Иван Мордвинкин
Ожоги

  К богослужению Пал Палыч располагался заранее, распахивался душой и сердечно устремлялся в горнее.

  Но в последние месяцы между богослужением и Палычем досадным препятствием вклинился Митька Дерябкин – местный бездельник и хронический пьянчужка из тех, что всю свою жизнь посвящают водке. Сядет этот Митька на паперти и клянчит денег на опохмел или на продолжение пьянки, пугая старушек своим нечеловеческим видом и ставя сердоболиц в богословский тупик. Ибо, никогда не трезвый, никогда не ухоженный, а всегда измызганный, всклокоченный, пьяный или болезненно-похмельный, он всякую вырванную копеечку вкладывал в дальнейшее свое падение. И тем смущал редких прихожанок, склонных скорее подать, чем не подать, и доводил прихожан до недоуменных диспутов – купит ли он еды хоть немного? Или так все деньги и пустит на выпивку, чем превратит их доброделание в злодеяние?

  К растерянному их богомыслию подключался и Пал Палыч, который, впрочем, возглавлял лагерь неподающих, потому как и малая копейка, пущенная на Митькино беспутство, простирала грех уже и на тех, кто оное поощрял или, тем более, оплачивал.

  Батюшка же, хотя и с затруднением, определил-таки, что подать можно и страждущему страстью пьянства, ибо страстей других нищих тоже, ведь, не знаем, и кто куда пожертвования определяет, не видим. А все же подаем. А потому и явным пьяницам пожертвовать не грех, довольно лишь ограничиться натуральным продуктом – едой или одеждой, и отнюдь не подавать наличными деньгами.

  Впрочем, алкоголики такого уровня, до которого спустился Митька, обладают необыкновенным «даром» превратить в спиртное любой мало-мальски ценный товар – ведро картошки, сносный свитерок или пакет пасхальных яиц. И, видно, обмен этот совершают не иначе, как в самом преддверии ада, а может и в его задверии, ибо там только и можно выменять сущую безделицу на очевидный бесовский яд, который губит всю душу целиком.

  К тому и души окружающих тоже впадают в губительные искушения. Так, Пал Палыч мало-помалу Митьку невзлюбил, почему теперь частенько исповедовался в осуждении.

  Перед каждой следующей службой, всю неделю внимательно удерживаясь от худых помыслов, он духовно падал прямо у церковных дверей, ибо вновь осуждал неистово и горячо. И снова на исповедь, и снова к осуждению.

И этим замкнутым кругом жизнь его духовная терзалась и нищалась, ибо раскаяния он по поводу осуждения, искренне говоря, уж не испытывал, не мог смириться с навязчивым пьяницей под дверями храма.

  Митька же и вправду вел себя препаскудно – пел песни прямо на службе, передразнивая богослужение, а другой раз проломал церковный забор. Сколько батюшка с ним не беседовал, а Митька то молчит, если трезвый, то мычит – если пьяный.

  Пал Палыч взялся было выдворять бездельника, хватал за шиворот и волок прочь за ограду, заранее надев белые рабочие перчатки в синюю пупырку.

Митька не сопротивлялся. Видно, характера он был ровного и мирного по-своему.

Однако, стоило исчезнуть Палычу за дверями храма, упрямец тут же возвращался, усаживался на излюбленное место и пуще прежнего пускался мычать, а то и горланить песни. По крайней мере в те дни, когда бывал пьянее обыкновенного. Ибо водка взвинчивала ровность его характера до непредсказуемой бугристости и распаляла душу к пению. Да не к какому-нибудь пению в одиночестве, а непременно к пению заодно.

  Палыч срывался, опять тащил горлопана за двор и опять возвращался на богослуженье, хоть и с недобрым уже сердцем. Митька же снова плелся к церковной двери, снова усаживался на ступеньки и снова подвывал хору, который едва слышался сквозь закрытые двери.

  Обращаться в милицию, однако же, батюшка запретил, а просил обходиться любовью и терпением. И от того ли, что к терпению и любви в душе у Пал Палыча уж и потуги всякие оборвались, или от того, что сам он в свое время алкогольную страсть победить сумел и потому к пьяницам снисхождения не питал, а только все больше Митьку он презирал, сердился, а в конце и возненавидел люто.

  Верно говорят, что пьянство – не болезнь, а нужно всего-то отказаться от этой мерзкой пагубы, потерпеть чуток – и вот, уже человек обретает себя в трезвой реальности, жизнь его налаживается, разум просветляется, а душа очищается шаг за шагом.

  Оно ведь и самого Пал Палыча не всегда знали хорошим и правильным, а был он в молодые годы и вполне себе плохим – кутил, пьянствовал и скандалил. Даже дрался и привлекался. Не так тяжко он пил, конечно, как Митька, но все же. Очень давно, однако ж…

  Научился Павел в то время опохмеляться, вот тебе и вторая пьянка. А там и три дня, и до недели дошло. Так погрузился он в запои, ибо грех, как плесень, растет и разрастается, на малом не остановится, как и всякий паразит.

  А пьянка – грех непростительный, какой и вспомнить теперь стыдно, да и жутковато. Но прошлого заново не пережить и из памяти собственной глупости не стереть.

  Когда осознал Палыч свою запойность и с испугу даже заподозрил зачатки белой горячки, то явился к доктору. Тот выслушал внимательно и пригрозил: «Если снятся насекомые и всякие кошмары с похмелья, это не белая горячка. Но это значит, что адрес твой она уже знает».

  Недолго Палыч страдал, как помнилось теперь, и вскоре встал на ровный путь, уверовал, пришел в церковь и вот уже двадцать четыре года алтарил в местной церкви, вел воскресную школу и заслуженно считался самым старым и опытным пономарем в городе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.