Людмила Лазебная
Перо архангела

© Людмила Лазебная, 2023

© Интернациональный Союз писателей, 2023

От автора

Дорогие друзья!

Признаюсь вам, с каким душевным волнением, трепетом сердца и радостным предчувствием новой встречи с вами я создавала эту книгу! Её название появилось в ходе размышлений над словами мудрейшего старца – молитвенника земли русской Серафима Саровского: «Ангелы не будут успевать принимать души!.. Россию невидимая рука вовлекла в стихийный круговорот невероятного страдания: события – одно страшнее другого, преступления, имени которым нет на обыкновенном человеческом языке, хаос мыслей, чувств, настроений – и над всем торжествующее царство ненависти, нечеловеческой злобы и общей муки…». Эти слова навели меня на мысль, что всё происходящее на нашей планете Земля происходит вовсе не случайно, а предопределено не только поступками, но и мыслями самих людей. Поскольку мысли материальны, всем нам следует пересмотреть свой образ мышления и направлять во Вселенную лишь добрые и позитивные энергии. Однако, как говорится в мудрых книгах, по замыслу Творца Свет не может существовать сам по себе, без Тьмы, а удержать обе эти силы в равновесии весьма сложно. Один лишь архангел Михаил, почитаемый тремя основными религиями на Земле и упоминаемый в Торе, Библии и Коране, представляя собой смирение, преобладающее над гордыней, борется со Злом силой Добра и защищает людей, любящих Бога. Человек же в борьбе со злом для спасения родной земли, семьи и своего спасения вынужден прибегать к другим средствам.

Однажды, повстречав на своём пути Зло, не пасуйте, не обходите его стороной, а продолжайте избранный путь, проявив мужество и смелость. Пропустите через себя Искушения, Болезни, Негатив, оставив Зло позади. «Аз воздам!» – говорит Творец, предупреждая каждого из нас от мести и самонадеянности. Все эти главные философские мысли я вложила в сюжеты новых произведений, из которых создана книга «Перо архангела».

Сборник представляет исторические события в России с начала ХХ века до наших дней. Несмотря на трудности и встречи с падшим ангелом и его слугами, героям моих произведений удаётся сохранять веру и оставаться настоящими людьми. Я считаю это важным и актуальным во все времена и особенно в сегодняшние дни! Снова на Землю спустилось Зло, лучшие люди планеты воюют с неонацизмом и мракобесием. От каждого из нас требуются мужество и большие запасы сила духа.

Словно из глубины веков или подсознания явились мне образы народных героев, о которых были написаны сказки, занявшие свое место на страницах этого сборника. В поучительных повествованиях я постаралась воссоздать колоритный язык персонажей и важные жизненные уроки, чтобы оставить живительный след «русского языка глубинки России» в современной литературе.

Друзья, я искренне верю, что не только в сказках Добро побеждает Зло! Это самый важный закон жизни. Так было, есть и будет всегда, ибо наш народ живёт по главным заповедям Всевышнего, веками сохраняя высокие нравственные идеалы. Можно разрушить города, бросить в костёр умные книги, но невозможно сломить дух и волю народа, любящего свою родную землю, почитающего мудрость предков. Духовные ценности нетленны, пока живы национальные традиции, родной язык и родная культура!

Свою писательскую страницу жизни я начала с поэзии. Со временем огромное желание обратиться к теме истории России и культурному наследию народов нашего огромного и многонационального Отечества побудило меня, как писателя, взяться за прозу. Накопилось много мыслей, которыми захотелось поделиться с вами, со своими детьми, чтобы люди, родные и близкие по духу, не забывали свои корни. Значит, и мои мысли, и та незримая связующая нить между мною и теми, кому посвящено моё творчество, останутся в сердцах людей. Одних чему-то научат, других заставят задуматься! Быть может, даже не сегодня, а спустя годы… Литература даёт такую возможность автору – оставить свой след на земле в книгах, которые будут жить дольше, чем он сам!

Наверное, многим писателям и поэтам это свойственно: с годами возвращаться к тому, что было написано, и дополнять, переделывать уже ранее опубликованное. Появляется новый опыт, да и душа подсказывает более точные образы и строки. Я всегда прислушиваюсь к мнению читателей, их советам и пожеланиям относительно моих произведений. В этой книге есть небольшая подборка доработанных мною стихотворений разных лет, которые теперь звучат по-новому.

Низкий поклон всем, кто держит в руках мою новую книгу!

Благодарю многоуважаемого классика литературы Константина Александровича Кедрова (К. Кедрова-Челищева) – доктора философских наук, литературного критика, автора термина «метаметафора» и философской теории метакода, знаменитого поэта современности, за положительную рецензию к сборнику «Перо архангела» и конкретно к повести «Имя твоё – Человек», за высокую оценку моих произведений, доброжелательность и напутствие, проявленные в личном общении.

Дорого моему сердцу и внимание уважаемого литературного редактора Татьяны Аксентьевны Зимич – журналиста, историка, писателя, члена Союза писателей России, которая сумела уловить главную мысль автора и верно определить духовные посылы произведений.

Моя искренняя благодарность всем, кто помог донести мои строки до любимых читателей!

С любовью ваша Людмила Лазебная

Октябрь, 2022 г. Санкт-Петербург

Вместо предисловия
От литературного редактора книги

Людмила Семёновна Лазебная – писатель-переводчик, автор нескольких исторических повестей, десятков рассказов и фольклорных сказок, официально признанный мастер современной прозы и поэзии.

У неё уже сложилась и постоянно растёт своя аудитория. Умный, интеллигентный, образованный Читатель Лазебной, обращаясь к очередным новинкам, вышедшим из-под её пера, заведомо знает, что эстетически насладится превосходным литературным языком её произведений, а также почерпнёт новые знания, откроет для себя интересные исторические факты, которые для своих сюжетов эта писательница добывает из архивных, исторических источников. И в этом тоже проявляется её авторский стиль и почерк.

Литературным творчеством Л. Лазебная увлекается с юности, а вот представить на суд читателя и профессиональных литературных критиков собственные произведения из-за очень строгого отношения к себе решилась, вернее отважилась, не сразу. Сколько было пережито волнений, прежде чем она выпустила свою первую книгу! И безусловно, большая заслуга в том, что сегодня Людмила Лазебная стала популярным и признанным автором, принадлежит Интернациональному Союзу писателей. Именно с лёгкой и благословенной руки этой международной творческой организации писателей, журналистов и драматургов произведения Людмилы Лазебной и её имя вошли в мировой фонд современной русской литературы.

Родилась Людмила Семёновна Лазебная в Пензе, где в 1988 году окончила Пензенский государственный педагогический институт (ныне получивший статус университета). Работала преподавателем, переводчиком с иностранных языков. В Москве окончила Академию управления при Президенте Российской Федерации, МВА (макроэкономика со знанием английского языка). С 2015 года по настоящее время живёт и работает в Санкт-Петербурге.

Изумительной красоты город с могучей славянской историей и памятниками культуры вдохновил Людмилу Семёновну начать изучать прошлое родного Отечества. Именно в Северной Пальмире она почувствовала себя «дома», в своей стихии. Здесь поняла, что просто не может не заниматься искусством литературы!

Творческий дебют писательницы из Санкт-Петербурга буквально сразу принёс ей читательскую популярность. Л. С. Лазебная стала победителем Международной Евразийской литературной премии имени П. П. Бажова «Новый Сказ» в номинации «Проза», лауреатом многих наград и премий за успехи в литературе, включая золотую Пушкинскую медаль, звезду «Наследие», орден «Святой Анны», а в 2022 году – Московскую литературную премию-биеннале первой степени в номинации «Большая проза». Людмила Семёновна одержала несколько заслуженных побед в международных литературных конкурсах, в том числе – «ЛИБЕРТИ». Она награждена Гран-при Международной Гильдии писателей и немецкого издательства «Stella» за сборник рассказов для детей «Команда “рядом!” другу не нужна», вышедший сразу на четырех языках: иврите, русском, английском и немецком. Гран-при и специальный диплом «Лучшая проза России» Людмила Лазебная получила от Международной Академии русской словесности в Австралии в Международном историко-литературном конкурсе имени Владимира Арсеньева за цикл исторических повестей 2022 года «Цыганский конь земли не пашет», «Без корня и полынь не растёт», «Рейма и Кадой. Водь голубоглазая».

Пройдя тернистый путь к успеху, сегодня Людмила Лазебная стала истинным художником слова. Она – кандидат филологических наук, специалист в области лингвистики, увлечена изучением космо-психо-логосов европейских народов. Эти редкие профессиональные знания, безусловно, проявляются в столь разнообразном творчестве писательницы, украшают её произведения, делая речь героев особенно живой, колоритной и порою даже забавной! Но сколько за этим мастерством стоит кропотливого ежедневного авторского труда! Читаешь её книги и вдруг ловишь себя на неожиданной философской мысли, что, быть может, именно в один из своих самых трудных дней этот автор оказался избранником Божиим. И получил от Него в награду за пройденные испытания волшебные крылья вдохновения и редчайший литературный талант, неповторимый стиль и удивительно точный слог, действующий на сознание русскоязычного читателя. Ибо художественное слово Лазебной не просто поучительно, а сравнимо с целебным глотком из чистого источника, который в потаённом месте оставили нам наши предки для нравственного здоровья и крепости духа.

Открывает книгу «Перо архангела» ярчайший и оригинальный по форме монументальный прозаический труд сразу из четырёх связанных между собой повестей, сюжеты которых основаны на реальных событиях и в художественной форме рассказывают о жизни двух женщин – Анны Гринберг и Софьи Штерн, подружившихся в годы учёбы в гимназии для одарённых девочек. Увлекательная история «Шифр фрейлины императрицы» без всякой «машины времени» мгновенно переносит читателя на сто лет назад, в революционную атмосферу Петрограда и Кронштадта, в которой оказались две главные героини. На их глазах рухнула Российская империя. Но из-под её обломков неожиданно распахнулась завеса над тайной редчайшей ювелирной броши – фамильной драгоценности, доставшейся в наследство Соне Штерн от бабушки, служившей в XIX веке при дворе самой государыни Александры Фёдоровны, венценосной супруги российского самодержца Николая Первого.

Молодому поколению, ставшему ровесником минувшего ХХ столетия, выпало испытать «все страсти Господни», пережить мятежи, раскулачивание, голодомор, войны и революции. В муках рождался и новый мир, когда на невидимых Чашах Божественных Весов Времени неустанно, долго и хаотично качались, попеременно перевешивая друг друга, Добро и Зло.

До сих пор на Земле каждый человек своими поступками принимает участие в этом трагическом противостоянии, и по-прежнему характеры людей проверяются на прочность!

Татьяна Зимич, журналист, историк, писатель, литературный критик, член Союза писателей России

Человек должен оставаться человеком

Перед нами семейные хроники Гражданской войны, исторические события далёкого прошлого в повестях и рассказах Людмилы Лазебной. Отчасти вымысел, отчасти правда. Художественная проза и правда жизни.

Считается, что о Гражданской войне всё уже сказано. На самом деле и писатели, и историки будут обращаться к этой неисчерпаемой теме, пока существуют история и литература. Мы говорим «гражданская война», а надо говорить – «людоедство», красное и белое. В сложном сплетении судеб людей, убегающих от того, что поэт Велимир Хлебников назвал «катастрофой событий», в итоге побеждают жизнь и любовь. Иначе не было бы ни нас, читателей, ни этого повествования.

Младенец, подброшенный под дверь, – это своего рода символ жизни, которая, несмотря ни на что, так или иначе продолжается. Стук в дверь мог означать что угодно. Вернее всего арест, но в данном случае это мольба о пощаде. Ребёнка подбросили, чтобы его не съели соседи. Но со временем – и это так соответствует человеческой природе! – обнаруживается мошенница, авантюристка – мать ребенка – и начинает шантажировать спасителей жизни ее младенца, обвиняя их в похищении. Что поделаешь, такова бездна человеческой низости и высота человеческого духа.

Многие христианские ценности, в которых мы выросли не благодаря, а вопреки обстоятельствам, нуждаются в постоянной защите. Младенец всегда под дверью. Его всегда могут съесть. А уж шантажисты и авантюристы плодятся роями во все эпохи. Быть человеком трудно, но можно, несмотря ни на что. Такова главная идея повести Людмилы Лазебной «Имя твоё – Человек» – идея, которую я полностью разделяю. Для меня благополучный финал повествования выглядит как добрая сказка со счастливым концом. Но возможность при любых обстоятельствах дарить читателю положительные эмоции – это единственная привилегия автора, которую никто не может отнять. Литература живёт своей таинственной жизнью, которая часто идёт вразрез с ужасами революций.

Посыл автора повестей и рассказов Людмилы Лазебной – твёрдая вера в семейную порядочность и благородство. Спрос на эти редкие артефакты всегда громаден. И то и другое всегда дефицит и редкость.

Прошлое, каким бы оно ни было, рано или поздно становится притчей. Никто не знает, почему в литературе временами преобладает подавленность и отчаяние, а потом вдруг появляется жажда красоты и гармонии. Мне кажется, что на развалинах постмодернизма рано или поздно должна возникнуть другая литература. Этот архетип победы семейного и человеческого над хаосом бытия есть и в «Хождении по мукам» Толстого, и в «Докторе Живаго» Пастернака. Дореволюционные ценности всегда ценнее всех революций.

’

Константин Кедров-Челищев

Исторические повести

Шифр фрейлины императрицы

А честный и мыслит о честном, и твёрдо стоит во всём, что честно.

(Ис. 32:8)

К дому номер пять на «бархатной» стороне Николаевского проспекта города-цитадели Кронштадта, где почти два десятка лет проживала семья известного в городе дантиста Шимона Моисеевича Гринберга, подкатила рессорная бричка. Расплатившись с кучером, на мостовую легко сошёл мужчина лет пятидесяти в чёрном плаще. Остановившись на мгновение, он раскрыл зонт и поспешил к парадной.

– Девочки, я вернулся! Кто ждал своего дорогого отца, тот и получит от него небольшой презент! – громко и весело позвал мужчина. Сняв галоши и повесив плащ, он бодрым шагом направился в гостиную первого этажа. – Что такое?! – удивлённо произнёс мужчина, обнаружив повреждённую ручку межкомнатной двери. – Ай-яй-яй, непорядок! Кто-то тут нашалил! Нужно опять вызывать слесаря, – расстроенно сказал он, осознавая, что без помощи мастера тут не обойтись.

Сложно было привыкнуть к тому, что в доме не осталось ни прислуги, ни вольнонаёмного работника. Теперь, с приходом большевистской власти, приходилось приноравливаться к новому образу жизни. А это было непросто!

Доктор Гринберг – еврей-ашкеназ, уважаемый в городе дантист – имел успешную частную практику и мог позволить себе этот весьма примечательный двухэтажный особняк с мезонином в самом центре Кронштадта. Каждому горожанину, проходившему мимо частной стоматологической клиники доктора Гринберга, было понятно, что у этого жида – солидное и успешное дело.

Неожиданно овдовев пару лет назад, доктор Гринберг был вынужден отказаться от ранее запланированного им переезда в Санкт-Петербург, поскольку дочери его, Анна и Милка, просили не покидать Кронштадт, с которым было связано их счастливое детство и где упокоилась их маменька. Город Кронштадт, конечно, не шёл в сравнение с Петербургом, однако это был не просто красивый город, а надёжная морская цитадель – сложное фортификационное крепостное сооружение, со времён Петра I неприступной стеной защищавшее природный проход в устье Невы и столицу России от врагов со стороны Балтийского моря. Город военных моряков и корабельщиков, умело возвращавших в строй повреждённые в битвах корабли на верфях, расположенных вдоль песчаного побережья. Город, в котором стройные красавцы гардемарины и кадеты Морского корпуса Петра Великого ежедневно чеканили строевой шаг по булыжным мостовым и тротуарам, незаметно вдруг стал для семьи Гринбергов роднее родного.

Жизнь в Кронштадте всегда нравилась доктору Гринбергу, в особенности оттого, что бизнес его в этом городе активно развивался и процветал. Однако в Петербурге было, конечно же, больше возможностей и перспектив. Об этом часто думал доктор Гринберг и даже пару раз советовался на сей счёт с ребе (раввином) в Большой хоральной синагоге. Что ж, человек предполагает, а Бог располагает! В благословенные времена Российской империи процветанию бизнеса Шимона Гринберга способствовала завязавшаяся дружба с градоначальником, адмиралом Робертом Николаевичем Виреном – главным командиром порта и военным губернатором Кронштадта.

Надо сказать, что, хоть планы Шимона Моисеевича по переезду в столицу не осуществились, он не сожалел об этом. После тяжело пережитой утраты дорогой супруги доктор Гринберг преданно хранил ей свою верность, посвящая всего себя воспитанию дочерей и любимому делу. С раннего утра до позднего вечера он работал либо в клинике, размещавшейся на первом этаже здания, либо в своем домашнем кабинете, где изучал свежие журнальные статьи по современной медицине, стараясь быть в курсе новейших технологий, которые успешно применял в собственной практике, чем и был популярен у населения военно-морского города-порта. За долгие годы у доктора появились и особо важные, постоянные клиенты, к которым он выезжал на дом по вызову в любое время суток. В основном это были люди военные и состоятельные, к примеру, морские офицеры, в том числе и в отставке, и члены их семей. Шимон Моисеевич или, как называли его другие евреи, Шимон бен Моше, несмотря на однообразие местного общества любил Кронштадт особой любовью, как любит успешный золотоискатель свой прииск, богатый золотой жилой.

Однако время многое меняет, и вот теперь, с февраля по осень одна тысяча девятьсот семнадцатого года, этот прекрасный город всё больше наполнялся революционно настроенными матросами, а затем и многочисленными представителями новой советской власти. Несмотря на смену государственного строя стоматологический кабинет Шимона Гринберга в Кронштадте продолжал работать в прежнем режиме. Найти его было просто. Спереди и на торце первого этажа дома номер пять, расположенного на «бархатной» – солнечной стороне Николаевского проспекта, красовалась вывеска в виде зуба с большими корнями. Для удобства пациентов на ней было написано: «Шмн. Гринберг, дантист». «У большевиков тоже есть зубы и их надо кому-то лечить», – справедливо отмечал Шимон Моисеевич, искренне веривший, что медицина и политика могут сосуществовать вместе, как две параллельные прямые. Семья Гринбергов и в этот раз не покинула Кронштадт несмотря на революцию и крах привычной жизни.

Именно это обстоятельство и спасло осиротевшую гимназическую подругу старшей дочери доктора Гринберга – Софью Штерн, бежавшую из Петрограда после Октябрьского революционного переворота. Отзывчивая семья Гринбергов любезно приютила её в своём просторном кронштадтском особняке.

…Наступило раннее ноябрьское утро, такое же промозглое и неуютное, как и множество других за последнее время. Сеял холодный дождь, подгоняемый северным ветром с Финского залива. Камин отсырел и совсем остыл за ночь из-за попавшей в трубу влаги. Размокшая сажа, обваливаясь влажными хлопьями и комьями на колосники, непрерывно шуршала, словно требовала почистить дымоход и трубу.

– Как жаль, что отец рассчитал и уволил прислугу, – обращаясь к своей сидевшей в каминном кресле подруге сказала Анна Гринберг, усердно размахивая журналом перед поддувалом камина. – Но папа редко когда ошибается, вероятно, это правильное решение в сложившихся обстоятельствах.

– Иметь прислугу и любых работников теперь запрещено! – поддержала разговор Софья Штерн, гостившая уже несколько дней в доме Гринбергов.

– Но как же сразу научиться всему тому, чего ты раньше даже не примечал, ведь это было работой прислуги? А в реальной жизни получается так, что «совершенно ничего не получается!» – заметила Анна, стараясь стереть влажной тряпкой сажу с рук.

Надежды семнадцатилетних девушек на то, что маленький огарок свечи, подсунутый под дрова, поможет быстрее запустить камин, оказались тщетными.

– Подумать только, Соня, мы вдвоём не можем развести огонь в очаге! Во всём нужны сноровка и опыт, я понимаю. Помнится, няня читала нам с младшей сестрой Милкой сказку Андерсена про волшебное огниво. Пожалуй, это и есть весь наш «опыт»… Но ведь это же примитивное, простое дело! – продолжала досадовать Анна, милая темноволосая девушка с выразительными лучистыми глазами.

Среди сверстниц в городской Александринской женской гимназии, которую они с Софи окончили этим летом, Анна не выделялась внешней красотой, но считалась одной из самых способных в гуманитарных науках гимназисток. К тому же она великолепно музицировала, переняв этот дар от покойной матушки. Часто вечерами, садясь за рояль в гостиной, девушка проникновенно пела своим бархатным меццо-сопрано любимый папин романс «Отцвели уж давно хризантемы в саду», и Шимон Моисеевич, закрыв глаза, погружался в счастливые воспоминания о минувшей молодости…

Прошло всего несколько месяцев, а как переменилась жизнь вокруг?! Вот теперь, стараясь развести очаг, чтобы согреться, девушка усердно дула на щепки до тех пор, пока слабый огонёк не начал тонкой жёлто-красной струйкой обволакивать дрова. Огонь в камине наконец-то становился всё ярче и веселее. Природная смекалка и знание основ физики из курса гимназии о том, что тяга усиливает пламя, выручили подруг и на этот раз. По гостиной наконец-то заструилось приятное и долгожданное тепло. Анна и Софья заметно повеселели и с удовольствием принялись вспоминать детство и учёбу в одном из самых престижных женских заведений империи.

Кронштадтская гимназия, названная так ещё в одна тысяча восемьсот семьдесят седьмом году в честь Её Императорского Величества Великой княгини Александры Иосифовны, близкой родственницы царствующего тогда государя Николая Первого и его супруги императрицы Александры Фёдоровны, была одним из старейших учебных заведений России для одарённых девочек. Начиная с конца девятнадцатого века и вплоть до Октябрьской революции, из её стен выпускались женские преподаватели по многим ведущим предметам. Качество образования в этом среднем семилетнем учреждении приравнивалось к уровню знаменитого Смольного института благородных девиц в Санкт-Петербурге.

– Помнишь, как в гимназии надо мной часто подшучивал учитель естествознания, напоминая мне про нашу особенную одарённость? – улыбаясь, спросила Анну Софи.

– Конечно, помню! – засмеялась Анна. – Ты ещё потом спрашивала меня, какие у меня есть подарки от учителей за прилежную учёбу и почему у тебя их нет. Ты тогда плохо говорила по-русски и слово «одарённые» понимала по-своему. Такие мы в то время были маленькие и смешные! А теперь уже сами можем учительствовать, но где? И как? Разве что начать подрабатывать домашними уроками. Но как на это посмотрит нынешняя власть? – Анна с грустью посмотрела на Софью и подложила в камин ещё пару поленьев. – Революционерам как будто и дела нет до образования юношества. Их главные заботы – мирный договор с Германией, они раздают землю крестьянам, упразднили сословия, национализируют банки и имущество бывшего правящего класса. Что ж, поживём – увидим, что будет дальше.

– Аня, ты прежде никогда не рассказывала, почему твой отец решил переехать из Львова именно сюда, на остров.

– Всё очень просто! Кронштадт – папина детская фантазия. Он был увлечён романтикой морских путешествий, как и многие его ровесники. А этот величественный и загадочный город-порт был его заветной мечтой. Он нам рассказывал, что в детстве любил слушать байки старого солдата о морских баталиях Петра Великого и о том, как царь Петр повелел за одну зиму построить этот порт-крепость и назвал его «Стеной» и «Столпом Давидовым». Пока шло воздвижение этой «Крепкой Стены», которая по замыслу императора должна была защищать Санкт-Петербург, Пётр лично руководил строительством фортеции, находился здесь, в Кронштадте. Ну и потом, ты же понимаешь, Соня, все мальчишки считают, что жить на острове, посреди моря – это настоящее приключение!

– Романтика, – улыбнувшись, ответила Софья.

– Ещё какая! Представляешь, отец однажды рассказал нам с Милкой ещё одну историю из его детства. Теперь я всё чаще думаю об этом. В психологии есть такой метод – самонастрой и визуализация. Когда человек, ставя перед собой цель, постоянно думает о ней, рисует, описывает подробно и жаждет ее осуществления. Хочешь, расскажу?

– Конечно! – усаживаясь поуютнее, сказала Софья.

– Когда папа был ребёнком, в самый канун Рош-ха-шана, еврейского Нового года, он на клочке бумаги нарисовал свою мечту и положил этот незамысловатый рисунок между страницами Талмуда, священной книги. Каждую пятницу в синагоге перед шаббатом, читая молитвы, он перекладывал свой рисунок с места на место, как закладку, а затем снова прятал на страницах мудрой книги. И вот в момент, когда все молящиеся читали: «Входите с миром, ангелы мира, посланцы Всевышнего, Святого Царя царей, благословен Он!», мой отец искренне просил Всевышнего исполнить его заветную мечту и сделать так, чтобы стал он успешным и состоятельным человеком и смог бы жить на самом прекрасном острове посреди моря! И, представляешь, спустя почти два десятка лет его мечта осуществилась! Он стал успешным стоматологом, открыл здесь, в Кронштадте, частную практику, купил этот дом. Вот так случаются чудеса и сбываются мечты!

– Да уж, история со счастливым концом! Помимо молитв и мечтаний, я полагаю, твой отец усердно учился и много трудился, – добавила Софья, пристально глядя на улицу сквозь белый кружевной тюль.

– Ну да, поработать тоже пришлось, – рассмеялась Анна. – А дом этот мы все очень любим. Тут столько было счастливых моментов, столько веселья… – задумчиво, с лёгкой грустью продолжила она, поддавшись воспоминаниям. А затем снова улыбнулась, вспомнив про младшую сестру Милку, которая с раннего детства, выслушав папину историю, тоже нарисовала свою мечту и также спрятала листок между страниц Талмуда. На заветной страничке из Милкиного альбома неровными печатными буквами было записано: «Хочу поскорее вырасти и выйти замуж за заморского принца!».

Беседу девушек прервал Шимон Моисеевич, неожиданно появившийся на пороге гостиной. Он довольным отеческим взглядом отметил, что они самостоятельно развели огонь в камине и уже позавтракали. По всему дому струился лёгкий и приятный аромат кофе. Поздоровавшись, доктор Гринберг поспешил в свой кабинет, а затем снова в прихожую, ловя себя на мысли, что совершенно нет желания выходить из теплого и уютного дома. Треск дров в камине наполнял гостиную уютом и создавал флёр таинственности. Все эти моменты скрашивали начало нового дождливого дня. «Ещё немного, и этот мелкий холодный дождь превратится в мокрый снег, а там и в метель», – подумал Гринберг, на всякий случай прихватив с подставки зонт и надевая галоши.

Последние политические события сильно расстраивали Шимона Моисеевича. Отсутствие привычного порядка и то тут, то там творящиеся «недоразумения» – так растерянный доктор интеллигентно называл выстрелы, погромы и митинги в Кронштадте – приводили его в замешательство.

Рассказывая Соне историю приезда молодого Шимона Гринберга на остров, его старшая дочь не знала особенных и сугубо личных причин появления отца в Кронштадте. А дело было так.

Однажды, взяв в руки заветную закладку, Шимон решил прочитать, что было написано на иврите на неожиданно открывшейся странице Писания, где как бы случайно оказался листочек с его мечтой. «Ездра 5:8: Да будет известно, что мы ходили в Иудейскую область к дому Бога великого; и строится он из больших камней, и дерево вкладывается в стены (на иврите слово «стена» звучит как КОТЁЛ!); и работа сия производится быстро и с успехом идёт в руках их».

«Так вот оно, Указание! – подумал с волнением набожный Шимон, который накануне прочитал объявление в одной из львовских газет, попавшееся ему на глаза, о том, что Адмиралтейству на острове КОТЛИНЪ (котёл или Ketlingen – котловый остров – немецкий) требуются молодые врачи разных специальностей. – Я теперь точно знаю, что мне нужно именно в крепость Кронштадт, где я буду жить как за каменной стеной!» – твёрдо решил молодой Гринберг.

Прибыв на остров, он быстро устроился на военную медицинскую службу и начал практику. Однажды, придя на благотворительный концерт классической музыки в Морское офицерское собрание на Большой Екатерининской улице, Шимон Моисеевич увидел стройную темноволосую пианистку и влюбился в неё, что называется с первого взгляда. Второй раз они неожиданно повстречались в Морской библиотеке и невольно потянулись к одной и той же книге на стеллаже. Это был томик романтических и приключенческих кавказских историй писателя-декабриста Бестужева-Марлинского, которого сам Александр Пушкин почитал как учителя и гения русской литературы, называя «русским Байроном» своего времени.

«Это судьба!» – подумал Шимон и под стук взволнованного сердца галантно назначил время их первого свидания летним вечером после завершения приёма пациентов. Будущая супруга Гринберга оказалась племянницей градоначальника, героического адмирала Вирена, и была во всех отношениях блестящей партией для молодого врача-стоматолога из состоятельной еврейской семьи. Именно на покойную жену, подрастая, всё больше походила их старшая дочь Анна…

– В моё отсутствие, дорогие, прошу вас не покидать дом! – говорил каждое утро перед уходом доктор Гринберг дочери и её приятельнице. – Ситуация в городе непредсказуемая и крайне опасная!

– Мы понимаем: никому не открывать, в разговоры не вступать, никого не впускать! – скороговоркой отвечала Анна. – Сообщаю, что наша Милка уже позавтракала, привела себя в порядок и убежала в свою любимую лабораторию. У неё там всегда много дел. Просто поражаюсь столь серьёзной тяге моей младшей сестры к медицине и биологическим экспериментам.

– Вот и славно! – улыбнулся Шимон Моисеевич и спешно вышел из дома.

Сегодня с утра он, по обыкновению, не стал заходить в свой домашний кабинет на первом этаже, где чаще всего вёл приём пациентов, а отправился по вызову, взяв извозчика.

– Знаешь, Соня, если бы я оказалась одна, вот так, как ты, в революционном Петрограде, я не знаю, смогла бы спастись или нет, – задумчиво сказала Анна, глядя на пламя от разгоравшихся дров в камине.

– Смогла бы, обязательно смогла бы! – ответила Софья, внимательно посмотрев на подругу.

– Люблю смотреть на огонь. Так хочется, чтобы он забрал все обиды, переживания и страхи, – прошептала Анна.

– Личные обиды и переживания не самое опасное и тяжёлое, моя милая! Мне представляется, что ближайшее будущее, даже в сравнении с тем, что сейчас происходит в нашей России, в тысячи раз станет страшнее. Нам нужно либо бежать из страны, либо как-то приспособиться. «Тертиум нон датур!» (Третьего не дано! – латынь.)

– Я не верю, что всё так катастрофично. Да и отец пока не говорит об отъезде, – тихо сказала Анна.

– Я видела своими глазами, что произошло в столице той страшной ночью, когда случился Октябрьский переворот, начатый залпом орудий с «Авроры», стоящей у берегов Невы. Так крейсер возвестил о начале штурма Зимнего дворца, по которому тут же ударили орудия Петропавловской крепости. Я никогда не смогу забыть ужас, который испытала. Дорога сюда, полная смертельных опасностей, кажется мне кошмарным сном. Ты же вот совсем почти не бываешь на улице. А тем временем и в Кронштадте произошли перемены, и они страшны по своим последствиям, – добавила Софья.

– Я не глупа и знаю больше, чем ты думаешь! Жизнь здесь, в Кронштадте, конечно, не то что сейчас в Петрограде. Однако на протяжении минувших месяцев уже несколько раз и в городе, и на флоте поднимались мятежи. Каждый раз находился выход, но теперь всё намного опаснее. Я была сама не своя, когда отец прочитал в местной газете, что мятежный дух овладел революционно настроенными массами и они захватили Петроград, что свергнуто Временное правительство и установлена военно-революционная диктатура – власть большевиков. Что теперь будет, никто не знает! Здесь, в Кронштадте, накал человеческих страстей и революционная эйфория были колоссальными, как цунами, уже в Февральскую революцию. Толпа матросов под «Марсельезу» зверски растерзала родственника нашей покойной мамы – адмирала Вирена, героя Русско-японской и Первой мировой войн! А ведь одно время он был даже главнокомандующим Черноморским флотом! За годы своей службы так много успел сделать во славу Отечества. Они… закололи его штыками на Якорной площади, прямо у стен Никольского Морского собора, и несколько дней не позволяли родным захоронить тело. Опасаясь расправы, вся его семья спешно выехала в Европу ещё до Октябрьского штурма Зимнего, – не в силах сдержать нервную дрожь, Анна эмоционально рассказывала подруге то, что пережила сравнительно недавно.

– Нужно быть сильными, найти в себе мужество, иначе мы все погибнем! – обнимая подругу, сказала Софья.

– Отец говорит, что революционеры вымещают на всех и вся накопившуюся агрессию и со злобой крушат на своём пути то, что их раздражает. В Кронштадте то тут, то там возникают стихийные митинги. Теперь нижние чины, самовольно покинув военные корабли, нагло разгуливают по восточной стороне Николаевского проспекта: то есть по нашей «бархатной», где прежде им было запрещено появляться! При этом они ещё громко и вызывающе пересвистываются со своими сослуживцами, которые привычно проходят по «ситцевой» – теневой стороне проспекта. А буйные матросы, нетрезвые и расхристанные, выкрикивают разухабистые выражения. А на Екатерининской улице у входов на бульвар оторвали и сожгли висевшие таблички с надписью: «Собак не водить, нижним чинам не заходить». Хамство и вандализм! Разве так можно? Зачем же разрушать доброе, хорошее? – не унималась Анна, продолжая рассуждать о ситуации в городе.

– Они уничтожают то, что напоминает им об их тяжёлой доле, – спокойно и тихо сказала Софья. – Джинна выпустили из бутылки, дорогая Энн!

– Однажды в детстве я видела, как с цепи сорвался злой пёс, проживший всю свою жизнь на этой цепи длиною в сажень… – осторожно подкладывая дрова в полыхающий огнём камин, продолжила Анна. – Это было жуткое зрелище! Он был неуправляемым…

– Я устала от этого всего, дорогая! Нужно взять себя в руки! Твой отец – врач, он нужен при любом режиме. Зубы есть у всех, и они время от времени болят, поэтому ты не должна нервничать. Вас не должны тронуть. Постарайся быть ему полезной. Ты же была лучшей среди нас в гимназии. Наверняка ты сможешь ассистировать отцу, – рассуждала вслух Софья.

– О нет, дорогая! Это наша Милка увлечена медициной. Я же – совершенно другой человек! Это она с детских лет ищет способ сохранения зубов и лечения дёсен. Ты не поверишь! Сестра в свои четырнадцать успешно делает противовоспалительные отвары и примочки из трав на основе папиных и собственных рецептов. Отец хвалит её и полагает, что Милку ждёт успешное будущее. А я – другая. Я абсолютно не выношу запаха больных зубов! Нет, я не смогу, Софи! Медицина – это не моё. Даже сейчас мне становится дурно только от одной мысли о стоматологии.

– Что же делать? Если в ближайшие месяцы ничего не изменится, придётся приноровиться.

– Боже мой, я представляю, как в отчаянии рву зуб какому-нибудь комиссару. Знаешь, а в этом что-то есть!

– Вот-вот, – невольно улыбнувшись, сказала Софья.

– На самом деле я давно мечтаю о карьере учителя, ведь люди этой профессии тоже нужны при любом режиме. А… как же ты? Что намерена делать ты?

– Я не могу оставаться в России! Мне необходимо уехать в Польшу. Там теперь живёт моя семья – сестра и … вдова моего отца. Дни идут, а я всё никак не найду способ выехать из страны. Надеюсь, в ближайшее время что-то изменится к лучшему. Я жду, очень жду! Не могу же я обременять вас своим присутствием бесконечно! Да и средства на эмиграцию нужно найти как можно скорее. Я успела захватить с собой из нашего дома некоторые ювелирные украшения, правда, что-то уже продано. Как раз об этом сегодня собиралась поговорить с тобой и твоим отцом. Боюсь, что мне не удастся вывезти за границу самые важные для семьи фамильные ценности. В это лихое время их попросту отберут по дороге. Аня, могу ли я просить тебя об услуге?

– Слушаю тебя, дорогая, – внимательно глядя на подругу, тихо произнесла Анна.

– Видишь ли, я обязана сохранить хоть что-то из драгоценностей в память о семье. Самое дорогое – это фамильная реликвия – шифр фрейлины императрицы, который моей покойной бабушке подарила сама Александра Фёдоровна – супруга императора Николая I.

– О, Софи, это серьёзное дело! Я, право, не знаю… А давай лучше дождёмся отца, и ты обратишься к нему с этой просьбой. Это большая честь, но и большая ответственность!

– Хорошо, дождёмся вечера, – улыбнувшись, ответила Софья.

Вдруг на первом этаже раздался грохот от разбитого стекла.

– Да кто ж опять закрыл эту дурацкую дверь?! – донёсся возмущённый крик Милки.

Подруги в испуге переглянулись и быстро поспешили к лестнице. На потёртом персидском ковре в прихожей первого этажа, сидя на корточках, возилась Милка, собирая руками крупные осколки разбитого стекла межкомнатной двери.

– Мила, ну что опять? – воскликнула Анна, торопливо спускаясь по лестнице.

– Понимаешь, эта дурацкая дверь никак не желала открываться! А я же с колбами! Теперь и колбам «крышка», и отвара больше такого нет. Надо идти на рынок за травами! Одной мне нельзя! А вы, трусихи, конечно же, не пожелаете со мной сходить туда в «такое безумно опасное время»! – ёрничая, добавила девочка, резко разведя руками и неожиданно швырнув осколок стекла, будто специально решив запустить им в стену. – Ой! Ну как это можно спокойно воспринимать, а?! Научите меня! – раздражённо, чуть не плача, возмущалась Милка.

– Спокойно! – строго сказала Анна. – Ну что ты делаешь?! Оставь всё как есть, сейчас же, – переходя на спокойный тон, добавила она.

– Начина-а-ается! – вставая в полный рост и осторожно вынимая мелкие осколки из левой ладони, Милка исподлобья посмотрела на старшую сестру, недовольно выпятив нижнюю губу и сдвинув брови.

– Подожди, Мила, ты опять не в ту сторону эту дверь открывала! – с улыбкой сказала Софья, осматривая масштабы бедствия.

– Что?! Опять?! Я совершенно не понимаю, как теперь работают двери в этом доме! Зачем надо было отцу менять старую дверь на эту, непонятную?!

– А затем, что кое-кто, вечно спешащий, сломал обе ручки и замок! Ничего сложного нет в том, чтобы запомнить, в какую сторону следует открывать дверь, которая для твоего же удобства теперь просто крутится! – переходя конкретно на «личности», менторским тоном резюмировала Анна. – Даже петли установлены абсолютно новые! И что же теперь мы скажем отцу? Хорошо, что его пока нет дома и он не услышал этот звон и грохот.

– Так и скажем. Что дверь тут неуместна и её нужно убрать, – спокойно и уверенно ответила Милка, слизывая капли крови с руки.

– Она ещё и поранилась! – совершенно недовольно добавила Анна, по-матерински взяв руку девочки и осмотрев ранку. – Лучше бы ты, Мила, чем другим занялась, – глядя в глаза младшей сестре, ласково сказала она.

– И чем же? Вязанием крючком, как ты? Какая скука! Увольте меня от этого! – гримасничая, сказала девочка.

– Иди к себе, обработай ранку. А мы сейчас тут всё приберём и вернёмся наверх, – проведя ладонью по кудрявым и рыжим волосам девочки, нежно улыбнувшись, сказала Анна.

– Хорошо! – Младшая дочка Гринберга уверенным шагом пошла вверх по лестнице. – А завтра сходим на рынок за травами? – вдруг, резко повернувшись назад, спросила она, чуть не свалившись с лестницы.

– Если ты в целости и сохранности доживёшь до завтрашнего утра, то, конечно же, сходим, – усмехнулась Анна, старательно орудуя совком и веником, чтобы быстрее навести порядок в прихожей до возвращения отца. – Вот что с ней поделаешь? – сказала она подруге. – Творческая личность растёт! Без меня они пропадут.

– Я только об этом сейчас подумала, – добавила Софья. – Знаешь, может, и к лучшему всё? Если потихоньку жить и ни во что не ввязываться, может быть, удастся сохранить свой устоявшийся мир и быт? Я же не смогу оставаться здесь! К тому же я уже не одна, у меня теперь есть друг. Мы познакомились с ним чуть более месяца назад, и он мне небезразличен, я так чувствую. Через несколько дней он придёт за мной, поэтому мне необходимо решить вопрос, о котором я уже начала с тобой говорить.

– Вот как! – удивилась Анна. – Благодарю, что сказала. Теперь я лучше понимаю и твоё неуёмное волнение, и твои ожидания. Ты, может быть, и не замечаешь, но так много времени проводишь, глядя в окно. Признаться, я думала, что ты грустишь о доме, о семье, обо всём свершившемся… – добавила она.

– И это тоже, безусловно! Но… моё сердце… в плену… – смущаясь, добавила Софья.

– Это же прекрасно, дорогая! – воскликнула Анна и, бросив на пол веник и совок, обняла подругу. Приведя прихожую в порядок, она тщательно вымыла руки и, оценивающе осмотрев их, сказала: – Ты знаешь, Софи, из меня может получиться прекрасная аидиш мамэ (мамаша – идиш), я вот уже и с метлой, и с печкой совершенно подружилась. Остаётся научиться прилично готовить форшмак и гефилте фиш (фаршированная рыба – идиш), и можно жить, как говорится, припеваючи!

Софья искренне рассмеялась. Она с детства любила своеобразный юмор подруги.

Тем временем в доме стало совсем тепло от разгоревшихся в полную мощь дров.

Вернувшись наверх, девушки снова уютно расположились в глубоких и мягких креслах возле дышащего жаром камина. Немного взволнованная и раскрасневшаяся Софья снова подошла к окну. Слегка отодвинув тяжёлую портьеру, она расстегнула изящную верхнюю пуговку своего тёмно-синего платья. Заметив, что от жары в комнате запотели окна, не оборачиваясь, указательным пальцем на стекле Софи написала имя возлюбленного: «АЛЕКС», а затем, покраснев ещё больше, быстро стёрла написанное…

Сделав вид, что ничего не заметила, Анна решила нарушить тишину, пока вздыхающая и опустившая глаза Соня возвращалась к камину:

– Через несколько часов вернётся отец, и я постараюсь переговорить с ним. Он наверняка лучше нас сможет найти решение твоего вопроса.

– А можно мне с вами посидеть, погреться? – высунувшись на полтуловища из своей комнаты, спросила Милка, пряча намазанный йодом палец.

– Конечно! Мы как раз разговариваем об очень интересном, что тебя может увлечь… – сообщила Анна, заговорщицки посмотрев на свою подругу.

– Аня! – удивлённо сказала Софья.

– Не волнуйся, всё хорошо! Мы должны вовлекать её в наши девичьи беседы, иначе эта «творческая личность» так и останется дикаркой. Эти занятия естественными науками могут завладеть всем её временем и естеством, и тогда будет поздно! А она же девочка! Знаешь, так порой не хватает мамы или хотя бы гувернантки.

– Ну, и о чём мы поговорим? – с любопытством спросила Милка, весело запрыгнув на софу.

– Во-первых, не скачи! Ты уже довольно взрослая девочка, и пора бы становиться женственнее и сдержаннее, – спокойно заметила Анна.

– Ну, пардон муа (простите – французский)! Женственнее?! Я же ещё не окончила гимназию и вряд ли теперь смогу, нашу Александринку, к моему счастью, закрыли! Всё! Конец учёбе, прощайте, великая вредина мадам Фике! А в «смольных институтах» обучаться мне не довелось и вряд ли теперь доведётся… О майн готт, неужто мне выпала судьба остаться неучем?! – картинно с напускной горечью воскликнула Милка.

– Если бы тебе довелось поучиться в Смольном, ты бы не была такой… – сказала Софья.

– А какой такой? Что такого есть в «смолянках», чего нет у меня или, к примеру, у вас? Всё одно и то же – ноги, руки, ну, может быть, голова не у всех на месте или, может, у кого-то из них вместо сердца кремень? Так интересно было бы увидеть. Я бы посмотрела! – пытаясь пошутить, тараторила без умолку девочка-подросток.

– Зря ты так! Старайся поумерить свой юношеский максимализм, – посоветовала Анна, намекая на Милкин переходный возраст и жажду спорить на любые темы. – Не забывай о правилах хорошего тона!

– Мы с твоей сестрой, конечно, не «смолянки», но, если тебе интересно, я могу кое-что рассказать о жизни выпускниц Смольного института благородных девиц. Кое-какие интересные истории я помню, мне бабушка рассказывала.

– И что же она рассказывала? Я вот однажды от наших знакомых слышала, что «смолянки» – прекрасно образованные девушки из старинных родов. И все как есть – сущие нимфы и украшение балов! – Милка подскочила и, размахивая руками, начала изображать танцующую балерину…

– Ах, если бы это было самым главным! Балы – это то, что было на виду. Бабушка рассказывала, что воспитанницы с девяти лет жили совершенно в спартанских условиях. Представь себе, что ты все годы учёбы живёшь в изоляции от общества в огромной, холодной, как погреб, общей спальне, уставленной многочисленными кроватями. И у тебя из личных вещей абсолютно ничего нет! Одежда, обувь, книги… – всё казённое! Домой тебя отпускают только три раза в год: на летние, пасхальные и рождественские каникулы. Режим, распорядок и дисциплина – вот такой была жизнь в Смольном институте благородных девиц. Нам с твоей сестрой повезло, нас в гимназии не так мучили и ограничивали, как в Смольном. Нам, слава богу, не приходилось собирать крошки со стола, чтобы совсем не умереть с голоду…

– А их что же, голодом морили? – удивилась неугомонная Милка.

– Бывало и такое, что ограничивали в рационе, особенно в дни церковных постов, – ответила Софья.

– Кошмар! Уж лучше домашнее обучение! – сказала девочка.

– Однако «смолянки» – цвет высшего общества в Российской империи, прекрасно воспитанные, обладающие хорошими манерами, образованные девушки, из которых получались не только замечательные жёны и будущие матери. Сама императрица выбирала себе фрейлин из числа лучших выпускниц Смольного института! А это была мечта каждой высокородной девушки тех лет – стать придворной фрейлиной и из рук государыни получить тот самый знаменитый шифр фрейлины императрицы, настоящее сокровище, усыпанное бриллиантами.

– Насколько я знаю, у них были совершенно ограниченные возможности устроить свою личную жизнь, – подключилась к разговору Анна, – замуж они выходили не столько по любви, сколько по воле императора или императрицы.

– Понятно. Ну, это если тебя выберет императрица, так ведь? А если не выберет? Ни подарка тебе, шифра этого бриллиантового, ни жизни сытой и красивой. Получается, зря только голодала и страдала целых девять лет своей жизни в этом Смольном! Нет, это мне не нравится! Это же не жизнь, а сущая мука! – сделала вывод Милка. – Ну, вы тут беседуйте, а мне эта история про бедняжек «смолянок» совсем всё настроение испортила. Лучше бы я её не слышала! Так бы и думала, что они – это волшебные красавицы феи, которые жили рядом с императорской семьёй и кружились в вальсах с прекрасными офицерами и с великими поэтами. Я теперь уж и не знаю, что и думать обо всём этом. И надо ли вообще что-то думать? Пойду порисую лучше.

– Что же ты рисуешь, Мила? – поинтересовалась Софья.

– Да вот, недавно приступила к изображению внутренних органов мыши. Но выходит не очень удачно, краски смазываются. А ещё, пока рисунок подсыхает, нарисованные внутренности мышки меняют цвет. Так жалко, что, высохнув, краски перестают быть такими яркими, как хотелось бы. А мне хочется изобразить всё как можно более реалистично. Надо что-то придумать, чтобы краски не расплывались и не меняли цвет, – озадаченно сказала девочка, накручивая на указательный палец правой руки локон своих рыжих волос. – Вот, может быть, уксуса немного капнуть? Ну хорошо, я пошла. Благодарю за общение! – прощально повертев рукой над своей головой, будто мушкетёр невидимой шляпой, сказала Милка и скрылась за дверью своей комнаты.

– Ты знаешь, Аня, а ведь Милкины шутки о Смольном не так уж далеки от действительности. И у неё, на мой взгляд, есть большой шанс стать «смолянкой», как моя бабушка.

– Это как же? – с недоверием воскликнула обычно сдержанная и спокойная Анна, которую очень беспокоил вопрос, где сможет доучиться её младшая сестра теперь, после закрытия городской женской гимназии.

– Я говорю серьёзно, – продолжила Софи. – Уезжая из Петрограда, по дороге я встретила довольно большую группу женщин во главе с начальницей Смольного, княгиней Верой Голицыной, и её старшей дочерью, которая с недавних пор стала сестрой милосердия. Вместе с ними были эвакуированные из Петрограда воспитанницы с преподавателями Смольного. Они все направлялись в Новочеркасск. Я сразу узнала Веру Васильевну. Когда два года назад я приезжала на летние каникулы в Петроград, она с дочерьми Марией и Софией была у нас в гостях. Папа поддерживал с её семьёй дружеские отношения. У них тоже имение в Пензенской губернии неподалёку от нашего… было, – сделав в конце небольшую паузу, с грустью сказала Софья.

– О, какая интересная новость! Я тоже слышала, что некоторые члены Временного правительства успели уехать в Ростовскую область. Идёт Гражданская война. Многие царские офицеры устремились в Новочеркасск, под знамёна Добровольческой Белой армии генерала Корнилова. Надо непременно подробно поговорить об этом с папой! Если бы всё устроилось, мы на полтора года смогли бы переехать в Новочеркасск всей семьёй. Отец смог бы там открыть стоматологический кабинет, а я бы устроилась на любую преподавательскую работу. Ради сестры я готова на такой поступок… И что в том плохого, если люди мечтают дать своим детям хорошее образование? А для нас с отцом это вообще крайне важно, это наш главный семейный долг перед Милкой.

– Пожалуй, пойду подремлю немного, – ответила Софья, улыбнувшись Анне, и отправилась в комнату, которую ей любезно предоставили Гринберги.

Разговоры с подругой и забавной Милкой немного отвлекли Софью от бурных событий минувших дней. Однако, оставшись наедине с собой, она всё равно ощущала внутреннее волнение и беспокойство за своё будущее. Стараясь унять нервную дрожь, девушка задремала. Сквозь сон она услышала, как возвратился доктор Гринберг.

– Отец, пока Софи спит у себя, я хочу рассказать вам несколько важных новостей. И ещё – о Сониной просьбе до того, как вы сами всё узнаете более подробно лично от неё.

– У меня тоже есть к тебе серьёзный разговор, дочь, – утомлённо сказал Шимон Моисеевич. – Пойду к себе в кабинет, нужно переодеться. Хочу посидеть с тобой рядом возле камина и согреться. Я был сегодня дома у моего старого пациента, ездил снимать острую боль и откорректировать зубной протез. Между делом мы обсудили последние новости и строили планы о переезде из Кронштадта за Дон, где пока нет большевиков. Оставаться здесь стало крайне опасно.

Проводив взглядом отца, Анна подумала, что их тревожные мысли и на этот раз, скорее всего, совпали.

Минут через десять Шимон Моисеевич, переодевшись в добротный стёганый халат и домашние брюки, уже сидел в каминном кресле и рассказывал Анне, что оставаться на острове с каждым днём становится всё опаснее: могут нагрянуть с обыском или, того хуже, с арестом, ведь он многие годы лечил офицеров Императорского флота и сам был на военной медицинской службе. Друзья предложили переехать в Новочеркасск, где, кстати, действует Мариинский Донской институт благородных девиц, и там может доучиться Милка. Главное, что они будут все вместе и поедут не одни, а с семьями знакомых офицеров.

– Я согласна, папочка. Соня рассказала, что туда уже переехали и Смольный, и несколько других московских учреждений. Значит, и у меня там будет работа. А когда нужно выезжать?

– Дней через пять, думаю. М-да… – задумчиво произнёс Шимон Моисеевич. – Соня может оставаться здесь столько, сколько ей необходимо. Мне известно, что она собиралась выехать из России в Финляндию.

Общаясь со старшей дочерью, Шимон Моисеевич на мгновение задумался: «Что делать? У кого искать помощи и защиты?» Ему не давал покоя сегодняшний разговор с бывшими морскими офицерами. Назревали события ещё более кровавые, чем Кронштадтский мятеж в марте, когда человекоподобные звери в образе взбунтовавшихся пьяных матросов и черни, одетой в полушубки, вывернутые мехом наружу, убили и растерзали тела адмирала Вирена и ещё более двухсот офицеров Царского военно-морского флота. А затем освободили тюремных арестантов, которые затем разбежались по улицам города. И с той поры грабежи, мародёрства, ночные убийства на улицах Кронштадта стали обычным делом. Старые товарищи-офицеры предупредили, что ОГПУ начало тотальную регистрацию бывших адмиралов, старших и обер-офицеров, чиновников по Морскому ведомству. А это не предвещало в будущем ничего хорошего, кроме трагедии. По городу распространилась молва о сне, рассказанном преподобным старцем Иоанном Кронштадтским, который увидел и описал так: «целые реки крови текут в море, и море красное от крови». Расстроившись, доктор Гринберг не заметил, как произнёс вслух:

– «Стена» дала серьёзную пробоину…

– Простите, отец, что вы сказали? – переспросила Анна, обеспокоенно заметив, как побелело лицо отца.

– Ничего, мысли вслух. А что это за важная и секретная просьба у Софи? – внимательно посмотрев на дочь, еле слышно произнёс доктор Гринберг.

– Просьба сберечь их семейную реликвию – фрейлинский шифр, брошь её бабушки с российской императорской короной и монограммой императрицы Александры Фёдоровны.

– Так-так! Только и всего? Всего одну вещицу? – уточнил Шимон Моисеевич, суетливо отстукивая какой-то ритм пальцами по столу. – Если мне не изменяет память, фрейлинский шифр – это же своеобразный знак различия, правильно? Речь идёт не о шифре выпускницы гимназии?

– Нет, это не гимназический вензель, это как раз то, что вы назвали сначала, – сказала Анна, – это бриллиантовая брошь с вензелем императрицы. Это дорогая вещь! Такие украшения являлись утверждённым шифром в «Табеле о рангах» придворных дам. Это как различные офицерские погоны у военных. Говорят, что по этим закодированным знакам отличия можно было издалека определить должности фрейлин.

– Ну, значит, не ошибся! Я кое-что знаю о таких украшениях. Интересно! – задумчиво сказал доктор Гринберг, поглаживая свою жидкую бородку левой рукой. – Что ж, посмотрим на этот предмет мечтаний многих дворянок девятнадцатого века. Мне как-то рассказывали, что у этих украшений будто бы даже свои собственные порядковые номера были. Когда девушка получала высокую должность при дворе, ей торжественно вручали эту брошку. Даже день и год там будто бы указывался. Вот такой был раньше во всем порядок, дочь. А теперь – Содом и Гоморра! – доктор Гринберг вновь погрузился в свои мысли… – Кстати, дорогая, вспомнил, где я видел такую вещицу! – хлопнув себя легонько по лбу правой ладонью, воскликнул Шимон Моисеевич. – Точно! У генерал-майора князя Черкасова – старого приятеля господина Вирена! Я как-то раз имел честь видеть в доме Его Сиятельства портрет знатной дамы в летах с таким украшением. Это было пару лет назад, м-да. Согласен, шикарная вещица! Блеск золота и бриллиантов! Знаешь ли, дочь, такие украшения действительно были воплощением мечтаний многих высокородных дворянок. Их изготавливали по заказу Кабинета Его Императорского Величества. За всю трёхсотлетнюю историю царствования Дома Романовых подобных вензелей правящих и вдовствующих императриц было изготовлено считаное количество. Такие вещи всегда привлекают внимание, вот и я в своё время поинтересовался этим, просто для общего развития, так сказать.

– Да, отец, вот и у Софи золотой, усыпанный бриллиантами шифр фрейлины императрицы времён Николая Первого, а точнее – его супруги Александры Фёдоровны, в свите которой в юные годы была Сонина бабушка.

– Хорошо бы посмотреть на него, – заинтересованно сказал доктор Гринберг. – Шифры фрейлин российских императриц всегда прикреплялись на голубом банте к дамскому платью, с левой стороны корсажа. Эта роскошная деталь, несомненно, подчёркивала блеск и пышность российского императорского двора в эпоху изысканной «Белой Розы». Так называл любимую супругу Александру Фёдоровну, предпочитавшую носить бриллианты, белоснежные жемчуга и наряды белого цвета, её августейший муж Николай Первый. Ну, дорогая, белый цвет одежды всегда считался божественно чистым и молодящим, м-да. Знаю ещё… Моду эту – зашифровывать инициалы всех царственных особ в роскошных диамантах – продолжил один из самых известных придворных ювелиров того времени – обрусевший швед Болин…

– Добрый вечер! Простите, давно так не спала, – входя в гостиную, улыбаясь, сказала разрумянившаяся ото сна Софья.

– Соня, дорогая, я только что рассказала о твоей просьбе. Не могла бы ты показать этот предмет и определить условия хранения?

– Да, конечно! Один момент. – Девушка поспешила в комнату, в которой отдыхала. – Вот! – сказала она, вернувшись и положив на стол перед отцом Анны футляр с золотой брошью на банте из голубой Андреевской ленты.

– О, какая красота! – восхищённо воскликнул доктор Гринберг. – Впервые вижу воочию, вот так рядом, подобное чудо! Не доводилось прежде держать в руках царские сокровища, м-да… Да тут одних бриллиантов – на целое состояние! – внимательно разглядывая крышку футляра, доктор прочитал название одной из самых старейших придворных ювелирных мастерских России: – «Торговый Дом «Болин». Милые девочки, перед нами бесценный исторический раритет девятнадцатого века! – восхищённо и серьёзно сказал вполголоса доктор Гринберг.

– Честно сказать, я мало что знаю о мастере этой броши, знаю только, что это любимое украшение моей бабушки, – улыбаясь призналась Софья. – Дома было несколько её портретов в форменных фрейлинских нарядах, и на всех у неё слева на платье эта брошь. Два портрета мне особенно нравились. Она там как сказочная принцесса. На одном – в красном бархатном платьице в совершенно юном возрасте. Бабушка рассказывала, что в то время жила на верхнем этаже Зимнего дворца. Между собой молоденькие фрейлины в шутку называли его «чердак». А на другом портрете она будто фея, в полный рост. И вся в белоснежном… Я запомнила, как сейчас вижу её внимательный и умный взгляд, белую шляпу с широкими полями, шикарное белое платье и кружевные белые перчатки… В детстве даже думала, что это её свадебный портрет. Да-да, даже как-то спросила, почему на свадебном портрете она одна, а она рассмеялась и рассказала, что так было принято одеваться при дворе всем фрейлинам императрицы Александры Фёдоровны, которая любила этот цвет и ввела для своих фрейлин белые парадные форменные платья, чтобы её свиту было видно издалека. Все фрейлины Александры Фёдоровны тогда носили на форменных платьях монограмму императрицы. Эта брошь имела статус женского ордена и оставалась на всю жизнь, на память, если фрейлина выходила замуж и покидала службу при дворе. Чаще всего её должность занимала другая девушка из знатного рода. Ах, как же я любила наши разговоры с бабушкой, которая знала множество фрейлинских тайн…

– Как интересно! Жаль, что я не помню своих бабушек… Софи, а новой фрейлине делали новый шифр, уже с другим номером? – спросила подругу Анна, будто очнувшись от своих мимолётных воспоминаний.

– Да, шифры каждый раз выпускались заново… Причём у самой императрицы был свой, особенный шифр, выделявший её среди придворных дам… Парадные шифры императриц в виде монограмм являлись символом государственной власти. Носили их на красных или муаровых лентах через плечо…

– Как интересно! Тебе, должно быть, от бабушки известно много придворных историй из тех времён? Было бы интересно послушать хотя бы пару таких… А что, отец, вам известно о том самом ювелире? Почему именно он получал заказы на изготовление фрейлинских шифров? – поинтересовалась Анна Гринберг у своего отца.

– О, это хороший вопрос! – ответил Шимон Моисеевич, имевший обширные связи среди состоятельных кронштадтских и петербуржских евреев – ювелиров и антикваров, регулярно собиравшихся в Большой хоральной синагоге Петербурга, построенной в середине XIX века на средства меценатов и спонсоров, одним из которых был и доктор Гринберг. – Я как-то читал, что работы Карла Эдуарда Болина блистали на крупнейших международных выставках и превосходили совершенством оправы, чистотой и весом бриллиантов и других драгоценных камней коллекционные ювелирные изделия самых известных мастеров золотого дела Старого Света. Мастера этого ювелирного предприятия создали настоящий шедевр – императорскую венчальную корону, называемую «Русская красавица». А вокруг знаменитой алмазной Владимирской тиары Болина с жемчужными подвесками, таинственно исчезнувшей из России в середине семидесятых прошлого века, кипели воистину шпионские страсти! Если состоятельные семьи предпочитали заказывать столовые приборы и подарочные ювелирные пасхальные яйца у Фаберже, то эксклюзивные заказы на драгоценности из золота и бриллиантов поступали чаще всего в Торговый дом Болинов.

– Это всё, что у меня осталось, – тихо сказала Софья, убирая в футляр бриллиантовый фрейлинский шифр с монограммой императрицы. – Я очень дорожу этой бабушкиной брошью. Помню из её рассказов, что у императрицы было всего- навсего двенадцать фрейлин…

– Соня, дорогая, я сделаю всё возможное, чтобы сберечь эту уникальную семейную реликвию, будь уверена! – убедительно сказал Шимон Моисеевич, положив свою сухую и горячую ладонь на руку девушки. – Завтра же я сделаю кое-что для этого… Кстати, семейный торговый дом этой знаменитой династии ювелиров просуществовал в Санкт-Петербурге более века, со времён императоров Павла I и Александра I, и был официально закрыт в России совсем недавно из-за Октябрьской революции. Была маленькая заметка в «Новостях» на последней странице. Вот так всему в своё время наступает конец! – многозначительно добавил доктор Гринберг, подняв свои густые рыжеватые брови и выпятив толстые губы.

В это время за окном, совсем рядом с домом доктора Гринберга, прозвучал выстрел.

– О Боже! Что такое?! Неужели и до нас добрались? – испуганно вскрикнула Софья.

В дверь громко постучали.

– Кто там? – строго и громко спросил Шимон Моисеевич.

– Откройте! – раздался хриплый мужской голос.

– Отец, прошу, не открывайте! Опасно! – схватив отца за руку и умоляюще глядя в глаза, попросила Анна.

– Как же, я же врач! Вдруг нужна моя помощь? – Шимон Моисеевич резко снял все задвижки и осторожно толкнул дверь.

– Благодарю вас! – промолвил молодой человек в военно-морском полупальто из чёрного сукна с кровавым пятном на уровне правого предплечья и потерял сознание.

По ширине галуна-нашивки на рукаве шинели доктор Гринберг сообразил, что перед ним офицер либо мичман.

– Вэйз мир (боже мой – идиш), девочки, помогите скорее занести его! – скороговоркой выпалил доктор.

С трудом затащив раненого в дом, Гринберг поспешил назад. Прислонившись ухом к двери и прислушавшись с минуту, он взял стоявший в углу прихожей веник и ведро с золой. Выйдя на улицу, будто обычный обыватель, опасающийся гололедицы, ловко орудуя веником, размёл ступеньки и дорожку до проезжей части и густо припорошил перед собой серой пыльной пудрой, отступая назад к дому и зная наверняка, что ни одна собака не захочет искать тут чей-то след. Осторожность прежде всего! Вернувшись, Шимон Моисеевич привычными ловкими движениями вымыл руки и попросил девушек снять с раненого верхнюю одежду и помочь перенести его в кабинет. К счастью, ранение было не смертельное. Пуля прошла сквозь ключицу, не повредив кости. Однако кровопотеря была значительной. Доктор Гринберг внимательно осмотрел рану и, оказав незнакомцу первую помощь, поднёс небольшой кусок ваты, смоченный нашатырным спиртом, к носу раненого. Тот очнулся и осмотрелся.

– Не беспокойтесь, молодой человек, вы в надёжных руках! Рана не опасная. А объём крови ваш молодой организм быстро восстановит.

– Спасибо вам! Позвольте представиться: мичман крейсера Балтфлота «Адмирал Макаров» Константин Лазовский к вашим услугам, – с трудом превозмогая острую боль, произнёс мужчина, закашлявшись. – Хотя какие уж тут от меня могут быть услуги.

– Очень приятно, однако, постарайтесь не разговаривать и избегайте резких движений, – посоветовал Гринберг. – Оставлю вас здесь, сейчас организуем вам спальное место. Завтра будет лучше. Не волнуйтесь и старайтесь успокоиться. Сейчас я вам принесу восстанавливающую микстуру, – улыбнувшись, сказал Шимон Моисеевич.

В прихожей его ждали растерянные и напуганные Анна и Софья.

– Отец, посмотрите, что выпало из кармана его пальто, – сказала тихо Анна и протянула аккуратно сложенный листок бумаги.

Шимон Моисеевич многозначительно посмотрел на дочь и, спешно развернув его, углубился в чтение. Смысл первых слов текста мгновенно отразился на лице доктора выразительной и глубокой межбровной складкой… Это была революционная листовка «Воззвание к матросам и офицерам!» о поддержке власти Советов и борьбе с контрреволюцией номер шестьдесят пять от тридцать первого октября одна тысяча девятьсот семнадцатого года. Начинался текст так: «Революционный Морской комитет за власть Советов. Революционный Морской комитет, образовавшийся из делегатов, приехавших на II Всероссийский съезд Советов, временно взявший на себя функции Центрофлота, обращается к товарищам матросам и офицерам со следующим воззванием…».

Авторы текста призывали отбросить всякое честолюбие и партийную вражду, сплотиться теснее и как один встать на спасение страны за революцию. «Совершившийся великий акт истории, независимо от того, кто его совершил, совершён в интересах трудящихся масс, в интересах революции».

Доктор Гринберг молча сложил листок и протянул его Анне.

– М-да… Всё становится ещё более запутанным. Что же, деваться некуда, идите спать, мои дорогие! Я справлюсь теперь один. Утро вечера мудренее, завтра, я надеюсь, станет ясно, какого кота в мешке мы сами затащили в наш дом. Анна, прошу тебя, завтра ни под каким предлогом не позволять твоей сестре заходить в мой кабинет. Отвлеки её чем-нибудь. Надеюсь, что утром нашему гостю станет намного лучше и я смогу помочь ему покинуть наш дом. Однако всякое может быть, поэтому ровно в семь поутру прошу тебя проверить, всё ли сложилось так, как я сейчас предполагаю. Если же он будет слаб, то мне придётся оставить его до обеда в нашем доме. Тогда постарайся незаметно от сестры накормить его или хотя бы напоить сладким чаем. Я постараюсь уладить всё как можно скорее и лучше. А теперь спать! Прошу на всякий случай закрыть свои комнаты на ночь.

Прошла эта странная и беспокойная ночь. Наступило воскресное утро, и в доме доктора Гринберга с едва забрезжившим рассветом началась суета. Анна, как и просил отец, проснувшись раньше сестры и подруги, одевшись в неприметное платье из серого сукна, осторожно спустилась на первый этаж дома и вошла в кабинет. Вчерашнего гостя там уже не было. Облегчённо вздохнув, она осмотрела кабинет и, не обнаружив ничего из того, что могло бы напомнить о вчерашнем вечере и незнакомце, довольная и радостная вышла, плотно закрыв двойные двери. Из гостиной первого этажа уже доносился голос младшей сестры. Милка, накануне заручившись обещанием Анны вместе сходить на городской рынок за целебными травами и кореньями, носилась по дому в поисках подходящей одежды, обуви и корзинки. Анна, предчувствуя непростой день, как ни в чём не бывало принялась готовить чай и немудрёный завтрак, состоявший из овсяной каши на воде с добавлением сушёных яблок и земляники.

– Доброе утро! – заходя в просторную столовую, приветливо сказала Софья подруге. – Бонжур, Софи! Коман сова? (Доброе утро! Как дела, как ты?) – ответила подруге Анна по-французски. Жестом приглашая её присесть на стул, поинтересовалась о самочувствии Софьи.

– Мерси, бьен! (Благодарю, прекрасно!) – усаживаясь за массивный дубовый стол красного дерева и расправляя салфетку на коленях, ответила Софья.

– Аня, а где моя шляпка? – раздался крик Милки из её комнаты на втором этаже. – Кто-нибудь в этом доме может мне подсказать, что же такого мне следует надеть, чтобы не привлекать к себе внимания на улицах города и тем более на рынке? – свесившись через перила, громко требовала Милка.

– Мила, спускайся, после завтрака мы подберём подходящую одежду. Не нарушай порядок в доме! – строго потребовала Анна, разливая чай по чашкам.

– Мне иногда кажется, что ты больше немка, чем я! Орднунг мус убераль зайн, нихьт вар? (Порядок должен быть повсюду, не так ли? – немецкий) – картинно пошевелив бровями и изменив голос на манер мужского, сказала Софья.

– Ой, ну скажешь тоже! – смущённо ответила Анна. – Просто с нашей Милкой иначе нельзя. Ей нужна дисциплина и порядок! Вот, думаешь, она придёт сейчас? Не верю! Наверняка увидела что-нибудь интересное и рассматривает, а то и вовсе забыла про всё и читает уже какую-нибудь книгу по биологии. Милочка, у тебя пять минут на завтрак, если ты, конечно, не раздумала идти на рынок! – позвала Анна и для пущей важности момента громко зазвонила в колокольчик.

– Какой чистый звук! Валдайский? – спросила Софья.

– Может быть. Право, не знаю. Когда-то мама любила так звать слуг. Теперь вот я сестру с его помощью отовсюду выманиваю. Хотя она на него редко реагирует. – Анна снова позвонила.

– Да иду уже! Что ты в самом деле! – скатившись по перилам и стремительно садясь за стол, пробормотала Милка. – Не старайся зря, тебя всё равно в церковные звонари не возьмут. По причине неподходящего происхождения, вот так! – растянув улыбку и прищурив глаза, сказала девочка.

– Я тоже считаю, что не возьмут, потому что «религия – опиум для народа», а опиум, как известно, в колокольном звоне не нуждается, – доедая кашу, сказала Софья.

Позавтракав и надев свои повседневные пальто, повязав поверх скромных шляпок вязаные шарфы, девушки отправились на рыночную площадь, стараясь держаться рядом среди прохожих и избегать пустынных переулков. Над городом забрезжил жёлто-алый рассвет, вселяя уверенность и прогоняя страх и беспокойство сумерек…

Несмотря на ранний час на рынке царили суета, шум и гам торговок, зазывал и всяких праздношатающихся молодых парней, то тут, то там пробующих семечки, орехи, сушёные фрукты и бесцеремонно рассматривающих всех прохожих, навскидку определяя, насколько те увлечены поиском нужного товара или рассеянны. Городской рынок Кронштадта был разделён на сферы влияния авторитетов воровского мира с давних времён. Однако воры и явные бандиты, в результате революционных событий освобождённые из следственных изоляторов и тюрем, теперь валом валили именно сюда, на рынок.

– Чаво трёсси тут?! – закрывая тряпкой ведро с мочёными яблоками, грозно прикрикнула на оборванного вида беспризорника дородная торговка с красным лицом и маленькими крысиными глазками-щёлками. – Я те уж сворую! По хари щас вот как хлыстну, будешь знать, как у Маланьи воровать! – орала она вослед уже улизнувшему мальчишке.

– Здравствуйте, а нет ли у вас лечебных трав и кореньев? – спросила Анна эту бабу.

– Как нету, барышня, – вмиг сменив выражение лица на угодливое и слегка наклонившись вперёд, ласковым голосом притворно ответила та, сообразив, что у девушек наверняка есть деньги либо что-то стоящее на обмен. – Вот, под рушничком лежат, от снежка да дождичка укрытыя. Какие вам надобны, барышня? Есть и мята, и брусничный лист, и подорожничек.

– Нам нужен корень лопуха майского, липовый цвет, цветки ромашки, сушеница топяная… – вступила в разговор Милка.

– А это что за травка такая? – спросила баба.

– Её еще жабьей травой называют, – пояснила Милка.

– А! Ну как же! Есть, барышня, и жабья травка имеется! У Маланьи всё есть!

– А Маланья в сарафане носит воду и дрова… – сказал позади девушек наглого вида парень в фуражке со сломанным козырьком и выбивавшимся из-под него чубом рыжих кудрей.

Милка оглянулась на него и невольно улыбнулась.

– Ой, я думал, что тут один такой солнечный, а к тебе, тётка Маланья, сегодня ещё один рыжик пожаловал, – рассмеявшись, сказал он, подмигнув Милке как давней знакомой.

– Иди, иди отсель, Гришка! Не замай девчат! Не балу́й! – тихо и строго ответила торговка, протягивая парню монетки.

– Ой, не балуй! Оторву тебе я… ухо! – развязно ответил Гришка, глянув между делом на полученный оброк с торговки и засовывая деньги в глубокий карман щегольских брюк, широких книзу на манер моряцких клёшей.

– Ладно, ну, рыжая, я тебя запомнил. Подрастёшь – найдёт тебя Гришка Лис, так и знай! – подмигнув Милке и переложив языком во рту спичку справа налево, Гришка Лис вальяжно направился к следующему торговцу.

– Вот паразит каков, а?! Не продала ещё ни одной морковки, а деньги за день – плати! Вот тебе и революция! Как было при царе – бандюганы везде свои порядки устанавливали, так и щас всё осталось, лишь бы уж ещё хуже не стало! – сказала подошедшая к Маланье соседка-торговка.

– Молчи, а то беду накличешь! Ну тебя к лешему! – сердито вполголоса посоветовала ей хитрая Маланья и тут же, ловко повернувшись к покупательницам и слащаво улыбаясь, принялась складывать в их корзинку травы и коренья, расхваливая каждую из девушек за правильный выбор трав и расспрашивая: – Откель уж вы, барышни, и столько-травок-то знать сподобились…

Купив всё необходимое, девушки направились домой. Вдруг на самом бойком месте к Софье в ноги, поскользнувшись на повороте, упал мальчишка, который раньше пытался украсть яблоко у Маланьи. На паренька накинулись двое разъярённых торговцев, стараясь отобрать у него что-то из-за пазухи. Мальчишка, понимая, что не убежит, скрючившись и защищая свой живот и голову, вертелся на земле, пытаясь увернуться от ударов ногами и истошно крича от боли.

– Прекратить! – раздался громкий и зычный крик, затем пистолетный выстрел, который как по волшебству остановил озверевших мужиков-торговцев и напугал всех вокруг.

Мальчишка, воспользовавшись замешательством, подскочил как ни в чём не бывало и дал дёру.

– Разошлись! – услышали девушки позади себя строгий и молодой мужской голос.

Оглянувшись, Анна увидела направлявшегося в их сторону через толпу зевак их вчерашнего ночного гостя с раненной правой рукой и перекинутой через плечо повязкой.

– Здравствуйте! – сказал молодой человек, явно смущаясь, и от этого привычно приглаживая свои чёрные усы. – Я вас провожу. В нынешние времена без сопровождения девушкам на рынке бывать опасно! – сказал он.

– Мерси! – почему-то по-французски ответила Анна, приходя в себя от замешательства.

– Как же нам повезло, не так ли, Аня? – радостно прошептала Милка.

– Тихо! Неприлично при неизвестных людях называть имена своих спутников, – чуть слышно ответила Анна.

– Простите, я не представился. Константин Лазовский, бывший мичман Балтфлота. А вы ведь дочери доктора Гринберга с Николаевского? Я знаю вас. Я вас помню, – остановившись на минуту и обращаясь к Анне, сказал молодой человек.

Наступила пауза. Софья и Милка недоумённо смотрели на этих двоих.

– Я вас летом видел в парке на качелях… Простите! – очнувшись от явно приятных воспоминаний, смущённо сказал мичман.

– Что же, раз мы практически знакомы, благодарю вас за сопровождение!

– Простите, вы не сказали, как ваше имя, – спохватившись, спросил Константин.

– Это неважно! Благодарю ещё раз! Пойдёмте, девочки! – сказала Анна сестре и подруге и ускорила шаг.

– Её зовут Анна, – быстро пробормотала, хитро улыбаясь, Милка, поспешая за сестрой и Софьей.

* * *

Прошло несколько дней, а доктор Гринберг всё ещё молчал об отъезде из Кронштадта. Анна не спрашивала его об этом, она знала, что он готовится и беспокоить его нельзя.

Софья наконец дождалась своего Алекса и, распростившись с семьёй подруги, ставшей ей за этот месяц по-настоящему родной, перебралась со своим возлюбленным на съёмную квартиру. Несмотря на неопределённость всё шло своим чередом и люди старались устраивать свою жизнь, искать и находить личное счастье. Милка увлечённо занималась самообразованием, в глубине души надеясь, что наступит время и она продолжит образование либо сдаст экзамены экстерном.

В один из декабрьских вечеров доктор Гринберг пригласил в свой кабинет старшую дочь и показал ей документ, предписывающий Гринбергу Шимону Моисеевичу освободить незаконно имеющуюся в его распоряжении жилплощадь, то есть их дом, который в соответствии с принятым двадцать третьего ноября проектом Декрета Совета народных комиссаров «Об отмене права частной собственности на недвижимости в городах» подлежит экспроприации. В случае неповиновения либо противодействия бывшего владельца этой недвижимости он лишается права на отдельную квартиру.

– Аня, ты помнишь того молодого человека, которого мы тогда ночью спасли от бандитов? Того раненого моряка? Так вот, он сегодня приходил ко мне. Через несколько дней в наш, то есть в этот дом должна въехать возглавляемая им служба по противодействию бандитизму или что-то в этом роде. Он предупредил нас заранее, чтобы мы смогли что-то предпринять и не оказаться неожиданно на улице. Порядочным оказался человеком, хоть и большевик! Время такое сейчас! М-да. Что же, элефантум экс муска фацире (не будем делать из мухи слона – латынь)! Не всё потеряно! Мы живы и здоровы, а это самое главное богатство, остальное – уже роскошь. Надо нам собрать и надёжно спрятать здесь, в доме, кое-какие наши драгоценности и в том числе ту брошь, которую на хранение оставила Софья. Я думаю, совершенно чудесно, что в этом доме будет располагаться учреждение. А самое главное, что тут будет работать этот удивительный человек – Константин Лазовский! Знаешь ли, он из приличной семьи обрусевших польских евреев и имеет хорошее образование и воспитание. Что же, много образованных людей, в том числе офицеров, следуя идеалам бунтарства и мечтам о возможном счастье для всех без исключения, перешли на сторону революции. Такие времена, дорогая! О темпора! О морес! (О времена! О нравы! – латынь) – задумчиво заключил доктор Гринберг. – Как считаешь, где можно было бы замуровать драгоценности, чтобы сохранить до лучших времён?

– Не знаю, отец! Мне надо подумать. Хотелось бы обдумать спокойно всю полученную сейчас информацию, – ответила Анна.

– К сожалению, совершенно нет на это времени. Нужно поспешить! – заметил Шимон Моисеевич. – Неси ко мне только самые дорогие украшения. Это будет маленький тайник. Часть, что попроще, мы возьмём с собой в Новочеркасск. Отплываем завтра в десять утра. Милку предупредим после того, как управимся с нашим важным делом.

* * *

…Пройдут годы, десятилетия, мир изменится до неузнаваемости. Но несмотря на голод, разруху и войны Софьина фамильная драгоценность будет сохранена! Через много лет благодаря благородству и порядочности дантиста Шимона Гринберга персональный фрейлинский шифр с монограммой государыни Александры Фёдоровны вернётся к Софье Штерн – родной внучке и законной наследнице придворной статс-дамы самой очаровательной и романтичной российской императрицы!

Так завершилась ещё одна маленькая, но красивая история из большой истории семьи Гринбергов.

10.10.2022 – 14.10.2022, г. Санкт-Петербург

Когда светится сердце…
Рецензия на повесть «Имя твоё – Человек»

В нём была жизнь, и жизнь была Свет Человеков!

Из Библии

Перед нами новая повесть Людмилы Семёновны Лазебной – «Имя твоё – Человек». Начинаешь читать и оторваться не можешь! Именно так на читателя действуют буквально все произведения этой талантливой петербуржской писательницы и поэтессы. Если определить их жанр коротко, можно сказать двумя словами – «историческая проза». А если задуматься над глубоким, высокодуховным смыслом всех исторических повестей этого периода, то хочется подчеркнуть особое творческое состояние автора. Это когда душа созрела и не может молчать, когда сердце светится особенным Божественным Светом, которым Человеку хочется поделиться с другими людьми, чтобы уберечь их от дурных поступков и заставить задуматься об истинном Сокровище на Земле, путь к которому указывает каждому из нас Бог-Творец. Особенно в годину испытаний!

Как мало в современной отечественной литературе художественных произведений, посвящённых началу ХХ столетия, гибели Российской империи, Гражданской войне! После революции 1917 года Кронштадт был превращён в русскую Голгофу, где вплоть до 1921 года мученическую смерть приняли десятки тысяч представителей высшего общества, дворянства, военных царской армии и флота, жандармов, купцов, мещан, учителей, чиновников всех рангов и, наконец, просто православных верующих. Многих доставляли на баржах на остров Котлин, превращённый в огромную тюрьму, и массово расстреливали или топили живьём без суда и следствия. Трудно сказать, сколько народу тогда пропало без вести в отдалённых уголках Кронштадта!

В художественной литературе почти нет произведений о трагедии Голодомора, унёсшей миллионы жизней – куда больше, чем все вместе взятые революции и войны прошлого века. Этим и отличаются правдивые исторические произведения Людмилы Лазебной. Новая повесть «Имя твоё – Человек» вновь рассказывает о дружной семье доктора Гринберга, оказавшейся в конце 1920 года в Поволжье, в городе Саратове – в самом эпицентре разгула нищеты, голода, эпидемий и всех низких человеческих страстей и пороков. Будто сам сатана правил свой бал на огромной территории Центральной России, над которой чёрным вороном нависла старуха смерть, заслонив своими костлявыми крыльями свет от солнца и звёзд. Какая авторская метафора! Даже описание природы в повести передаёт тревожное состояние людей, которым предстоит пережить «страсти Господни»…

Всем этим ужасам и, казалось бы, уже полной безысходности автор ярко и образно противопоставил примеры бескорыстной гуманитарной помощи прогрессивной мировой общественности, пришедшей в Россию на борьбу с холерой, чумой, голодом и сиротством. С конца 1920-го по начало 1923-го годов благодаря активной работе Международного Красного Креста, духовных иностранных миссий из Америки и Европы, помощи церкви, волонтёров, прибывших по доброй воле в молодую Советскую Республику, наша страна стала приходить в себя и постепенно подниматься из руин, победив эпидемии и голод. Добро всегда побеждает зло! Особенно, если народы говорят на языке сострадания, дружбы и, объединившись, готовы прий ти на помощь друг другу. «В суровое время испытаний каждому тяжело. Главное – сохранить в душе Свет! Тогда всё можно преодолеть», – так рассуждает главная героиня повести Анна Гринберг-Лазовская, не только ставшая поддержкой для всех своих близких, но и усыновившая и спасшая от голодной смерти чужого ребёнка-подкидыша. Как сказал в начале повести своим любимым дочерям доктор Гринберг, «разруха, прежде всего, начинается в наших головах». Отсюда выводы: важно соблюдать привычный порядок и хранить спокойствие.

Из любой, даже самой сложной, ситуации Человек, духовно зрелый, живущий по вере и Божьим заповедям, сумеет найти единственно правильную дорогу! И наоборот, стоит совершить лишь один бессовестный поступок, поддаться корысти, предать ближнего – можно угодить в жернова Судьбы или попасть в лабиринт, откуда уже нет выхода. Выросшие на высоких идеалах Любви и Доверия, Благородства и Участия сёстры Гринберг и их отец крепко держатся за свою семью, находят единомышленников, оттого живут с твёрдою верой, что сумеют вместе всё преодолеть. Кому-то это может показаться удивительным. Но подобной высочайшей духовностью, верой и надеждой в то самое сложное время для страны были пронизаны произведения русских классиков Серебряного века.

Читая повесть Людмилы Лазебной «Имя твоё – Человек» и размышляя о созданном ею образе главной героини, невольно вспоминаю строфы Иннокентия Анненского, написанные ещё в 1909 году. Как удивительно точно его поэзия передаёт истинные чувства и состояние души настоящего Человека:

Среди миров в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя…
Не потому, что я Её любил,
А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,
Я у Неё одной ищу ответа,
Не потому, что от Неё светло,
А потому, что с Ней не надо света.

Вот бы и нам сегодня, ровно сто лет спустя, сохранить и приумножить в наших душах ЭТОТ УДИВИТЕЛЬНЫЙ СВЕТ, чтобы передать его нашим детям и грядущим поколениям.

И тогда Тьма отступит, далеко и надолго!

Т. А. Зимич

Имя твоё – человек

Истинно, истинно говорю вам: отныне будете видеть небо отверстым и Ангелов Божиих, восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому…

Из Евангелия от Иоанна

Зной, изнурявший более пяти месяцев с самой весны саратовские вольные просторы, к сентябрю начал мало-мальски спадать. Скворцы, собираясь в большие стаи, словно зловещий призрак в чёрном балахоне, то взмывая в небо, то резко снижаясь до самой земли, нервно кружили над скошенными полями в поисках пропитания. Их нескончаемый гвалт наводил суету и ужас. Люди, многое видавшие на своём веку, поговаривали, что конец света совсем близок, ибо невиданные испытания пришли на землю.

Осенью одна тысяча девятьсот двадцатого года ожидание Страстей Господних в России ощущалось на каждом шагу. Земля, утомлённая необузданными ветрами-суховеями, раскалённая палящими лучами солнца, изнывала. Дьявольские оргии, сопровождаемые бессмысленными войнами и революциями, перешедшими в братоубийственную войну, а следом – засуха и неурожай обескровили некогда плодородные почвы. Узаконенный властями грабёж под видом продразвёрстки вытягивал из крестьян последние жилы. Голод, которого в таких масштабах не знавала российская земля, стал небесной карой за жестокую революцию, за зверскую казнь помазанника Божия и единокровных чад его, за тысячи безвинно убиенных, замученных и потерявших родину, за патриотов, за солдатских вдов и сирот, за надругательство над святынями, церквями, монастырями, мечетями, костёлами, синагогами…

«Что имели – не хранили, потерявши, слёзы лили», – приговаривали старики, в памяти которых жив был образ гордой и сильной России, внушавшей уважение своими необъятными имперскими просторами, армией и флотом, восхищавшей искусством и снабжавшей страны Европы всяческими натуральными товарами, в том числе и зерном. А теперь? Россия в бессилии упала на колени! Россия – в нужде!

Несколько лет прошло с тех пор, как большевики пришли к власти, уже в восемнадцатом году провозгласив «военный коммунизм» единственно возможным спасением от гнёта буржуазии. Что же изменилось? А вот что: города и деревни голодают, производство практически остановлено, всюду царят разруха и нищета. Чёрным вороном, заслонившим огромными крыльями небо и солнце, надо всей страной нависла старуха с косой, жадно клацая челюстями и подгоняя своих слуг – нищету и голод…

Раньше других испытали на себе ужас нового времени жители крупных городов и некогда плодородных регионов – Поволжья и Черноземья. Ещё до Октябрьской революции правительство, пытаясь спасти жителей перенаселённых российских регионов, списало им оставшиеся выкупные долги за землю. Потомственным хлеборобам было предложено перебраться в другие места, где каждый получал свой надел земли. Сотни, тысячи крестьян, приняв от государства материальную поддержку на переезд, устремились на житьё-бытьё в отдалённые регионы страны. Не успев как следует обжиться на новых местах, они были вынуждены приноравливаться и к новым правилам, установленным большевиками. А спустя пару лет и вовсе потеряли веру и надежду на спасение своего уклада и улучшение жизни. Весь скудный урожай, собранный в засушливые, неурожайные годы Гражданской войны, силой забирала новая власть. В стране не было порядка. Правая рука не ведала, что творила левая! Трудолюбивые и терпеливые крестьяне не могли самостоятельно справиться с разорением. Но русский мужик не глуп! Раз власть отнимает весь хлеб, не давая ничего взамен, значит, не надо столько сеять и ломать спину, стараясь вырастить и собрать урожай! В ответ на действия властей крестьяне уменьшили посевные площади. Молодое правительство большевиков и созданная им продовольственно-реквизиционная армия, состоявшая из вооружённых продотрядов, лишали крестьян запасов, которые обычно позволяли выживать в годы засухи и поддерживать в дальнейшем сельское хозяйство. И произошла такая катастрофа, которой не бывало доселе в истории государства Российского.

Спустя некоторое время, в апреле двадцатого, западная коалиция из четырнадцати стран, называемая Антантой, организовала против Советской Республики поход панской Польши и Врангеля. Саратовская губерния, ставшая в период разгрома этой волны интервенции, белогвардейцев и банд анархистов-махновцев одной из баз, питающих фронты всем необходимым, как раз была из тех регионов, в который несколько лет назад перебрались крестьяне-переселенцы. Поборы и грабежи, бесконечная «смена власти» в деревнях и сёлах, засуха и неурожай привели крестьянские хозяйства к абсолютной нищете и вымиранию.

* * *

В это неспокойное и голодное время из Кронштадта в Саратовский губисполком на усиление руководящего состава был направлен молодой коммунист-моряк Константин Лазовский, тридцати двух лет от роду. Как говорили в те времена, он был «из бывших»: морской офицер в звании мичмана, выпускник Морского кадетского корпуса, всем сердцем принявший идеалы революции. В одна тысяча девятьсот семнадцатом году Лазовский служил в Кронштадте на легендарном крейсере «Адмирал Макаров», команда которого неоднократно избирала этого офицера председателем общего собрания, что, с одной стороны, позволило сохранить дисциплину, а с другой стороны, было высоко оценено новой властью. Большевикам были очень нужны грамотные и прошедшие проверку сотрудники на местах. Вместе с Константином Лазовским в далёкий Саратов отправилась его жена Анна с отцом и младшей сестрой.

Семья известного в Кронштадте успешного дантиста Шимона Моисеевича Гринберга решилась на переезд быстро по соображениям единства и семейственности. О возможной своей деятельности в провинции доктор Гринберг размышлял, однако вслух об этом не распространялся. Времена были суровые и учили выразительно молчать. Что до Саратова, так ведь Поволжье издавна считалось житницей России. Натерпевшись всякого от новой власти в неспокойном и голодном Кронштадте, потеряв практически все сбережения и дорогой сердцу дом в центре города, лелея скромную надежду на возможные изменения ситуации в стране, в частности в Поволжье, Шимон Гринберг принял судьбоносное решение присоединиться к своему зятю и перебраться в Саратов. Идейных убеждений у доктора явно не проявлялось, что радовало и успокаивало его нового родственника, а желание работать и продвигать дело своей жизни было похвальным. Страна нуждалась в докторах. Шимон Моисеевич же нуждался в общении с любимыми дочерьми!

Анна Гринберг-Лазовская в недалёком прошлом была одной из лучших выпускниц старейшей в Российской империи кронштадтской Александринской женской гимназии для одарённых девочек. Чуть более трёх лет девушка успешно занималась учительством. Сначала в родном Кронштадте, затем в Новочеркасске, куда под защиту Добровольческой белой армии генерала Корнилова в Гражданскую войну эвакуировалось сразу несколько самых престижных в Российской империи женских учебных заведений, остро нуждавшихся в квалифицированных преподавателях. Теперь, согласившись на переезд в Саратов, Анна жаждала применить свои недюжинные организаторские способности на выбранном профессиональном поприще именно в «красной провинции», где, как писали газеты, «наблюдалось нетронутое поле безграмотности среди населения». Ещё бы! Спустя всего несколько лет после установления Советской власти в сфере школьного и высшего образования наметился огромный прогресс, что не могло не радовать Анну, как педагога и учителя русского языка и литературы. Та самая реформа, связанная с введением новых правил орфографии, которую горячо обсуждали её преподаватели в гимназии, состоялась в РСФСР в конце восемнадцатого года.

На удивление быстро заработали типографии, поменявшие старый шрифт на новый. В столице и крупных губернских городах уже печатали газеты и художественную литературу без привычного твёрдого знака на конце и прочих «языковых архаизмов царизма», включая буквы «ять», «фита» и так далее. Появилось много новых учебников, переиздавались произведения классиков русской литературы. То, что в детстве Анне Гринберг казалось невозможным, невероятно быстро входило в жизнь. Стали открываться новые школы и училища, на прежние должности вернулись старые профессора, что позволило молодому Советскому государству сохранить уникальный научный и образовательный потенциал. За парты с мальчиками сели и девочки, была полностью отменена плата за обучение. А что касается вузов, то согласно специальному декрету Совета народных комиссаров, подписанному Лениным, туда стали принимать детей рабочих и беднейшего крестьянства, достигших шестнадцати лет, без предъявления дипломов, аттестатов, только на основе способностей и вступительных экзаменов. Это обстоятельство повысило престиж средней школы, где собиралась работать Анна Гринберг, которая не сразу, но со временем стала разделять политические взгляды своего любимого супруга.

А младшей дочери Шимона Гринберга Милке шёл уже семнадцатый год. Три года назад, не успев получить среднее образование, начатое в городской женской гимназии в Кронштадте, Милка продолжила учиться в петроградском Смольном институте благородных девиц, спешно эвакуированном после Октябрьской революции в Новочеркасск. К тому времени здесь на двух старших курсах ввели преподавание химии, биологии и анатомии человека. Именно эти предметы, а также изучение иностранных языков, в особенности немецкого и английского, более всего интересовали младшую дочь Шимона Моисеевича, буквально залпом впитавшую новые знания, что позволило ей пройти институтский курс ускоренно, за полтора года, и сдать выпускные экзамены досрочно. Волею судьбы семье Гринбергов удалось вовремя выехать из окружённого Красной армией Новочеркасска обратно в Кронштадт.

Проявив способности к медицине и естественным наукам, на момент переезда в Саратов Милка уже вполне уверенно могла справляться с поручениями отца во время его врачебной практики. Это была крепко сложенная и необыкновенно упрямая персона! Её внимательный и пытливый взгляд порой настораживал собеседника. Несколько неряшливая, совершенно не похожая на свою старшую сестру, Милка была неугомонной и резкой в словах и движениях. В её присутствии всегда ощущалась суета. Девичья красота младшей дочки Шимона Гринберга заключалась не только в рыжей и кудрявой шевелюре, умном взгляде изумрудных глаз, но и в необыкновенной непосредственности, подкреплённой остроумием и умением найти повод для доброй шутки. На всё у нее имелось собственное мнение, с которым приходилось считаться.

Ещё с подросткового возраста в Кронштадте Милка была увлечена научными экспериментами и предпочитала проводить свободное время за занятиями в кабинете отца на первом этаже их уютного и просторного дома, где Шимон Моисеевич, видя непраздный интерес своего младшего ребёнка к биологии и медицине, специально обустроил небольшую лабораторию. Часто опаздывая к ужину, Милка по рассеянности могла явиться в столовую в медицинском фартуке. Кровь и раны не смущали её, скорее наоборот, профессиональные интересы девушки простирались далеко за границы биологии. Познание окружающего мира, подробное изучение строения и функционирования различных организмов, рефлексов и других мало исследованных наукой свойств живых существ увлекали будущего врача всё больше и больше. Опыты над дождевыми червями и препарирование лягушек и мышей были для юной барышни, пожалуй, одним из самых занимательных дел. Одним словом, Милка была не по годам увлечённая девушка.

В Кронштадте Гринберги столкнулись с безжалостными реалиями сложного революционного времени. Шимон Моисеевич старался как мог поддерживать своих дочерей, убеждая их, что достаток и имущество – дело наживное. Главное, что они живы, у всех троих есть знания и прекрасные профессии, которые востребованы при любом режиме и не дадут умереть с голоду. Но неизвестно, чтобы произошло с этими людьми, если бы Анна не вышла замуж за большевика Константина Лазовского – человека воспитанного, образованного и с положением, полюбившего её всей душой с самого первого взгляда. После романтического знакомства и заключения брака Анна не только приняла фамилию мужа, но, на всякий случай, через дефис оставила и свою – девичью, решив тем самым сохранить для потомков память о родовых корнях.

Путь по железной дороге от Петрограда до Москвы и затем до Саратова был чрезвычайно трудным. Поезда, переполненные солдатами, мешочниками, разного рода попрошайками и ворами-карманниками, поначалу внушали ужас и отвращение. Однако умение выживать в любых обстоятельствах, глубоко сидевшее до поры до времени в каждом из представителей семейства Гринбергов, помогло не только справиться с этими проблемами, но даже извлечь полезный опыт. Стараясь не вступать в общение и тем более в конфликты с представителями большинства, доктор тем не менее смог обеспечить своих дочерей сидячими местами в поезде и даже кипятком.

– Далёко ли путь держитя? – спросила дородная баба с мешками и узлом из клетчатой шали, усевшись напротив Шимона Моисеевича.

– Что-что, простите? – переспросил доктор, правой рукой машинально дотронувшись до нагрудного кармана, в котором лежали документы и деньги, зашитые под подкладку.

– Далёко ль путь держитя? Гляжу, никак семейством кудый-то направлятися? – нагло и уверенно приставала баба, меж тем ловко и без излишнего стеснения рассовывая под сиденье свои мешки и отодвигая правой рукой ноги Милки.

– Милочка, детка, пересядь к окошку, – вежливо попросил Шимон Моисеевич младшую дочь, стараясь уберечь её от назойливого и беспардонного соседства.

– Ни отвичатя? Знать, брезгатя! – не унималась баба. – А у меня вот сын большевик. Скажу вот яму, как вы тута расселися да нос задирали – он вас всех к стенке поставит! Аха-ха! – загрохотала баба, демонстрируя беззубый рот, почувствовав удовольствие от реакции барышень на свою наглость.

– Что тут происходит? – громко и строго спросил Константин, своевременно подошедший сзади и обнаруживший нахрапистую бабу, занявшую его место. – А ну, быстро собрала свои мешки и геть отсюда! – сердито сказал он, правой рукой держась за кобуру револьвера.

– Ой, сынок, а чаво ж эти молчали-то? Хушь бы промычали, мол, мястоф нету! А то, как жа я таперча себе место найду, а?

– Твоё дело! Поспешишь – найдёшь.

Баба с размаху подоткнула подол широкой юбки между ног привычным движением правой руки, резко схватила из-под лавки свою поклажу и, виляя толстым задом, уверенно пошла по вагону, расталкивая на своём пути всех подряд.

– Вы бы, Шимон Моисеич, построже с такими. Они ведь почувствовали свою силу и лезут всем на головы, – спокойно посоветовал Константин, доставая из-за пазухи кожаной куртки увесистый шматок сала, замотанный в газету и изрядно присыпанный солью. – Вот, паёк получил, – сказал он, глядя на свою молодую жену и смущённо улыбаясь. Осторожно шагнув к столику, стараясь не задеть членов своей новой семьи, он бережно положил сало на столик вагона. Нежность, любовь и забота лёгкой искрой промелькнули на его изрядно уставшем мужественном лице.

– Да-да, голубчик, непременно! Вы совершенно правы! Но ведь это же человек!

– Какой такой человек, помилуйте! В народе говорят так: «Курица не птица, а баба не человек», – постарался пошутить Лазовский. Достав из кармана два леденца на палочке, он с обеих рук протянул их своей жене и её сестре.

– Ой, Костя, ты настоящий добытчик! – радостно, с гордостью воскликнула Анна, нежно улыбнувшись мужу и кокетливо поведя глазами. Она искренне и всем сердцем была влюблена в своего «Аполлона». Каждый раз, будучи на людях, она ловила себя на мысли, что ей улыбнулось счастье… Бог, вняв её молитвам, послал ангела-хранителя для её спасения в такое неспокойное время. Ну и пусть, что теперь не принято верить в ангелов! А она верит в своего ангела-мужа и безмерно любит его!

– Был бы добытчик, если бы к салу ещё и хлеба нашёл, но увы! Понимаю, что сало – пища не кошерная и абсолютно для вас неприемлемая, однако же за неимением другого провианта это тоже сойдёт. Можем обменять потом. – Константин, застегнув совсем ещё новую кожаную куртку, подаренную ему для солидности кронштадтскими товарищами-чекистами взамен его старого и неприглядного бушлата, кашлянул в кулак и повёл широкими плечами.

– Обмен – дело непростое, дорогой зять! Вряд ли сейчас можно совершить равнозначный тойшэн (обмен – идиш), – задумчиво произнёс Шимон Моисеевич, выпятив толстые губы и задумчиво глядя на ценный паёк.

– Отправляемся, – тихо сказала Милка, глядя в грязное окошко поезда на снующих мимо людей с баулами и вещмешками, не сумевших забраться ни в поезд, ни на его крышу.

Вдруг состав резко дёрнулся, гулко загудел паровозный гудок, и семья Гринбергов отправилась в дальний и неизведанный путь.

* * *

Как же замечательно, что при царском режиме была построена железная дорога, проходившая через десятки губерний страны и соединявшая обе столицы России с негласной столицей Поволжья – городом Саратовом! Основательно строилась эта дорога, по которой доставлялись товары: соль, рыба, нефть, зерно и прочее, и прочее не только в Петербург и Москву, но и в другие города Великой России, да что греха таить – во многие страны Европы.

– Смотрите, смотрите, лиса бежит! – воскликнула Милка, показывая на бегущую в ближайший лес рыжую плутовку, крепко державшую в зубах какую-то мелкую добычу.

– Лисичка, рыжий хвостик! – умильно сказала Анна, глядя в окно поезда.

Поезд загудел то ли по надобности, то ли внимательный машинист решил припугнуть лисицу. Зверёк резко юркнул в кусты и, словно маленький язык пламени, мелькнул среди зелёных зарослей.

– А я до сих пор ни разу не видала лисиц в живой природе. Вот какое везение! Замечательно! Ради этого, может быть, стоило покинуть кронштадтские привычные пейзажи, – задумчиво изрекла девушка. – Надеюсь, что в Саратове всё у нас будет лучше, чем было в последнее время.

Её выбившиеся из-под шляпки кудрявые волосы весёлыми пружинками прикрывали бледные щёки. Без того крупные от рождения глаза девочки казались глубокими и выразительными от недоедания. А ведь ещё несколько лет назад её ограничивали в еде во избежание форм «фете фроу» (толстушки – идиш).

– Дум спиро сперо (пока живу, надеюсь), – улыбаясь Милке в ответ на её философское мнение, процитировал по-латыни Шимон Моисеевич. – Ты бы подремала, пока в поезде все спят, да и ты, Аннушка, тоже подремли, – заботливо посоветовал он дочерям.

– Нет-нет, я дождусь Константина, – ответила взгрустнувшая старшая дочь, продолжая увлечённо читать старые и потрёпанные газеты, которые пару дней назад в Москве во время пересадки с поезда на поезд принёс её муж. – Знаете, отец, оказывается, мы легкомысленно и слишком поспешно отправились в этот путь, совершенно не владея информацией о ситуации в стране! Я внимательно просмотрела все эти газеты. И теперь моя душа не спокойна! Да, вот именно, не спокойна! Я больше не уверена, что это было правильным решением! Что нас ждёт?! Что мы будем делать там, куда направляемся? Сможем ли мы найти себе кров, возможность обеспечить себе достойную жизнь? Что теперь такое по нынешним меркам «достойная жизнь», отец? – взволнованно и растерянно шептала отцу Анна.

– Что так смутило и напугало тебя, дорогая?

– Отец, там, куда мы вот уже несколько дней едем, в этом ужасном вагоне среди этих маргиналов, там – голод и болезни, там – полная разруха!

– Не удручайся, либлинк (милочка – идиш)! Разруха прежде всего проявляется в головах людей! Вероятно, что «не так страшен старый черт, как его малюют»!

– А вы почитайте, отец! – протягивая пачку помятых газет, сказала Анна.

– Ну, гут, гут, почитаю. Не нервничай так, тебе это вредно! – намекая на беременность дочери, заботливо посоветовал Шимон Моисеевич, ласково похлопав ладонью по руке дочери. – Видишь ли, любая статья – это всего-навсего мнение одного человека, написавшего её по заказу хозяина газеты. Так что всё, что в ней написано, не есть абсолютная правда. У правды, как у палки, тоже есть два конца. Не надо нервничать! Я сделаю бамэ́ркунк (замечание – идиш) твоему мужу, что не бережёт тебя в твоём состоянии. Зачем он принёс тебе эту макулатуру? – стараясь говорить спокойно и тихо, доктор Гринберг однако же раскрыл одну из газет и углубился в чтение.

Прошлогодняя газета, изданная ещё старым, царским шрифтом, от третьего июля девятнадцатого года в подробностях писала, что в Царицыне главнокомандующий Деникин отдал так называемую Московскую директиву № 08878. Приказ провозглашал начало второго похода на Советскую Республику и ставил ближайшей оперативно-стратегической целью для белогвардейских Вооружённых сил Юга «захват столицы РСФСР Москвы», вследствие чего летом и осенью во многих городах центральной России разгорелись ожесточённые бои. Сообщалось, что линия фронта прошла по территории Саратовской губернии, причинив огромные разрушения инфраструктуре. А также – о бедственном положении населения, метавшегося в поисках спасения. Шутка ли, только один город Балашов четыре раза переходил из рук в руки от красных к белым и обратно. Тогда же, в начале июля, белыми был захвачен Камышин, и они вышли на подступы к Саратову. Губерния была объявлена на осадном положении.

Далее в газете большими буквами было напечатано указание вождя мирового пролетариата Ленина о проведении в Саратовской губернии мобилизации всего трудоспособного населения на военно-полевое строительство…

* * *

– М-да-а-а… – складывая старую газету и берясь за другую, уже нынешнего года, произнёс доктор Гринберг. – Аннушка, а ты помнишь, что Константин рассказывал прошлым летом о ситуации с разгромом войск Деникина? Но, помнится, он уже этой весной отметил, что Антанта организовала против Советской Республики новый, третий поход – теперь уже панской Польши и барона Врангеля. Правда, я не совсем в курсе, что там случилось в результате, слишком быстро менялись события.

– А в результате был полный разгром Красной армией и белых, и Петлюры, и поляков на Украине и в Центральной России! Пока ещё идут бои с поляками в районе Львова и под Варшавой, а с врангелевцами в Крыму, на Перекопском перешейке. Константин говорит, что скоро Гражданской войне наступит конец. По крайней мере, фронт откатился далеко на окраины. Но самое тревожное, что за все эти месяцы Саратовская губерния, куда мы сейчас направляемся, была одним из основных районов, которые поставляли продовольствие всем воюющим сторонам. Возьмите, отец, и почитайте-ка более-менее свежую газету этого года. В ней говорится, что в некоторых местах летом и уже в первых числах осени случились неурожай и голод в таких масштабах, что нынче встречаются даже случаи каннибализма среди населения! Отец, я боюсь! Правильно ли мы поступаем, что сами добровольно едем на заклание, как агнцы, в адское жерло? – Разволновавшись, Анна смахнула платком слёзы.

– Дорогая, ещё раз прошу тебя, нет, я требую! Не позволяй плохим эмоциям проникать в твоё сознание. Такое сейчас время. Надо стараться сохранить свой внутренний мир и покой во имя будущего поколения. Поверь, так устроена жизнь! Человек, рождаясь, устремляется к смерти. И этот путь, от первого вздоха до последнего, может быть разным: быстрым либо долгим, скучным либо радостным, жутким либо счастливым. Человеку дано самому выбирать и мостить дорогу на своём пути. Вот так случается, что у одного, на первый взгляд, будто совсем мало сил, а жизненную дорогу он свою мостит уверенно, старательно! Падают камни, он их вновь собирает и укрепляет свою дорогу. А другой с виду крепок, как бык, а смотришь – не смог, не справился, не сумел… Дурная его дорога, неразумная жизнь, бесполезная. Каждому поколению людей, каждому человеку в отдельности посылаются свои испытания и радости, но всегда остаются неизменными любовь родительская к детям и детская любовь к родителям. Ради этого и стоит жить, дорогая! Береги себя и своего будущего ребёнка, он не должен страдать! Ищи во всём хоть малую толику доброго, приятного глазу, чтобы улыбнуться самой, и чтобы радовался он. Не огорчай его. Если и суждено ему в жизни испытать огорчения, так пусть они не будут от его аидиш мамэ!

* * *

Через несколько дней пути, подъезжая к станции Ртищево Пензенской губернии, Шимон Моисеевич решил выйти на несколько минут на платформу и, если удастся, обменять кое-какие мелочи на провиант для семьи. В отличие от своих соплеменников, знающих толк в товарно-денежных отношениях, талантом таковым доктор Гринберг был частично обделён. Выйдя из поезда, он приметил толпу местных баб, торговавших пирожками, свежими и сушёными яблоками. Большинство торговок предлагали варёных раков.

В предвкушении предстоящей удачи доктор неумело начал торг.

– Вы, простите, какого дня эти пирожки приготовили? – спросил он тощую и высокую старуху, закутанную в залатанный овчинный тулуп, с трудом державшую корзину с выпечкой перед собой.

– Ноня пичены, батюшка, бушь брать, ай нет? – проскрипела она, поправляя клетчатую шаль-козловку, закрывавшую почти всё её скуластое лицо.

– А с чем они, позвольте полюбопытствовать?

– Дык, всяки! Энто с ревено́м, а ишо – с таком!

– Ах, с ревенем! Благодарю вас! А что значит «с таком», позвольте полюбопытствовать?

– С таком знать пустыя, ничаво внутрях нетути, – осклабилась старуха, показывая доктору свой почти беззубый рот.

– А… ну да, ну да, – стараясь не думать на профессиональные темы, Шимон Моисеевич поспешно сказал: – Мне бы просто хлеба, голубушка.

– Можно и хлебца, – доброжелательно ответила торговка, доставая с самого дна корзины круглый каравай пахучего ржаного хлеба с тремя дырками посередине, будто с глазами и носом.

– Сколько с меня? – обрадованно спросил доктор…

– Эт пошто это ты на моём месте хозяйничаешь? – раздался громкий и противный крик толстой торговки, явно намеревающейся начать рукопашную схватку с этой худосочной, которая только что успешно продала свой товар Гринбергу и торопливо засовывала деньги себе за пазуху…

– Тут мяста не куплены! Мне тоже жить надоть! – дерзко ответила худая, оскалившись на конкурентку и приняв оборонительную позу.

– Ишь ты, какая! Звязда в окошке, блоха в лукошке! Я те щас покажу не куплены! Я те космы-то твои щас повыдеру! – разъярившись не на шутку, заорала толстая и накинулась на тощую с кулаками.

Но та была не из робкого десятка, ловко увернувшись, вцепилась толстой в волосы, выбивавшиеся из-под шали, и, мотая её изо всех своих сил в разные стороны, орала благим матом.

Доктор Гринберг, ошарашенный такой сценой, поскальзываясь на обледенелой платформе, торопливо направился к поезду.

Фью-у-уть! – раздался свисток, и дородный усатый служивый из состава железнодорожной милиции, весело подмигнув другим торговкам и выпятив живот, гаркнул громким басом:

– Встречный! А ну, бабы с раками, к забору!

Все сразу же засуетились. Пассажиры, расхохотавшись меткому каламбуру, спешно направились к своим вагонам, а дерущиеся торговки, резко прекратив потасовку, помогая друг другу кинулись к ограждению, задирая свободными руками юбки…

– Вот, смотрите, мои дорогие, что я купил! – довольный собой, сказал Шимон Моисеевич, бережно кладя каравай на стол. – Теперь мы преспокойно доедем до Саратова. Осталось совсем немного.

– Ах, какой аромат! – восхищённо прикрыв глаза, с наслаждением сказала Анна, втянув носом воздух. – Можно мне корочку с солью, пожалуйста? Так давно мечтала о такой корочке!

– Конечно, дорогая! Ржаной хлеб с солью как раз поможет тебе справиться с токсикозом. – Гринберг аккуратно отрезал небольшой кусочек от каравая, посыпал его солью и подал старшей дочери.

– Я бы тоже не отказалась, но я потерплю, – прошептала Милка, сглотнув слюну.

– Зачем же терпеть? Ешь, для этого он и куплен, – отрезая тонкий ломтик и посыпая его солью, сказал, улыбаясь, отец. – Если бы ваша мама видела вас, мои дорогие девочки… – вдруг с глубокой грустью сказал он.

– Мама была бы довольна нами? – спросила Милка, отщипывая хлеб маленькими кусочками, будто птичка, и с любопытством глядя на отца.

– Полагаю, она бы немного загрустила, увидев вас вот в таком антураже, но была бы довольна. Вы – мои добрые девочки! – не скрывая грусти от родительского волнения, ответил Шимон Моисеевич.

* * *

Саратов встретил семью Гринберг вполне доброжелательно. С самого утра воздух был раскалённым несмотря на середину сентября. Стояла золотая пора бабьего лета. Потные, в заскорузлых гимнастёрках с белыми соляными разводами от пота и перекинутыми через плечо скрутками шинелей на привокзальной площади строились в шеренгу красногвардейцы. Очередной военный эшелон готовился к отправке в Крым.

Гражданские торопились миновать площадь и разбрестись по своим дорогам. Константин, попрощавшись с женой и её родственниками, поспешил к месту назначения. Гринберги, взяв извозчика, отправились к старому другу Шимона Моисеевича – Алексею Петровичу Минху, работавшему в городской больнице в должности старшего врача. В этой же больнице практиковал и другой давний знакомый доктора Гринберга, с которым их судьба свела в молодые годы в Смоленске. Это был талантливый хирург Сергей Иванович Спасокукоцкий. Теперь он был профессором и успешно проводил операции на спинном и головном мозге. Шимон Моисеевич был уверен в положительном исходе своей затеи, однако в нынешние обстоятельства могли быть внесены коррективы.

Не без труда добравшись до места, Гринберги, собравшись с силами, расположились в больничном сквере.

– Дорогие мои, я постараюсь недолго обременять своих старых знакомых своей персоной. Ждите меня здесь. Прошу вас не беспокоиться, скоро мы определимся с ночлегом, а возможно, и с постоянным местом проживания, – спокойно сказал доктор Гринберг и, протерев носовым платком круглые очки, водрузил их на свой выдающийся шнобль (нос – идиш).

Прошло без малого два часа, когда Шимон Моисеевич появился в сопровождении двух худых и уставших санитаров, одетых в белые халаты.

– Девочки, всё решилось как нельзя лучше! Нам отведены две комнаты в докторском доме при больнице. Всё прекрасно! Поспешим! – довольно объявил доктор Гринберг, суетливо распоряжаясь насчёт чемоданов и саквояжей, вытирая платком пот со лба и верхней губы. – Все подробности на месте, девочки! Ничего не забыли?

– Подождите! – крикнул подъезжавший на автомобиле Константин, отлучившийся с нового места службы на час для организации быта семьи. – Анна, тебе лучше остаться с отцом и сестрой, пока решается вопрос нашего размещения. Я какое-то время вынужден быть на службе. Как только появится возможность, я найду вас, – глубоким грудным голосом ласково сказал Лазовский, влюблённо глядя в глаза жены.

– Не беспокойся обо мне, душа моя, всё будет хорошо, – ответила Анна улыбаясь.

– По городу одна не ходи, прошу тебя, – целуя жене руки, добавил Константин. – Шимон Моисеевич, завтра пришлю человека с продуктами. Мне уже на сегодня выдадут паёк, – пытаясь приободрить Анну, подмигивая, сказал Константин.

– Паёк – это замечательно. Это обнадёживает и, признаться, радует! – воскликнул Гринберг, довольно кивая в ответ и отряхивая перчаткой своё пальто. – Старайтесь, батенька, но и о себе не забывайте. Мне бы хотелось видеть вас живёхоньким на свадьбе вашего первенца, дорогой мой зять! – пошутил Гринберг, подняв правую руку, крепко сжимающую перчатки на манер вождя революции.

* * *

Октябрьским вечером, когда мелкий осенний дождь, радостно встречая своего закадычного друга-братца мороза, сыплет мелкими каплями, переходящими в изморозь, в природе всё начинает костенеть от озноба и сырости. Деревья, сбрасывая разноцветную листву и обескураженно стесняясь своей наготы, ветками прикрывают себя, стараясь спастись от стыда. Только сосны и ели, наливаясь влагой и силой в ожидании зимних метелей и морозов, ликуют, расправляя на ветру свои вечнозелёные сарафаны. Небосвод, сплошь затянутый непроглядным пологом облаков, прячет улетающие на зимовку птичьи стаи, и лишь прощальные крики гусей да журавлей какое-то время доносятся до земли после их стремительного входа клином в серые облака. В такое время всем живым существам требуется тепло и уют.

– Вот если бы я могла изменить своё прошлое, наверняка было бы другим и моё настоящее, и уж, конечно, – моё будущее, – с грустью сказала Милка, вернув старшую сестру из её мыслей. – Как считаешь, Аня, если б можно было изменить прошлое, как бы развивались события в настоящем?

– К чему все эти досужие рассуждения, дорогая? Ты бы лучше занималась английским. Вот придёт твой педагог, а ты так ещё и не выучила двести неправильных глаголов, – улыбаясь, ответила Анна, сидевшая возле открытого огня круглой печи, оформленной железом и называемой «голландкой».

Печь такая требовала много дров, а тепла давала мало. Вот и приходилось поддерживать тепло в комнате, постоянно подбрасывая в топку по два-три полена. Анна полюбила вот так сидеть возле открытого огня. Ей это напоминало уютные кронштадтские вечера у камина, когда вся семья после лёгкого ужина собиралась в гостиной на долгое чаепитие. Тогда всё было иначе: были гости, веселье… Покойная мама музицировала, весело кивая в нужный момент, разрешая вовремя вступать с песней или танцем. «Такое прекрасное было время, – думала Анна, – детство! Детство так много даёт человеку! Радость и счастье, защиту старших и уверенность в себе! Учит правилам поведения и развивает ум и смекалку…»

– Бог мой, что я дам своим детям? – вдруг неожиданно сказала она вслух. Вздохнув глубоко и подкинув в печку очередное полено, Анна продолжила свои размышления…

– Тебе, моя дорогая, совершенно нельзя думать о тяжёлом и задавать себе такого рода вопросы! – менторским тоном выдала Милка, занятая уроками. – Вот я считаю всё, что происходит, – всё хорошо. Ведь могло быть куда хуже! У нас есть дом, одежда, еда, а другие голодают и живут, где придётся. Даже мои занятия мне тоже нравятся. Если б как раньше в Кронштадте до переезда в Новочеркасск, то мне бы пришлось посещать гимназию и заниматься французским с этой ужасной мадам Фике! Знала бы ты, какая она вредина!

– Не говори так о том, кого рядом нет. Это не красит человека! – строго заметила Анна младшей сестре.

– Ну да, конечно! Только эта мадам Фике жуткая! Возможно, она уже умерла, отравившись собственной ядовитой вредностью, – пробормотала упрямая Милка.

– Ты неисправима! Тебе скоро семнадцать, а ведёшь себя как избалованный ребёнок.

– Это всё потому, что я родилась в холодную и морозную погоду, так мне няня говорила. Определённо, это так и есть. Временами мне хочется рвать и метать. А ещё – так бы и прибила кого!

– Прекрати болтать глупости! Такие слова нельзя говорить. Будь сдержаннее, – советовала Анна разбушевавшейся Милке. – Время сейчас такое: если человек хоть раз позволит гневу и мести взять верх над своим разумом – пропал человек!

– Да я всё понимаю! Просто мне хотелось сказать, что из-за одного нелюбимого преподавателя можно возненавидеть и предмет, и гимназию!

– Ты права, Милочка, порой так бывает. Но нужно хорошо поразмыслить, принять во внимание все обстоятельства и только тогда сделать вывод.

– А вот заниматься английским языком с нашим новым знакомым мне определённо нравится! Жаль, что наши занятия проходят не так часто, как хотелось бы.

– Это хорошо, что тебе нравятся уроки. Но ты уясни себе, что Майкл не учитель. Он, как и все сотрудники Американской миссии, очень занят гуманитарной помощью населению.

– Я знаю, знаю! Они квакеры, филантропы. Майкл рассказывал мне об их христианской организации, и я считаю их дело абсолютно святым, если так можно сказать.

– Да, американцы и англичане много делают для спасения детей и взрослых по всей России. Видишь ли, есть ещё среди людей такие, которые думают не только о себе. Мы об этом часто говорим с Константином. У них очень много работы, поэтому старайся самостоятельно заниматься английским, а Майкл будет направлять тебя в нужное русло. Так будет верно. Не думай, что он должен вложить эти знания в твою голову, сама добывай их и пополняй свой багаж. А он поможет, направит, – спокойно посоветовала сестре Анна.

– Уже весной я планирую вступить в их движение и заняться спасением бездомных детей, – резонно заявила Милка. – Правда, в семнадцать меня могут и не взять, но я придумала, что сделать! Я прибавлю себе пару лет. Все ведь отмечают мои серьёзность и взрослость не по годам, так что никто и не заметит этого небольшого обмана ради доброго дела.

– Не спеши, дорогая, рваться в бой! Придёт весна – будет виднее, – посоветовала Анна. – Старайся сохранять покой в душе, не стремись создавать дополнительные трудности, чтобы их потом геройски преодолевать. Это нерациональный путь развития личности. Набирайся знаний и ума.

– Ну, я же так и делаю, – тихо прошептала Милка, вновь погрузившись в книгу.

* * *

– Шимон Моисеевич, позвольте на минуту, есть разговор! – зайдя в приёмный кабинет Гринберга, сказал Алексей Петрович Минх, взволнованно глядя на доктора.

– Да-да, Алексей Петрович, я к вашим услугам! Чем могу быть полезен?

– Вы, Шимон Моисеевич, давно знаете меня, – начал издалека старший врач больницы – коренастый мужчина лет шестидесяти с узкой бородкой и интеллигентной залысиной, уходившей на затылок от высокого умного лба. – И, вероятно, догадываетесь о сути моего визита, – сделав паузу, продолжил он.

– Простите, не могу знать, я весь внимание! – учтиво сказал доктор Гринберг.

– Ну-с, дорогой доктор, тогда я буду прямолинеен, как пуля! – попытался устранить некое напряжение доктор Минх. – Видите ли, у нас в больнице, ввиду сложившихся обстоятельств, освободилось место стоматолога-хирурга, – внимательно глядя в глаза своему собеседнику, продолжил Минх. – Вот мы с Сергеем Ивановичем Спасокукоцким и подумали, а не соблаговолите ли вы, дорогой Шимон Моисеевич, взяться за это дело? Дело новое и архиважное, признаю-с! – слегка волнуясь и совершенно переходя на светский стиль общения, сказал он. – Организованный Сергеем Ивановичем Травматологический институт также готов принять вас в число своих сотрудников, – добавил Минх, внимательно глядя на Гринберга.

– Алексей Петрович, дорогой мой, я польщён! – ответил Шимон Моисеевич. – Да вот смогу ли? Безусловно, я приложу, так сказать, все силы и опыт… А как же мои пациенты? Как же текущий приём? – сбиваясь с мысли, озадаченно спросил доктор Гринберг. – Ну, а с другой стороны, это такая возможность! Позвольте мне подумать! Мне нужна одна ночь, – вдруг резко попросил он.

– Разумеется, дорогой Шимон Моисеевич! – схватив обеими руками правую руку Гринберга, радостно воскликнул Минх, будто получил однозначно положительный ответ. – Челюстная хирургия должна развиваться! Это непаханое поле в медицине. Как вы смотрите на то, чтобы завтра встретиться и обсудить кое-какие организационные вопросы с профессором Спасокукоцким? Это он рекомендовал вас, и я, признаться, очень этому рад. Я уже подумал над размещением вашего будущего отделения… Ну-с, я очень рад, чрезвычайно рад! Позвольте откланяться, пациенты зовут меня. Да и у вас в коридорах не пробиться. – Элегантно поклонившись в знак уважения и почтения, Минх удалился.

Для доктора Гринберга открывалась новая дверь в жизни и судьбе.

* * *

Осень вошла в свои права. Наступил промозглый ноябрь с обильными дождями и ночными заморозками. Дни стали короткими, а ночи тёмными. Долгожданное время для воров всех мастей и преступников и труднейшее время для блюстителей порядка и обывателей, ибо опасность поджидала на каж дом шагу. Суровый двадцатый год двадцатого столетия стремился к своему завершению. На всей земле российской от Крыма до Сибири хозяйничал голодомор! Труднее всего приходилось районам рискового земледелия Среднего Поволжья – Самарской и Саратовской губерниям. Война и неурожай сделали свое дело, крестьянство оказалось на грани вымирания. Рабочие и служащие, получавшие скудные пайки на рабочих местах, опасаясь нападения обезумевших от голода людей, передвигались по улицам городов небольшими группами.

Социальная катастрофа привела к случаям людоедства и вызвала массовый рост беспризорности и голодной проституции. Газеты перестали скрывать действительные масштабы российской трагедии, ставшей следствием нескольких революций и войн и в итоге – крушения царской империи в начале двадцатого века.

Новости о двадцати пяти миллионах погибших уже после окончания Гражданской войны на территории Центральной России, бурном росте заболеваемости, сокращении срока жизни и других бедствиях в Российской Федерации облетели весь мир. Правительство молодой Советской Республики было вынуждено обратиться к мировому сообществу за помощью в борьбе с голодом и эпидемиями тифа и холеры, поразившими территории более тридцати пяти губерний, Южную Украину, Крым, Башкирию, Казахстан, Южное Приуралье и Западную Сибирь.

Первым европейским государством, оказавшим гуманитарную и медицинскую поддержку нуждающимся в Поволжье, была Чехословацкая Республика, отправившая через Чехословацкий Красный Крест эшелоны с продовольствием, одеждой, лекарствами, сельскохозяйственной техникой. Именно Чехословакия была единственным и ближайшим иностранным государством, принявшим детей из голодающих областей.

На борьбу с голодом в Европе и в России откликнулась и Америка во главе с президентом Вудро Вильсоном, по распоряжению которого в феврале девятнадцатого года была создана организация «Американская администрация помощи» для волонтёрской работы в особо пострадавших от голода и эпидемий регионах.

Американцы чётко обозначили правила помощи детям и тяжелобольным. Согласно этим правилам, гуманитарную пищу в российских столовых могли получать дети в возрасте до четырнадцати лет, прошедшие медицинское обследование и признанные голодающими. Каждый ребёнок, прикреплённый к столовой Американской миссии, должен был иметь специальную входную карточку, в которой делались пометки о посещении столовой. Горячий обед выдавался в строго определённое время. Порцию нужно было съедать только в столовой, уносить еду домой не разрешалось. Это были жёсткие условия, порой невыполнимые для многих страждущих. К этому времени сельское население обнищало настолько, что у большинства не было тёплой обуви и одежды, чтобы в холод добраться до миссии. И всё же, несмотря на эти трудности, миссия кормила в России миллионы человек, а Американское общество квакеров – сотни тысяч голодающих в Поволжье…

Откликнулись и другие международные организации, работавшие с Советской Россией и спасавшие детей и взрослых от голодной смерти и эпидемий. Основной поток помощи пошёл после активной общественной кампании, лично организованной норвежским учёным, мореплавателем и полярным исследователем Нансеном. Вместе с единомышленниками-филантропами знаменитый исследователь Арктики учредил специальный Нансеновский комитет, активно и безвозмездно помогавший народу России.

Весь мир наконец-то начал осознавать создавшуюся катастрофическую ситуацию. Помощь в Россию шла отовсюду вплоть до лета двадцать третьего года, когда специальным решением правительства Советского Союза были признаны ошибки, допущенные в руководстве страной, и принят курс на новую экономическую политику. Но это произойдёт ещё только через два года! А пока…

* * *

Поздним декабрьским вечером после скудного ужина, состоявшего из пары картофелин и кипятка на всю семью, доктор Гринберг, откинувшись на спинку, медленно покачивался в кресле-качалке, закрыв глаза. Младшая дочь увлечённо занималась английским языком, время от времени листая массивный англо-русский словарь. Анна, внешне изменившаяся за последние месяцы, что-то вязала для будущего ребёнка, уютно устроившись в уголке старого дивана с круглыми валиками подлокотников и высокой спинкой, набитой конским волосом. Она с детства любила рукоделие, умела вязать на спицах и крючком. Всюду в этой комнате, приспособленной под гостиную, спальню и кабинет Шимона Моисеевича, были белые кружевные салфетки, а в углу, на старом и узком комоде, красовалась и радовала глаз накрахмаленная, ажурная вазочка, связанная минувшим летом ещё в Кронштадте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.