Королева?

– Да, дитя… – старуха взяла внучку за руку и направилась внутрь. – Она Королева…

Древний Идол

Крохотная дрожащая фигурка принадлежала ребенку. Кутаясь в меховую курточку, он испуганно озирался вокруг. Окруженный целой толпой соплеменников, он нервничал еще больше…

– То есть как – исчез? – переспросил его высокий мужчина, отмеченный пером Воина.

– Исчез… – шмыгнул носом перепуганный мальчишка. На вид ему нельзя было дать и десяти, но в деревне его все любили и знали как отменного следопыта. Поэтому с легкостью отпустили мальчугана в проводники чужеземца, приехавшего в эти края ради поиска каменного Идола.

Этот древний Идол, вырубленный из цельного камня столб, образовывающий фигуру бога-воина, был для этих людей священным. Его называли СаќТывкани, и приходили к нему, чтобы справлять праздники и принести жертвоприношения. Ему поклонялись, и верили, что он помогает им.

И не было в верованиях этого племени предостережений на счет того, показывать ли чужестранцам Идола или нет. Более того, уже не раз к ним приезжали люди со всего света – лишь бы прикоснуться к могучему и непобедимому СаќТывкани, и возложить у его ног свои дары.

Во времена праздников Идола обливали медом и винами, ублажая божество скромными земными дарами, и просили благословления и защиты. У его ног сочетались браком, рядом рожали детей, чтобы те росли сильными и крепкими…

Никогда еще не было случаев, чтобы кто-то исчезал в окрестностях Древнего Идола. А теперь…

Племя волновалось, гудело, перешептывались люди, выдвигая предположения.

– Мальчик мой, ну как он мог исчезнуть? – спросил все тот же воин.

– Исчез и все! Ни следов, ни капли крови не оставил! – в отчаянии закричал мальчик, и едкие слезы брызнули из его серо-голубых глаз. – Был он, и нету! Я сам могу показать! Идем со мной, Анучар, я покажу тебе! Снега не было, следы еще не замело! Сам увидишь!

Воин осмотрел соплеменников, и громко объявил:

– Я пойду с мальчиком и посмотрю куда ведут следы! Я узнаю что случилось с чужестранцем!

Толпа загудела, согласная с ним. Анучар слыл сильным воином, не раз сталкивавшимся с Хозяином Снега – белым медведем. И из всех стычек он выходил победителем, а богатые шкуры Белого теперь украшали его жилище.

Мужчина взял свое копье, длинный кинжал, и небольшую сумку с едой и водой на несколько дней. Его с детства приучили брать запас еды, ведь никто никогда не мог быть уверен насколько затянется охота…

– Идем, Кинчар. – сказал воин мальчику, все еще дрожавшему и с трудом удерживающему горькие слезы.

Ребенок дрогнул, услышав свое имя, и тут же бросился к тропе, ведущей к СаќТывкани. До Идола было всего полдня пути по снегу, и мальчик хотел добраться как можно быстрее. Мужчине, сопровождающем его, пришлось несколько раз осаживать мальчика, чтобы они не израсходовали силы. Ведь кто знает что их ждет там – у Идола?

Кроме того, Анучар следил за цепочкой следов, ведущих вдаль: одна из них принадлежала чужестранцу, чуть прихрамывающему на правую ногу, две других – мальчику-проводнику Кинчару: одна вела к Идолу, другая – к селению. Причем вторая говорила о том, что мальчик бежал большую часть пути.

Мужчина посмотрел на ребенка и с сожалением подумал, что тот, должно быть, не только сильно напуган, но и смертельно устал.

Но Анучар не стал ничего говорить по этому поводу, и они шли дальше в тишине. Однако чем ближе становился Идол, тем боязливее вел себя мальчик.

– Мы тут чуть дальше развели костер на ночлег… – мальчик ускорил шаг и они вскоре подошли к остаткам костра. Анучар внимательно изучал следы вокруг этого крохотного лагеря.

– Что было дальше? – угрюмо спросил он, внимательно посмотрев на паренька.

Кинчар, дрогнув, съежился, его лицо искривилось, словно его терзала сильная боль.

– Потом… – дрожащим голосом проговорил он. – Мы пошли дальше… Мы вышли к СаќТывкани…

Анучар устремился по следам, мальчик неохотно следовал за ним, стараясь не дать волю слезам.

Мужчина увидел, как обрываются следы чужеземца, и в удивлении застыл на месте. Идол был всего в двух десятках шагов от этого места, где обрывались следы. Анучар осмотрелся, и не смог понять как так смог чужеземец прыгнуть прочь от мальчика… Над этим местом не было дерева, за низкую ветвь которого тот мог бы подтянуться, а вокруг не было ни единого следа прыжка. Словно чужестранец просто растворился в воздухе.

– Я шел чуть впереди… – дрожа, проговорил Кинчар, указывая на следы, где не было видно ни капли крови, ни следов какого бы то ни было насильственного воздействия на пришельца. – Всего в паре шагов… Потом я перестал слышать шаги чужестранца… И обернулся. Его не было! Он исчез!

Анучар хотел что-то сказать, оборачиваясь к мальчику, и успел увидеть смертельный ужас на лице ребенка, прежде чем для воина наступила тьма…

* * *

Он до боли стискивал мать в объятиях, рыдая и крича что-то неразборчивое, сумбурное, безумное…

Кинчар не помнил, как он бежал от Идола до деревни, но отчетливо знал, что, увидев мать, бросился к ней, прося о помощи. И она пыталась успокоить свое дитя, поглаживая по внезапно поседевшей голове.

Когда ребенок немного успокоился, женщина уложила его на кровать из теплых шкур, добытых на охоте. Суровая женщина была растеряна произошедшим, и никак не понимала что происходит с ее сыном.

Провалившийся в забытье, Кинчар бредил, у него поднялась температура. Вызванный немедля лекарь обнаружил у мальчика лихорадку, и оставил матери необходимые для лечения травы и настои.

* * *

Не могла смириться Чара с тем, что случилось с ее сыном Кинчаром. К тому же, пропал ее брат Анучар.

Оставив заботы о сыне своей матери, вернувшейся с ловли рыбы на озере, женщина собрала группу соплеменников – мужчин и женщин, равно обращавшихся с луками, мечами и копьями. И такой группой хорошо вооруженных воинов и охотников, они направились к Идолу, чтобы узнать что происходит в его окрестностях.

Шел отряд медленно и осторожно, словно на охоте, где загоняли свирепого Хозяина Снегов. Но леса вокруг них безмолвствовали.

Когда они, наконец, приблизились к СаќТывкани, они не отыскали ничего, что могло бы указать на причину исчезновения двух людей.

– Разобьем три лагеря по разные стороны от СаќТывкани. – приказала Чара, и люди разбились на три группы, и принялись готовиться к ночевке.

Ночь спустилась на застывших в мрачной тишине людей, словно полог самой Матушки-Смерти. Никто из людей не хотел говорить, ни один из воинов-охотников не лег спать.

Однако ночь прошла тихо и спокойно. Луна светила с ясного темного неба, окруженная мерцанием звезд. Лес вокруг застыл в зимней тишине.

А когда пришло утро, Чара и остальные растерли затекшие мышцы, и вновь принялись осматривать окрестности.

И вот тогда начался кошмар. Сначала недосчитались одного охотника. Потом неожиданно пропал второй. Третья не откликнулась на зов часом позже, а четвертый – чуть погодя.

Чара начала волноваться – враг неизвестен, так жди беды. Если бы следы могли подсказать ей… но нет – каждая цепочка обрывалась внезапно. Не оставляя и намека на нападение или борьбу.

Да и как мог пропасть человек, идущий позади другого?!?

Но это происходило именно так. Люди пропадали один за другим.

Чара с ужасом осмотрела остатки своего отряда – их оставалось всего четверо.

– Мы должны уходить отсюда! – сказала она наконец, признавая свое поражение.

– Здесь орудуют злые духи. – высказался один из охотников-воинов.

– Но нам необходимо уз… – начала было подруга Чары, но ее вдруг покрыло что-то, похожее на дымку от костра, и женщина исчезла, так и не досказав фразы.

Чара не сдержала крика, и шарахнулась назад. Упав на снег, она увидела, как такой же едва заметный дымок окружил сначала одного мужчину, а потом второго, и те исчезли.

Женщина бросилась бежать со всех ног, спотыкаясь на каждом шагу и обезумев от ужаса.

Когда она оказалась в деревне, жители могли разобрать лишь одно слово, повторяемое ею вновь и вновь:

– Исчез! Исчез!!!

На вопросы где весь ее отряд, она кричала в истерике:

– ИСЧЕЗ!!!

* * *

Показалось бледное зимнее солнце, осветив постепенно всего каменного идола, стоявшего посреди небольшой полянки в густом лесу.

Жестокие черты лица, вырубленного в камне, чуть дрогнули, приобрели более объемный вид. Хищническая улыбка появилась на суровом лице, сделав из каменного мужчины-воина настоящего монстра. Потом из камня начал выходить легкий серый дымок, сгущаясь и приобретая вид худощавого мужчины. За его спиной дым образовал хищные перепончатые крылья, которые он сцепил на груди коготками. Крылья теперь стали похожи на странного вида воинский плащ. Совсем, как тот, что был изображен на древнем Идоле.

Серая кожа была похожа на камень, из которого вышло это существо, бездонные серые глаза больше походили на проруби в серой воде…

Он был сыт, и снова имел силы, чтобы нести смерть. Теперь, сидя на ветви какого-то старого дерева, он думал зачем ушел отсюда много столетий назад? Зачем ушел от своего дома, где ему возлагали дары и почести? Что заставило его бродить по миру в облике человека?

Но сейчас это было не важно. Он посмотрел в сторону деревни и мысленно поблагодарил мальчишку за то, что он провел его сюда. И за того мужчину, которого он привел в тот же день…

Эта жертва помогла ему вновь обрести могущество и силу. А пришедшие следом были поглощены ради восстановления Истинной Плоти, его настоящего облика.

И теперь Сак’Тывкани вновь мог сеять страх и ужас на тех, кто посмеет ослушаться его.

Но для начала ему вновь предстоит набрать армию. И он начнет с той самой деревни, которая милостиво угостила его несколькими жертвами…

И да придет Зверь в земли Северные,

И да настанет время Крови и Хаоса…

Невиновная

Молодая женщина, носящая красивое имя Жюстина, работала в этой семье гувернанткой не первый год. Все любили ее за мягкий веселый характер и приятную внешность. Набожная девушка отвергала ухажеров, и истово выполняла свои обязанности гувернантки.

Дети любили ее истории и интересные уроки.

Но однажды все несправедливо отвернулись от девушки…

* * *

Утро выдалось очень жарким, и дети, отправившиеся в сопровождении Жюстины на прогулку, решили пройти до реки и искупаться. Одна из девочек, побоявшаяся за сохранность фамильного медальона из чистого золота и настоящего жемчуга, отдала его Жюстине на сохранение, и та спрятала драгоценность в кармане своего платья.

День затянулся – после купания и уроков на свежем воздухе, все устроили гуляния по лесу. Жюстина старалась не терять детей из виду, но в какое-то мгновение осознала, что не хватает старшей девочки, которой едва исполнилось двенадцать. Девушка отвела детей домой и бросилась обратно в лес на поиски пропавшей. Сколько ни ходила она по местам, где они проходили, она не смогла ни докричаться до девочки, ни найти ее следов.

Когда она вернулась, в доме были полицейские, и отец семьи обнимал ослабевшую от горя жену.

Полицейский начал допрашивать Жюстину, и в итоге пришел к выводу, что опасения хозяев дома вовсе не беспочвенны. Девушку взяли под арест, быстро обыскали ее и нашли забытый всеми медальон.

– Улика! – воскликнул молодой полицейский, обрадовавшись, что его первое дело окажется легким.

– Но я не брала его… – возразила Жюстина. – Девочка сама отдала мне его, перед тем как отправиться купаться…

– Ты утопила мою бедную Жанетт! – послышался стон матери девочки.

– Вовсе нет, я никого не убивала! Девочка купалась с остальными детьми…

– Ты и других хотела… я убью тебя, подлая гадюка! – женщина, оплакивающая свое чадо, вырвалась из рук мужа и бросилась к Жюстине, но один из полицейских успел перехватить ее. Пришлось увести бедную женщину в ее комнату.

Жюстина с болью воспринимала все эти беспочвенные упреки и обвинения. Она уже почти плакала, но все равно рассказала все, как было: был жаркий день, они прошлись до реки и искупались, а потом выбрали поляну для уроков.

Полицейский слушал ее без особого интереса – медальон, найденный в платье задержанной, по его разумению, говорил сам за себя.

После долгого, изнурительного допроса Жюстину отвезли в тюрьму, где она должна была дожидаться суда. А в лес отправили еще одну группу поиска…

Спустя час, нашли труп задушенной Жанетт.

* * *

Дни потянулись для Жюстины долгими и холодными, полными сумрака и боли от произошедшего. Девушка никак не могла взять в толк с чего люди, которым она так верно служила, не верят ей, и считают ее каким-то монстром, сумевшим поднять руку на безобидное дитя…

Девушка молилась Богу, чтобы нашелся настоящий убийца, но молчание было ей ответом.

После скорого суда ее приговорили к смерти через повешение, и она с ужасом осознавала, что не сможет больше увидеть детей, не сможет увидеть их улыбки и услышать их звонкий смех. Они были для нее всем, что она любила и ценила в этом жестоком мире, так несправедливо наказывающим ее за ее любовь.

Жюстина давно перестала считать дни, когда в ее камеру вошел священник.

– Исповедайся, дитя мое. – с спокойным взглядом он встал напротив нее.

Девушка же осталась стоять на ногах какое-то время, изучая его глаза, потом опустила голову, перекрестилась и опустилась на колени.

– Я не делала ничего постыдного, падре. – тихо и кротко сказала Жюстина.

– Исповедайся, и это освободит твою душу от греха. – так же спокойно и немного равнодушно сказал священник.

– Я не крала медальона, и не убивала малышку. На мне нет греха.

– Ты понимаешь, что отвергая мою помощь, ты проклинаешь свою бессмертную душу на вечное обитание в Геенне Огненной?

– Не говорите так, падре. Я не хочу в ад! – глаза Жюстины стали влажными от слез.

– Тогда признайся! Исповедуйся! Очисти душу! – священник затряс перед глазами девушки томиком Священного Писания.

– Но я не убивала Жанетт! Я не отнимала у малышки жизни!

Лицо священника исказилось от негодования и гнева:

– Признайся! Исповедуйся! Или будешь гореть в Аду!

Он мучил ни в чем не повинную девушку больше часа. И в итоге она, почти потеряв сознание от перенапряжения, созналась в том, чего не делала. Взяла на душу чужую вину.

А священник ушел из камеры удовлетворенным собой и гордым за то, что направил душу девушки на путь истинный.

* * *

На следующее утро Жюстину вывели из камеры на морозный воздух. Она шла, опустив голову, и молча молилась Богу, чтобы простил ее за слабость проявленную накануне. Она принимала свою судьбу как есть – больше она не могла уже ни бояться, ни ужасаться.

Ее возвели на плаху, накинули на ее шею веревку. Жюстина в последний раз вздохнула, и палач дернул рычаг.

Бог даровал Жюстине легкую смерть – ее хрупкая шея не выдержала рывка, и сломалась.

А вокруг плахи стояли молча люди. И среди них стоял и плакал мальчик, которому вот-вот должно было исполниться четырнадцать. Плакал он потому, что это он должен был висеть на виселице.

Он вспомнил, как все произошло в лесу. Он лишь очень сильно хотел подружиться с миловидной Жанетт. Но она его отвергла. И побежала прочь. А он догонял ее – долго и упорно, словно играя с нею. Но в итоге все-таки повалил ее на траву и стиснул свои руки на ее прекрасной тонкой шее, пока она не перестала дергаться и хрипло кричать.

Это он убил ее. Убил и ни в чем не повинную гувернантку девочки.

Теперь он сгорит в Аду.

Когда люди стали расходиться, мальчик последовал за матерью, но перед его глазами все так же стояла картина повешенной Жюстины…

Две Сестры

– легенда

Мадвория была суровым королевством, порождающим суровых и крепких людей, взращиваемых на лишениях с самых первых дней. Ветры этого королевства внушали трепет во многих людей, но не в жителей, многие столетия привыкавших к этим ветрам. Они знали многое – как на скудной, каменистой земле взрастить корешки, которые особенно вкусными вырастали под осенним дождем. Как остаться в живых под холодными зимними ветрами. Как охотиться на тех, что скрыты крепкой землей.

Высокие горы были в том краю. Скалистые – не каждый путник сможет преодолеть. Но и на таких горах бывали поселения людей – подчас странные и нелепые, слепленные из глины разных пород, отчего эти домики были красивы, хоть и просты. Разноцветная глина позволяла творить настоящие картины. У кого-то дом был просто красным, и лишь двери и окна выделяла окантовка серого цвета. У кого-то стены могли изображать целые фрески. Мастера по глине, Мадворцы были горазды изображать сцены великих охот древности, сюжеты легенд, животных и птиц, деревья и травы.

Многие горные поселения разводили стада мелких, но крепких коз, которые кормили людей, давали им шкуры и шерсть. Быть козопасом в Мадвории – означало, быть таким, как большинство. Это часто обозначало вольную жизнь – вне стен и запретов, много времени на размышления. Козопасы порой бывали умны по меркам Мадвории, ведь вечерами они коротали время у костра, и вполне могли себе позволить беседу с напарником.

Никогда не ходили по одному такие пастухи – горы были мрачны даже под солнцем, скрывая среди скал и камней небольших, но свирепых кошек, шерсть которых блестела таинственным красноватым отблеском. Брума видела хорошо и в потемках, и в яркое солнце, и ночью. И глаза ее сверкали янтарем, наводя ужас и трепет на каждого, кто мог встретиться с этой кошкой.

Но сердца Мадворцев хранили в себе пламя того костра, что в людях зовется мужеством. Бывало и так, что пламя такое разгоралось в сердцах девушек…

Эта легенда как раз о таких.

Это две сестры-близняшки. Ладея и Манон. Обе крепкие, шустрые, веселые, и любознательные девочки, слишком рано потерявшие родителей, и, занявшие их места, тоже став козопасами. Их стадо было невелико – восемнадцать коз, три козла. Но они кормили девочек.

Ладея – повыше, и волосы ее чуть посветлей, так как девочка чаще бывает на склонах гор. Манон – чуть пониже, бледнее, и тоньше сестры. Эта очень любила пещеры, где можно было скрыться и от непогоды, и от взгляда людей.

Эти двое забирались пасти коз туда, где редко бывал кто-то иной – бесстрашные девочки не боялись гор. Они были им, как родные – словно родственники, которых девочки знали всю жизнь.

Вместе Ладея и Манон лучше всех знали горы – даже лучше многих из тех, чьи волосы серебрились, теряя свои цвет и блеск. Единение знаний этих двоих казалось странным и восхитительным.

То были добрые девочки, не желающие никому зла. И потому когда к ним явились Мадворцы, вооруженные до зубов и готовые покорить соседний Мелен, если бы сестры помогли им пробраться сквозь горные тропы, о которых ведали только они… девочки отказались.

Рассвирепел тогда предводитель Мадворцев, захватил обоих в плен, а деревню спалил. Уничтожив все, что было так дорого девочкам, он хотел их заставить служить ему проводниками.

Но они продолжали держаться за то, во что верили. Они не хотели, чтобы кто-то пострадал от того, что они согласились провести через горы вооруженных людей.

Их били, пытали, и девушки… сдались. Они обещали провести предводителя к Мелену теми тропами, которые были известны лишь им. Но предупредили – путь будет опасен.

Три дня, говорили сестры-близняшки, и армия будет на склонах гор Мелена – королевства богатого и процветающего. Шли проводницами, ведя за собою варваров-мародеров, жаждущих крови, и славы, и чужих богатств.

Но… неприятности стали преследовать варваров – то отряд сорвется с узкой тропы, то обвал из камней погребет под себя воинов, то кто-то ступит в расселину, чтобы кость раздробить между камней. И придраться не могли к девочкам – они ведь предупреждали, что путь будет опасен, и что не всегда крупные мужчины смогут пролезть там, где они.

Под конец поднялась песчаная буря, и девочки завели остаток воинтсва варваров в одну из пещер. Не успели мужчины понять, что девочки завели их в ловушку, как пещера обрушилась, погребя под завалом камней и сестер, и тех, кто жаждал напасть на соседей.

Отдали девочки жизни – за тех, кого ни разу не знали, не видели. За идею добра умерли, оставив после себя эту короткую сказку, что рождена на границе Мадвории с Меленом.

Помнить надо об этой отваге, ведь в каждом можно найти эту искру.

Не спасенная

Человек – странное существо. Не ценит свободу, юность и силу, пока не потеряет все это волей судьбы. Иногда боги будто играют странную партию с жизнями некоторых людей – наполняют их существование страданием, испытаниями. Некоторые справляются, некоторые – ломаются. Но даже сломленный человек может помнить что-то и желать.

Она помнила свое имя. Некогда она им очень гордилась.

Элисиана Макаэл.

Она росла в прекрасной семье – любящей и заботливой. С самого детства ее окружали люди, которые приносили в ее жизнь тепло и ласку. Ей этого хватало, и заставляло чувствовать себя нужной и… обычной. Именно это и вызывало в ней стойкое ощущение, что в жизни есть что-то иное.

Она искала ответы в одиночестве – рожденная в отнюдь не бедной семье, она ни дня в своей жизни не проработала на поле, и знала только комфорт родных стен и волю любимых просторов за особняком. Да, она помогала старшим – матери по хозяйству, отцу с бумагами, но, все же, имела достаточно свободного времени. У нее была маленькая лошадка, на которой она смело забиралась к самым крайним скалам. Этот пони был единственным живым существом, знающим куда пропадала маленькая хозяйка иногда.

Эли ценила его компанию: только он – молчаливый и добрый – всегда был рад разделить ее одиночество. Пока она сидела на камнях, размышляя о чем-то, он мирно щипал редкую траву под ногами, и ждал, когда она подзовет его, и они снова поскачут по тропам домой.

Как дети бывают бесстрашными, так и Эли исследовала просторы родного края, совсем не задумываясь о своей безопасности. Любознательность была ее гордостью и пороком – она вызывала восхищение в обществе, но вместе с тем могла и пострадать от него.

Именно бесстрашная любознательность и сгубила ее.

Однажды она случайно подслушала разговор своих родителей с какими-то незнакомцами. Оказалось, что ее хотели выдать за муж по расчету, и Эли вдруг поняла, что ее жизнь отнюдь не принадлежала ей. Она сбежала – прочь из дома, снова оседлав верного пони и ускакав на нем к скалам, где всегда легче шли ее размышления.

Именно в тот день ее мир перевернулся.

Погода тогда стояла холодная, ветренная, и низкие тучи соответствовали настрою девушки. Пони участливо тыкал носом под руку хозяйки, пытаясь поднять ей настроение, а та плакала, мечтая о том, чтобы холодный дождь скрыл ее слезы.

Когда слезы иссякли, она сидела и ловила пальцами ветер, пахнущий солью моря и дикими травами. Дождь так и не сорвался с небес, и просвет в облаках выдал спускающееся в шумное море солнце – медленный диск, погружающийся во мрак вод.

И вдруг – в одно краткое и безумно быстрое мгновение – тень сомкнулась над ней, где-то вдали взвизгнул и замолк ее пони. Эли не успела вскрикнуть, увидев жилистого, странного мужчину с уродливым лицом – он обрушил на нее удар кулака, повергая ее в вязкую тьму.

Элисиана оказалась вдали от дома, лишенная всего, что знала и любила. Этот захватчик унес ее в скалы, где обитало его племя – немногочисленное, страшное и жестокое – гоблиноры. Многие считали их давно канувшими в небытие, но иногда эти создания, все же, встречались. Хитрые, сильные, но поражающие своей жестокостью, они убивали и крали, но прятались в скалах, пещерах и древних руинах.

Девушка оказалась в плену, и с первого же дня заключения она узнала что это такое – жестокий мир, спрятанный порой за красотами природы.

Скрытое в скалах древнее святилище было их домом – маленькие, слепленные из глины хижины прекрасно сливались с камнями. И как раз в такой хижине начался настоящий кошмар для Эли.

Маленькое и вонючее жилище с глинобитным полом имело крошечное окошко в стене – через эту щель нельзя было смотреть ни на солнце, ни на море, шумящее где-то внизу скал. Но оно давало хоть одно мимолетное дуновение свежего соленого ветерка – еле уловимое напоминание некогда прожитых вольных дней.

В первый же день ее швырнули на пол этой хижины и захватчик, приволокший ее в это место, покрыл ее, словно скотину – грубый и сильный, он брал то, что полагал своим. А Эли кричала – кричала так, что вскоре охрипла, потому что он не был последним – вслед за ним ее брали все гоблиноры-самцы этого племени. Боль и обида, бесчестье и слабость… все это стало ее постоянными спутниками.

Сначала она пыталась сопротивляться – брыкалась, кусалась, но гоблиноры били ее, и брали ее тело каждый день, каждую ночь – когда хотели. Все, что ей оставалось – кричать.

Она не могла бежать – ее не оставляли одну даже на долю мгновения. Сначала она искала, пыталась найти выход, не ела, не принимала воду из рук женщин-гоблиноров, исправно носивших ей еду.

Медленно разум ускользал от нее – времени не было, дни сливались воедино, лишь менялись мужчины и степень их грубости с ней – некоторые били ее особенно сильно, после чего она потеряла несколько зубов, и притихла, смирившись.

Она стала жадно восполнять уходящие силы той отвратительной жижей, от которой раньше воротила нос. То, что гоблиноры почитали едой – было жиром, горькими корешками и какой-то травой. Были кости и перья, была склизкая рыба, обугленное мясо и что-то еще. Но она ела, давилась, старалась…

А разум туманился, теряя способность мыслить и понимать. Вскоре Эли стала замечать, что начала получать крохи удовольствия в малых вещах: когда ей удавалось перехватить немного еды из жестких рук женщин-гоблиноров, когда в хижину пробивался хоть один тонкий лучик яркого солнечного света… даже приходящие к ней мужчины причиняли ей меньше боли. Почти все – кроме того единственного, что нашел ее тогда на скалах и кто был первым, чтобы взять ее.

Он был крупнее и злее остальных, и ему нравилось слышать ее крики. Он терзал ее больше всех, изощреннее, и порой Эли хотелось умереть после очередного такого визита. Боль в теле стала постоянным спутником девушки, грязь – неотъемлимой частью ее кожи, вонь – ее запахом.

Но еще одно обстоятельство снова внесло свои коррективы в ее жизнь: ее живот начал расти, и племя стало относиться к ней с большим почтением. Даже мужчины перестали бить ее так, как раньше. Но в самой Эли что-то сломалось.

Разум, затуманенный болью, позором… понимал, что этот ребенок будет чудовищем – таким же, как ее похитители и насильники. Жестоким, кровавым, уродливым… Такого ребенка она не хотела, и от того стала много рыдать – даже не плакать, что бывало после побоев, а по-настоящему громко рыдать. Она не могла смириться с этим, и чем больше думала – тем больше сходила с ума.

Наконец, главарю этой шайки опротивело слышать ее завывания, и он вырезал ей язык, лишь бы заткнуть. После этого Эли несколько недель тихо, беззвучно, плакала.

Когда настало время рожать, гоблиноры пришли в исступление, Эли корчилась от боли, а вокруг все плясали, голосили, словно были готовы порвать и Эли, и плод в ее чреве…

А потом… пришла Она.

Рыжий вихрь из клинков, яркое пламя воинской души – быстрая, беспощадная, смертоносная. Она пришла из ниоткуда, вероятно, случайно набредя на святилище гоблиноров. Изумрудные вспышки глаз девы-воина были прекрасны, но Эли уже понимала – ее не спасти, как бы сильно та ни желала.

И родившийся мерзкий ребенок еще раз подкрепил ее уверенность в этом. Потому она и сделала то, что могла – она уничтожила это чудовище. И себя вместе с ним – последним взглядом благодарная за один единственный день, проведенный на свободе с этой странной молодой женщиной, желавшей помочь.

Прыгнув в объятия ветра, Эли желала этой воительнице доброго пути. Жаль, что не могла ей сказать – хоть и пыталась… Птицей падая вниз, она не молилась – она просто… исчезла в волнах. Растворилась.

Не спасенная, но спасена.

Весть

Мальчишка бежал со всех ног. В груди, сжимающейся и расширяющейся с невероятной скоростью, громко стучало сердце, гулкими ударами отдаваясь где-то в горле. Он бежал, задыхаясь, не думая о давно подкашивающихся ногах. Бежал сломя голову – лишь бы успеть, лишь бы успеть…

Свиток с посланием в его сумке, накрепко прикрепленной к его поясу на бедре, был слишком важен. Слишком серьезную и пугающую весть он содержал в себе – на нескольких, наскоро нацарапанных строках.

Парнишка бежал так, как никогда не бегал – словно за ним, его тенью, скользящей по широкой мощенной дороге, гнался сам дьявол. Он не думал ни о павшем коне, которого загнал в тщетной попытке успеть доставить новость, ни о сбитых в кровь ногах – страх, и поставленная им же самим цель гнала его вперед – вперед, к королю, ко дворцу, где ждут новости. Или, скорее не ждут…

Он сомневался, что ждут ее с нетерпением – такие новости уж лучше никогда не получать.

И вот показался вдали замок с его толстыми надежными стенами и обученными стражниками. Пареньку казалось, будто замок приближается слишком медленно, и он все старался ускорить шаг, но и так бежал на грани возможностей.

Только бы успеть, только бы успеть…

Эта мысль гнала его вперед, и он не замечал боли в ногах и грудине. На ходу он достал из-под рубахи медальон Вестника, данный ему самим королем, несмотря на то, что это не было такой уж сильной необходимостью – стража могла его распознать и по плащу с витиеватой вышивкой – гербом Вестников.

Наконец, он достиг главных врат замка, где стражники без вопросов пропустили его внутрь. Он пробежал по двору, внутрь Дворца, и по извилистым коридорам – к Тронному Залу, куда его пропустили немедля.

Король сидел на троне в окружении советников, которые застыли от внезапно ворвавшегося в зал мальчугана. Непослушными пальцами Вестник открыл сумку на бедре, продолжая полубежать – уже по инерции, не в силах остановить двигающиеся сами собой ноги. Кончики пальцев скользнули по гладкому пергаменту свитка – раз, другой, третий… Наконец, парнишке удалось взяться за послание, и извлечь его на свет божий. Протягивая дрожащую руку к королю, парнишка запнулся, попытавшись что-то сказать, но резкая боль ударила ему в грудину, смела с ног, и паренек упал к ногам изумленного короля. Из рта хлынула кровь, вестник захрипел, и вяло пошевелился, стараясь подняться. Но уже не мог. Его силы были истощены.

Король, отринув в сторону всяческие нормы этикета, бросился к Вестнику, и перевернул его на спину. Широко распахнутые глаза парнишки смотрели на короля с таким страхом, что тому стало не по себе. Вестник шевелил ртом силясь произнести хоть слово, но у него вырывались лишь хрипы, и обильный поток крови.

– Лекаря живо! – со злости на застывших в дверях стражников заорал Король.

Один из воинов метнулся прочь – подальше от гнева короля – исполнять приказ.

– В… – таки сумел выдавить хрипло вестник. – Ваше… ве… величество…

– Молчи, малыш. Сначала подлатаем тебя, а потом…

Мальчуган вяло мотнул головой – насколько ему позволяли уходящие из его маленького тела силы – и прохрипел:

– Весть… с гра… ницы… – и его глаза застыли двумя темными стекляшками.

Король тряхнул паренька раз-другой, и понял, что тому уже никто и ничто не поможет – его душа покинула замученное тело и обрела вечный покой.

– Да пребудут с тобой духи воинов, маленький храбрец… – с горечью прошептал король, осторожно закрывая невидящие глаза паренька.

Дрожащей рукой он взял свиток и развернул его. Как только он прочитал содержимое, его глаза широко распахнулись, и краска схлынула с его лица, окрасив красивый лик короля в мертвенно-серый цвет.

– Да помогут нам Боги… – сорвалось с дрожащих губ короля. – Война пришла в наш край…

Волчье Сердце

Казалось, солнце так и не взошло, так как утро было очень хмурым и сумрачным. Низкие темно-серые облака медленно плыли по небу, скрывая от взгляда лесных обитателей небо и солнце. Густой туман обволакивал мощные стволы многовековых деревьев, словно заботливый отец укутывал своих детей, мирно спящих в это холодное утро. Эта зыбкая лесная защита порождала какое-то странное чувство у зверя, вышедшего на охоту.

Крепкие лапы уверенно шагали по мягкой, ароматной и влажной подстилке леса. Принесенные ветром листья дуба, клена, березы и каштана размокли от прошедшего несколько дней назад дождя, и теперь источали плотный аромат гниения – начала зарождения земли для новых поколений растений, которые появятся в следующем году. Запах хвойных иголок примешивался к этому благоуханию леса, добавляя благородства и свежести. И все это многообразие сброшенных деревьями даров матушке-земле составляло мягкий, заглушающий поступь ковер, по которому шел крупный и сильный зверь.

В тусклом свете, с трудом пробивающимся сквозь плотную занавеску облаков и тумана, можно было достаточно разглядеть его – мощное тело, высокие, крепкие лапы, пронзительный взгляд умных глаз… Матерый волк с шерстью серо-коричневого окраса, которая на спине приобретала цвет благородного каштана, шел с достоинством короля этих мест. Полоса на его спине выделяла его среди других волков, которых мог бы увидеть в этих местах человек – она шла от самой макушки волка до самого кончика хвоста. Можно было бы подумать, что боги леса провели кисточкой с краской по спине этого волка, отмечая его для сестры Судьбы. Он был молод и красив собой – статью этого волка мог бы заглядеться любой. Но сейчас волк был абсолютно один в лесу.

Большие, светящиеся умом глаза выдавали немалый опыт волка. Однако именно поэтому он и был одинок – он не был хозяином этого леса, потому что бродил по земле в поисках какой-то недостижимой мечты – знания неведомого и загадочного, раз и навсегда покорившего его сердце и душу однажды и не отпускающего его до сих пор.

В своих скитаниях он не раз сталкивался с людьми – первый раз к ним его привел голод, и тогда он познал первое правило Кодекса Волка – не позволять голоду взять верх над разумом. Прирученные человеком животные были легкой добычей, но это было ниже его достоинства – ведь он был настоящим воином леса, не знавшим ни страха, ни бесчестья. Он помнил об этом всегда – даже когда было очень трудно найти дичь. Но охотился он умело – еще щенком он доказал свой дар перед стаей, когда первым из всех малышей начал ловить мышей и птиц. Он первым поймал мышь, первым испробовал сладостный вкус свежей крови, и первым из многих был принят в ряды воинов леса еще будучи щенком, когда доказал это право, отогнав бродячего волка, оказавшегося на территории его стаи. Родители гордились сыном, семья любила его… Но он был несчастен, потому что сердце рвалось куда-то вдаль. Он мечтал о чем-то непонятном и зыбком – о том, что другие не понимали. Но, как любящая семья, они приняли его выбор, когда он решил уйти странствовать по миру.

Так он и бродил с тех пор – внимательный к миру, ищущий знания.

Чувствительный нос этого волка помогал определить ему куда именно следует идти, чтобы найти пищу. Он любил охотиться – выслеживать дичь, гнаться за ней, чувствовать вкус крови на губах… Предпочитая дичь покрупнее, он не брезговал и мышами, иногда поедал и змей, но когда у него был выбор – он охотился на зайцев или оленей.

Как и всегда, нос вел его по следу молодой самки оленя, подвернувшей ногу – видимо, запуталась в силках, расставленных неумелым охотником. Голод обжигал внутренности пожаром – два дня он почти ничего не ел, и найденный им запах оленя сказал ему, что сегодня он наконец-то будет сыт. Однако в этот раз охота шла чуть иначе, чем было всегда – какой-то едва уловимый странный запах, непохожий ни на что, сбивал с толку, отвлекая от яркого запаха оленя. Поначалу волк старался не обращать на него внимания, но вскоре он понял, что это требует неимоверных усилий – запах настойчиво пробивался в самые потаенные уголки его души, уводя его в сторону от звериной тропы.

Наконец, сдавшись этому необъяснимому порыву, волк ринулся искать этот запах – приторно-сладкий, вязкий, словно смола…

По мере того, как зверь приближался к источнику запаха, в душе его, ранее незапятнанной ни одним подобным чувством, начало зарождаться сомнение и беспокойство. Сплетаясь, они образовывали странный клубок, вызывающий в памяти странные образы и воспоминания.

Осторожно шагая, волк приближался, готовый ко всему. Усилием воли он затолкнул все ненужные чувства в сторону, оставив лишь необходимое. Он знал – источник этого странного запаха находится за следующими кустами, и потому теперь надо быть очень осторожным и незаметным.

Аккуратно раздвинув носом листья густого кустарника, волк выглянул на открывшуюся его взору поляну.

Короткая трава была истоптана, посреди поляны возвышалась какая-то постройка, источающая запах дыма – видимо, ее пытались сжечь. Судя по следам сажи, обильный ливень сумел погасить огонь вовремя – основная часть здания осталась целой. Вход в нее оказался зияющей пастью выбитой кем-то двери, из нее виднелась часть странной длинной лапы – раздувшаяся, со следами запекшейся крови и высохшей грязи.

Волк задумался на какое-то время, понимая, что нужно уходить из этого места, но что-то не давало ему покоя. Неуловимая нить в душе натянулась, пытаясь выманить его туда – в остатки жизни двуногих, которые чаще всего приносили природе лишь беды.

Подчинившись этому странному желанию, волк еще раз внимательно осмотрелся и, не увидев и не учуяв никого, вышел на поляну и медленным, но уверенным шагом направился к дому.

Он осмотрел вход, морщась от отвратительного запаха гниющего человеческого мяса, но не нашел ничего достойного внимания, кроме раздувшегося трупа с безжизненными побелевшими глазами. Пройдя вдоль постройки к месту, где начался пожар, волк заметил цепь, прикованную к бруску дерева, который поддерживал деревянный пол здания. Выглянув из-за угла, зверь замер – на мокрой траве лежало тело, обмотанное цепью. Серебристый мех был осквернен грязью, ржавчиной и кровью.

Волк подумал было, что его сородичу не повезло так же, как и человеку в доме, но вдруг увидел, как шевельнулся бок лежащего зверя. Забыв об осторожности, волк прыгнул к скованному цепями собрату, и, пригнувшись, обнюхал бок.

Поток информации обрушился на его сознание внезапно, лавиной – это была молодая волчица. Еще живая, но тяжело раненая, она лежала здесь уже не первый день. Кровь на ее шерсти была не только ее, но и чья-то еще – она не сдалась без боя, и долго сопротивлялась, когда ее поймали и скрутили цепью.

Коснувшись носом ее плеча, волк услышал, как она тихонько заскулила.

То, что она еще была жива, было чудом – вероятно, кто-то из лесных богов, а, возможно, сама сестра Судьба, решили оставить ее в живых по каким-то причинам.

Обессиленная волчица не могла даже поднять голову – скорее всего, она уже сдалась и терпеливо ждала когда к ней явится смерть, которую она уже ждала как давнюю подругу.

Волк осмотрел цепи, и понял, что жестокости двуногих нет границ. В этот момент ему хотелось выть от бессилия.

Бросившись назад, он попытался схватить зубами цепь у державшего ее бруска дерева. Остро-кислый привкус металла больно ударил по языку, жидким ядом разливаясь во рту, подхваченный слюной волка.

Какое-то время волк тянул и дергал, пока не ощутил вкус собственной крови во рту. Выплюнув тяжелую цепь, он вернулся к волчице, пытаясь понять как снять с нее это адское творение извращенного человеческого ума.

Он был так увлечен попытками помочь раненой, что внезапно раздавшееся ржание коня, прозвучавшее совсем близко от волка, бросило его снова в холодную реальность – и как это он не расслышал приближающиеся шаги лошади?!

Увидев перед собой огромного вороного жеребца, волк оскалился и зарычал, предупреждая, что к нему не следует приближаться.

Конь кивнул головой и топнул передним копытом, но не испугался клыков дикого волка.

И тогда волк заметил человека – это была стройная девушка, бесстрашно шагнувшая навстречу воину леса и посмотревшая в его глаза. Как только их взгляды встретились, волк замер – даже рычание перестало литься из его глотки.

Он потонул в этих серо-зеленых глазах, полных боли и сострадания, тепла и доброты. Она смотрела на него как когда-то смотрела его мать, готовая защитить и приласкать его, согреть в холодную ночь, позволить поиграть с ее хвостом…

Девушка сделала еще один шаг навстречу волку и опустилась перед ним на одно колено, опустив взгляд в землю. И тогда он услышал ее голос:

– Можешь убить меня… но я желаю помочь. – произнесла девушка тихо. Ее голос напомнил ему бархат голоса ветра, поющего какие-то песни в ночи, когда полная луна слушает его серенады.

Волк внезапно осознал, что он понял ее – более того, он заметил, что от нее исходил не такой запах, который был присущим людям. Обычно от людей пахло пеплом, солью и кровью… но от нее шел совершенно иной аромат, более тонкий.

Напряженный зверь какое-то время раздумывал. Внутри него шла ожесточенная борьба неверия с растерянностью. Он не знал как поступить – разорвать эту двуногую в клочья, или… воспользоваться ее руками, чтобы снять цепь с раненой волчицы.

Он колебался, но знал – без человеческих лап ему было не под силу распутать клубок ржавой цепи.

Наконец, он убрал с морды остатки оскала, и отступил в сторону, пропуская девушку.

Та поднялась с достоинством королевы и грацией кошки, поправляя волосы, растрепавшиеся по плечам и спине из-за развязавшегося шнурка, и подошла к волчице. Опустившись на колени, девушка начала прислушиваться к дыханию раненого зверя, потом достала из одной из небольших сумочек на поясе какой-то пузырек. Когда она его открыла, волк фыркнул от остро-пряного аромата множества трав. Среди этого, показавшегося хаосом, клубка запахов, он узнал запах горной ромашки, и подорожника. Остальные же он вспомнить не мог – слишком много их было.

Девушка осторожно сняла с морды волчицы цепь и, приподняв заботливо голову раненой, влила немного жидкости ей в пасть.

Услышав, как волчица зашевелила языком, сглатывая зелье, волк подошел к ее голове и участливо лизнул ее в нос, давая понять, что он рядом и не позволит, чтобы ей причинили вред. Затуманенные глаза волчицы закатились, опуская раненую в спасительный сон.

Погладив бережно раненую по голове, девушка принялась распутывать цепи – это заняло много времени, но она работала старательно и осторожно, боясь причинить спящей волчице боль.

Когда, наконец, цепь была снята, девушка вытерла пот со лба. И волк вдруг увидел, что на звеньях цепи были шипы, от которых ладони девушки оказались в глубоких порезах и кровоточили.

Он увидел, как девушка поморщилась от боли, но принялась осматривать волчицу, несмотря на то, что ей тоже теперь было необходимо заняться ранами.

– Я могу тебя порадовать… – услышал он ее приятный голос, казавшийся ему таким родным. Они снова встретились взглядами. Волк терпеливо ждал что ему скажет эта странная двуногая.

– Ее густой мех защитил ее от большинства шипов, которые были на цепи. – сказала девушка. – Но у нее глубокое ножевое ранение.

Глухое рычание сорвалось у волка с губ – сам не понимая себя, он хотел довериться этой двуногой. Ему очень хотелось, чтобы волчица жила.

Девушка кивнула, осторожно продела руки под волчицей и подняла ее. Волк видел, как она отнесла раненую на чистый деревянный пол веранды. Раздался свист – девушка подозвала своего коня, и тот с тихим ржанием рысцой подбежал к ней, доверчиво подставив волку свой бок. В седельной сумке девушка нашла какие-то пузырьки и сушеные травы, и принялась обрабатывать раны волчицы – даже мелкие царапины на морде и лапах. Закончив, девушка плеснула немного воды на язык спящей, и чуть улыбнулась, когда спящая волчица облизалась – это было хорошим знаком.

Поднявшись на ноги, девушка осмотрела дом.

– Мне придется остаться здесь на несколько дней… – наконец, произнесла она.

Волк подошел к раненой и обнюхал ее, пытаясь понять какие травы использовала двуногая, но многие из запахов были ему незнакомы.

Уходить и оставлять волчицу он почему-то не хотел – в душе так и сжималось все, когда он об этом думал. Зверь понимал – здесь и сейчас он должен находиться рядом с этой самой волчицей.

И никак иначе.

Он не рискнул слизывать с морды раненой зелья, и потому улегся рядом, чтобы согреть ее своим теплом. Для себя он решил – он не покинет волчицу, пока та не встанет на лапы. А уверенность в этом у него появилась еще когда девушка обрабатывала ей раны.

Незаметно для самого себя он задремал, а очнулся от запаха свежего мяса.

Он увидел, что волчица открыла глаза, и так обрадовался этому, что подскочил и принялся вылизывать ее аккуратную, такую привлекательную мордочку. Он радовался как щенок, снова и снова покрывая ее мордочку поцелуями и наслаждаясь, видя ясный взгляд пронзительно-серых глаз.

После того, как он осознал, что достаточно утомлять раненую своими приставаниями, он лег нос к носу с ней, довольный видеть ее взгляд не затуманенный болью. Впервые за долгое время он искренне радовался, и его мохнатый хвост вилял из стороны в сторону.

– О, я смотрю, сон пошел тебе на пользу… – послышался голос девушки, от которого волк подскочил на лапы, вновь обратившись в напряженного воина и защитника.

В руках девушки была неглубокая плошка с кровью. Она подошла и протянула плошку раненой. Заинтересованный нос волчицы шевельнулся, чуть приподнимая голову, и волчица облизнулась. Улыбнувшись такой реакции, девушка нагнулась и поставила плошку перед самой мордой волчицы.

Та чуть слышно заскулила, приподнимаясь, но волк помог ей, мягко подталкивая мордой, чтобы та улеглась на живот, и была возможность немного подкрепить силы. Пару мгновений волчица просто облизывала нос, а потом принялась осторожно слизывать свежую, еще теплую кровь, понимая, что это должно помочь ей быстрее восстановить силы.

Рана на боку еще беспокоила ее, отдаваясь пульсирующей болью, но чувствовала себя волчица намного лучше, хотя сил встать на лапы у нее еще не хватало.

Волк устроился снова у ее бока, поддерживая ее и согревая, и мягко положил свою голову на ее плечо, желая быть рядом.

Девушка следила с улыбкой, как волчица вылизывает дочиста плошку, и, присев к ней, протянула руку.

– Я рада, что ты пришла в себя… – тихо сказала девушка.

Мягкий нос осторожно уткнулся в руку девушки, изучая запах. Волчица чуть повернула голову, позволяя двуногой коснуться себя, и та провела по ее щеке и шее, поглаживая.

– Ты храбрая… – легонько почесывая волчицу, произнесла девушка. – Сражалась до последнего, пока тебя не скрутили… наверное, он был твоим другом?

Уши волчицы взметнулись вверх, вызвав интерес. Ведь она действительно защищала кого-то, перед тем, как ее погрузили в омут этой боли…

Она помнила, как какие-то люди пришли и убили его – человека, который подкармливал ее и выхаживал, когда нашел ее в лесу маленьким потерявшимся щенком. Он не держал ее, и она приходила и уходила, когда ей вздумается… но тогда оказалась рядом, и бросилась защищать друга.

От осознания того, что она ничего не смогла сделать, она почувствовала себя никчемной, но волк, тихо заворчавший на ее плече, отринул эти сомнения, и напомнил, что теперь рядом с ней есть кто-то, кому она небезразлична.

– Странная мы компания… я – не человек и не эльф… и вы, ребятки… – сказала девушка, и волчица снова подняла взгляд на нее, и увидела печаль в глазах двуногой. – Серая волчица, защитница дружбы… и лохматый воин, оказавшийся рядом, когда ты, милая, почти сдалась Тетушке Смерти…

Поглаживая волчицу по голове, девушка думала о чем-то своем, и ее глаза становились все печальнее, пока на них не заблестели выступившие слезы.

Словно устыдившись этих слез, девушка выпрямилась, и направилась снова в дом.

Волк заметил, что трупа больше нет – вероятно, пока он спал, двуногая смогла убрать его. Дымящийся неподалеку холмик земли подсказал, что она оттащила его в сторону, сожгла и засыпала останки землей, сохранив некое подобие могилы.

Он смотрел на нее и думал, что она очень странная и… одинокая. Вероятно, подумал волк, в ее жизни никого не было, кроме ее коня.

Он с удивлением наблюдал, как конь ластится к девушке, словно щенок-переросток, и играется, пытаясь ее подбодрить. Воин леса смотрел на то, как девушка смеялась и понимал – она не причинит вреда зверю – любому зверю…

Несколько дней он был рад этой компании – быстро выздоравливающей волчице и странной двуногой с храбрым конем. Он видел, как девушка заботилась о Серой – так она звала волчицу – как каждый день проверяла раны, следя за тем, чтобы они зажили. Он видел, как она ухаживает за конем – чистит его до блеска, разговаривает с ним…

И в этой идиллической картине он видел, что так может быть всегда… что ему не стоит больше уходить куда-то и искать неведомого и недостижимого. Он решил, что все, что ему нужно – есть здесь и сейчас.

Он охотился каждый день, принося раненой волчице зайцев и птиц, дивился свободно гулявшему коню, готовому подойти к своей двуногой по первому зову. Радовался, видя в глазах Серой не только благодарность за то, что он был рядом, но и зарождающуюся любовь.

Девушка звала его Лохматым – ей очень нравилась его длинная шерсть, и он иногда позволял ей дотронуться до себя и погладить. Он не хотел себе признаваться, но ему было очень приятно ощущать тепло ее прикосновения на своей голове, и слышать полные доброты слова, которые говорила ему девушка.

Наконец, наступила пора, когда Серая стала бегать уверенно и откликалась на игры, которые предлагал ей Лохматый – они могли радоваться жизни. Воин леса радовался даже когда Серая огрызалась на его излишне настойчивые приставания. Он никогда не чувствовал себя таким счастливым.

Одно омрачило Лохматого – девушка собрала свои вещи, оседлала коня, снова надев на него странную уздечку, которая никогда не звенела (в отличие от знакомых ему звонких уздечек людей, эта была сделана исключительно из кожаных ремешков, и в ней не было железного прута, который помещался во рту лошади).

Это могло означать лишь одно – девушка собиралась уехать.

Двуногая подошла к остановившим свои игры волкам, внимательно изучая их взглядом, и опустилась на колени. Волки подошли ближе.

– Серая… – с улыбкой приобняла волчицу девушка. – Ты поправилась на удивление быстро… но немудрено – ведь у тебя такая поддержка…

Она обняла другой рукой Лохматого, и воин леса прижался к ее плечу.

– Значит, мое дело здесь сделано… – Серой показалось, будто в голосе двуногой прозвучала печаль, и она с тихим ворчанием извернулась и сунула голову ей под мышку, ластясь.

– Я не держу вас… вы дикие волки… вы должны быть свободны. – чуть откинувшись назад, сказала девушка, и волки увидели на ее щеке соленую дорожку одинокой слезинки.

Лохматый слизнул ее с лица девушки – за эти дни он успел привязаться к ней и понять ее. Ее звериная искренность восхищала его, он иногда начинал думать о ней, как о подруге, или как о сестре, готовой помочь не только ему, но и любому зверю, оказавшемуся в беде.

– Будьте счастливы… – голос подвел девушку, и она поднялась на ноги и, отвернувшись, зашагала к коню, терпеливо ожидавшему ее чуть в стороне.

Волки услышали тихий всхлип, который девушка пыталась скрыть от них.

Вскочив в седло, она еще раз бросила на них прощальный взгляд и, повернув коня в противоположную сторону, направила его спокойной рысью прочь от этого места.

Она не успела доехать до кромки леса, как волки, не сговариваясь, припустили следом, не желая оставлять ее одну. Им хотелось быть ее семьей – она заслуживала этого.

Фамильяр

У каждой уважающей себя ведьмы есть фамильяр. Вопреки ошибочному мнению, это вовсе не домашнее животное, которое завели для души.

О, нет.

Фамильяр появляется сам. Он приходит самыми неожиданными тропами и остается по собственной воле. Он помогает ведьме самыми разными способами и всегда рад составить ей компанию.

Так было и с ней. Девушка не собиралась заводить питомца. Однако, стоило ей начать раскрывать в себе дремавший до определенного времени талант к ведомству, и к ней пришла кошка. Точнее, еще совсем маленький котенок. Она была трехцветной, с зелено-желтыми мудрыми и одновременно хитрыми глазами, и совершенно необыкновенным характером.

Шкурка кошки была особенной – черный цвет был основным, однако в нем проглядывали пятна ярко-рыжего цвета, на передних лапках пальцы были белыми, а на задних словно были белые носочки; грудка тоже была белой, словно кошке надели манишку, окруженную широкими, в палец толщиной, черно-рыжими полосками. Голова же кошки и вовсе была интересно окрашенной. Правая половина мордочки была похожа на енота – на рыжей шерстке вокруг глаза расположилась половина черной масочки, по форме напоминающей те, что носили еноты. Левая же часть была почти полностью черной. На лбу кошки красовалось ярко рыжее пятнышко, словно кто-то приложил туда палец в рыжей краске. Ведьма назвала это пятнышко поцелуем огня и очень любила целовать его.

Фамильяр получила имя Шепот, так как была очень разговорчивой и мяукала очень уважительно и тихо.

С первых дней Шепот показала себя идеальным фамильяром. Стоило девушке начать колдовать или читать какое-нибудь заклинание, и котенок усаживался рядом, мурлыча себе под нос свои особенные заклятья на кошачьем языке.

Кошечка была очень смышленой – первым делом, оказавшись дома у ведьмы, она навела порядок на алтаре, передвинув кристаллы и камни так, чтобы в дом ведьмы входило больше позитивных энергий, а негативные обходили стороной. Девушка, заметив изменения, отметила особую красоту получившегося узора и не стала ничего возвращать на место, так и оставив сотворенное кошкой колдовство.

Следом за порядком на алтаре, она залезла в шкаф с травами, и скинула все, что имели на себе хоть каплю негативных воздействий. Ее ведьма, конечно, не была рада неожиданной уборке рассыпанных по полу трав и осколков, однако, пока подметала, сопровождаемая мяукающей и игриво прыгающей кошечкой, заулыбалась и принялась пританцовывать.

Вместе они творили свою – особую – магию…

Шепот же радовалась, что уже помогала своей ведьме налаживать жизнь. Ведь позитивные эмоции на лице ее ведьмы означали, что в дом приходят призванные кошкой светлые силы.

Фамильяр постаралась на славу, и не только привлекая позитивные вибрации в дом, но и ставя великолепную защиту, вплетая нити заклятий в поставленные ведьмой барьеры.

Месяц сменялся месяцем – в нужные ночи кошка забиралась на свою ведьмочку и подолгу мурлыкала, читая кошачьи заклятия. И так приятно было ощущать мягкие и нежные руки девушки на своей гладкой шерстке. А уж как было невероятно сидеть у окна в лунную ночь или дождливый вечер – в молчании, просто касаясь друг друга душевно!

Иногда ведьма танцевала – и тогда Шепот присоединялась к ней то подпевая, то танцуя вместе с ней, выводя зачарованные узоры на полу, привлекающие удачу и хорошее здоровье.

А уж здоровье у ведьмы требовало внимания фамильяра. Девушка явно пережила не самые лучшие времена, истощенная как физически, так и энергетически. Со временем Шепот исправила это.

Пошли на пользу и танцы, и песни, и их периодические игры, носившие весьма магический характер.

Земли вокруг домика, где обитали ведьма и ее фамильяр, тоже зацвели. Царивший в округе голод сменился процветанием, люди перестали болеть и умирать, природа вернула себе былые блеск и красоту. Дикие звери вернулись в леса, и иногда приходили к дому ведьмы, чтобы погостить в ее уютном саду или немного пообщаться без слов с этой очаровательной и доброй ведьмой.

Люди, жившие неподалеку, знали, что в этом домике жила травница и лекарь, и стали приходить к ней, если требовались лекарства или просто добрый совет. А девушка не отказывала в помощи, готовая всегда помочь всем, кто к ней приходил.

Приезжие, конечно, сторонились ведьмы и все норовили опорочить ее в глазах местных жителей, но те стояли за свою ведьму горой, пресекая оскорбления той, кто принесла в их округ богатые урожаи, удачу и здоровье.

Все помнили каково это было – жить до ее приезда в этот край. Был и голод, и мор, и война, которые, казалось, стали отступать, стоило девушке заселиться в полуразвалившийся домик, который она привела в порядок сама. А уж ее знаниям в области трав и лекарственных растений могли позавидовать королевские аптекари – люди стекались со всех соседних округов, чтобы получить от нее лекарства.

Благодарили все ведьму, а она знала, кого благодарить за то, что удача теперь сопутствовала не только ей самой, но и всей округе.

И потому ее фамильяр Шепот каждый день удостаивалась особой благодарности, вызывавшей у кошки довольное мурлыканье.

Таверна «Бивак»

В соавторстве с

Дименионом Аркаймом

У каждого местечка есть легенда. О каких-то существах, проживающих в округе, о некогда произошедшем в этих местах происшествии, или и вовсе о том, как возникло то или иное место.

У этой небольшой, даже, непримечательной, таверны была совершенно особенная история.

– Эля пинту, будь добр. – к стойке подошел матерый мужчина в мокром от холодного дождя, царящего на улице, плаще.

– Вечер добрый, путник. Что-нибудь к элю? Хлеба? Мяса? Овощей?

– Благодарю. Не откажусь от трапезы. – на стойку легло несколько монет. – Путь был долог и тяжел. И мокр, словно с небес льется целый океан…

– Что ж, могу предложить обсохнуть у камина и поесть горячего, чтобы согреться и восстановить силы. Подготовить комнату на ночь? Баню перед сном? – монеты исчезли в кармане хозяина.

– Прогреть кости после долгого путешествия будет к месту. – еще несколько монет заблестело на полированном дереве барной стойки. – В одиночестве. От комнаты на ночь тоже не откажусь. Паренек в конюшне сказал заплатить вам за сено и воду для коня…

– Без проблем все сделаем в лучшем виде. – спрятав деньги, широко улыбнулся хозяин таверны. – Присаживайтесь к очагу, пока я подготовлю вам еду и питье.

– Благодарю. – гость чуть поклонился и направился к стульям у огня в камине. Пламя приятно грело, и путник скинул свой плащ, развесив его на спинке стула, чтобы просушить. Путник оказался хорошо вооружен – на поясе обнаружились два меча, из-под полы добротной кожаной куртки черного цвета выглядывала рукоять кинжала. Хозяин отметил все это прежде чем зашел на кухню.

Вооруженный путник не был чем-то удивительным – дороги были опасными из-за множества шаек разбойников и диких зверей, ищущих легкой добычи. Однако, та естественная легкость, с которой этот путник носил недешевую одежду и превосходные мечи… вот именно это и насторожило мужчину.

Хозяин проверил монеты – настоящее серебро и один золотой грифон. Богатый постоялец лучше прочих, потому история путника его не интересовала.

Он достал лучшую кружку и наполнил ее добрым элем из особого бочонка, доставшегося ему от щедрых дворфов-купцов, недавно останавливавшихся в его таверне. В добротную миску он зачерпнул хорошую порцию тушеных овощей с травами и положил поверх еще горячее ароматное мясо молодого теленка.

Вернувшись в зал, хозяин несколько мгновений изучал немногочисленных посетителей, прежде чем подойти к новому гостю и поставить еду и питье на небольшой столик рядом с растянувшимся у огня путником.

Гость блаженно улыбался, смотря в танцующее пламя камина, рядом чуть дымился его плащ, обсыхающий на соседнем стуле.

– Прошу. – кивнул хозяин гостю. – Что-нибудь еще?

– Краюху хлеба, если есть свежий. И, если можно, ответ на вопрос… – хозяин чуть напрягся, смотря на не отрывающего своего взгляда от огня гостя, но тот улыбался. – Почему на вывеске кот?

Хозяин рассмеялся такому вопросу:

– О, это очень старая легенда. Я с удовольствием ее расскажу, если желаете. Но для начала позвольте мне принести вам хлеба и взять кружку эля для себя.

– Конечно. – гость чуть кивнул, всего на мгновение посмотрев на гостеприимного хозяина таверны.

Тот кивнул в ответ и быстро сходил за мягким и теплым свежим хлебом и элем и вернулся, усевшись на стул, взятый от пустовавшего столика рядом.

Гость, успевший опробовать еды, причмокнул, облизывая пальцы:

– Моя благодарность вашему повару! Мясо просто изумительно! А овощи приготовлены именно так, как я люблю. – путник отломил кусок от принесенного хлеба и макнул его в подливу от тушеных овощей.

– Я передам жене, спасибо. – хозяин искренне радовался, когда хвалили его таверну за хороший кров, гостеприимство, и, конечно, качество пищи и питья. Обычные посетители редко говорили ему что-то подобное.

– Итак, что за легенда с котом и названием? – гость хлебнул эля, и на его лице появилось выражение удовольствия, так как питье пришлось ему по вкусу.

Хозяин на мгновение отвлекся на рыжую кошку, подошедшую к нему приласкаться, и начал свой рассказ:

– Моя таверна названа просто «Бивак». Это отдых, пристанище, место, где можно поесть и согреться. А возникла таверна так…

Однажды мой предок, путешествовавший по этим окрестностям, заплутал в близлежащем лесу. Припасов было мало, но он разбил бивак, чтобы отдохнуть и набраться сил. Сидя у огня, он думал о своей жизни и о том, как ему не посчастливилось потерять свой путь в этих местах. И вдруг из кустов вышел крупный лесной кот – черный, как ночь, с тускло светящимися мелкими звездами на шкуре. Недолго думая, мой предок предложил коту несколько кусочков мяса, чтобы он разделил с ним его скромную трапезу. Кот принял угощение, а потом, на удивление, устроился рядом. Всю ночь кот грел теплом своего тела усталого путника, а утром повел себя очень странно.

Он крутился у ног, терся, тихо мурлыкал – совсем как домашний кот, а не дикий родич наших домашних питомцев. Потом кот направился в гущу леса, но не исчез в зарослях, а стоял и ждал у края кустов, тихо мяукая, словно звал путника последовать за ним.

Мой предок быстро потушил костер и собрал вещи, решив принять помощь этого внезапного друга. Он последовал за котом, и вскоре тот вывел его к небольшой деревушке, которая до сих пор стоит дальше по дороге, к северу отсюда. Кот снова потерся о ноги путника, и был таков. А мой предок, оказавшись в деревушке, внезапно встретил свою судьбу и вскоре женился. В память о коте, спасшем его из лесной чащи, он открыл эту таверну на перекрестке дорог и назвал его Бивак, чтобы усталые путники могли отдохнуть и набраться сил для долгой дороги. Потому на вывеске и изображен крупный кот черного цвета с серебристыми пятнами, и напоминает о том, что иногда стоит помогать незнакомцам. – хозяин, улыбаясь, почесал мурлыкавшую на его коленях кошку за ухом. – И кошкам тоже.

– Хорошая легенда. – тихо отозвался путник, задумчиво протягивая небольшой кусочек мяса появившемуся у его ног серому котенку. Тот обнюхал угощение, схватил и, отбежав, принялся уплетать его.

– Местные говорят, что этот лесной кот – хранитель здешнего леса. А еще говорят, что он до сих пор бродит скрытыми тропами. Может помочь заблудившемуся путешественнику, или напакостить недоброму человеку.

– И как узнать что ждет меня, если я встречу этого кота? – усмехнулся гость, почесав вновь подбежавшего к нему котенка по загривку.

– Если человек добрый, то кот ему поможет. А ежели негодяй со злой и черной душой – тогда жди беды.

Путник улыбнулся, приняв запрыгнувшего к нему на колени котенка и начав его гладить по мягкой серой шерстке.

За окном гостеприимной таверны со странным названием «Бивак» постепенно затихал ливень…

Ошибка

Когда воспарит дракон на небесах,

начнется отсчет до конца…

– слова Сильвы, эльфийской пророчицы

Мягкое утреннее солнце встречало ласковыми лучами первого проснувшегося в этом городке ребенка – маленькую девочку, которая выпорхнула из своего дома еще за час до рассвета, потому что обожала смотреть на это чудо природы. Сегодня ее лицо озаряла широкая довольная улыбка – рассвет был просто восхитителен: облака, сбившиеся в небольшую группу, казались розоватыми, и девочке даже почудилось, что они пахнут сахарной ватой – совсем как на карнавале, прошедшем пару недель назад. Одно облако было и вовсе непередаваемо красивым – длинное, с грациозным изгибом, оно очень походило на дракона, который сложил крылья за своей спиной.

– Какие же вы все красивые! – восхищенно вздохнула она.

Свежий ветерок играл ее волосами, собранными в хвост, и высушивал слезы восхищения, которые появились на ее лице.

Она могла сидеть так часами – наслаждаясь тем, что открывалось ее взору с крыши этого дома. Соседи никогда не ругали ее, потому что знали – сколько ее ни ругай, а она все равно найдет способ наблюдать за этим торжеством природы. Потому и пускали ее на свою крышу – чтобы она невзначай не упала с какой-нибудь другой, более крутой. Родители так же позволяли ей это, потому что считали, что ограничивать ее свободу в этом – значит, сделать ее несчастной. А какой родитель пожелает сделать свое чадо несчастным?!

Но, тем не менее, ее всегда звали к завтраку – когда солнце уже пригревало сильнее, и город начинал просыпаться, заполняясь людьми. В такие моменты девочка весело смотрела на оживающие улицы, которые становились похожими на реки, где люди, направляющиеся по своим делам, были рыбами…

Развитое воображение девочки всегда отличало ее от большинства детей.

Спускаясь к завтраку с высокой крыши, девочка радостно поприветствовала показавшуюся в окне хозяйку дома – женщина с добрым лицом улыбнулась ей, и погладила свой живот, и девочка, все поняв, радостно воскликнула:

– Поздравляю!!! Кого ждете?

– Мне будет равно приятно взять на руки и сына, и дочь! – ответила ей женщина, продолжая улыбаться.

У этой женщины, носящей невероятно красивое имя Ламиана, уже было два сына и малышка дочь, и девочка всегда любила наведываться к ним и играть с детьми – ей вообще нравилась эта семья – в ней все были доброжелательными и честными. Муж Ламианы был кузнецом, что давало ему неплохие деньги на всю его семью – в этом городке, хоть и маленьком, всегда были проезжие, которые могли заказать у него подковы для лошадей или, даже, меч.

– Пусть духи подарят вам здорового ребенка! – изобразила скромный реверанс девочка.

– Мейди! – услышала она, когда побежала прочь, и тут же обернулась обратно к женщине.

– Да, госпожа Тендор? – стоять на месте девочке вовсе не хотелось, ее переполняла энергия, и хотелось бегать и прыгать.

– Передай своей матушке, чтобы она зашла ко мне сегодня – я хочу взять у нее травы для чая и настоек.

– Конечно, передам! Да улыбнуться вам добрые духи сегодня! – улыбнулась, махнув на прощание девочка, и побежала домой.

– И тебе, дитя! – улыбнулась вслед убегающей девочке женщина, возвращаясь к домашним делам.

Мейди пробежала по улочке – чистой и опрятной, так как все жильцы этого квартала старательно держали ее в чистоте – и нырнула в распахнутую дверь, над которой красовалась вывеска с нарисованным пучком самых разных трав и надписью «Семитравница Марла».

В помещении царил стойкий запах самых различных трав – трав от бессонницы, от кашля, от головной боли, трав для лечения ран и порезов, от ожогов, и так далее и так далее. Коробочки и баночки с травами занимали все до единой полочки этого магазинчика, за стойкой которого уже стоял старший брат Мейди – Килион.

– Снова выбегала до рассвета, мелкая? – игриво поддел ее брат, потрепав по волосам.

Показав ему язык, девочка побежала сквозь дверку, ведущую к кладовкам – их было несколько в виду большого количества трав и настоек, которые производила мать девочки. Следом за кладовками был небольшой коридор, ведущий на кухню – оттуда уже доносился приятный аромат свежего пряного хлеба и жареных яиц.

– Твой брат уже поел, а тебя все нет! – весело заметила мать Мейди.

– Прости, ма, засмотрелась. Сегодня был такой сказочный рассвет! Я видела на небесах облако в виде дракона! – садясь за стол, протараторила девочка.

Прогремела упавшая чашка, расплескав содержимое на каменный пол. Мать Мейди присела, чтобы поднять осколки керамической чашки, задумчиво прикусив губу.

– Дракона… – произнесла Марла, стирая с пола ароматный чай. – И какой он был?

Она наполнила еще одну чашку своим превосходным чаем, который славился всеми гостями, кто когда-либо пробовал его. Когда она повернулась к дочери, на ее лице уже сияла мягкая улыбка.

– Он был просто огромным, ма… солнце освещало его, и он был розовым… и его крылья… он словно сложил их за спиной… – весело ответила девочка, прилипнув к краешку чашки и подув на чай, чтобы его немного остудить.

– Должно быть, это было захватывающее зрелище! – ее мать поставила перед ней тарелку с завтраком. – Кушай, а потом мне понадобится твоя помощь…

Мейди принялась уплетать за обе щеки все, что ее мать поставила перед ней, запивая все это чаем, который всегда любила.

Как только она закончила с завтраком, и помогла матери перемыть всю посуду, ее охватило чувство, что сейчас произойдет что-то важное – ведь мать просила ее помочь!

Ощущение вдруг омрачилось тем, что Мейди внезапно вспомнила, что не сказала матери о сообщении Ламианы.

– Ма! Я совсем забыла… Госпожа Тендор просила тебя зайти к ней – она хотела взять немного трав для чая и настоек! – протараторила Мейди и в мгновение ока сбегала до кладовой и обратно – протягивая сумку с баночками, которую ее мать обычно брала, если куда-либо отправлялась.

Женщина улыбнулась дочери и погладила по щеке.

– Ох, какая же ты у меня помощница…

– Мне нравятся травы. – улыбнулась в ответ Мейди. – И я уже знаю некоторые из них, что ты мне показывала… Можно, я пойду сегодня с тобой к госпоже Ламиане?

Рассмеявшись чистым, звонким смехом, Марла потрепала дочь по голове и согласилась. В конце концов, малышке пора было учиться их ремеслу, чтобы в один прекрасный день управлять лавкой – ведь ее брат долго не пробудет под крышей этого дома и уйдет или уедет в другой город, чтобы основать свою семью.

Легкая прогулка до дома Тендоров понравилась Мейди – ее мать непрестанно рассказывала забавные истории, которые когда-то случились с кем-то из этой семьи. Рассказала она про младшего мальчика, который однажды оседлал соседского козла, пасущегося во дворе, и ошеломленное такой наглостью животное долго носилось, пытаясь сбросить наглеца со своей спины, а когда ему это удалось, козел не стал ни нападать, ни бодаться – просто подошел и плюнул на мальчугана полупережеванной травой. Вспомнила даже случай, который сначала напугал ее и родителей маленькой Годжи – однажды у девочки обнаружили на теле черные пятнышки, которые, как все знали, означают лишь одно – Чуму, или Черную Смерть. Когда напуганная до безумия Ламиана притащила к дочке Марлу, женщины обнаружили, что малышка играла с черными жучками – она заметила, что когда ее кожи прикоснулся цветок, на этот желтый след от пыльцы слетелись жучки, и решила с ними поиграть. А чтобы призвать побольше «маленьких буков», сорвала цветок и потыкала им себе на руки и ноги. И на каждом таком кружочке пыльцы обосновались эти жучки, которые Ламиана со страху приняла за чумные волдыри.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.