Павел Широков
Хроники Энска

© П. Широков, 2023

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Когда деревья были большими

Люся и велосипед

Карнауховы снимали дачу в Мамонтовке на все лето. Василий Карнаухов работал личным водителем в аппарате председателя Верховного Совета СССР, его супруга Нина Николаевна Карнаухова – в Минсельхоззаготпроме, так что хорошая зарплата и положение позволяли им снимать целый дом.

Дом принадлежал электрику мамонтовской фабрики Петру Дерюгину и его жене Ефросинье. Они только что его отстроили. Ефросинья родила Петру Иванычу трех дочерей, и необходимо было новое жилье. Новый дом поставили посреди утопающего в зелени участка, на котором росли в основном старые липы и ели, несколько раскидистых берез. Участок находился в глубине дачного поселка на равном расстоянии от железнодорожных путей и Ярославского шоссе, так что не было слышно проезжающих поездов и шума дороги.

Старая, покосившаяся избушка, где они жили до этого, частично использовалась под дровяной сарай и сеновал. За домом в пристройке они держали коз, которых охранял верный пес Пудик, сами ютились впятером в одной маленькой комнате с печкой.

Новый дом было решено строить в 1945 году, когда Люся подросла и ей исполнилось три годика, а закончили стройку, когда ей было уже шесть. По сравнению со старой избой, новый дом казался просторнее, выше, и окошки были украшены резьбой по-старинному. Уже на середине строительства нового дома стало ясно, что денег, отложенных на строительство, не хватит и придется пожить еще какое-то время в стесненных условиях, чтобы раздать долги.

И им повезло. Место, где они жили, понравилось Нине Николаевне, когда она с мужем объезжала на правительственном ЗИМе дачный поселок. Она остановила машину напротив забора из ровного штакетника и тоном, не терпящим возражений, сказала мужу:

– Дачу мы будем снимать здесь.

– Почему здесь?

– А потому, что если у людей такой ровный и аккуратный забор, значит, и хозяева они приличные. Пойди спроси, не сдают ли они дом на лето.

У Ефросиньи и Петра Иваныча давно все было обговорено – как только появятся потенциальные жильцы, сдать новый дом под дачу. И когда она увидела большой черный блестящий автомобиль, обрадовалась и в глубине души сказала себе:

– Ну вот и слава Тебе Господи, не зря молилась.

И пошла навстречу гостям. Так они познакомились, Ефросинья и Нина Николаевна.

– Здравствуйте, хозяйка, вы дачу не сдаете?

– Сдаем, коли люди хорошие.

– Разрешите посмотреть?

– А чего ж не разрешить. Проходите.

Дом сразу понравился Нине Николаевне. Он еще пах свежей древесиной, в нем не было никакой мебели, и Нина Николаевна решила, что на полуторке привезет свою. Вскоре подоспел и Петр Иваныч, сговорились о цене.

Девочки наблюдали этот визит из окна своей старой избы, разглядывая во все глаза гостью, ее платье и туфли, оценивая манеры. Зинка тут же передразнила московскую тетку и прошлась по комнате задрав нос.

Вскоре дачники приехали снова, но уже со своим добром и стали обустраиваться. На это ушло две недели. Нина Николаевна была строгой деловой женщиной, но умела создать комфорт и уют в доме.

Столы, венские стулья с изогнутыми спинками, комод, величественный платяной шкаф с зеркальной дверцей, перед которой, пока он стоял, сгруженный на узкую асфальтовую дорожку, вертелись три сестры Зинка, Ритка и Люся.

Они корчили рожи, показывали сами себе язык, рассматривали свои ситцевые, в мелкий цветочек, самосшитые платьица, крутились перед зеркалом, особенно старшая Зинка. Остальные повторяли за ней.

С помощью мужа Нина расставила все на свой вкус. Кисейные занавески дополнили картину, а зеленый абажур на лампочку добавил уюта.

Готовила Нина на даче сама, несмотря на то, что в ее московской квартире у нее была домработница, которая занималась и кухней. Вася привез с собой небольшой примус, а когда на даче собирались московские гости, он жарил шашлыки на костре прямо во дворе.

Люся росла очень любопытной девочкой, ее интересовало все: и огромная черная машина ЗИМ, на которой приезжал Василий Андреевич, и большой шкаф с зеркальными дверцами, каких она никогда раньше не видела, и примус, который заправлялся керосином. Но самой интересной вещью был велосипед, на котором Василий Андреич ездил на речку на рыбалку.

Ничего подобного Люся еще никогда не видела. Синяя блестящая рама, белые крылья над колесами, никелированные обода, блестящие на солнце, спицы колес, которые пускали солнечных зайчиков, так что от них рябило в глазах.

Толстые шины мягко катили велосипед по дорожкам поселка, посыпанным печной золой. Под рулем был установлен фонарик для езды в темноте, электричество к нему подавалось от небольшой динамо-машинки, привинченной к вилке переднего колеса. На самой раме была закреплена табличка с буквами «ХВЗ» и ласточкой в лучах восходящего солнца. Харьковский велосипедный завод.

Завертелась дачная жизнь. Нина Николаевна была гостеприимной хозяйкой и деловой женщиной. У нее всегда кто-то гостил в доме, подавали шашлыки и грузинское вино для ее московских подруг и сослуживиц, имевших, в свою очередь, нужные связи и знакомства.

Бывало, к ней заезжали несколько семей и даже один артист из театра Моссовета. Он-то и обратил внимание на трех сестер. И слегка хмельной артист предложил устроить на даче театр, пускай девочки показывают разные сценки. Петр Иванович тогда соорудил некое подобие театральных кулис, нашлось два куска старой ткани, которую употребили на занавес. Девочки выступали на импровизированной сцене. Старшая, рыжеволосая и зеленоглазая Зинка, стала главной артисткой, и им самим это все понравилось. Сами спектакли получались все лучше и лучше. Дети старались, а подвыпившие профсоюзные деятели и прочие «нужные» персоны то ковырялись в зубах, то хлопали им в ладоши от души.

Так шло время. Василий Андреич каждый погожий день брал снасти, садился на велосипед, сверкающий спицами и никелированными ободами колес, и спешил по первому солнышку на реку, закинуть удочки.

Люся вставала рано, так как иногда ходила пасти козу вместе с Зинкой. Она несла с собой маленькую скамеечку. Девочки отводили козу на поле и, вбив колышек, оставляли ее на привязи, Люська сторожила козу, пока Зинка и Ритка не придут за ней и не сменят.

И всякий раз она видела велосипед у крыльца нового дома. Это чудо техники. Ей так хотелось на нем покататься, что она готова была сделать что угодно для дяди Васи. Но она очень боялась Нину Николаевну и всю ее не очень приятную компанию. Нина Николаевна всегда подчеркнуто держала дистанцию и говорила хотя и ласково и вроде бы приветливо, но Люся чувствовала, что это неискренне и брезгливо.

Конечно, Карнауховы не могли не заметить, что девочка хочет покататься на велосипеде, они догадались, что она впервые в жизни видит велосипед. Но сами не предлагали, вдруг не сможет, упадет с велосипеда, разобьется и покалечится.

Ефросинья тоже видела, что дочь часто ходит вокруг велосипеда, и догадалась, о чем та размечталась.

Все гости, завсегдатаи Нины Николаевны, уже хорошо знали девочек, и каждый норовил их чем-нибудь побаловать. Сергей Саныч, директор одного из столичных гастрономов Москвы, всегда привозил им шоколадных конфет, подполковник МГБ Сибирцев подарил роговой гребень Зинке, как он называл ее, по-взрослому, Зинаиде, и она всегда выступала, втыкая его в свои пышные, густые рыжие волосы.

Ефросинье не нравились эти подарки, но отказаться от них простая колхозница не решалась, чтобы чем-нибудь не обидеть постояльцев. Она все время одергивала девочек, чтобы те не испортили подарков, и в будние дни припрятывала гребешки и косыночки в ящик комода, выдавая детям только при гостях.

Но Люсе не хотелось почему-то ни конфет, ни косыночек. Она совершенно не завидовала Зинке, как Ритка. Ей хотелось покататься на велосипеде. Она иногда закрывала глаза и представляла, как мчится по дороге, вдоль заборов, по улицам поселка, к речке, с горки, по тропинкам, по полю, а спицы блестят на солнце, и она, подобно черно-белой ласточке, летит в лучах восхода навстречу будущей счастливой жизни.

Так она стала мечтать всегда: когда подметала пол в избе, когда полола грядки на огороде, за домом, когда собирала крыжовник и даже когда пасла козу.

Наконец однажды субботним вечером в очередной раз собралась компания московских дачников и Нина Николаевна принимала гостей, Сергей Саныча с супругой, подполковника Сибирцева, тоже с женой, артиста из театра Моссовета и еще несколько человек из профкома и отдела, где работала радушная хозяйка. Это случилось. Все ожидали Василия Андреича с рыбалки, и уже было предложено выпить по стаканчику портвейна, привезенного Сергей Санычем из Массандры. Никто не отказался, портвейн оценили положительно и тут же выпили по второму.

И тут в калитку вкатился велосипед, сверкая спицами, как бы хитро подмигивая Люське. Она как раз стояла на крыльце со скатертью для стола, который уже накрывали под липами.

– О-о-о-о! Кто к нам пожаловал, – распахнула объятья подвыпившая компания для Василия Андреича.

– Какие люди – и без охраны! – пошутил подполковник Сибирцев.

– А ну-ка покажи улов, – протянул артист Моссовета.

Белые дачные шляпы и костюмы, парусиновые теннисные тапочки, туфли-лодочки на каблуке, узкие в талии и широкие книзу платья оживились и зашуршали. Василий Андреич в закатанных до колен брюках и сандалиях, тоже в соломенной шляпе и в клетчатой ситцевой рубахе, довольный, демонстрировал собравшимся улов в бидоне, отвязывал от рамы снасти, а велосипед прислонил к стене дома.

Люся подошла к велосипеду и провела рукой по никелированному рулю и фонарику. В этот момент ее кто-то тронул за плечо:

– Ну что, хочешь покататься?

Это был Сибирцев.

– Хочу, – просто ответила Люся.

– Василь Андреич, дай ребенку велосипед напрокат, – выдохнул легким запахом крымского вина подполковник.

– Нет-нет, – запротестовала Нина Николаевна, – ребенок убьется и велосипед поломает!

– Товарищи, поддержите меня, я ее научу, – взмолился подполковник.

– А чего, пусть попробует, – поддержал Сибирцева Сергей Саныч.

– Николавна, будь человеком, – сказал профсоюзный деятель. – Пусть девчушка поучится.

– Сибирцев подстрахует.

– Ну чего стоишь – бери! – сказал Сибирцев Люське.

– Правда можно? – все еще недоверчиво смотрела Люся на Нину Николаевну.

– Можно, – смилостивилась та.

Сибирцев взял Люсю за руку, другой рукой велосипед за крестовину руля, и они вышли за калитку. С седла до педалей Люся еще не доставала, тогда Сибирцев показал ей, как встать на педали под рамой и держать равновесие рулем.

– Держи вот так. Не бойся.

Он, держа велосипед сзади за седло, шел с ней рядом. Люся осторожно нажимала на педали и поворачивала рулем и первый раз чуть не завалилась. Но Сибирцев удержал велосипед:

– Куда ты? Руль надо поворачивать туда, куда ты падаешь. Куда падаешь, туда и руль. Поняла?

– Поняла, – проговорила счастливая, раскрасневшаяся Люська. И дело пошло-поехало.

Она смелее стала нажимать на педали, думая, что Сибирцев все еще держит ее. Он действительно какое-то время бежал рядом, но затем отстал. И Люська уже катилась без него, без страховки, сама. Мимо заборов, по посыпанной печной золой тропинке, вдоль домов. Ветер развевал ее кудрявые черные волосы. Велосипед послушно шуршал протектором шин. В конце улицы она самостоятельно развернулась и припустила еще быстрее…

Они вернулись с Сибирцевым во двор. От охватившего ее счастья и быстрой езды Люся еще больше раскраснелась, и то ли от волнения, то ли оттого, что ей сильно захотелось пить, она вдруг стала икать, да так, что не могла сказать ни слова. Она сама вела велосипед от калитки к дому, прислонила его к стене. Она подошла к ведру с водой, зачерпнула кружкой и начала жадно пить, но икота не проходила.

– Люся! А где велосипед?! – строгим голосом спросила Нина Николаевна. Повисла пауза.

Люсю вдруг прошиб холодный пот. Велосипед? Где велосипед? Она не закрыла калитку… Она метнулась к калитке, думая, что велосипед украли, он пропал. Как стояла с кружкой в руке, так почти побежала со двора… От испуга она перестала икать.

– Вот же он, стоит у стены, – сказала Люся. Все рассмеялись.

– Чтоб ребенок перестал икать, его надо напугать! – менторским тоном изрекла Нина Николаевна.

Люся почему-то решила, что смеются над ней, убежала в старую избу и ткнулась матери в живот.

– Что с тобой, деточка, ты что такая бледная? – спросила ее Ефросинья.

– Я велосипед чуть не забыла, – вся дрожа, проговорила она.

– Господь с тобой! Вертись там поменьше, – строго сказала ей мать, обняла дочь и, прикусив губу, гладила ее непослушные кудрявые волосы.

Прощеное воскресенье

Ласковое февральское солнце заглянуло в окна старого крестьянского дома. Чистые широкие половицы блестели, отражая свет, падающий в комнату сквозь прямоугольники окон жирными плотными столбами. Солнечный свет преломлялся на маленьких пылинках и ворсинках, которые во взвешенном состоянии плавали в утренних лучах в полутемной комнате.

Дом был прочно сложен вручную из толстых обработанных бревен, которые от времени пошли широкими трещинами. Гладко обработанные плотницким топором струганые бревна служили стенами. Нагретые, они отдавали тепло внутрь и, казалось, дышали. От ощущения этого живого домашнего тепла всегда становилось как-то очень уютно и спокойно на душе.

Павлик любил гостить у бабушки. Родители приводили его в пятницу, на выходные с ночевкой. Бабушка всегда стелила ему в большой комнате, на диване под образами.

В доме была одна большая комната, разделенная пополам перегородкой из досок, которые от времени пожелтели и стали матовыми. Кухня была пристроена к срубу ниже по уровню. Налево от кухни располагалась спальня тети Натальи, младшей дочери бабушки. Маленький мезонин над входом в дом, куда вела внутренняя боковая лестница, использовался как чулан. Там пылился всякий хлам, и Павлика всегда тянуло туда поиграть.

По левую стену, снаружи, лепилась остекленная летняя терраса. Летом она стояла почти полностью скрытая листьями дикого винограда. Павлуша помнил, как ее строили, хотя тогда ему было чуть больше четырех лет.

Сам сруб дома смотрел окнами на юго-запад, так, что солнечный свет целый день, с восхода до заката, падал в окна. Кухню от комнаты отделял высокий порог, на котором было очень удобно присесть.

В большой части комнаты, считавшейся гостиной, в восточном углу, висели образа. Иисус Христос, Богородица, Серафим Саровский и святой Пантелеймон. Полумрак комнаты почти полностью скрывал их от глаз. Лики освещала маленькая лампадка, огонек которой едва теплился, отражаясь легким мерцанием в серебре окладов. И это неровное, почти неподвижное мерцание делало выражение их глаз живым настолько, что вечером Павлуша немного даже боялся спать на диване. Ему казалось, что Иисус Христос смотрит на него так строго, что хотелось накрыться с головой. Он накрывался и как-то сразу засыпал.

Справа у перегородки стоял двухэтажный сервант, в котором хранилась посуда для праздничных случаев, скатерти и другая утварь про запас. На верхних полках, за стеклянными створками, стояли рюмки, бокалы из стекла, салатницы из хрусталя, переливавшиеся всеми цветами радуги, розетки для варенья и чайный сервиз.

Над сервантом висели настенные часы с маятником, в шкафчике из желтого дерева, покрытого лаком, которые бабушка регулярно заводила маленьким черным железным ключиком. За ходом часов она строго следила и никогда не забывала их подзаводить. Во всем доме стояла такая тишина, что их тиканье слышалось очень ясно.

В доме было тихо и пусто. В кухне гудела невысокая чугунная печка-плита, которая топилась углем. Покрашенная серебрянкой, она грела уже вовсю. Ведро с углем и совок с кочергой стояли тут же. Значит, бабушка уже поднялась, сходила в сарай. Дедушка Павел, хозяин дома, оставил этот мир, когда Павлику исполнился всего месяц, Павлик не помнил деда, но ему рассказывали, что все в этом доме сделано его руками, отопление работало исправно, и печка грела горячо.

Павлуша проснулся около девяти часов утра и рассматривал из-под одеяла дом, деревянный потолок, плетеный абажур, лучи зимнего солнца и как плавают в столбах света крошечные ворсинки, а теплый воздух в комнате то поднимает их вверх, то опускает вниз. А они отражали свет, который падал на них сквозь слегка заиндевевшие стекла окон.

Он прислушивался к тишине, в которой приглушенно, но настойчиво тикали часы. Тик-так, тик-так, тик-так. И из-за этого сама тишина казалась еще более глубокой. Иисус Христос был на месте и все так же смотрел на него. Лампадка по-прежнему едва теплилась. Однако не было страшно, а наоборот, светло, спокойно и радостно.

Долго лежать на диване становилось жарко, и Павлуша выполз из-под толстого ватного одеяла. Дом протопился. Доски пола, совсем теплые, поскрипывали при каждом шаге, а самотканые половички приглушали этот скрип.

Бабушка всегда вставала рано, засветло и первым делом шла в церковь к заутрене. В любое время года, в любую погоду она ходила пешком через старое летное поле, проделывая путь около трех километров, и всегда успевала к самому началу. Она выстаивала в храме всю литургию от начала до конца, возвращалась домой и занималась обычными делами по хозяйству.

Несколько лет тому назад бабушка перенесла тяжелую операцию, такую, что должна была провести в больнице долгий месяц. Но как только она смогла снова ходить, снова стала жить тем же порядком, который сама для себя назначила.

Каждую среду и пятницу бабушка постилась. Она ела с небольшой тарелочки несколько долек жаренной на душистом постном масле картошки, кусочек черного хлеба и пила чай с кусочком сахара, размачивая его в блюдечке. А иногда и без него. До самой глубокой старости она читала без очков газету «Труд» и Псалтирь.

В этот раз была Масленица. Ожидались гости, и бабушка хлопотала в сенях. Павлуша стал умываться холодной водой из цинкового рукомойника с желтым латунным краником. Вода из него текла тонкой струйкой, приятно пахло земляничным мылом.

Уже скоро должны были съезжаться гости, Павлушкины тетушки и двоюродные братья и сестра. Тетя Наташа, самая младшая из сестер, давно помогала бабушке. Павлик, перекусив большим бутербродом с сыром, отправился во двор чистить от снега дорожку, ведущую от калитки к дому. Он возился в снегу с деревянной лопатой, и ему очень нравилось первым встречать гостей, смотреть, как они идут вдоль дома от калитки к крыльцу по расчищенной им тропинке. Гости уже начинали прибывать. Первыми приехали Захаровы: тетя Рита, Галка и Мишка, дядя Вася, следом за ними тетя Зина, самая старшая дочь, со своими сыновьями, Сашкой и Сережкой, дядя Валя, ее муж, Валентин Сергеевич.

Дом постепенно наполнялся гостями, вся вешалка была уже занята шубами и одеждой. Павлуша пришел с морозца румяный, розовощекий, весь в снегу, и тетя Рита дала ему веник и послала на крыльцо отряхивать пальто и валенки от снега. Все были оживлены, шел разговор людей близких, но давно не видевших друг друга. Взрослые женщины были родными сестрами, две из них, тетя Зина и тетя Рита, были москвичками, средняя, мать Павлика, жила в соседнем с поселком городе, а младшая Наталья вместе с бабушкой.

Раскладной стол уже стоял посреди комнаты застеленный белой скатертью и тонкой прозрачной клеенкой с цветочным рисунком. Расставлялись тарелки, в кухне нарезали свежую колбасу, заправляли салаты, все раскладывалось по вазочкам и тарелочкам и отправлялось в комнату, на праздничный стол, который был почти полностью накрыт. На середине стола уже стояла большая тарелка с горкой румяных золотисто-желтых блинов в тончайшую мелкую дырочку, которые непонятно когда успела напечь бабушка. Павлуша любил взять такой блин и посмотреть на просвет в маленькие дырочки.

Уже выставили на стол водку в маленьком запотевшем графинчике со стеклянной пробкой, украшенном полосками – двумя широкими перламутровыми и одной тонкой у горлышка. Тут же был армянский коньяк с золотыми звездочками на этикетке.

Около полудня наконец все угощение было расставлено, и бабушка позвала всех к обеду. Все разместились вокруг большого стола. Встав перед входом в комнату, лицом к образам, она, поправив на волосах белый, в мелкий цветочек платок, осенила себя крестным знамением и тихим, но твердым голосом сказала:

– Господи, Отец наш небесный, Иже еси на небеси, – что-то еще, чего Павлик не разобрал. – Хлебушка насущного даждь нам днесь. – И потом еще что-то, перекрестилась и поклонилась.

– Мам, а почему бабушка хлебушка просит, вон же сколько всего! – изумленно спросил Павлик. Все стоявшие в кухне взрослые рассмеялись, бабушка смутилась, но виду не подала.

– Это бабушка Богу молится, – ответила мама. И сказала что-то уже бабушке, как показалось Павлику, с легкой укоризной. Мама у Павлика была членом коммунистической партии Советского Союза, секретарем партийной организации крупного предприятия, а значит, убежденным атеистом.

– Мам, а Кто такой Бог? – не унимался Павлик. Но взрослые уже поднялись и стали перемещаться в комнату за стол.

Дети сидели вместе со взрослыми. За столом продолжалась беседа, начавшаяся еще в кухне, смех, шутки, разговор. Подали горячее, все выпили по первой рюмке. Помянули деда, помолчали. Затем не спеша продолжили начатый разговор. За разговором пролетело время. Плавно перешли к чаепитию и блинам. Блины подавались со сметаной, с маслом, с вишневым, яблочным и крыжовниковым вареньями.

Пир был в самом разгаре, Павлуша уплетал уже десятый блин, запивая его ароматным черным чаем – из фарфорового блюдечка, чтобы не обжечься. Перед его тарелкой стояли розетки с вареньями, сметана, чашка с ароматным чаем. Чай, его вкус был каким-то особенным, Павлик никогда в жизни ничего подобного не пил.

Его уже никто не замечал, оживление за столом достигло апогея, взрослые смеялись и перешучивались. Дети наелись блинов до отвала, вылезли из-за стола и ушли за перегородку на половину тети Зины, где Галя, двоюродная сестра, организовала игру. Сашка рисовал, Мишка и Сережка занимались какими-то своими делами…

Постепенно день приблизился к закату, бабушка вынесла большой черносмородиновый пирог. На стол снова поставили самовар. Сидели и пили чай в основном женщины, мужчины вышли – покурить и поразмяться. Женщины все говорили о чем-то своем.

Но вот москвичи засобирались на электричку. Тетя Рита, Галя, дядя Валя, тетя Зина, Мишка, Сережка и Сашка отправились на станцию. Родители Павлика также засобирались в дорогу.

Павлик оделся. Надел валенки, пальто, круглую плюшевую шапку, мать подняла ему воротник и повязала шарф поверх воротника, узлом назад. Варежки на резинке были продеты в рукава пальто и свободно болтались. Бабушка накинула пуховый платок, валенки и пошла проводить их до калитки. Прощаясь, мать обняла бабушку:

– Прости меня, если я в чем-то перед тобою виновата.

– Бог простит, – ответила та, и они расцеловались.

В шесть часов вечера было еще светло. Зимний день прибавился, хотя еще морозило. Весна уже приближалась. Павлик попрощался с бабушкой, сел в санки, и они покатились по дорожке вдоль дома, за калитку, мимо гаража тети Зины и дяди Вали, по узкой дачной боковой улице по направлению к аэродрому, старому заброшенному летному полю, которое теперь напоминало огромную заснеженную полярную пустыню. Санки тащились на веревке за отцом. Мать шла сзади, так как тропинка в снегу была протоптана в один след, и санки балансировали на гребнях по бокам, иногда проваливаясь в глубину сугроба и зачерпывая легкий снег носом, словно вездеход.

Они дошли до Ярославского шоссе, потом до архива погранвойск, затем шли лесом. В сосновом лесу было уже темно и страшновато. Деревья, заваленные снегом, в полумраке казались гигантскими чудовищами. Выглянула луна, и длинные сизые тени легли между стволов. Однако отец шел вперед, и можно было спокойно смотреть по сторонам и вверх. Небо было высоким и ясным, глубокого темно-синего цвета, первые звезды умиротворенно мерцали сквозь заснеженные кроны сосен. Павлуша теперь хорошо знал эту дорогу через лес.

Спускалась ночь. Санки легко катились по пушистому чистому снегу. Легкий мороз обжигал щеки и нос. Шарф и шапка вокруг лица покрылись белым инеем.

Вот уже они вышли из лесополосы. Глубокое темно-синее небо рассыпалось крошечными звездочками, и, когда Павлик смотрел на них долго-долго, они рассыпали маленькие тонкие лучики в разные стороны. Небо было огромным-преогромным, и маленький мальчик думал, что где-то там живет Бог. Интересно, какой Он и как Он может дать хлебушка, как об этом просила бабушка? Небо такое огромное, звезды так высоко-высоко. Где Он там живет? И слышит ли Он все то, что мы тут на земле говорим? Так думал Павлик, сидя в санках.

Вот уже пошли навстречу пятиэтажки, город, укрытый снегом, грел и светил окнами квартир. Деревья вдоль улиц стояли все укутанные морозным серебром. Желтые и синие фонари сопровождали их по пути до дома. Вот знакомая улица. Двор с хоккейной коробкой. Подъезд, третий этаж, хрущевская «двушка» с балконом. Сорок четыре квадратных метра…

Уже ложась спать, Павлик все думал: «Интересно, куда деваются люди, когда они засыпают, если им не снятся сны? Ведь мы ничего не видим, когда спим, и даже не чувствуем себя. И хорошо, если завтра утром я опять проснусь и все будет так же хорошо, как сегодня. Но, если я засну вот прямо сейчас, а потом утром уже не проснусь, то куда я денусь? Куда денутся взрослые и вся эта жизнь? Вдруг засну только я и куда-то денусь, а они все останутся здесь, под этим небом, как же они будут без меня? И что, я больше никогда не узнаю, что будет завтра?»

И ему вдруг очень-очень сильно захотелось, чтобы мама срочно крепко обняла и поцеловала его, еще раз…

Ну так, на всякий случай… На память.

Цирк

По телевизору показывали представление в цирке на проспекте Вернадского. На арене выступали дрессированные медведи. Они катались на велосипедах и мотоциклах, лежа на спине, крутили задними лапами тумбы, танцевали под балалайку. Показывали клоунов, акробатов, воздушных гимнастов и канатоходцев. Телекамера часто останавливалась и показывала зрителей, которые завороженно смотрели под купол цирка или весело смеялись над уморительными репризами клоунов.

На арене фокусник распиливал тетю, положив ее в ящик, доставал из цилиндра белых голубей, зажимал несколько платочков в кулак и вытягивал их уже связанными узелками в гирлянду. Мишура и блестки сверкали на коротеньких платьицах гимнасток, на строгих облегающих костюмах акробатов. Представление калейдоскопом сменяло один номер за другим. И вот конферансье протяжно и громко объявил:

– На арене цирка дрессированные слоны под руководством Долорес и Мстислава Запашных!

Санька Коростылев любил смотреть цирк по телевизору. Впервые он был в цирке совсем маленьким, наверное года в четыре. Зимой, после новогодних праздников, профком предприятия, где работала мама Саньки, организовал выезд детей с родителями в цирк. Санька впервые увидел столько народу, цирк тогда ошеломил его, да еще раздавали подарки по билетам, пластмассовые коробочки в виде колокольчиков, полные конфет.

С тех пор слово «цирк» означало для Саньки все, что связано с большим праздником. Сильнее всего тогда его поразило и удивило, как это животные слушаются дрессировщиков. Ведь животные не умеют разговаривать и не понимают человеческой речи. Они только рычат, лают или мяукают, как кот на даче у бабушки. Кот, например, совсем не слушался его и делал только то, что сам хотел. А дрессировщика звери слушаются! И Санька мечтал стать дрессировщиком или хотя бы еще раз поехать в цирк.

В его маленьком подмосковном городке цирка не было, только несколько фабричных клубов и кинотеатр «Чайка». Один раз они с отцом ходили в парк, где расположилось шапито и мотоциклисты ездили по вертикальным стенам. Но дрессированных животных там не было.

Цирк был в Москве. В столице нашей Родины. И надо ехать на электричке целый час, а потом еще на метро, потом пройтись немножко пешком, чтобы наконец попасть в Цирк на проспекте Вернадского.

Грустный клоун в сером берете с пимпочкой и матроске тоже нравился Саньке, он был добрый и играл на скрипке. Он без слов мог рассмешить весь зал. Саньке очень хотелось в цирк. Но родители были на работе, а по субботам и воскресеньям все время какие-то дела.

Санька рисовал цирк. Животных, слонов, собак, акробатов и девочку-жонглершу. Он рисовал себя в образе дрессировщика. Потому что это самый главный человек на арене. Потому что он даже сильнее фокусника. Потому что его слушаются все животные и даже маленький слоненок, который встает перед ним на тумбе на задние ноги и поднимает хобот вверх. Вот он какой, дрессировщик.

Конечно, родители Саньки не могли не видеть, как ребенок любит цирк, как восхищается дрессировщиком слонов, который одним взмахом палочки может поднять на задние ноги животных в сто раз больше себя самого. Игрушечные тигры и зайцы слушались Саньку точно так же, как слоны Мстислава Запашного. На столе отца везде лежали рисунки с клетками тигров, а если в клубе опытного завода шла кинокомедия «Полосатый рейс», то Санька упрашивал мать сходить с ним в кино.

– Мама, а когда мы поедем в цирк? – спрашивал Санька. Мама отвечала, что скоро, и Санька ждал, ждал…

Но вот однажды отец взял отгул. У матери на работе, в профкоме, распространяли билеты в тот самый цирк на проспекте Вернадского, правда в будний день и на дневное представление. Но решено – едем. Билеты были очень удачные: партер, четвертый ряд, прямо у самой арены.

Радости не было конца. Плюшевый мишка, тигр и заяц весь вечер выступали на арене. Можно сказать, впервые Санька отправился спать без капризов. Обычно он канючил: «Ну ма-а-ам, ну еще минуточку, можно я поиграю?» – пока мать строго не загоняла его в постель. Но в этот вечер какие капризы, ведь завтра мы едем в цирк! Нужно, чтобы оно скорее наступило, это завтра.

Санька не заметил, как быстро заснул. Ему снился цирк, где он выступал на арене и слоны вставали на задние ноги пред взмахом его палочки-стека и трубили в хоботы. А восхищенные зрители и все артисты хлопали в ладоши и улыбались ему. Все блистало, играл оркестр, и он кланялся благодарной публике.

Проснулся Санька рано. Сам. Было прекрасное летнее, июльское солнечное утро. Светило горячее солнце, отражаясь в каждом окне пятиэтажки напротив. Мать уже приготовила завтрак. Они с отцом плотно заправились, съели по вареному яйцу с солью, бутерброды, выпили чай и вышли из дому. Пешком дошли до станции, сели в электричку и поехали в цирк. Ярославский вокзал ударил в нос сигаретным дымом, блеснул мраморными лестницами метро.

Здание Цирка на проспекте Вернадского было похоже на большую летающую тарелку, приземлившуюся из космоса. Вот они вошли в эту тарелку, прошли внутрь, сели на свои места в четвертом ряду. Погас свет, и представление началось! В первом отделении все было как по телевизору: дрессированные медведи, собачки, жонглеры и акробаты. Правда, девочка-жонглерша оказалась тетенькой, но на это никто даже не обратил никакого внимания. В перерыве они купили по шарику сливочного мороженого в вафельном стаканчике и прошлись по кругу «летающей тарелки», глядя сквозь стеклянные стены на улицу.

Во втором отделении выступали воздушные гимнасты и тот самый клоун. И вот наконец:

– Уважаемая публика! На арене дрессированные слоны под руководством Долорес и Мстислава Запашных!

Зазвучали фанфары, и на арену, величаво переступая громадными ногами, вышли слоны. На первом сидела тетя во всем белоснежном и ослепительно блестящем, с белыми перьями в прическе, а рядом шел сам дрессировщик с гладко зачесанными назад такими же блестящими волосами. Зрители аплодировали.

Слоны встали на одно колено и склонились перед публикой. Они синхронно танцевали, перекидывали круглые бревнышки, пинали мяч, катали на спине собачек, которые то запрыгивали им на спину, то спрыгивали. Слоны обхватывали тетю хоботами и поднимали вверх, качали ее, как на качелях.

Но вот большие слоны ушли, и на арену вышел маленький слоненок. Санька смотрел во все глаза. Слоненок тоже поднимал разные предметы, ходил по узкой лесенке, и вот он взобрался на небольшую тумбу.

Саньке хорошо было видно слоненка, его хобот, легкий пушок шкуры, ему показалось даже, что слоненок посмотрел на него, и он чуть не окликнул его. Они с отцом сидели так близко, что было видно его глаза и длинные ресницы!

Вот дрессировщик под аплодисменты зрителей подходит к взобравшемуся на тумбу слоненку и..

Ой! Он едва заметным движением быстро и коротко ткнул слоненка в грудь своим стеком!

Что такое? Как это? И слоненок послушно встал на задние ноги. Дрессировщик повернулся лицом к публике, получая свою порцию аплодисментов.

В его правой руке, оказывается, вовсе не волшебная палочка, на ее конце блеснул в лучах софитов простой острый гвоздик!

По мягкой доброй морде слоненка покатилась крупная слеза! Санька зажмурился. Как же так, ему же больно! Он открыл глаза. Мурашки прокатились по затылку и по спине. Санька закричал:

– Что вы делаете?!

Но его крик потонул в грохоте аплодисментов. У него было такое чувство, что этот дядя с зализанными назад волосами тыкает своим гвоздиком не слоненка, а его самого, при этом улыбается во весь рот и кланяется, довольный всем. Саня даже оглянулся. Неужели никто не видел, что он его ткнул гвоздиком? Слоненок же плачет! Но никто, кажется, ничего не видит.

Вдруг слоненок затрубил в хобот, и дрессировщик дал ему что-то из своего кармана. Однако из глаз слоненка все еще текли и текли слезы. От зрачка книзу тянулась отчетливая темная влажная полоса.

«Ему же больно!» – терзался Санька. Он как-то вдруг, сразу возненавидел всех дрессировщиков в мире, но сильнее всего – Долорес и Мстислава Запашных!

– Папа, папа, что же это такое, почему он тыкает гвоздем несчастного слоненка?!

На Саньку обрушились изумление и горечь, разочарование, боль и какая-то тяжелая жалость к бедным животным, которых держат в клетках и мучают каждое представление. Все ради того, чтобы повеселить зрителей. Даже, показалось ему, тот самый грустный дядя клоун потому и грустил, что он-то наверняка давно знал об этом! Саньке сразу захотелось открыть все клетки и выпустить животных на волю, чтобы они убежали к себе домой, в Африку.

Выступление дрессированных слонов было кульминацией представления. После них шли еще какие-то номера, но Санька уже невнимательно смотрел на эти трюки. Ему было ужасно жалко слоненка, который плакал, когда его тыкали острым гвоздиком и он должен был вставать на задние ноги. Эта жестокая несправедливость по отношению к маленькому животному потрясла его. Дрессировщик оказался дешевым обманщиком, который пользовался тем, что зрители не могли разглядеть острый конец его палки, что никто не видел со своих мест, что у него на палке гвоздь, обыкновенный гвоздь!

Домой они с отцом возвращались в четыре часа. Над Москвой раскинулось прохладное летнее небо. На улицах усиливалось движение. Людей стало больше в метро и на площади трех вокзалов. В электричке ехали молча. Всю дорогу Санька молчал и смотрел в окно электрички.

– Ну как? – наконец спросил отец.

– Пап, а почему он тыкал его гвоздиком?

Отец вздохнул и пожал плечами.

– Я ненавижу цирк!!!

Тряпка

– Славка!

– Что?

– Сходи за отцом, пусть домой идет, хватит по друзьям шляться! – крикнула Ленка сыну. – Он у Петра Андреича, в соседнем доме, квартира двадцать шесть.

– Ла-адно…

Славке было пять лет. Валерка, Славкин отец, жил у меня уже третий день. Это было утро воскресенья. Последнее время они часто ругались с Ленкой, вдрызг и до драки. Так что Валерка постоянно у меня ночевал, и мы, по старой мужской традиции, заливали его обиды пивом, водкой или чем было у меня на тот момент. Ему сорок, мне сорок два, Ленке тридцать шесть. И когда-то, когда и я еще был женат, мы дружили семьями, вместе ходили на шашлыки на майские и все такое прочее. Теперь же Валерка использовал мою жилплощадь как убежище.

– Как она меня достала! Нет, ты не представляешь, как она меня зае…ла. Видеть ее не могу. Все – развод!!! – зло гремел на всю кухню Валерка.

Мы безвылазно сидели у меня дома, наверное, уже вторые сутки и разговаривали, в основном о том, какие бабы дуры, как они, сволочи, нас не понимают.

– Она, сука, представляешь, мне говорит: «Пошел вон»! Это мне, мне-е-е!

Он поднял указательный палец у меня перед носом.

На столике в моей тесной кухоньке стояли пивные бутылки, кучками валялась чешуя воблы, припасенной еще с лета… Была там и пара бутылок водки. Духан стоял от сухой рыбы и пивных паров на всю квартиру.

– Вот ты… – Петр сдвинул широкие мощные плечи, а был он метр девяносто ростом, весом под сто килограммов и едва умещался на моей старенькой табуретке. – Вот ты же разошелся со своей мегерой, ведь она же тебя так достала, значит, до печенок! – взял он меня за горло широкой лапой.

– Правильно, – говорю я. – Мужик… – и убрал со своего горла его руку. Надо сказать, что приняли мы изрядно и соображали с трудом. Мы глотнули еще пива.

– Дети… – проговорил Валерка, смочив горло. – Дети, главное, это видят и слышат, как она мне, мне-е-е, такое говорит. – И он грохнул ладонью по столу. Бутылки от удара звонко подпрыгнули.

– Мужик! Ты прав! Валера, ты должен решить это раз и навсегда!

Что решить, я, честно говоря, сам не понимал уже. Но считал своим долгом поддержать и хоть как-то успокоить друга.

– Хочешь, прямо щас оставайся у меня и живи сколько хочешь? Вот прям щас…

– Не-е-ет, нет, – мотнул он головой. – Нет! Я так уйду, я так хлопну дверью, бл…ть, сука, она меня еще вспомнит… Вспо-о-омнит!

Тут в проеме кухонной двери появился Славка.

– Дядя Петя, чего у вас дверь нараспашку? – недоуменно спросил мальчик. – Пап, мамка сказала, чтобы ты домой шел, нечего по друзьям шляться.

Мы с Валеркой сначала уставились на него.

– Воблу будешь? – спросил я.

– Буду, – ответил Славка.

– Проходи, садись.

Валерка молча, грозный, как туча, одним движением руки сдвинул пустые бутылки на другой край стола и освободил место Славке. Славка сел на табуретку, и я дал ему своего, наполовину лущенного леща. Он взял его левой ручкой и стал, обсасывая, грызть вкусную сухую рыбину.

Я продолжал:

– Вот, вот ты тряпка, она же об тебя ноги вытирает! Ну мужик ты, в конце концов, или не мужик? Поставь свою бабу на место!

– Пап, а как это – поставить бабу на место? – спросил любопытный Славик. – Пап, а наша мама – баба? Где ее место?

Тут Валерка посмотрел на сына мутным взглядом. Повисла пауза. Валерка что-то про себя соображал.

– Наша мама не баба, просто устает сильно… А дядя Петя – дурак, не слушай его… Пойдем домой…

Они встали, каждый молча пожал мне руку, сначала Валерка, потом Славик, и вдвоем пошли домой.

Педагогические повести

Бригантина

Пионерлагерь «Рассвет» расположился в бывшей барской усадьбе. К нему от шоссе вела длинная еловая аллея вдоль дороги, уложенной бетонными плитами. Сама аллея была тут еще с дореволюционных времен.

Лето 1981 года выдалось умеренно дождливым, иногда на контрасте случались и очень солнечные, ясные дни. Бывший барский дом использовался под корпус первого и второго отрядов. Другие постройки в усадьбе, которые неплохо сохранились, также использовались под корпуса. Из относительно новых были хозблок, столовая, медпункт с изолятором да административный корпус, где находился кабинет начальника лагеря. На территории была даже танцплощадка и свое собственное футбольное поле. Усадьба стояла на опушке хвойного леса где-то под Загорском, недалеко, по дороге, рядом с деревней то ли Быково, то ли Барково.

Шла вторая смена, середина лета. Каждый день линейки, зарядка. Дежурства по столовой. После обеда тихий час. Днем младшие девочки занимались в кружке кройки и шитья, мягкой игрушки. Мальчики выпиливали лобзиками, или выжигали, или красили фанерку йодом, а потом вырезали разные картинки специальными резцами. Например, Волка из мультфильма «Ну, погоди!» или бригантину на всех парусах. Вечером футбол между отрядами. В лагере было два мопеда и один мотоцикл «Иж-Планета спорт». Но в мотосекцию принимали только мальчиков из первого отряда, и то не всех. На мотоцикле ездил сам руководитель секции, от греха.

Дети в лагере жили по распорядку и почти самостоятельно. Каждый день были завтрак, обед, полдник и ужин. После завтрака обязательно уборка территории. Дежурство по столовой. Советы отряда или дружины. Выпуск стенгазеты, подготовка к игре «Зарница» и КВН. Отряды периодически совершали вылазки в соседний лес за ягодами, вечером – футбол или веселые старты. После ужина – танцы под магнитофон, которым заведовал радист Лёня. Из его усилителей можно было услышать «Смоки», «Чингис-хан», «Бони-Эм», «Эрапшн», Сьюзи Кватро, «Квин», «УФО» и другие популярные группы. В основном медляки. Из советских звучали «Машина времени» и «Воскресение», Юрий Антонов и группа «Аракс». В корпусе первого и второго отрядов имелась дешевая шестиструнная гитара, которую мучили пионеры, мальчики первого и особенно второго отряда, пытаясь подобрать мелодию песни «Дом восходящего солнца» или «Шизгару».

Каждый отряд на Совете выбирал себе название. Первый отряд выбрал название «Бригантина». В прошлом году прошла Олимпиада-80, и лагерь был повсюду украшен символикой Олимпийских игр. В этом году проходил Чемпионат СССР по футболу. И каждый вечер, когда шла трансляция игр по телевизору, в холле первого корпуса собирались все любители футбола вместе с вожатыми, чтобы посмотреть очередной матч. Все дети болели за московский «Спартак»:

– Свет зажегся на табло – гол забил Сергей Шавло! Сережа Шавло! Та-та, та-та, та, та! – очень громко скандировали девочки, хлопая в ладоши.

Надо ли говорить, что вечерний футбол был очень важным событием. Обычно жаркие баталии разгорались между первым и вторым отрядами, первым отрядом и сборной командой персонала и воспитателей. На это первенство собирались посмотреть даже младшие и, конечно же, девочки. Не все из игроков точно знали правила футбола, но каждый обязательно хотел забить гол. Приходили на футбол местные ребята из соседней деревни, и тут же созрела идея провести товарищеский матч между местными и сборной командой первого отряда, воспитателей и персонала лагеря. Все игроки команд, особенно мальчики первого отряда, ругались на поле между собой, если кто-то не давал пас, который просил открытый игрок, или долго «водился» и, наконец, терял мяч. Или если кто-то хотел забить гол сам, бил и не забивал. Самые разгоряченные головы орали друг на друга на грани мата. Но все это полусквернословие на поле им прощалось, потому что как еще выразить свои «взрослые» эмоции, когда так стараешься на виду у всех: девушек-пионервожатых, девчонок и даже всего второго отряда. Если игра оканчивалась вничью, следовала серия одиннадцатиметровых пенальти. Потом все вместе шли по корпусам, готовиться к ужину, с красными рожами, грязные, мокрые от пота, часто играли по пояс голые, чтобы не испачкать или не порвать любимую футболку или рубашку. Жадно пили воду из фонтанчика, мылись холодной водой из-под крана на улице, смывая грязь, пот и прилипшую траву. Ребята падали на кровать в палате и лежали, глядя вверх, в высокий барский потолок с лепниной по краям и в центре, где висела лампочка. Через пятнадцать минут построение на ужин. Ужин в семь часов. После ужина танцы с восьми и до половины десятого – и отбой.

Трое друзей, Цветков Серега, Сашка Ширков и Краснов Игорек, жили в одной палате первого корпуса. На гитаре лучше всех играл Цветков Серега, у него получался и «Дом восходящего солнца», и «Поворот», и «Шизгара». Игорек попробовал пару раз и решил, что гитара – это не его. Сашка же «в детстве» учился музыке и даже ходил в музыкальную школу. Но ему не хватало силы в пальцах и было больно зажимать струны на грифе. Сашка завидовал Сереге белой завистью.

Мальчики все время проводили вместе. Это был не первый год, когда они встречались в пионерском лагере «Рассвет». Они вместе разучивали песни на гитаре, вместе играли в футбол, вместе катались на мопедах, вместе учились крутить нунчаки, вместе ходили на танцы.

Вообще они дружили настолько, что менялись прихваченными из дома конфетами и печеньем из своих чемоданов. Поездка в пионерлагерь, даже если это всего в шестидесяти километрах от Москвы, для пацанов в тринадцать лет – это кусочек самостоятельной жизни, пусть и под присмотром не очень строгих педагогов.

Каждое утро после подъема, когда прозвучит пионерский горн, радист Лёня врубал во все хриплые алюминиевые репродукторы:

Взвейтесь кострами, синие ночи,
Мы – пионеры, дети рабочих.
Близится эра светлых годов.
Клич пионера – всегда будь готов!

И начинался новый день. Пионервожатыми в лагере работали девушки-студентки из педагогического института, которые проходили здесь практику. Всем им было примерно по девятнадцать-двадцать лет. Пацаны никого из них всерьез не воспринимали. Воспитателями были люди взрослые, и, ребятам казалось, даже пожилые, лет тридцати пяти – сорока на вид, закаленные школьные учителя, которые таким образом подрабатывали в летние каникулы, а также отдыхали на свежем лагерном воздухе от городской пыли. В основном женщины, решившие совместить отпуск с работой в летнем лагере. И почти все были со своими детьми. Практически дача в Подмосковье, только без грядок. Питание, проживание бесплатно, плюс зарплата педагога, плюс доплата за кружки. Дети, до двадцати человек в отряде, в нагрузку.

Воспитателем первого отряда был Сергей Николаевич, тридцать семь лет, историк, рано полысевший, но еще моложавый мужчина, бывший старшина морской пехоты Северного флота. Он всегда носил тельняшку под рубахой в сырую погоду, был опрятен, и педагог он оказался от Бога. Он умел найти общий язык с любым подростком, невзирая на особенности характера. Вернее, он умел их, эти особенности, использовать. В его речи никогда не слышалось повелительных ноток. Он умел быть своим и в то же время всегда сохранял определенную дистанцию с собеседником, необходимую ему для руководства. Одним словом – старшина.

Палата мальчиков первого отряда располагалась в угловой комнате первого корпуса. Та самая комната, скорее даже зала, с лепниной на потолке, которую мальчишки изучали, глядя вверх, после обеда, во время тихого часа или после вечернего футбола, лежа поверх одеял, «по-американски», только не в обуви. Грязные подошвы они все же свешивали с краю. Палата была угловой, и из нее выходили, как в песне «Машины времени», три окна:

Я забыл о бурях и о громе,
мне теперь дороже тишина,
и живу я в старом, старом доме,
из него выходят три окна.

Вероятно, по замыслу первого хозяина дома, это был кабинет с высокими, под три метра, потолками, с хорошо сохранившимся широким дубовым паркетом. «Кабинет» был очень просторным, настолько, что в нем умещалось десять коек. Одно боковое окно выходило на юг, а два западных смотрели на опушку леса. И если окна были закрыты, например во время дождя, в палате была идеальная тишина. «Кабинет» имел широкие двустворчатые распашные двери, правда пользовались только одной створкой, вторая была защелкнута на шпингалеты. Конечно, мальчишки никакого внимания на это барское великолепие не обращали. Лазили в окно, сокращая путь с улицы в палату или чтобы лишний раз не попасться на глаза вожатым и воспиталкам. Они сидели с ногами на подоконнике и тренькали на гитаре. Ноги, входя с улицы, никто и никогда не вытирал, обувь перед сном снимали около кровати, оставляя грязные кеды рядом с тумбочкой. Никакие низкие оценки лагерной комиссии, крикливые требования вожатой Светы убраться в палате не имели существенного воздействия. То есть уборка, конечно же, производилась, правда, как говорится, «насухую». Верхний слой пыли и грязи, бросающийся в глаза, размахивался веником, так что подымалась пыль столбом, а к обеду, после прохода комиссии, все возвращалось «на круги своя».

Лагерная жизнь ребят текла своим чередом, пока однажды все не изменилось… Не изменилось и не запомнилось им. Именно этот маленький эпизод, то как «сделал» их старшина, они потом вспоминали всю оставшуюся жизнь, которая разметала их по свету, обременила заботами, семьями и своими детьми.

Однажды погожим летним утром Сергей Николаич в хорошем настроении шел по центральной аллее лагеря. Пионеры были все при деле, каждый с веником, совком, кто-то с граблями, сметали в кучи фантики от конфет и всякий мусор. Вдруг Сергей Николаич увидел Свету, вожатую подшефного ему первого отряда, которая вся в слезах, прячась кустами, почти бежала прочь от него или пыталась не попасться ему на глаза.

– Светлана, стой! – полушутя скомандовал он. – Бегство бессмысленно, сопротивление бесполезно. Предлагаю сдаться.

Света остановилась, быстро приводя себя в порядок.

– Что случилось?

Света замялась – и вдруг разрыдалась не на шутку. В слезах и соплях, всхлипывая, она сбивчиво пролепетала:

– Я бездарный пе-е-дагог! Я ошиблась с профессией, я ни на что не гожусь… У-у-у… Хлюп-хлюп…

– Да в чем дело? Толком объясни! – уже серьезно попросил старшина.

– Мальчишки меня не слушаются… У-у-у… Хлюп-хлюп… В-о-обще-е-е… Пока вас не было, мне начальник лагеря, Дим Димыч, сделал замечание за грязь в корпусе, в палате мальчиков. А я им говорила, я их и просила, и ругала, и вообще! У меня ничего не… не получа-а-ется… Хлюп-хлюп… а уже середина смены-ы…

– Та-а-ак, понятно. Погоди, Свет. Мы этот вопрос разрулим. А сейчас возьми себя в руки, приведи себя в порядок. Вот так. Держись как ни в чем не бывало. Поняла?

– Поняла, – хлопнула она длинными ресницами.

На следующее утро, после завтрака, когда мальчики как бы убирались в своей палате, пыль стояла столбом, сухой лысый веник загонял грязь в углы под кровати, а верхний слой сора был сметен в кучки и на совок, готовый торжественно покинуть помещение, в этот самый момент в открытых дверях появился Сергей Николаевич с двумя ведрами воды и тряпками:

– Так, ребята, с сегодняшнего дня будем мыть полы в палате по-морскому.

Ребята переглянулись.

– А как это – по-морскому? – спросил кто-то стоявший у окна.

– А вот как!

И с этими словами бывший старшина выплеснул ведро воды на пол. Ладно подогнанный, досочка к досочке, дубовый барский паркет принял на себя окат воды, как палуба бригантины. Моментально всплыли кеды, сандалии и даже чей-то носок.

– Бли-и-ин! Ну-у-у Сергей Николаи-ич, что вы делаете! Кеды промокнут! Уже промокли!

– Кеды сушить на улицу, пока тепло. Носки постирать, – невозмутимо ответил старшина.

– А чё теперь делать-то? Грязища вон какая, – возмутился Серый.

Сергей Николаич бросил мальчикам тряпки к ногам.

– Теперь работайте руками, соберите тряпками грязь и воду, отожмите ее обратно в ведро, грязную воду вынести и вылить в кусты. Когда всю грязь соберете, вылейте второе ведро, и так до тех пор, пока паркет не заблестит. Через пятнадцать минут приду – проверю.

Мальчишки не успели сбежать и стояли в воде.

– Рекомендую обувь снять, – уходя, бросил старшина. – А то опять наследите.

Пацаны, чертыхаясь и выражаясь покрепче, проклиная старшину, стали собирать грязную воду тряпками. Вот из-под слоя грязи показался паркет первого, еще серого цвета. Кеды пришлось снять, потому что от них действительно повсюду оставались следы. Затем они вылили второе ведро воды, резиновые подошвы кед были уже чистые. Паркет отмылся легко и быстро. Он оказался матово-желтого цвета.

Стало чисто. Воздух посвежел, от грязи не осталось и следа.

Палата изменилась. Серые, оштукатуренные стены, белый потолок с лепниной, светло-желтый паркет, железные, пружинные, крашенные белой краской кровати. Серо-синие солдатские грубые одеяла с двумя белыми полосами у края «к ногам». Не хватало только абажура на лампочку.

Парни вспотели и раскраснелись от работы. Засученные рукава, взъерошенные волосы. Результат им определенно понравился. Дополнительно они решили отмыть двери и коридор. Палата стала напоминать расположение роты или морской кубрик. Кровати стояли ровно, постели заправлены, одеяла отглажены по-военному. Даже Серый, который по ночам всегда курил в окно и больше всех ругал старшину, теперь орал на всех, чтоб вытирали ноги. Больше напоминать про уборку не приходилось.

С этого дня палата мальчиков получала только «отлично» за порядок, от дежурства никто не отлынивал. Все вытирали ноги. Даже вырезали абажур из ватмана.

Сергей Николаич пришел через пятнадцать минут, в палате не было никого. Ведра и тряпки стояли в коридоре. Мальчишки все вместе убирали прилегающую к корпусу территорию.

Белый танец

Даньку отправили в лагерь на две смены сразу. Первая смена подходила к концу. Те, кто оставался на пересменку в лагере, сдружились по-особому. И хотя они были из разных отрядов и разного возраста, но уже не стеснялись и приветствовали друг друга не только салютом, когда менялись на посту, у флагштока, а и в столовой, и на футбольном поле. Данька немного скучал по дому, в лагере он все уже переделал и переиграл во все игры, и в бильярд – и в настольный, и в такой, настоящий, с костяными шарами. Был еще стол для настольного тенниса и пара лысых ракеток, но его все время занимали старшие ребята, качаться же весь день на качелях с малышней было как-то не комильфо, как-никак почти тринадцать лет, двенадцать лет и восемь месяцев.

Вожатая Люда занималась больше с девочками, или скорее девочки активно занимали все ее внимание так, что с ней тоже было неинтересно. Один раз только удалось сыграть в смешную игру «любишь – не любишь», или, как еще говорят, «съедобное-несъедобное», но и это быстро надоело.

Данька скучал по дому, по друзьям во дворе, хотя понимал, что и их тоже отправили из города, кого в деревню, кого на юг.

И в жизни всегда так бывает, если грядет что-то важное, всегда наступает затишье, вакуум пространства, чувств, желаний, непонятное томление в душе, скука не скука; но даже природа, и деревья в лесу, и небо становятся какие-то другие, каких до того никогда не было или просто раньше не замечалось. А тут даже лужи на асфальте лагерных дорожек зеркалили солнце и облака. И ветер, и даже дождь по утрам – все было каким-то необычным и манило уйти куда-то в лес, в глубину, в чащу, где гомон птиц и переливы солнца на мокрых листьях. И так идешь один, и дышится так легко, и полной грудью, но все равно надышаться не можешь никак, и вроде не думаешь ни о чем или наоборот, хочешь подумать, а ничего в голову не приходит, и как-то беспокойно так иногда, вечерами.

Пацаны ржали между собой, собираясь на танцы, дурачились, кто воротник рубашки поставит, кто рукава закатает по локоть или волосы взъерошит. Но Даньке до них не было никакого дела, и на танцы он не ходил. Дураки конченые, в общем.

Как хорошо сидеть вечером после дождя в пустой палате, когда все уйдут на танцплощадку. В открытое окно дует свежий прохладный подмосковный ветерок, щелкают соловьи, и музыка из эстрадных усилителей совсем не раздражает, хоть там только на английском языке или про любовь. «Смоки» поют «Водки-най-ду». Все мальчики второго отряда очень любили эту песню, всегда дружно выходили приглашать девочек под нее.

– Дэн, ты чего сегодня опять здесь сидишь? – спросил его Пашка. – Пошли на танцы?

– Да не, – это вечное «да не», пойди его разбери. То ли «да», то есть «хочу куда-нибудь уже пойти», то ли «нет», то есть «чёт неохота».

– Ну и сиди, может, яйца высидишь, – подколол его Пашка и с другими ребятами вышел из палаты.

«Пашка, он чувак нормальный, только ехидный, бывает», – думал Дэн. А так они с ним стали лучшие друзья. Когда в столовой вместе дежурили, он никогда не отлынивал.

А еще была Ларка, долговязая девчонка, худющая, как палка, она тоже «свой парень», прически не начесывала никогда, всю дорогу в шортах и кедах, только рубашку на животе завязывала узлом, так, чтобы пупок видно было, как у кубинских танцовщиц по телеку. Волосы – две дохлые косички, два крысиных хвостика. Бантики заплести не во что. Пуговицы на рубашке она принципиально не застегивала, и ей было уже четырнадцать лет. Данька с Ларкой подружился на «Зарнице», когда его «убили», сорвав с плеч оба погона, а у нее шнурок на кеде порвался, он ей тогда свой отдал. Потом они вместе отстирывали свои кеды от лесной глины и сушили на солнышке.

Ларка тоже осталась в лагере на пересменку, только она в первом отряде была. Друзья часто пересекались на уборке территории лагеря. Если бы Пашки и Ларки не было, он бы, наверное, сильнее скучал по родителям. А так… Пашка и Ларка были ребята с юмором. А Ларка даже курить пыталась за сценой танцплощадки.

Ощущение запустения пересменки длилось всего-то три дня. И вот в первый понедельник июля, ярким солнечным утром, снова открылись ворота лагеря и на территорию мягко вкатился красно-белый венгерский «икарус». Дверь по-импортному отъехала в сторону, и на дорожку стали выходить новенькие. Данька в это время шел из столовой в корпус после завтрака. Он увидел автобус издалека, на лобовом стекле стояла табличка со знаком «Осторожно, дети», надпись крупными буквами: п/л «Рассвет», 2-ой отряд. «НИИ… что-то там точприбормаш».

Водитель выгружал чемоданы и сумки пассажиров и пассажирок, новенькие ребята спускались по ступенькам, уставшие от долгой дороги. Данька остановился посмотреть на новеньких, что за народ, как вдруг, как в замедленной съемке на ступени вышла девочка. Скорее всего, ей также было двенадцать лет. Это была «Просто Красивая Девочка», которую он не знал, как зовут, но, видимо, именно это явление природы готовила ему Многообещающая Пустота.

А пока «Просто Красивая Девочка» встала ногами на твердую землю, раскинула руки в стороны, расправив спину, плечи и грудь, и произнесла:

– Ух ты, девочки, кра-со-та-а-а! – и пошла за своим чемоданом, а подружки ее о чем-то весело засмеялись.

Как обычно, весело смеются подружки, то ли от нечего делать, то ли действительно весело и жизнь хороша. Данька впервые обратил внимание на одну особенность женской фигуры. Зачем они носят эти, как их… они что, туда мячики подкладывают? Грудь новенькой представляла собой два маленького размера апельсина, которые могли бы легко поместиться в ладони. Но этот факт впервые был отмечен сознанием Даньки именно в таком ракурсе. Грудь у взрослой женщины была естественна, как у вожатой Лиды, например, и это никогда не смущало его мыслей. И хотя новенькой давно уже след простыл, он совершенно четко держал ее образ перед глазами, пребывая в совершеннейшем оцепенении. Из этого состояния глубокой задумчивости его вывел Пашка, хлопнув по плечу:

– Закрой рот, ворона, кишки простудишь!

Данька вздрогнул.

– Ты чё? – удивился Пашка.

– Я? Я ничё, – равнодушно пожал плечами Данька. Он всегда был серьезен. Мысль о новенькой незнакомке его отпустила, но предательски спряталась и притаилась где-то в глубине мозга. Данька напустил на себя безразличный вид, чтобы Пашка, этот болтун, не начал над ним издеваться в своей манере.

Пашка ненавидел девчонок и всегда при случае старался подколоть Ларку, обзывая ее дылдой, оглоблей или за глаза «доска, два соска». Прямо он ей это говорил иногда и с безопасного расстояния, так как можно было огрести по чайнику. Ларка злилась и почти всегда гонялась за Пашкой, чтобы дать ему пендель. Но он бегал быстрее и как-то юрко уворачивался. Так что за первую смену счет между ними был четыре – два в пользу Пашки. Поэтому Данька сомневался, стоит ли рассказывать Пашке про свое впечатление от новенькой «Просто Красивой Девочки». И они пошли вдвоем в корпус. В палате ребята перекинулись в карты в дурака. Начали сдавать третий кон, как вдруг мимо палаты пробежала Светка Примогенова и крикнула в дверь:

– В двенадцать ноль-ноль построение отряда на перекличку!

Данька снова вздрогнул, это означало, что он уже совсем скоро узнает, как зовут новенькую. Пашка это заметил:

– Ты чё?

– Фу, дура, Пургенова, – огрызнулся Данька.

– Давай, сдавай, лапоть, – расхохотался Пашка.

В двенадцать ноль-ноль, перед обедом, вожатая Люда построила своих пионеров и, дав команду «Равняйсь! Смирно!» и отсалютовав, начала перекличку второго отряда. Данька был высок для двенадцати с половиной лет и стоял в строю впереди, по росту. Он был выше новенькой. Очередь дошла до него:

– Кораблев Данила?

– Здесь!

– Широв Павел?

– Здесь!

– Примогенова Света?

– Здесь!

Теперь подошла очередь новенькой.

– Светлова Евгения?

– Здесь! – задорно откликнулась «Просто Красивая Девочка».

«Ее зовут Евгения Светлова – красиво», – подумал про себя Данька.

– Можно тебя называть Женя? – дополнительно спросила вожатая Люда.

– Да, – просто ответила та.

«Итак, Светлова Женя, Женька, Евгения», – Данька поймал себя на мысли, что перебирает ее имя на разные лады. И фамилия у нее была нормальная, даже красивая – Светлова. Не какая-нибудь там Пеньтюхина или что-нибудь в этом роде. Дело было не в фамилии, конечно же, Данька еще не читал тогда Чехова и не мог знать, что в человеке должно быть все прекрасно, и так далее, но он интуитивно тянулся к прекрасному, искал его, его душа искала в природе, в людях, в товарищах. Только он сам еще не мог это нормально самому себе объяснить. А дети часто бывают жестоки и придумывают всякие клички, как Пашка, например, который обзывал Примогенову Пургеновой. Данька был готов встать на защиту Светловой, если это понадобилось бы. Но слава богу, если можно было бы думать о боге советскому пионеру, этого не потребовалось.

«Светлова, вполне себе фамилия. Какие иногда в пустую голову мысли лезут! – разозлился на себя Данька. – Лапоть!»

С этой переклички и началась вторая смена. Данька знал всю программу и мог отлынивать от скучных мероприятий. Но однажды на линейке вожатая Людочка сказала:

– Кораблев, Васильев, Синицына, Светлова – дежурные по столовой.

Четверка отдала салют.

Светлова и Синицына были новенькими, а Данька и Сашка Васильев уже несколько раз дежурили по столовой. Нужно было помогать поварам накрывать столы и потом сортировать грязную посуду, ложки отдельно, вилки отдельно, тарелки и стаканы в разные лотки. А если на обед или на ужин готовили картофельное пюре, то сперва нужно было выковыривать глазки из очищенного картофеля после картофелечистки. На этот дело отрядили Даньку и Светлову, а грязную посуду сортировали Васильев и Синицына.

– Что с ней делать? – спросила у Даньки Светлова, когда они сели перед целой ванной очищенных картофельных клубней.

– Глазки выковыривать, – сухо и деловито ответил Данька. Это был самый первый их разговор.

Данька взял нож и показал Женьке, как нужно выковыривать глазки. Острием ножа, как отверткой, начал он выкручивать черные точки, а потом бросал чистые клубни в большую кастрюлю с водой, стоящую рядом. Скоро выяснилось, что Светлова не была белоручкой и чистила картошку даже быстрее него.

– А давай наперегонки, кто быстрее свою кастрюлю начистит, тому… тому…

– Компот, – поддержал Данька.

– Идет – компот, – согласилась Женка.

Победила Женька. И, как договаривались, Данька за ужином отдал ей свой компот. Она отпила половину и сказала:

– Спасибо, больше не хочу…

Данька везде участвовал, где участвовала Женька, даже стал ходить на танцы вечером. Танцевать он не умел и сидел все время на лавке, в жидкой тени, просто слушал музыку, терпеливо кормил комаров, смотрел на пацанов, которые дурачились и горланили припев «Вотки-най-ду!». Радист Саша, скорее всего, был тайным членом ордена иезуитов, потому что «Вотки-най-ду» ставилась им почти в самом конце танцевального вечера и была своеобразной кульминацией. Данька между делом смотрел, как танцуют девочки и Светлова Женька, которая приходила на танцы в техасах клеш и туфлях на квадратном каблуке, всегда аккуратно причесанная. Дети танцевали в кругу или в нескольких, где были или только девочки, или смешанные группы. Зависело от музыки, которую заводил радист Саша. На ура шли «Бони-М» и «Чингисхан», мальчикам нравились «Смоки» и «УФО», особенно их «Белладонна». Многие ребята под эту песню приглашали девчонок на медляк.

В программе вечера был еще один момент. Объявлялся белый танец, и вожатая Людочка приглашала воспитателя первого отряда Сергея Александровича, а воспиталка третьего отряда – старшего пионервожатого Алёшу, Алексея Гудкова, комсомольца и студента-заочника пединститута. Радист Саша обычно говорил в микрофон:

– Объявляется белый танец – дамы приглашают кавалеров!

И смелые девчонки в ответ приглашали тех мальчиков, которые танцевали с ними «Белладонну», демонстрируя таким образом свою симпатию.

Однажды Данька спросил у Пашки:

– Слышь, а чё такое белладонна?

– Трава такая, в наших лугах растет, нанюхаешься – голова будет болеть, Тетя Шура из столовой своей внучке строго-настрого говорила, следи за козой, чтобы она белладонну не ела, а то молоко горькое будет, – не задумываясь, ответил Пашка.

– А почему английский ансамбль про нашу траву поёт?

– Да наркоманы они там все, а песня медленная, грустная, со страданием, мужик поет: «О, белладонна! Ля-ляля, ля-ля…», понял?

– Понял, песня-то про любовь?

– Ну да, он поет, что влюбился так, что башка болит, как от белладонны, а может, он ее с горя нюхает, назло ей, понял?

– Да понял, чего орать-то…

Даньке все больше нравилась Женька, и то, как она одевалась, и как танцевала. Он смотрел, как пацаны из первого отряда танцуют с девочками «Белладонну», как девчонки кладут им руки на плечи, как некоторые пары танцуют совсем близко, а другие на расстоянии. Одни девочки обнимают парней, другие почти висят на шее или прижимаются. «Вообще-е!»

Как правильно и прилично танцевать, Данька никак не мог разобрать. И была еще одна вещь, подумать о которой ему было странно или даже страшно и где-то в глубине души приятно одновременно. Что будет, если случайно коснуться… ну это, как ее, их… Ну, в общем, страшно подумать что. И он боялся, что кто-нибудь заметит и может посмеяться над ним, над его реакцией. Ситуация была нестандартная и совсем новая для него. А вдруг она оскорбится или что-нибудь в этом роде. Он часто видел в кино про любовь, как женщина давала пощечину мужчине, который ее обнимал и потом целовал, а та, в кино, вырывалась и давала ему эту самую пощечину. Потом, в кино, правда, все между ними было хорошо, он ее спасал, и она его сама целовала.

Однако перспектива получить пощечину при всех его как-то напрягала, потому что Пашка, например, мог по этому поводу очень сильно съязвить. Данька был растерян и смущен… или что-то в этом роде. В каком роде, он не знал, но ему казалось, что, когда у него в голове клубятся такие мысли, все смотрят прямо на него и ржут, а чего ржут, непонятно. И девчонки особенно. Он старался не думать обо всем этом, но получалось только хуже, и он стал плохо спать.

Данькин интерес к Светловой не остался тайной для девочек. Но все делали вид, что ничего такого не замечают и не видят. Только этот «Заговор Света» вызывал почти у всех девчонок второго отряда частые приступы неконтролируемого дурацкого смеха, а некоторые из них даже краснели щеками, ушами или веснушками. Была изучена со всех сторон его манера отвечать неопределенно: «Да нет», и за глаза, а спустя некоторое время и в глаза стали называть его «корнет Данет», намекая гусарским званием корнета на его романтическое настроение, а словом «Данет» высмеивали его нерешительность. Данька, конечно же, был поглощен своими мыслями и относил все эти насмешки на счет их глупости. Он делал вид, что с Женькой Светловой они просто товарищи по отряду и для него в ней нет ничего особенного и такого, чего бы не было в остальных девочках. Уже пролетела первая треть смены, но он так и не пригласил ее ни разу на «Белладонну».

И наконец в один прекрасный вечер после теплого вечернего дождичка то ли звезды так встали на ясном июльском небе, то ли напряжение в Великой Пустоте достигло апогея, то ли самой Светловой что-то наконец «показалось». Только когда в этот раз Саша-радист объявлял белый танец, Светлова встала со своего места на лавочке напротив, где она всегда садилась с подружками, а Данька почему-то думал, что он подальше от нее и незаметен, прошла через всю танцплощадку, и подошла прямо к нему, и… Протянула руку! К нему!!!

В этот самый момент, пока она грациозно шла через всю, как ему казалось, пустую, огромную как Вселенная, танцплощадку, словно плывя в космическом пространстве… с ним что-то случилось. Сердце бешено колотилось. Ему показалось, что все, абсолютно все, смотрят на него, и эти взгляды сжигают его заживо. Он на секунду замер в оцепенении, как будто раскрыта его страшная тайна и сейчас его будут судить. И казнят.

«Нужно бежать!» – стрельнуло в голове, и, ни на кого не глядя, Данька вскочил и ломанулся прямо через кусты, бегом в темноту, по направлению к корпусу второго отряда. Очнулся он уже у двери спальной палаты мальчиков, и первая мысль его была: «Что теперь будет?» Но думать об этом уже было слишком невыносимо. Он быстро разделся и лег в постель, укрывшись с головой. Минут через пять за ним в палату вбежал Пашка, а следом вожатая Людочка.

– Дань, Данила, – позвал тихо Пашка, потрогав Даньку за плечо.

– Кораблев, ты уже спишь? – спросила Людочка.

– Спит, – твердо ответил Пашка.

И они вышли из палаты.

«Что же будет завтра? – с ужасом думал Данька. – Бл-и-и-ин, вот дурак, ду-урак, блин!»

Он не слышал смеха за спиной, не видел ни одного косого взгляда. Это все он сам себе накручивал, надумывал.

Он притворился спящим и боялся, что сейчас войдут пацаны и будут его обсуждать, издеваться над ним. Но когда все вернулись, то стали привычно готовиться к отбою, никто на него не обратил никакого внимания.

На самом деле в лагере никто никогда не запрещал уходить с танцплощадки, и мальчишки и девчонки ходили туда-сюда и даже бегали иногда вокруг деревянной, дощатой эстрады и даже забегали к Саше-радисту в рубку, чем постоянно его злили. Музыка звучала достаточно громко, так, что действительно приходилось иногда кричать, чтобы тебя услышал сосед по лавочке, особенно если вы сидели рядом с колонками. Все, кто были в тот момент на площадке, были заняты самим действом, то есть танцевали, и свидетелей панического бегства Даньки было всего несколько человек. Друг Пашка, который сидел рядом с ним, на лавочке, Светлова Женька, которая не поняла, что произошло, пара ее подруг из нового заезда и вожатая Людочка, которая решила, что у него понос. И еще один человек – Ларка, которая танцевала белый танец с какой-то девчонкой, тоже из первого отряда, тоже некрасивой, и случайно увидела эту сцену.

Пашка опешил от такой странной реакции друга, так как сначала он засмотрелся на Светлову, думая, к кому она идет, а оказалось – к Кораблеву, а потом на Кораблева, который рванул ни с того ни с сего через кусты. Все произошло настолько быстро, что Светлова даже не успела удивиться такому странному поведению парня. Она, пожав плечами, повернулась и взяла за руку Васильева, который тоже обалдел и не успел ничего сообразить, а Светлова Женя уже вывела его в центр танцплощадки, и он вынужден был обнять ее за талию, но старался держаться от нее на пионерском расстоянии.

А Пашка побежал за Данькой, сам не зная зачем. Он все понял. Но как и что надо сказать и вообще что говорят в таких случаях другу, он не знал и поэтому просто побежал за ним. Вожатая Людочка скорее педагогическим инстинктом, нутром почувствовала что-то, но решила, что это дизентерия, не дай бог, и, убедившись, что все нормально, ребенок перевозбудился и ему нужно отдохнуть, вернулась к Сергею Александровичу и сказала, что все в порядке.

Танцы закончились, все разошлись по корпусам пить вечерний кефир и спать, спать по палатам. Ровно в двадцать два тридцать. Саша-радист поставил «Отбой!», и лагерь погрузился в тишину и темноту. Пашка принес кружку кефира и поставил Даньке на тумбочку.

– Дань, а Дань, – позвал он его шепотом.

Данька молчал. Он лежал лицом к батарее, укрывшись с головой. Словно спрятался от всего мира. Но Павла он прекрасно слышал.

– Дань, ты чё, в Светлову втюрился? – почти язвительно, как умел только он, кольнул в самое живое.

– Да ничё я не втюрился, – вскочил на кровати Данька и резко повернулся к Павлу.

– На вот, сухариков с кефиром поешь, я специально на кухню бегал, у тети Шуры выпросил. Из белого хлеба, как ты любишь, – заботливо сказал друг.

Данька послушно взял кефир с тумбочки и захрустел сухарями.

– Ты завтра где убираешься? – задумчиво спросил Данька.

– Я танцплощадку подметаю и за сценой, – ответил тот.

– Давай махнемся, а то мне главную аллею второй раз неохота, – деланно безразлично произнес Данька.

– Давай, мне не жалко, – охотно согласился Пашка.

Конечно, весь ужас происходящего был только в его голове. Но Данька был уверен в том, что завтра весь лагерь будет знать о его позоре. Однако ни на зарядке, ни на линейке, ни потом, когда шла речь о том, кто где будет приводить территорию в порядок, ничего особенного в отношении Кораблева высказано не было, и, когда вожатая Люда распределяла территорию для уборки, Пашка поправил ее, что он поменялся с Кораблевым, сцену и танцплощадку на главную аллею. И все. Данька все же не мог дождаться, когда можно будет взять совок и веник и скрыться с глаз долой, подальше, особенно от карих глаз Светловой. Он был уверен, что теперь «точно все кончено». Женька ходила, как ему казалось, с безразличным видом, и только теперь он понял, почувствовал, что раньше, когда он разговаривал иногда с ней, она ему улыбалась, а теперь, если они и пересекались, то она просто с ним разговаривала, и все. И какая же это разница! До сих пор над ним никто не посмеялся и не пошутил на эту тему. Даже Пашка, а он тот еще гад. И Дэн понемногу успокоился. Нужно было как-то исправить ситуацию, и быстро. Но как?

Тут он вздрогнул от неожиданности, так как был уверен, что он в абсолютном одиночестве. За сценой утром самое пустынное и тихое место, танцплощадка была в самом дальнем углу территории лагеря.

– Ты чего, танцевать не умеешь?

Данька замер на секунду и повернулся на голос. Перед ним стояла «дылда» и «кубинская танцовщица» Ларка.

– Не умею, – ответил Данька. Бояться было нечего, да он уже устал бояться и находился в легкой апатии, вяло реагируя на происходящее. Ларка, жуя травинку, пристально посмотрела на него:

– Это фигня, хочешь научу?

– Научи, – и в его серо-стальных глазах блеснула надежда.

– Ну-у, быстрые лучше всего танцевать треугольником, ставишь ноги так-так и так, теперь то же самое, только выворачивай немного носок. Попробуй.

Данька попробовал. Ларка показывала па, а он повторял за ней, синхронно, она даже пыталась напевать что-то вроде «Санни, ля-ля-ля ля-ля, угу-угу, Санни м-м-м, ай лав ю-у-у!»

– Но вообще-то сначала надо просто считать. Раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три…

Данька начал считать, почувствовал ритм шагов и даже слегка расслабился.

– Ну, понял? – наконец, спустя пятнадцать минут, спросила Ларка.

– Понял, а медленный? – осмелев, спросил Данька.

– Медленный есть два варианта, по-пионерски и нормальный.

– Ну-у, это, давай пока по-пионерски…

– Смотри, подходишь вот так, берешь за руку, выводишь в круг, руки на бедра кладешь, вот так, – и она показала, как это все проделывать, и положила руки ему на бедра.

– На ногу мне не наступай, ноги ставишь через одну, одну снаружи, вот так, другую внутри, между моих ног, вот так. Понял? И высоко не поднимай, не топай как слон.

И они сделали несколько па за сценой. Совок и веники валялись в стороне.

– А теперь ты меня так возьми, – серьезно сказала Ларка, и Данька подчинился. Между ними возникла какая-то взаимосвязь. И ему стало жарко. Ладони вспотели. Перед ним с новой силой встала старая проблема, Ларка была почти на голову выше Даньки, и получалось, что смотрел он ей прямо в незастегнутую рубашку в клеточку, ее любимую ковбойку, под которой была только белая кожа и коричневая родинка внизу шеи. И он смотрел на эту родинку и не мог оторваться. Так они топтались без музыки на месте минут пять. Ларка наконец спросила его:

– Ну, понял? Ничего сложного.

Данька очнулся.

– Понял, – буркнул он. И тут же, подумав, что она сейчас уйдет, спросил:

– А это, по-нормальному как, не покажешь? – и сам удивился своей наглости.

– Да это еще проще, – ответила Ларка, – только мне немного неудобно будет, я тебя выше, но все равно поймешь. Смотри… Можно так, – и она положила руки ему на плечи.

– А ты свои положи вот так. Одну сюда, другую выше по спине. Или вот еще вариант, две руки на бедра, пониже чуть-чуть… Это слишком низко, – и она поправила его руки.

– Прижми меня ближе. Да нет, не так сильно. Чуть-чуть. Вот. Это другое дело. Сечешь? Да из тебя великий танцор выйдет, Дань, – засмеялась она. – Пригласи меня сегодня на танец. Пригласишь?

– Приглашу, – Данька был весь мокрый от пота. Но появилась уверенность.

– Ладно, пошла я, а то меня Сергей Александрович заругает, что я отлыниваю. Пока.

Она развернулась и ушла. Данька остался один. Он еще раз, пока его никто не видел, как бы обнял невидимую Светлову и протанцевал с ней несколько па.

Светлова Женька была все время занята чем-нибудь и не обращала внимания ни на Кораблева, ни на то, что он вышел танцевать в круг. Даже Пашка удивился. То, что он пригласил Ларку на «Белладонну», казалось, не трогало ее, Женька продолжала улыбаться всем, кроме него. По крайней мере, ему так казалось. Прежней, едва наметившейся дружбы не получалось. И Данька решил, что нужен какой-нибудь подвиг, как в кино.

«Зарница» уже прошла. Дежурить по столовой они вместе больше не попадали. Выиграть у нее в бильярд или настольный теннис нечестно, может, она и играть-то не умеет. Надо ее в настольный теннис научить играть! Но как?

Оставался футбол. Как раз по плану лагеря был намечен традиционный товарищеский матч между сборной первого и второго отрядов пионерлагеря «Рассвет» и первого и второго отрядов пионерлагеря «Гайдаровец», давних противников «Рассвета» по футболу.

В сборную лагеря набирали по росту, и Кораблев попал в команду. Девочки первого и второго отрядов отправлялись в «Гайдаровец» болельщицами. Мальчишки первого отряда «забили» места форварда и полузащитников, роли защитников достались мальчикам второго отряда, место вратаря было вакантным.

Пашка сначала повозмущался по этому поводу, но потом согласился и защитником, Васильев тоже. Никто не хотел быть вратарем. В конце концов вся ответственность на нем.

Изначально Данька хотел быть форвардом, забить гол «гайдаровцам» или пару мячей и таким образом, прославив лагерь, получить прощение Светловой. Но оказалось, что быть ему вратарем, и это совсем другое дело. Отказаться было невозможно. Он вышел немного вперед и уверенно произнес:

– Я буду вратарем.

Ребята и физрук посмотрели на него и переглянулись.

– Пойдем на поле, надо посмотреть на тебя, – недоверчиво проговорил физрук.

– Все на поле, – дал команду Серега Цветков, капитан из первого отряда.

Данька надел перчатки и встал на ворота. Били одиннадцатиметровые, угловые и «примерные» штрафные. Из двадцати ударов Данька взял пятнадцать. Восемь одиннадцатиметровых, два угловых и все штрафные. Результат был приличный. В прыжке он почти доставал до верхней перекладины ворот. Девочки первого и второго отрядов смотрели на тренировку. Среди них Данька увидел Светлову. Значит, она тоже поедет. И он старался изо всех сил.

На следующий день подъехал львовский автобус. Одиннадцать человек команды, двое вожатых первого и второго отрядов, Сергей Александрович и физрук после завтрака расселись в автобусе и выехали в «Гайдаровец». В программе визита общая линейка, обмен вымпелами, ответный товарищеский матч по футболу, обед в гостях, отъезд.

Светлова села у окна, Кораблев вместе с Пашкой – в том же ряду, у прохода, но Женька все время смотрела в окно или смеялась с подружками. Девочки первого отряда взяли гитару и пели всю дорогу. В «Гайдаровце» быстро закончили торжественную часть и стали готовиться к матчу.

Первый тайм прошел достаточно нервно. Команда «Рассвета» не успела сыграться, да и поле «Гайдаровца» нужно было изучать по ходу игры. Короче, «гайдаровцы» получили преимущество, и они четыре раза серьезно беспокоили ворота Кораблева, но он взял все мячи. И ребята собрались. Девочки на трибунах переживали не на шутку. Один раз Кораблеву удалось перехватить восхищенный взгляд Светловой, когда он взял очередной мяч. Первый тайм окончился со счетом ноль – ноль. Пацаны потянулись к фонтанчику пить.

– А ты здорово играешь, Кораблев, – услышал Данька за спиной, когда наклонился к фонтанчику. Он оглянулся: сзади стояла Женька и улыбалась ему. Данька ничего не ответил, только еще больше сосредоточился.

Во втором тайме «гайдаровцы» выдохлись, и «Рассвет» перешел к атаке, при этом Кораблев часто оставался один, без защиты, и это было опасно внезапными проходами форварда «гайдаровцев» один на один. Пару раз он уже оказывался в офсайде. Но первыми забили «рассветовцы» – один – ноль. Трибуны «гайдаровцев» засвистели, больше на своих, и те разозлились и рванули в контратаку. До конца игры оставалось двадцать минут. Вот Пашка отобрал мяч у прорвавшегося было полузащитника «гайдаровцев» и быстро прошел с мячом по правому флангу, вышел на вратаря один на один и красиво, издевательски обманув его, спокойно вкатил мяч в пустые ворота.

Два – ноль, впереди «Рассвет». Девочки на трибунах радостно прыгали и обнимались. Но на поле градус напряжения повышался, второй год подряд «гайдаровцы» проигрывали «Рассвету». Первый раз на их поле, теперь дома, на своем… «Гайдаровцы» рванули в атаку с новыми силами. За десять минут до конца матча им удалось организовать выход форварда один на один с Кораблевым. Данька видел, как Пашка обвел их вратаря, значит, они попытаются тоже что-то сделать, оригинальное. И он решил рискнуть, сыграть на опережение. Когда форвард «гайдаровцев» приблизился на одиннадцатиметровую отметку, он выбежал из ворот навстречу и прыгнул на мяч, схватив его руками. Форвард как раз собирался пробить и уже не мог остановиться. Данька сыграл на опережение, но форвард пробил. Только не по мячу, а по пальцам, обхватившим мяч. В суставах что-то хрустнуло, в глазах мелькнули искры от резкой боли, но Данька крепко обнял мяч и свернулся калачиком. Кричал ли он, он не помнил, но игру остановили, на поле выбежал физрук «Рассвета» и стал разжимать ему руки, снимать перчатки, и Данька пришел в себя, только когда физрук вставил выбитые из суставов пальцы на место. Тут подоспела медсестра из «Гайдаровца» с нашатырем и заморозкой.

– Ты еще на скрипке играть будешь! – услышал Данька испуганный голос физрука и открыл глаза. И первое, что он увидел, были карие глаза Светловой, полные крупных слез и возмущения.

– Доиграть сможешь? – спросил физрук.

– Смогу, – ответил Дэн.

– Давай, осталось пять минут продержаться, дополнительное время. Мы тебя прикроем, – обнадежил Пашка.

Данька встал, взял мяч, но пальцы еле держали, и он выбил его на другую половину поля. Полностью прикрыть его все же не удалось, форвард и полузащитник «гайдаровцев» на последней минуте разыграли комбинацию и обошли защиту «Рассвета», форвард пробил навесом, на этот раз под перекладину ворот. Данька все видел, все правильно рассчитал, прыгнул, взял мяч, но пальцы не удержали из-за ноющей боли. Мяч выскользнул и упал в сетку в створ ворот. Два – один. Он пропустил. «Гайдаровцы» ликовали. Гол престижа был забит. Оставалось играть всего одну минуту, досадную минуту, и прозвучал финальный свисток.

После матча Даньку осмотрел гайдаровский доктор с бородкой, похожий на Айболита. Переломов диагностировано не было, но повязку он все-таки наложил. На дружеском обеде Светлова уже сидела рядом с Кораблевым, а ее подружки то и дело хихикали в ладошку непонятно с чего. Все пацаны, члены команды, отдали свои яблоки Кораблеву, десять штук.

– Поправляйся, старик, – с уважением сказал капитан Серега Цветков. – Мы бы не обыграли «гайдаровцев», если бы не ты.

И Светлова все это слышала. Он был прощен. Обратно она ехала также у окна, но место рядом с ней было свободно, и Данька спросил:

– Можно с тобой?

– Можно, – ответила Светлова и улыбнулась, взяв его кепку, полную яблок. И хотя они ехали молча, Женька была в этот момент очень красива. Может быть, она поняла, что Кораблев так рисковал из-за нее, рисковал своей репутацией. Что он не трус.

Вечером снова были танцы. Мальчики первого отряда ходили героями и танцевали со всеми девчонками подряд. Заиграла «Белладонна». И тут Пашка неожиданно приглашает Ларку на танец! Ва-а-ще!

На той стороне стояла Светлова одна. И Данька пошел к ней. Сердце его снова забилось очень сильно. А вдруг она все-таки откажет? И, проходя мимо Пашки и Ларки, которая прижалась к нему совершенно бесстыдно, он вопросительно посмотрел ей в глаза.

– Иди, иди, Ромео, – и она улыбнулась ему. Или, может, потому, что Пашка танцевал, весь красный и потный.

Данька подошел к Светловой и взял ее за руку. Она не сопротивлялась, а улыбнулась и пошла за ним в центр круга. «Белладонну» они танцевали по-пионерски. «Водки-най-ду» – уже ближе. Потом было несколько быстрых: «Санни» «Бони-М», «Москау» «Чингисхана», еще что-то, Лев Лещенко, кажется: «Ты помнишь, плыли в вышине и вдруг погасли две звезды…»

На пару минут музыка кончилась. Саша-радист переворачивал бобину на магнитофоне. И вот он произнес в микрофон:

– Объявляется белый танец. Дамы приглашают кавалеров!

Вожатая Людочка пригласила Сергея Александровича, Ларка пригласила Пашку, девочки первого отряда разобрали своих мальчиков. Данька Кораблев смущенно смотрел в ту сторону, напротив, где навстречу ему плыла Светлова в легком летнем мини, с распущенными волосами и всеми рельефами своей фигурки.

– Дань, можно тебя пригласить?

– Да, – взволнованно ответил он и зачем-то пригладил волосы набок. Она вывела его в самый центр площадки, между другими парами. Обняла его по-взрослому, положив руки ему на плечи. Она была в туфлях на высоком квадратном каблуке-платформе, и ее глаза оказались прямо напротив его. Даньке пришлось обхватить ее хрупкую фигурку, как учила его Ларка, одной рукой за спину, другой чуть ниже талии. И он вдруг почувствовал, какие сильные и большие у него руки и какая Светлова хрупкая и худенькая! Он почувствовал грудью ее выпуклости, и уши его предательски покраснели, но Светлова не отстранилась, а только спросила:

– Рука болит?

– Немного, – честно признался Данька. Рука сильно ныла, но он гордо снял повязку перед танцами.

И Светлова прижалась щекой к его шее. «Странно, – подумал Данька, – ничего такого в этом нет. Какой же я дурак!»

Что подумала Светлова, останется секретом. Только весь остаток смены они больше не расставались и танцевали только вдвоем. Подружки Светловой больше не ржали. Ларка подружилась с Пашкой и сплела себе и ему венки из полевых цветов, так, что Пашка целый день в нем ходил. А ночью они пошли на мост через речку и бросили эти венки в воду. И Примогенова, кажется, видела, что они целовались после отбоя…

* * *

С тех давних пор прошло тридцать пять лет. Следы моих друзей затерялись. Все изменилось. Танцы под магнитофоны и ансамбли сменили дискотеки, на смену им пришли ночные клубы, где в программе не только коктейли, но даже стриптиз. Пионерских лагерей больше нет. Есть молодежные центры. Юноши теперь больше не ухаживают за девушками. Современные молодые люди могут поехать на уик-энд за границу, если есть средства. И это романтично, не спорю. Девушки стали более раскрепощенными, и поговаривают, что они теперь сами платят за себя в ресторанах, даже если их пригласил молодой человек. Исчезла сама форма медленного танца, предполагавшая первую близость. Канул в прошлое и белый танец…

Единственное, что осталось неизменным, – это все тот же свежий легкий летний прохладный ветерок после дождя. Он все так же бесшабашно залетает в открытое окно. Шелест зеленой лесной листвы, теплые капли дождя, ночные переклички соловьев, закат вечерами… Полевые цветы все те же…

И то же затишье, тот же вакуум пространства, чувств, желаний и такое знакомое томление в душе…

Письма

Время летит, и мы, люди, бежим. Развитие технологий коммуникации упразднило перо и бумагу, сократив время, заменив чувства и мысли на скобочки и точки в смартфоне. Так что вполне можно спрятаться за символы. Понимай как хочешь. А что на самом деле чувствует человек, большой вопрос.

Другое дело письмо. На бумаге. Письмо другу, или девушке, или письмо девушки своему другу. Чувства и мысли, выраженные на бумаге аутентичным почерком, звучат иначе. Для этого нужно потратить время.

Однажды, при совершенно обыденных обстоятельствах, ко мне в руки попала пачка чужих писем. Старые, пожелтевшие конверты, перевязанные суровой бечевкой, лежали на подоконнике мезонина заброшенной подмосковной дачи, которую я снимал на лето, пока искал новую съемную квартиру. Я обратил внимание на них случайно, когда решил отнести старый хлам из моей комнатушки на чердак.

Читать чужие письма неприлично… Однако существуют опубликованные переписки, например Екатерины II и Вольтера, и люди их изучают. Письмо Татьяны в «Евгении Онегине» – шедевр поэзии… Хотя это лишь выдумка Александра Сергеича.

Одним словом, люди читают чужие письма все равно. Так, от нечего делать, я, смахнув пыль со старых конвертов, развязал бечевку и погрузился в чтение – из чисто археологического интереса. Письма были адресованы некоему Саше. События тридцатилетней давности. И возможные участники, скорее всего, давно стали стариками и теперь нянчат внуков, совершенно позабыв об этом эпизоде своей жизни.

Писала девушка. Читая письма, я узнал ее имя и возраст, ее характер и потом увидел ее лицо. Я нарисовал его в своем воображении…

Сначала меня интересовало, что происходило, о чем эти письма. Но опять же внезапно я ощутил, что не сами события играют какую-то роль, но чувства, которые неизвестная мне девочка или девушка перенесла на бумагу.

«Истина – это не то, что случилось на самом деле, но то, что рассказывает нам, кто мы такие», – сказал кто-то из великих. Так что сочинять историю практически не приходится. Орфографию оставляю неприкосновенной.

16 августа 1981 года.

Здравствуй, наш дорогой Сашенька!

Сегодня сразу после подъема получили твое письмо, мы все очень обрадовались, т. к. долго его ждали. Наше письмо будет долго лежать у тебя дома, прежде чем ты его получишь. Ты его будешь читать, наверное, а мы будем уже учиться. Сейчас я тебе напишу немного о нашей жизни.

В 1-ом отряде одни бабы (24 человека). Во 2-ом отряде одни мужики – тоже человек 25. В лагере живет спорт-отряд (дзюдоисты) – «ничего мальчики». У нас вожатая Зойка – она была вожатой 3-го отряда во второй смене. Она в отряде ничего не делает, утром нас разбудит и уходит куда-нибудь отдыхать, приходит где-то к отбою, а может придти вообще после отбоя.

Во втором отряде вожатые Танюша, Лёня (радист) и Ирка Кирюшкина, наша шестерка, т. е. наш отряд, поехала на третью смену полностью (Майка, Ларка, Светка Ц., Танька М., Ирка К., и я). Днем в лагере делать нечего, вернее делаем что хочешь, как в дом отдыхе, ходим куда хотим, хоть в Москву уезжай, только к обеду приезжай.

Очень скучно без всех вас, очень часто вас вспоминаем. 8-ого августа на ночь к нам приезжали ребята (Игорёк Федин, Андрюха Павлов, Рашид Идрисов, Валерка Конев, Костик Зотов и Олег Ашарин). Они играли в футбол с дзюдоистами и выиграли 4:1.

А ребята 2-ого отряда всегда проигрывают у них. Что ещё тебе написать. Наши девчонки все остаются до конца смены. На прощальных танцах у нас будет ансамбль.

Ребята наши, наверное, не приедут на прощальный вечер, потому что, когда они приезжали на ночь, Димыч ночью такой концерт закатил, обзывал тут всех подряд, и нас и ребят, всю ночь матом всех покрывал. А нашу палату сторожил до шести утра. Вчера Танька с Майкой хотели съездить в Загорск, их Димыч засёк, мы думали, их отправят из лагеря, но как ни странно им ничего не было.

Когда нечего делать, а нам почти всегда нечего делать, мы вспоминаем тебя и всех ребят. На третью смену приезжал Сережка Исаев, его вчера забрали.

В общем, делать совсем нечего. С одной стороны, хочется, чтобы смена кончилась, а с другой стороны лето скоро кончится, очень жаль. Вечерами у нас почти каждый день танцы, нас по очереди катают на мотоциклах. Ну, вроде писать нечего.

Огромный, пламенный поцелуй тебе передаёт вожатая Таня, Лара призналась, наконец, что ты ей нравишься. Большой привет от Женечки и всех, всех.

Мы тебя все крепко целуем 1000000000000 раз. Большой привет Игорьку Краснову. Мы все будем очень рады, если ты хорошо отдохнешь. Тебе передают огромный привет даже те, которые тебя не знают, потому что много о тебе слышали.

Да насчет встречи. Встречаемся в первое воскресенье сентября, т. е. 6 сентября в станции метро «Измайловский парк» наверху в 12.00 часов, будем ждать до 13.00 часов. Запомни, не «Измайлово», а «Измайловский парк». Будем ждать вас. С огромным приветом и пламенным воздушным поцелуем

Светулька К.

P. S. Извини за плохой почерк, лучше не умею. Приезжай на встречу обязательно бери с собой Игорька К.

11 ноября 1981 года.

Здравствуй Сашка!

Прежде всего, поздравляю тебя с Праздником! Как ты поживаешь? Много двоек нахватал? У меня уже две. Учишь ли билеты? Учи, Сашка! Не бери пример с меня: я ни одного не знаю. Когда буду писать и учить, не имею понятия.

Сашка! У нас было три встречи, и ни на одну из них ты не приехал. Неужели ты так занят? Чем же? Кстати, как там Пургенова (Примогенова)? Не мешается ли под ногами? Передавай ей привет.

Ну, пока! Напиши код Энска. Как-нибудь звякну!

С.

11 февраля 1982 года.

Здравствуй, Саша!

Спустя столько времени, я наконец надумала написать письмо другу моей подруги. За такой долгий срок ты, наверно забыл нас. Но я думаю, недолго вспомнить. Сейчас мы сидим на истории, и делать совершенно нечего. Вспоминаем о тебе…

Вообще мы довольно часто вспоминаем о нашем лагере. Доброе было время. Недавно звонили Светке Бычковой, она рассказала, что ты приезжал к ней. Говорит, что ты совсем забыл нас (я имею в виду Светку), хотя, впрочем, мы не поверили этому.

Помнишь, ты просил прислать Светкину фотографию? К сожалению, у меня нет такой возможности. До сих пор не было времени проявить лагерную пленку. Даже не знаю, где она валяется. Хотя, судя по всему, она уже и не нужна тебе.

Интересно, чем ты занимаешься сейчас (время: 12 ч. 06 мин.)? Тоже, наверное, торчишь на каком-нибудь уроке. Скучно! Хотя про тебя этого не скажешь, ты всегда отличался жизнерадостностью.

Кажется ты с Пургеновой в одном классе. Как она там поживает, не поумнела? Вообще, если увидишь наших ребят из лагеря, передавай всем привет, главное – Генке. Думаем, ты неплохо проводишь свое свободное время, тем более каникулы, несмотря на то, что ты пережил такой тяжелый удар – закрытие Федерации каратэ.

Возможно, что мы когда-нибудь позвоним тебе, у меня где-то был твой телефон. Будешь в Москве, тоже звони.

До мая. Мой телефон: 261-47-82.

Заезжай к Светке: ул. Фр. Энгельса, дом 28/45, кв. 15. (6 этаж), ст. метро «Бауманская». Как видишь, мы активно напоминаем тебе о своем существовании, потому что такие друзья на дороге не валяются. Ну, ладно, пока!

P. S. Поздравляем тебя со всеми, прошедшими и будущими, праздниками, с которыми, мы не смогли или не сможем в последующем поздравить тебя. Я думаю, ты понял, кто пишет тебе. Да, да! Ты угадал, это я, Света, подруга др. Светы (в общем, уточнять не будем).

11 марта 1982 года.

Здравствуй, Сашенька!

Очень обрадовалась, когда получила твоё послание. Ты это хорошо придумал, что написал. О себе, кажется, и писать нечего. Учимся, сессию сдаём, развлекаемся, праздники, конечно же, празднуем. Учеба, правда, замучила, но мы ей не поддаёмся, окаянной. Иногда так сядем на лекциях, лагерь вспоминаем.

А как тебя вспомним, так почему-то смех разбирает. Да, ты о себе незабываемые впечатления оставляешь. Жаль, что у меня нет сейчас телефона, так поболтать с тобой хочется.

Как твои делишки? Как Сережа Цветков поживает? В это лето нас отправят на практику. Куда, на какое время, зачем – этого мы пока не знаем.

Олечка и Любаня передают тебе горячий привет. Заканчиваю я писать, поздно уже. Жду твоё ответное послание.

Пиши Сашка! Очень жду. Передавай привет Серёжке, если увидишь. До свидания.

С.

20 марта 1982 года.

Здравствуй, дорогой Сашенька!

Большое тебе спасибо за письмо, мы уже и не надеялись на взаимность с твоей стороны. Да, но в процессе прочтения твоего письма у нас возник невольный вопрос: ты что, забыл наши фамилии?

Для меня не составит большого труда напомнить тебе их. Моя фамилия Ильманова, моей любимой подруги – Калашова.

Саша! Поздравляем тебя с Международным женским днем 8 марта! На этом официальная часть нашего письма окончена. Начинается лирическая.

Мы были очень рады, когда прочитали твои строчки о том, что ты не теряешь самообладания, не смотря на все удары жизни. Как говорится, жизнь бьет ключом, и все по голове.

По-видимому, именно на голове у тебя находится твой защитный доп-орган, который ты развил самостоятельно.

Признаться в последнее время мы тоже не теряли времени зря и немного развеселились. Вот на днях в Цирк собираемся. Многие наши девочки из лагеря тоже там будут.

А сегодня идем в Дом кино. В субботу будет дискотека и т. д. В общем, сам понимаешь – предпраздничная суета. Ты тоже, наверное, веселишься.

Саша! Не забываешь ли ты свою местную дискотеку, где, как мне кажется, поют суперную песню, про обручальное яйцо?

Да Саша! Зря ты так потратился на авиаконверт. Лишние 2 коп., – это очень большие деньги в наше время (не посчитай нас мелочными). Говорят, что без копейки нет рубля.

Тем более ты сам прекрасно знаешь, как несовершенна система связи в СССР. Послать письмо из Энск. обл. в Москву самолетом все равно, что из Чукотки велосипедом. Письмо твое шло всего 7 суток, когда, например, из Еревана, оно идет всего 6 суток и 23 часа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.