# Червонец

Юрий Темирбулат-Самойлов

В данной повести наглядно, пером свидетеля и участника правоохранительной деятельности «застойных» лет показано, что серьезные морально-этические проблемы существовали в правовом пространстве страны всегда, независимо ни от какой политико-экономической ситуации. Ради благополучной отчетной статистики множество преступлений скрывалось от учета, другие наоборот конъюнктурно «раздувались», в результате калечились судьбы как не добившихся справедливости и отчаявшихся потерпевших, так и немалого числа несправедливо осужденных… Все это было. Практически всегда.Идея этого конкретного произведения заключается в раскрытии истинных мотивов конфликта «начальства» (не всегда из личных корыстных побуждений материально-меркантильного плана, бывало, что и «в интересах государства») и подчиненных в спорной ситуации. Ведь правоту свою можно доказать, наверное, всегда, весь вопрос – ради чего и какой ценой…

I

Без малейших отклонений от нормы канул в вечность ещё один небогатый событиями день – из тех Богом данных тихих денёчков, что издавна преобладали в этой живописной курортной местности.

Уже и сменившая его непроглядно-тёмная, чернее самой черноты (столь кромешную тьму и сама Шехерезада[1] вряд ли видывала), идеальная для воплощения в жизнь самых сокровенных замыслов конокрадов и прочих лиходеев, будто специально заказанная для тайного любовного греха сладостная как благодать летняя междуреченская ночь, добросовестно отстояв положенную вахту, привычно подходила к своему ежесуточно-неизбежному концу. Но и она, имея более завидный, чем у её соперника – дня приключенческий потенциал, ничем необычным, способным внести хоть какие-то коррективы в размеренный ритм здешней жизни, себя сегодня пока не проявила. А потому всё и шло как всегда.

По ту, обратную, сторону горной гряды, защищающей от ненужных северных ветров залёгшее в низине районное село с присоседившейся к нему полудюжиной крохотных деревушек-аилов, так же привычно готовилось к очередному вахтенно-трудовому дню вселенское светило: сначала, по отлаженному за миллионы лет распорядку оно, подобно опытному разведчику, чуть выглянет из-за сочно и чётко, словно на полотне уверенного в себе живописца, обрисованных на небесном фоне контуров снежных вершин, и пробным посылом зашлёт вперёд свои светлые нежно-розовые, ещё не совсем

взбодрившиеся после сна лучи, в порядке утренней разминки мягко и ласково погладит ими близлежащие холмы, долины, окружённые лесами поля и далее, до горизонта, заселённые и обустроенные людьми города и веси, а уж затем, легко и непринуждённо устремившись к зениту, уверенно вступит на весь божий день в законные права вдохновителя, генератора, и в меру сил, конечно же, гаранта жизни на земле.

А пока трудолюбивое жизнерадостное светило завершает приготовления к своему руководящему участию в этой регулярной процедуре утреннего пробуждения земной природы, по эту сторону гор над спящим райцентром последние мгновения наслаждается временной, еженощно получаемой на считанные часы властью над целым полушарием планеты тишина, перед рассветом достигающая почти абсолюта, а в сию минуту если чем и нарушаемая, так это лишь едва-едва слышимым соприкосновением с листвой деревьев, крышами домов, травой и асфальтом всё более мелких и редких капель докрапывающего из последних рассеивающихся тучек тёплого июльского дождя.

Итак, наступил классический, неизменно к исходу обычной земной ночи повторяющийся момент – пик темноты и тишины. Полусонные сотрудники дежурной части райотдела милиции, расположенного в центре села на улице Ленина, прямо «спроть власти», то есть через дорогу от здания райкома партии и райисполкома, лениво-равнодушно и, ввиду объяснимой предутренней усталости, без обычного у доминошников всего Советского Союза залихватского, по звуку сродни пистолетному выстрелу, стука костяшками по столешнице, вяло «забивали козла». Разыгрывая, по их разумению, одну из последних партий в эту насколько тихую, настолько и снотворную ночь.

Сладко позёвывая в предвкушении скорого законного отхода к здоровому крепкому послеслужебному сну, четверо стражей правопорядка всё чаще бросали полные нетерпеливого ожидания взгляды на настенные часы – с каждым крохотным шажком секундной стрелки ближе и ближе придвигался заветный выходной, и вместе с благополучно уходящей ночью подходило к концу это хоть и типично спокойное, но всё же, в силу служебных обязанностей, бессонное дежурство. Дежурство такое же обыденно-скучное, как и сотни предыдущих, тоскливое до отупения из-за своего что в будни, что в праздники, включая великие всенародные, ничем не нарушаемого однообразия: сколь-нибудь серьёзные происшествия – заслуживающие внимания катастрофы или мало-мальски кровавые злодейства на вверенной отделу территории если и случались, то до обидного редко, ну а с мелкими эксцессами в немногочисленных населённых пунктах района без особых затруднений справлялись местные участковые инспектора.

Однако… бывает всё же, что и в застойную, тишь да гладь, трясину нет-нет, да упадёт вдруг, вторгнется, словно в отместку за что-то, какая-нибудь каверза вроде того же, скажем, так окончательно и не разгаданного земными учёными светилами Тунгусского метеорита[2], бесцеремоннейшим образом нарушившего блаженное летаргически-дремотное болотное бытие. Вот и тут… слишком, видимо, сладко зевали в преддверии приятного домашнего отдыха стражи правопорядка, что запросто могло не понравиться ненароком обратившей на эти зевки своё подленько-завистливое внимание непостижимой субстанции по имени Невезуха, коварная непредсказуемость которой в выборе жертв своей безжалостности неподвластна никаким прогнозам. А потому, скоро ли удастся, и удастся ли вообще сегодня лечь спать добросовестно отдежурившим уже без малого сутки майору Поимкину и троим его помощникам-сержантам – это, как говорится, бабка надвое сказала…

В очередной раз перемешав на покрытой прозрачным оргстеклом поверхности рабочего стола комплект прямоугольных, перевёрнутых «лицом» вниз костяшек и начав привычно набирать по семь костяшек в одни руки, игроки вдруг сквозь полумёртвую тишину услышали с улицы неторопливый цокот копыт и лошадиное фырканье-храп. На всех четырёх безмятежно-спокойных до этого лицах возникло выражение внезапной озадаченности: ещё пару раз фыркнув, лошадь, судя по услышанному, остановилась прямо перед центральным входом в РОВД[3]. Но из седла никто не высаживался. Что бы это, интересно, значило?

Майор, ни слова пока не говоря, кивнул самому младшему и шустрому из сержантов – Лаптеву, и тот мгновенно исчез, чтобы глянуть, в чём там дело. Не успела секундная стрелка настенных часов «протикать» по циферблату и одного круга, как посланный на разведку «помдеж» вихрем влетел со встревожено округлёнными глазами обратно в «дежурку»:

– Верховой на лошади – чудной какой-то. То ли в сисю пьяный, то ли шибко раненый, то ли вообще убитый. Чую, тьфу-тьфу, быть беде, товарищ майор!

– Уже… беда… бл… – доминошников как ветром сдуло из-за стола. – Поспали, называется, в выходное утро…

Старший сержант Кофейников, добежавший до лошади первым, успел расслышать со стороны слабо различимого сквозь чернильную темень всадника короткий стон и невнятный обрывок какого-то слова, что-то похожее на:

– «Черв…»

Означать это могло что угодно – «червяк», «черви», «червонец», «червоный»… Гадать Кофейников не стал – пусть начальство потом, днём, в кабинетах разгадывает всякие загадки, а здесь в настоящую минуту главное то, что человеку плохо и ему, судя по всему, требуется экстренная помощь. Да к тому же по голосу это вне всяких сомнений женщина, что, в свою очередь, по всем законам логики и как правильно смекнул юный их сослуживец, сулит мало хорошего. Ну и нюх у Лаптя, хоть и молодой! Ведь не сказал же «в дымину» там, «в дупель» или «вдрабадан», а именно «в сисю»… мать ё в это самое!

Взяв лошадь под уздцы, сержант подвел её ближе к освещённому крыльцу. В седле, склонившись вплотную к гривастой шее лошади, а точнее – обессиленно лёжа на ней всем телом, действительно была женщина. Но, батюшки-светы, в каком виде!.. Растрёпанные длинные, свисающие чуть не до лошадиных колен иссиня-чёрные, как эта ночь, волосы – мокрые скорее от крови, чем от заканчивающегося дождя. Испачканное не разберёшь чем, опухшее, сплошь в ссадинах и кровоподтёках, неподвижное как маска лицо; ещё более грязный, чем лицо и плетьми висящие руки – порванный во многих местах чёрный рабочий халат-спецовка без единой уцелевшей пуговицы; одна нога босая.

Подбежавший вслед за Кофейниковым вместе с майором Поимкиным сержант по фамилии Карасёв («салажонка» Лаптева как хоть и шустрого, но самого из всей группы малоопытного оставили в дежурке на телефонной «стрёме» и сейчас он с любопытством глазел на происходящее из большого раскрытого окна) присвистнул:

– Фью-тю-тю-теньки-и!..

А вглядевшись, медленно вытер о форменную милицейскую рубашку вспотевшие от волнения ладони:

– Мама родная! Клянусь погонами, это же…

– Точно, она, красавица. Весёлого, конечно, нрава бабонька, сущая беда для муженька своего, но где её так-то угораздило?.. – потёр переносицу Поимкин и, достав из нагрудного кармана блокнот, начал быстро набрасывать в него простым карандашом как надёжнейшим пишущим средством оперативника черновик служебного донесения начальству: «… июля 1981 г. в 03 ч. 30 мин… обнаружена в беспомощном состоянии с множественными повреждениями на теле и одежде ветеринарный техник колхоза «Ленинское знамя» тридцатилетняя гражданка Выхухолева Александра Евсеевна».

Не придумав, чего бы ещё добавить, майор решил на этом ограничиться. Поскребя тупым концом карандаша в стриженом, когда-то радикально рыжем, а теперь с преобладающей сединой затылке, он с тяжелым вздохом «да-а… дела!» сделал решительный шаг к крыльцу, чтобы, не теряя времени, как можно оперативнее приступить к действиям, строго предписанным для каждого сотрудника в подобных случаях должностными инструкциями.

– Товарищ майор! – взмолился в попытке поприостудить, насколько это возможно, служебный пыл своего начальника наиболее смелый из его уставших за ночь бодрствования подчинённых старший сержант Кофейников, шумно потянув носом и брезгливо поморщившись. – От Шурки этой, растудыть ё в это самое… разит как от старой винной бочки, хоть и молодая ещё баба, да такой незаурядной внешности. Может, по-тихому отвести лошадь к шуркиному дому в Осиновку, всего-то шесть вёрст отсюда, и – никаких тебе инцидентов? До рабочего утра управимся легко, сдадим чин-чинарём дежурство, да по хатам – давить заслуженного храпака сколь душа затребует!

– Чего, чего? Ты, Кофейников, на что, аферюга, меня подбиваешь?

– Товарищ майор… вы же сами только что охарактеризовали гражданку Выхухолеву как весёлого нрава алимент.

– «Эле»-мент. И не так я назвал, а просто – весёлой бабой. А что здесь, по большому-то счёту, плохого, когда человек сам по себе не скучный по натуре своей общительной, и уважает, естественным образом, это дело – погулять в хорошей компании, выпить-закусить, поплясать там… ну, ещё чего-нибудь эдакого приятного в меру соображения человеческого… по обстановке… Любит жизнь, как говорится, во всех её проявлениях.

– Вот именно, ничего плохого. Но раз слава шуркина как бабёнки развесёлой заслуженная, то, не думаю, что кто-то сильно удивится, услыхав, как она, немного перепив, ушиблась в результате неосторожного падения, к примеру, с этой же лошади. С кем хоть раз в жизни такого не бывало?..

– Во-во, немного ушиблась… А ты погляди, кофейная твоя головонька, на что она, Шурка-то, похожа! Окочурится ведь, не ровён час… И в таком полуживом состоянии как на крыльях взлетела обратно в седло, а лошадь на автопилоте подрулила почему-то прямо к крыльцу милиции?

– Дак, кто ж, окромя нас, товарищ майор, видел лошадь около милиции? Тем более, что мрак полный кругом, как в тартарарах.

– В тартарара-ах… Да ты, Кофейников, аль не на селе живёшь? Завтра же, мрак – не мрак, а вся округа – и стар, и млад, будет знать больше, чем было на самом деле… Вечно ты хренотенью всякой страдаешь, и народ на службе баламутишь почём зря.

– Ну, товарищ майор… давайте хоть пяток минут подумаем. Может, всё-

таки лучше отправить Шурку домой с миром, не усугублять…

– Чего не усы… гублять, кофейник ты некондиционный! Репа у тебя вместо головы, что ли? Человека, мабудь, изнасиловали зверски, убили почти совсем. Тут практически и фактически налицо происшествие повышенной опасности, понимать надо! А ты – не ус… сугубля-ать… Немедля давай вызывай «скорую», а я пошёл по другому телефону докладывать шефу и подымать прокуратурских, зажиревших от безделья. Нутром чую, здесь стопроцентное насилие над женской личностью с квалифицирующими признаками вроде групповухи, и более чем вероятно сопряжённое с покушением на убийство, не говоря уже о причинённых телесных повреждениях. А изнасилование или хотя бы намёк даже на попытку убийства – это их, голубчиков-прокуратурчиков, епархия. Вот и пущай поработают!

– Ну, тов…

– Ма-алча-ть!!!

– Есть молчать, товарищ майор!


II

Поднятый с постели ранним, ни свет, ни заря, телефонным звонком следователь районной прокуратуры Владислав Игоревич Наконечный, раздражённо чертыхаясь, перешёл к параллельному аппарату на кухню, стараясь не разбудить и так уже наверняка не спящую жену. Прижав трубку поплотнее к уху, заговорил злобным полушёпотом:

– Когда же тебя, Поимкин, вытурят к чертям собачьим из милиции, чтобы не мешал добрым людям отдыхать в их честно заработанные выходные? Только в твои дежурства и распоясывается преступный мир, да сотворяет всякие пакости по нашей линии. Чего там опять стряслось?

– Да ладно, Игоревич, второй или третий всего раз за этот год бужу. Ну, кто виноват, что подследственность у сегодняшнего случая ваша, прокуратурская, – извиняющимся, притворно-сочувственным тоном отвечал циник до мозга костей Поимкин.

– «Мокряк»?[4]

– Слава Богу, до этого не дошло, всего лишь подозрение на изнасилование с некоторыми нехорошими признаками.

– А что, товарищ майор, бывают тяжкие преступления с хорошими признаками?

– Ну-у… я имею в виду квалифицирующие согласно, скорее всего, части второй сто семнадцатой статьи[5]. В общем, одно направление поиска уже обозначилось – потерпевшая, на какую-то секунду придя в себя, произнесла, хотя и еле-еле, но конкретно часть клички «Червонец», принадлежащей освободившемуся недавно из мест не столь отдалённых некоему Десяткину, отбывавшему этот свой не первый, и уже, может статься, не последний срок, между прочим – по сто третьей за умышленное убийство. То есть, по всем параметрам ваш клиент. Но при всём том, если к изнасилованию причастен именно он, и преступление это можно заранее считать в целом раскрытым, случай всё равно непростой. Во-первых, Десяткин – тёртый калач, чистосердечное признание которого исключено. А во-вторых, ночной дождичек мог смыть большую часть следов преступления, если оно совершалось не в помещении, а, допустим, на лоне природы. И если нам с вами ещё чуток помедлить, то от следов этих может и совсем ничего не остаться. Так что, дорогой Владислав Игоревич, не обессудьте, но по долгу службы придётся вам скорее бежать к дежурной машине, которая уже подъезжает к вашему дому, – майор ещё раз притворно-сочувствующе вздохнул и, страхуясь от дальнейшего выслушивания изрыгаемой из трубки в свой адрес пусть и полушутливой, но всё же ругани, поспешно нажав пальцем на рычаг, окончил разговор, который по служебно-деловым канонам должен быть строго конкретен по сути и как можно более кратким.

Как и надеялась не просто быстро, а прямо-таки молниеносно узнавшая о

происшествии сельская общественность, истосковавшиеся по настоящей профессиональной работе сыщики районного уголовного розыска, опираясь на прозвучавшую не откуда-нибудь, а непосредственно из уст потерпевшей неопровержимую улику «Черв…», и руководствуясь ценными указаниями возглавившей расследование прокуратуры, нашли и задержали подозреваемого похвально быстро. Удовлетворённые сим отрадным фактом районные прокурор и начальник милиции не замедлили по такому поводу «раздавить мерзавчика», то есть, судя по литражу, чисто символически отметить четвертушкой водки удачное, ещё на одну единицу улучшившее отчётную статистику раскрытие тяжкого преступления – не успело взойти солнце, а злодей, к своему великому изумлению, был уже в наручниках. Ерунда, что, даже не доехав до райотдела, он, попросившись в туалет, и будучи по этой неотложной естественной нужде всего на несколько минут избавленным от «браслетов», исхитрился каким-то фантастическим образом бежать из-под бдительнейшей опеки ошарашенных такой невиданной прыткостью стражников. Ведь пойман же опять менее чем через сутки? Пойман. Факт. Водворён, как миленький, под усиленную охрану в ИВС[6]? Водворён. Тоже факт. А побег этот, вернее его неудавшаяся попытка, честно говоря, даже на руку следствию. Он лишний раз наглядно показал преступную сущность Червонца, его неисправимость как законоослушника, логично добавил ещё один красноречивый штрих к портрету и складно присовокупился к делу в качестве хоть и косвенной, но тоже улики.

А любая улика, даже косвенная – дополнительный кирпичик в сооружении прочной и нерушимой доказательственной базы по делу. Классика сыска!


III

Настроение следователя Наконечного было в унисон общему, царившему среди его коллег и руководителей – успокоенность, граничащая с благодушием. Что, в общем-то, вполне простительно. Удача редкая. Преступник изобличён и вина его практически подтверждена ещё до возбуждения уголовного дела. А возбудив и, в строгом соответствии с процессуальным законом, приняв дело к своему производству, можно спокойно приступать к ускоренному, всего лишь обязательно-формальному расследованию, не требующему ни излишнего умственного и психологического напряжения, ни даже элементарного охотничьего азарта. А как же иначе? Потерпевшая прямо назвала насильника, тот пойман и заперт, как надеялось прокурорское и милицейское начальство, уже окончательно. Проведено тщательное медицинское освидетельствование обоих фигурантов – его и её, и уже предварительные результаты этого освидетельствования не оставляли негодяю ни малейших шансов ни в каких его возможных попытках доказать свою невиновность.

Да, на кого думали, то и попался… и за свершённое деяние придётся ему ответить по всей строгости. И одна из первых «обязательных формальностей» по делу, согласно нормам УПК РСФСР[7] – допрос гражданина Десяткина в качестве подозреваемого в совершении преступления, предусмотренного частью второй статьи сто семнадцатой УК РСФСР.

– Фамилия?

– Десяткин. На зоне, как, впрочем, и некоторое время до неё, носил кличку «Червонец». Символичную, кстати. С некоторых пор роковым образом корректирующую мою непростую судьбу.

– Привычно скорректировав её и на сей раз, опять безжалостно подведя вас, как говорится, под монастырь? Но, отвечайте-ка строго по существу, Десяткин. Только на прямо поставленные вопросы. Следствию нисколько не интересен символизм ваших кличек, пусть он будет хоть трижды роковой…

В голосе следователя, несмотря на отработанный практикой казённый тон, тем не менее неосторожно проскользнуло, выдав себя, то самое благодушие, вызванное лёгкостью расследуемого дела. И подследственному с многолетним «зэковским» опытом грех было этой слабинкой «гражданина начальника» не воспользоваться.

– Извини, прокурор, но даже незначительная на первый взгляд деталь может существенно повлиять на ход расследования и дать делу неожиданный поворот.

– В вашем деле, Десяткин, вряд ли возможны крутые повороты и неожиданности. По-моему, всё тут предельно ясно. Так что, прекращайте ненужную болтовню, иначе допрос будет прерван – обойдёмся без ваших показаний, правдивость которых всё равно маловероятна.

– Ещё раз извини, прокурор, – примирительным жестом поднял руки ладонями вперёд Десяткин. – Не сердись. Просто мне кажется, что ты – человек нормальный, ещё не совсем испорченный системой, и способен на независимые от мнения начальства выводы.

Наконечный, несмотря на непозволительно панибратское, невиданное на допросах обращение подследственного к следователю на «ты», называющего его при этом просто «прокурор», без принятых в подобных вариантах процессуального общения слов-приставок вроде «товарищ» или «гражданин», на этот раз почему-то, может быть в глубине души польщённый коварно-изощрённым комплиментом, а может – просто из любопытства, решил сдержаться, не стал сразу перебивать, останавливать «потерявшего нюх» Червонца. А тот спокойно, как за чашкой чая, продолжал:

– Поверь, прокурор, я со всей искренностью, от души говорю, без малейшего тайного умысла наладить отношения, и нисколько не обижусь на тебя лично, когда наш самый гуманный суд в мире вкатит мне после твоего расследования очередной червонец. А после его полного отбывания, то есть ровно через десяток лет, прямо от «хозяина»[8] с удовольствием наведаюсь, если, конечно, не будешь против, к тебе в гости пообщаться чисто по-человечески, по-братски. Ведь человек человеку брат – так, кажется, прописано в вашем Моральном кодексе строителя коммунизма? А мы с тобой, прокурор, братья ещё и…

– Очередной, говорите? – c претензией на строгость Наконечный жёстко

прервал собеседника, дабы пригасить слишком всё-таки, при всей необычно интересной и в целом безобидной оригинальности поведения, непозволительно вольную манеру разговора подследственного, который доразглагольствоваться мог в таком духе до чего угодно. Брат, тоже… – Ну, то, что вы судимы, да неоднократно, для следствия не секрет. А вот почему именно «червонец»? Ведь санкции растяжимы практически все – от стольки-то, и до стольки… Скажем, в настоящем случае вы с одинаковым успехом можете получить и пять, и шесть-семь, а то и все десять лет, то есть тот самый «очередной червонец», о котором с таким мазохистским наслаждением рассуждаете.

– А вот об этом я с удовольствием расскажу буквально через считанные минуты. Ведь в бланке протокола допроса есть отдельная графа на данную тему, и я исчерпывающе отвечу на все вопросы. Ну и, если позволишь, прокурор, подробно разъясню причину своей уверенности как в содержании предстоящего приговора, ни кассационной[9], ни надзорной[10] жалоб на который я подавать, ввиду их полнейшей бесперспективности, пусть не волнуются твои начальнички, не стану, так и в мере наказания, которая, попомнишь мои слова, будет в точности совпадать с высшим пределом санкции соответствующей части вменённой мне на этот раз статьи уголовного кодекса.

– Языку вашему, Десяткин, надо отдать должное, – с нескрываемым, без малейшей фальши уважением выдохнул Наконечный, – не то чтобы совсем он без костей, но по лингвистическому уровню вполне литературная речь ваша явно превосходит многое из того, что мне приходилось слышать даже от куда более образованных уголовников. Как будто не в той среде вы воспитывались, что на самом деле. Прям, Цицерон-самоучка современный. Можно сказать, доморощенный корифей ораторского искусства. Но, продолжим, однако. Имя?

– Корифей.

– К-хх, п-фф!.. А вот это уже, к-х-х, перебор, Десяткин, – оскорбился,

поперхнувшись и чуть не задохнувшись от такой запредельной наглости подозреваемого следователь. Да и любой на его месте воспринял бы услышанное как форменное издевательство. Или – как симулянтскую попытку подследственного изобразить бред сумасшедшего с целью вызвать подозрение в его неполной вменяемости, что, в свою очередь, при хотя бы частичном медицинском подтверждении может спасти от уголовного наказания за совершённое преступление. Если не совсем, то как минимум на время лечения, которое в психиатрических больницах затягивается иногда на годы.

– Не сочти за дерзость, прокурор, но, значит, опера ваши не ознакомили тебя с моими полными установочными данными. А обязаны были, поскольку паспорт у меня не изымался по причине его отсутствия – не успел ещё получить после недавнего освобождения из мест лишения свободы, да и других документов никаких, кроме справки об освобождении, которую опять же где-то затерял. Поэтому тебе и известна только моя фамилия, которая сейчас на слуху у всего района. Кстати, чтобы ты лично понимал меня правильно и не думал, что я издеваюсь, отвечая на некоторые вопросы, сообщаю совершенно правдиво: первоначальная, школьных лет кличка моя – «Цицерон». Награждён был ею именно за неплохой лингвистический уровень, как ты изволил верно подметить, моего литературного, может быть и вправду без костей языка. «Червонец» уже потом появился…

– К-х-х!.. Вообще-то, ознакомили… – Наконечный конечно же читал, прежде чем приступить к допросу, справку-«объективку» на Десяткина, представленную начальником уголовного розыска. Но на имя почему-то внимания не обратил (надо бы переложить эту бумажку на видное место – не помешает). Понимая, что, скорее всего, над ним и не думают издеваться, и соображая, как лучше выйти из глупой ситуации, счёл наиболее правильным продолжить допрос как ни в чём не бывало.

– Итак, ваше точное, по буквам, в связи с необычностью, имя-отчество…

– Ко-ри-фей Е-ре-ме-е-вич, – вежливо ответствовал подследственный. – К маме моей все претензии, пожалуйста.

– Хм-м… своеобразное имечко…

– А как же! Я ведь по нации, извини, прокурор, что теперь уже сам забегаю вперёд к последующим пунктам протокола, алтаец чистопороднейший. А у алтайцев, во всяком случае в прошлые годы, люди сказывают, и не думаю что сильно врут, было то ли в моде, то ли в обычае давать имена родившимся младенцам по первому услышанному в этот день слову. Возможно, по радио прозвучало в конкретный момент слово «корифей», или кто-то из присутствовавших его произнёс.

– По национальности, а не по нации. И стопроцентный, наверное, в крайнем случае уж чистокровный, а не «породный», человек ведь…

– Спасибо, что хоть ты, прокурор, меня пока за человека числишь.

– Человеком. А если «за человека», то правильнее будет «держишь» или

«считаешь», а не «числишь». Поторопился я с признанием в вас «Цицерона». Но, всё-таки, не сами ли вы назвали себя «Корифеем» при очередной замене документов, удостоверяющих личность?

– Обижаешь, прокурор. Всё мною сейчас сказанное легко проверить.

– Что ж, это идея. Вот, давайте-ка прямо сейчас, не сходя с места, и попробуем. Один из моих однокашников прокурорит как раз на вашей малой родине – в не так уж и далёкой отсюда Горно-Алтайской автономной области. С фольклором вашим местным должен быть знаком. У него и спросим, – Наконечный потянулся к телефону и, набрав «07», сделал срочный заказ.

– Владик, здорово, чертяка! – радостно приветствовали через считанные минуты с другого конца «провода». – Пропащая душа, ты когда на охоту явишься?

– Да тут своя охота достаёт… Ты мне, пожалуйста, вот что скажи, у вас какие-то местные фольклорные особенности с именами существуют? Ну, в честь ярких явлений, выдающихся деятелей или событий… типа распространённых в своё время послереволюционных «Виленов»[11], «Индустриализаций», или по названию предметов, профессий, по роду занятий, а может, что-нибудь вроде первого услышанного в день рождения младенца слова. Скажем – Корифей…

– Есть такое. Я даже каталоги разные, в том числе и имён, начал на память составлять. Вообще, своеобразных необычностей здесь тьма. И, если хочешь в чём-нибудь убедиться собственными глазами и ушами, приезжай-ка всё-таки на охоту. Такого увидишь и услышишь! Разрешение на отстрел медведя – полсотни рубликов всего-навсего, а до недавнего времени бумага такая вообще даром выдавалась. Лицензия на марала – сороковник. Ты чистый пантокрин, добываемый из маральих рогов, а паче чаяния пантогематоген когда-нибудь пробовал? Скажу по секрету: это добро, поставляемое отсюда в Москву напрямую к столу наших кремлёвских старцев (произнося два последних слова, собеседник понизил голос до полушёпота, видимо небезосновательно опасаясь «штатного» прослушивания своего рабочего телефона службами государственной безопасности), то есть (переходя на обычный тон) высших руководителей нашего государства, помогающее им оставаться долгожителями и в мозговой деятельности, и в пищеварении, и по чисто мужской функции, и вообще… производится туточки. Под неусыпным надзором, между прочим, правоохранительных органов в лице, в том числе, и некоторых твоих друзей. А винторогий дикий баран или, по-книжному, архар, тот и вовсе, встречаясь в нашей горной тайге чуть ли не на каждом каменном уступе по-над вдоль любой тропы, в червончик обходится!

– Червончик? Хм-м… Смотри-к, как раз тут с одним свела судьба.

– Чего-чего? Что, говоришь, за судьба? Плохо слышно… Ну, чёрт с ними, козлами за червонец, ты про имена спрашивал… Так вот, имя Корифей на общем здешнем фоне звучит не так уж и уникально. Вот Тракторист или Танкист – это уже кое-что. Кстати, Танкист Одушевич, фамилию, к сожалению, запамятовал, – известный в области, уважаемый интеллигентный человек, чуть ли не главврач облбольницы. Его портрет – на областной Доске почёта в центре Горно-Алтайска. Так что, кто не верит, пусть проверит. Не в диковинку у алтайцев имя Указ, есть Перепись, Инженер, Капитан, Казак и даже Телефон. Встречался я, и лично беседовал со старушкой – ветераном войны и труда по имени Пионер… Да, проходили недавно по делу у одного моего коллеги братья-близнецы, кажись, из Онгудайского района родом, профессиональные асы-охотники – белку в глаз бьют – Патрон и Капсюль. Так что… Приезжай-ка на охоту, а?..

– Спасибо, Николаич, огромное, бутылка с меня! Насчёт охоты давай созвонимся на днях, а сейчас извини, веду допрос. Пока, дорогой…

– О-о! – лицо Десяткина-Червонца расплылось в улыбке. – Мы с твоим другом, прокурор, в какой-то мере тёзки, можно сказать.

– Так он же никакой не Корифей…

– Я про отчество. Кровный отец у меня был Николай, но он сбёг от моей мамки, охмурённый другой женщиной, даже не дождавшись моего рождения. Мать, любившая его, говорят, патологически сильно, аж до умопомрачения, впала от обиды и отчаяния в какую-то прострацию, махнула на свою судьбу рукой и, не успев оклематься после родов, равнодушно и слепо вышла замуж за первого поманившего её мужика по имени Еремей, а по отчеству, гляди-ка, опять фольклор – Газетович… Смутно помню, как, лаская меня, малыша, она, забывшись, напевала словно в бреду: «Корифейчик ты мой, капелька колюнькина…», а дико ревнивый отчим Газетыч, заслышав это, бил её нещадно. Так что, настоящий я – Николаевич, а Еремеевич – всего лишь паспортный.

– Не многовато ль посторонней лирики для первого допроса? – насколько мог сурово сдвинул брови хозяин кабинета, которому даже напускная, нарочитая строгость давалась с трудом: чем-то импонировал ему этот слабо вписывающийся в типичные внешне-портретные рамки матёрого преступника подследственный. – Та-ак, значит, говорите, Корифей, приёмный сын фольклорного Еремея Газетовича… что ж, пусть будет так. Год рождения… ясно. С национальностью разобрались… Образование – как и предполагалось… Судимость… Так-так-та-ак, лжеинтеллигент Десяткин, вот видите, насколько объективно ваша «объективка» подтверждает правоту осведомлённейшего майора милиции Поимкина, резонно считающего вас непростым парнем: и впрямь не одна она у вас, болезного, а целый список… Ну, первая – пустяковое

детское воровство игрушки из магазина, до серьёзной кражи тут как до луны.

– Беда только, что в тот самый день исполнилось мне четырнадцать лет и достиг я возраста, с которого, а не с шестнадцати как обычно, согласно статье десятой нашего с вами чтимого УК РСФСР человек за некоторые преступления, включая кражу, несёт уголовную ответственность как взрослый.

– Так уж и совсем как взрослый? И это вы-то чтите кодекс?..

– О кодексе вопрос дискуссионный. А насчёт ответственности – ну… для подростков разве что подход помягче. Кража-то ведь и впрямь ерундовая: ма-а-ленькая такая легковая автомашинка с пультом дистанционного управления на проводе – редкая в те времена вещица. Не по возрасту уже, конечно, игрушка, но по причине материальной бедности семьи у меня никогда раньше ничего подобного не было. Вот и не удержался от подарка себе в день рождения, что обернулось уже подарочком иного рода… От колонии, правда, на первый раз Бог миловал, но формальной судимости как таковой избежать не удалось – суд назначил, как тебе, прокурор, наверняка известно из лежащей перед тобой шпаргалки, минимальный срок лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора.

– Да-а, действительно невезуха. На день бы раньше, и – … Что ж, поехали дальше. Вторая ваша судимость тоже по существу зряшняя – типичное юношеское хулиганство: драка из-за девчонок на танцплощадке. Бывает со многими, но зачем, непонятно, на глазах всего честного народа ставить соперников на колени и заставлять их во всеуслышанье в чём-то каяться?

– Век мне, прокурор, свободы не видать, если бы ты на моём месте поступил мягче, когда на твоих глазах какие-нибудь хамы вздумали оскорбить девушку. Неважно, твою или просто незнакомую.

– Давайте, Десяткин, без лишнего морализаторства! Значит, на этот раз вы всё же загремели. Как говаривал один знаменитый киноартист, под фанфары…

– Но, как опять же наверняка видно из твоего документа-подсказки – ненадолго. Был условно-досрочно освобождён за безупречное поведение.

– Документу я, конечно, вынужден верить, но аналитически не догоняю что-

то: своенравный Десяткин – и за хорошее поведение… Нонсенс!

– Неисповедимы пути…

– Ох, вы и фрукт! Ладно, судимость следующая – а вот это уже, «Цицерон» вы наш изящноречивый, посерьёзнее. И не просто серьёзнее, а – крайний предел уголовщины: сто третья, убийство. Умышленное, Корифей Еремеевич! И полные десять лет оттянули, от звонка до звонка…

– «Червонцу» – червонцево, как любил выражаться безжалостно пустивший под откос мою не совсем ещё пропащую к тому времени жизнь следователь по третьему моему делу.

– Так вы же её сами и пустили под откос, Десяткин!.. Лишив, между прочим, человека жизни, которую не вернёшь. И не купишь ни за какие деньги.

– Ой, ли?..

– Ну, хватит. «Ой, ли» будет потом. А на сегодня философии более чем достаточно, – глянул на часы Наконечный. – Допрос приостанавливается до завтрашнего утра. В десять ноль-ноль продолжим. Охрана, уведите…

– Мне и самому, поверь, прокурор, мало радости во всей этой философии.

И, ей-богу, не со злым умыслом наказываю тебя сейчас наверняка предстоящей бессонной ночью. Скорее даже не одной, а многими… Просто удержать в себе это заявление, прости, не могу: я никогда не убивал человека и не насиловал женщины, – как ушатом ледяной воды окатил Наконечного, прежде чем удалиться в сопровождении конвоя, подследственный. – Хотя от других, менее тяжких, грехов вовсе не отмазываюсь. И воровал, бывало, по мелочи, и хулиганил иногда. Но «червончики» мои тюремные – из другой оперы. И оба мы с тобой – заложники судьбы. Ты максимум через пару месяцев следствия подпишешь, а после беспрепятственно, как по маслу, утвердишь у своего «шефа»-прокурора для передачи дела в суд безупречное по форме обвинительное заключение и тем самым несправедливо одаришь меня «червонцем», я – несправедливо этот червонец отсижу. Полностью. Как ты метко выразился – от звонка до звонка. Так уже было, и так будет. Всего доброго. Ещё раз приношу свои извинения, но, как порядочный человек, ты

теперь можешь и вправду лишиться сна…


IV

И не сомкнул этой ночью ни на минуту своих обычно ясных, но теперь затуманенных глубокой кручинушкой глаз Владислав Игоревич.

По опыту он, конечно, знал, что подавляющее большинство советских «зэков», как и во всём, наверное, мире начисто отрицают справедливость вынесенных в отношении них судебных приговоров, и на вопрос, за что сидел или сидит, чаще всего категорично отвечают: «Ни за что». Поэтому утверждения подследственного «не убивал» и «не насиловал» по всей здравой логике должны быть сейчас так же категорично проигнорированы. Но, почему-то, в данном случае опыт не виделся Наконечному всенепременным условием для такого игнорирования. В жёсткое противоборство с опытом, логикой, да и просто со здравым смыслом, отчаянно призывавшим не лезть на рожон, когда всем всё «и без сопливых ясно», уже далеко не впервые за годы его нынешней деятельности вступило врождённое наконечниковское сверхчутьё на несправедливость, при практически всегдашнем безошибочном срабатывании которого «настырная упёртость» этого «какого-то не такого, не от мира сего» следователя становилась поистине несшибаемой, что уже создало ему немало сложностей по службе. И по причине чего он, будучи в знаково-переломном в отношении жизненных достижений «христовом»[12] возрасте, носил в петлицах всего три маленькие «старлейские» звёздочки юриста второго класса, тогда как многие даже не самые башковитые и не слишком целеустремлённые его однокашники давно донашивали «четырёхзвёздный первоклассный» чин. Ну, а кто поумнее да попрактичнее… – степенно расхаживали в петлицах младших советников юстиции с большой солидной «майорской» звездой, а то и – советников с двумя «подполковничьими».

Та же «настырная упёртость» сыграла, увы, не созидательную роль и в

личной, семейной его жизни, неполадки в которой очень часто и легко прерывали карьерный рост даже самых удачливых, талантливых и перспективных советских служащих. А от Влада Наконечного, чуть не с пелёнок грезившего о победоносной профессиональной своей борьбе со всяческой неправдой на этой планете, за неполные семь лет службы в прокуратуре ушли уже две жены. Вот вам и карьера… Третья жена – независимая, как и он сам, нравом таёжная красавица Дарья, после недавней свадьбы с которой ещё не были даже полностью распакованы коробки с подарками, похоже, в последнее время тоже начала о чём-то задумываться в меру своей особой, впитанной с молоком матери наблюдательности как родившейся и выросшей в лесу дочери и внучки потомственных егерей[13]: слишком натянуто, со слишком фальшивыми изображениями улыбки, больше походящей на гримасу, здоровались с её мужем первые лица района и их приближённые. И если при общении с первыми лицами не всегда угадаешь, о чём они думают на самом деле, с приближёнными проще: их поведение в момент «здоровканья» – лучший индикатор общественно-политического положения, веса и перспектив в районе, а то и в областном масштабе любого местного должностного лица. Ведь осведомлённость этих «мелких сошек» об истинном отношении и мнениях партийно-советских «вождей» к кому и о ком бы то ни было на всех этажах номенклатурной иерархии бесспорна.

Но, хоть зачастую и с натяжкой в улыбке, а всегда исключительно вежливо, вплоть до слащавой до приторности, и это тоже успела подметить наблюдательная Дарья, здоровались с Наконечным на территории района практически все. И многие из этих «практически всех» такую вежливость демонстрировали на всякий случай: слава за Владиславом Игоревичем с начала его работы в этих краях ходила неоднозначная. С одной стороны, не отнять у него было исключительной принципиальности в правовых оценках. И в душе всякий, кто его знал, эту принципиальность признавал без колебаний и сомнений. А знали его опять же практически все, ибо масштабность личности «прокуратурского» следователя Наконечного на каждом новом месте его службы после очередного, как правило, всё дальше и дальше от областного центра перевода из более крупного и развитого района всегда в район менее интересный по всем показателям и безусловно худший по перспективам служебного роста, быстро оценивал каждый, кто хоть каким-то образом соприкасался с правоохранительной системой. А поскольку никак не соприкасающихся с нею среди представителей сельской интеллигенции, наверное, не бывает, то не было и открытых проявлений хоть малейшего неуважения или пренебрежения к его персоне.

Да и талантлив был, чёрт, раскопать в интересах дела мог такое… что хоть детективный роман пиши. Потому и реальной помощи потерпевшие от какого-либо беззакония ждали в трудных случаях, конечно же, от него. Во всяком случае, от него – в первую очередь. Точно так же, как именно от способного на истинные чудеса в работе, хотя и небеспроблемного, частенько раздражающего своей «недостаточной управляемостью» и некоторыми другими «личностными особенностями» (читай «условно-допустимыми отклонениями от нормы») сотрудника прокуратуры Наконечного ждало начальство реальных, а главное скорых результатов расследования самых запутанных преступлений, особенно когда дело, ввиду его какой-то значимости, находилось на контроле в «верхах». Как видим, элемент незаменимости здесь несомненно имел место.

А с другой… как уже наверняка начал догадываться проницательный читатель, присутствовала в его репутации, помимо прочих интересных черт и качеств, доля скандального. Скандального, увы, настолько, что серьёзному, дорожащему карьерой человеку не с руки было бы числиться в общественном мнении в его близких друзьях. «Отколоть» Владислав был способен какой угодно «номер», если это хоть в малейшей мере могло помочь защите попранной законности. Вплоть до прямого конфликта с любым неверно, по его мнению, понимающим или неправильно трактующим эту законность должностным лицом, хоть с самим (свят, свят, свят!) председателем райисполкома или, ещё ужаснее, – с первым секретарём райкома. Человек-парадокс, да и только!

Кстати, именно необъяснимое с позиций общественно-политического самосохранения, бессмысленное в оценках окружающих противостояние одному из первых райкомовских секретарей и свело на нет на первой же ступеньке служебной лестницы на редкость успешное начало трудового пути не худшего выпускника авторитетнейшего юридического вуза страны.

Распределился по окончании института Влад Наконечный стажёром-следователем прокуратуры в сильнейший не только экономически, но и передовой в выполнении государственных планов по всем прочим направлениям и во всех сферах жизни, крупнейший численностью населения, центральнейший географически район стабильно развивающейся и интересной в очень многих отношениях области страны. И сразу, в первые же недели работы безупречно, даже филигранно, при этом играючи, без сверхнапряжения выполнил несколько непростых служебных заданий, сразу заявив о себе как о неординарном, с хорошим потенциалом специалисте. Начальство не скупилось на похвалы и щедрые обещания, замаячили перспективы ускоренного должностного роста. Но… на его беду, не дожидаясь, пока он расправит хорошенько крылья и улетит куда-то повыше, близкие люди – сначала родная сестра, а вскоре и любимая жена первого лица (надо же!..) именно этого района немного поторопились –вступили в конфликт с законом. Да в обоих случаях в конфликт такого рода, что не только скрыть его факт от статистического учёта, а и не произвести по нему официального расследования, особенно в первом, «сестринском», с лишением человека жизни связанном, было никак невозможно. Подследственностью же своей оба эти случая подпадали под районную прокуратуру, в штате которой единственным следователем числился на тот момент молодой новичок Наконечный. И как ни веди дело, прокуратура в любом случае – обвиняющая, в отличие от адвокатуры, сторона. Значит, на дружеские чувства, что самих обвиняемых, что и их родственников даже не особо рьяным её сотрудникам рассчитывать трудновато. Ну, а в данном случае, в оппонентах с первым секретарём лично – это особенно накладно, ведь с партией в отношении её руководящего состава любого калибра в СССР шутки плохи.

Ну, как, если не откровенной невезухой можно ещё назвать такое? Да ещё, как масло в огонь, этот втемяшившийся не к месту в голову закон Мерфи: «если начало выдалось плохое, дальше будет ещё хуже»… Явный намёк на отдалённые последствия любой сегодняшней неосторожности в разрешении сложившейся ситуации.

Профессионально-качественное и благодаря такой же, как повышенная интуитивность, врождённой добропорядочности Владислава, предельно объективное расследование уже по первому из упомянутых случаев добром для него не кончилось. Это когда сестрёнка «хозяина района» ударом утюга по голове убила наповал своего допившегося до белой горячки мужа в ходе просмотра вечерней новостной телепрограммы за то, что тот в очередной, окончательно доконавший женщину раз, обвинил её в намерении вступить в половую связь с диктором, только и ждущим удобного момента, чтобы незаметно вылезти для этого из телевизора. Честность и добросовестность стоили многообещающему молодому специалисту для начала партийного билета.

Нет, из рядов КПСС[14] Наконечного никто не изгонял по той простой причине, что в рядах этих он никогда не состоял – не успел ещё. Теперь же, к великой своей досаде, мог туда не попасть совсем, во всяком случае в период работы в этом районе. И даже, с учётом влиятельности первого секретаря, – в любом другом районе этой области. А вероятно, о вступлении в партию, без коего заманчивое восхождение к сияющим высотам прокурорской карьеры заведомо под большим вопросом, можно забыть и на всю оставшуюся жизнь – репутационный шлейф «неадекватного скандалиста», неуживчивого с властями, будет тянуться за ним в служебных характеристиках, накапливаемых в личном деле сотрудника Прокуратуры СССР, многие годы, вплоть до ухода на пенсию. Не нужны скандалисты никакой, наверное, партии в её рядах. В тесных сплочённых рядах правильнейшей в мире коммунистической – особенно…

Сестру партсекретаря по окончании следствия, блестяще проведённого Наконечным, судил выездной состав суда из другого района. Формально – для максимальной объективности, ведь «свои», местные, судьи – тоже живые люди, и могли не устоять перед авторитетом «первого». На самом же деле – лишь для внешнего соблюдения этой пресловутой формальности: ну, неужели руководящие лица смежных территорий не договорятся друг с другом на их уровне, который фактически, с учётом всех факторов их многогранной ответственной деятельности повыше, наверное, и пошире районного.

И, тем не менее, «авторитет первого» за пределами своего района на этот раз не сработал – срок в два с половиной года лишения свободы суд, на голову молодого следователя, женщине всё-таки «впаял». Но, «на голову» – вовсе не означает, что вопреки его убеждениям и действиям. С точки зрения законности и просто человеческой этики Наконечный был здесь чист как слеза ребёнка. И целью расследования, согласно ленинскому «главное в наказании не жестокость его, а – неотвратимость», было для него, естественно, вовсе не добиться во что бы то ни стало максимальных санкций для виновной, или, наоборот – путём каких-то манипуляций с квалификацией преступления освободить её от наказания. Владислав лишь честно хотел восстановить полную картину происшествия и установить объективную истину по делу! А доподлинно зная все обстоятельства преступления, легче сориентироваться и в отягчающих, и в смягчающих… Ведь это было первое его дело по расследованию такого тяжкого преступления как убийство, да к тому же притянувшее к себе нездоровый ажиотажный интерес не только населения всего района, но и областной партийно-государственной номенклатуры. Поэтому закончить это дело следовало только одним образом – по чести и по истинно прокурорской совести, которая, как высказывался в своё время один из видных советских теоретиков и практиков юриспруденции[15], должна быть чище, чем снега альпийских вершин.

Ну, а если обстоятельства в облике вышестоящего руководства и в виде опасений за свою дальнейшую судьбу давят на твою совесть уже в самом начале твоей службы закону так, что от мечтаний о пожизненной чистоте, сравнимой с альпийской снежной, она, совесть когда-нибудь, хочешь не хочешь, а вынуждена будет компромиссно отказаться, если, конечно, желает тебе добра? Как тут прикажете быть?..


V

Чёрт бы его забрал, этот будильник! Никакого снисхождения к хозяину… Разве можно так тарахтеть прямо в ухо промучившемуся всю ночь без сна человеку? А всё этот Десяткин, философ с большой дороги: «не спа-ать тебе, прокурор, долго, до-о-лго…» Ничего-о, сегодня на допросе он своё получит. Начало, кажется, в червонец, тьфу, в десять? Сейчас – семь. Позвоню-ка «шефу», скажу, что приболел и на утреннюю пятиминутку к девяти не могу явиться. А в сэкономленное времечко попробую подремать ещё хоть немного…


VI

– Так на чём мы остановились, Десяткин?

– Виноват, на твоей, прокурор, бессоннице.

– Ну и зловредный же вы человек, Корифей Еремеевич!

– Если можешь, прости, прокурор, что я позволил себе так резко огорошить тебя правдой-маткой. Не стоило, пожалуй. Ведь кому эта правда нужна… разве что только… да и то…

– Что «да и то»? Выражайтесь яснее, или прекращайте-ка совсем посторонние разговоры!

– Извиняюсь, прокурор, но ты спросил, я – ответил. Хорошо, давай по делу.

– Ну, спасибо, Десяткин! Какое любезное соблаговоление поговорить с представителем закона по делу. Ну, орё-о-л…

Что-то вдруг разбалансировалось в Наконечном, он был на грани потери самообладания. А почему, понять никак не мог. Может, в результате бессонной ночи? Вряд ли только поэтому. Сколько их уже было, таких ночей… Уставать ты, видимо, начал, Владислав Игоревич. Или эта работа изначально не для тебя?.. Потому и не блистает твоя служебная биография наградными реляциями? И Червонец этот… насквозь, что ли, «рентгенит» внутреннее твоё состояние.

Не желая показать более уравновешенному в настоящий момент подследственному своей слабости, Наконечный решил прибегнуть к испытанному способу выхода из подобных ситуаций – подчёркнутой официальности в тоне разговора:

– Сейчас, гражданин подозреваемый, сразу после допроса, будет проведено опознание вещественного доказательства. А потом – дополнительный допрос по результатам. Затем, логично, предъявление обвинения, и опять допрос, уже в качестве обвиняемого. Выдержите, Десяткин, в первую очередь морально? Ведь крыть вам будет явно нечем.

– А я с первой минуты моего задержания готов, прокурор, к червончику своему и морально, и физически. Так что, для меня, как, смею думать, и для вас тоже, все эти процедурно-процессуальные моменты и всяческие следственные действия – всего лишь неизбежная дань формальности, которую надо пройти. Значит, пройдём, куда деваться…

– Хорошо, хоть в этом наши мысли совпадают – формальность есть формальность. Результат, конечно же, предопределён: обвинительный, и только обвинительный приговор. А вот к вашей упрямой уверенности именно в десятилетнем, и никаком другом, сроке наказания я отношусь всё-таки иронически. Всякое может быть. Да и в отношении справедливости заранее известного нам обоим исхода расследования у нас разные мнения. Даже – полностью противоположные. Вы утверждаете, что не было преступления, а следствие так не считает и готово предъявить вам полноценное, качественное обвинение уже сегодня, сейчас, не выходя из этого кабинета, что и будет сделано, как я пообещал, сразу после опознания вами небольшого вещдока. Вот так. А теперь продолжим ваш допрос пока в качестве подозреваемого. Вам понятно, надеюсь, в чём вы обвиняетесь, и готовы ли вы признать себя виновным в изнасиловании с угрозой убийством гражданки Выхухолевой Александры Евсеевны, то есть в совершении преступления, предусмотренного

частью второй статьи сто семнадцатой Уголовного кодекса?

– Обвинение понятно, а вот виновным себя признавать… М-м-м… Гражданин следователь, – Десяткин неожиданно вдруг перешёл в обращении к Наконечному с панибратского «ты, прокурор» на строго официальное, как и положено, «вы, гражданин…», – позвольте вопрос?

– Cпрашиваю здесь я. А вы будьте добры отвечать! Хотя… ладно, Десяткин, задавайте свой вопрос, только без этого вашего… цицеронства.

– Спасибо. Скажите, вы, случайно, не оговорились? Это всё-таки продолжение допроса подозреваемого в совершении преступления, или уже предъявление обвинения? Не просеку никак, по протоколу я вроде пока – подозреваемый, а по тону и прозвучавшему вопросу – самый что ни на есть обвиняемый… Или, заранее меня приговорив, правоохранительная система в вашем лице решила не церемониться, комкая таким образом процесс? Выходит, я прав в своих прогнозах?

Наконечный понял, что дал маху и слишком уж торопливо повёл сейчас начатый накануне допрос подозреваемого действительно как при предъявлении обвинения – «понятно ли, в чём обвиняетесь»… И готов был, извинившись, признать свою машинальную ошибку, допущенную, конечно же, под разлагающими чарами действующей исподтишка эйфории от удачного хода расследования: всё было супротив Десяткина, в том числе множащиеся словно грибы после дождя улики (преступление, кстати, в лёгкий летний дождь и совершено – какая символичность), которых собрано уже достаточно, и не только в виде вещественных доказательств, а и в совпадении первичных показаний свидетелей, сговор которых маловероятен по той простой причине, что опрашивались они одновременно несколькими оперативными сотрудниками в разных местах и неожиданно для каждого. А уж о медико-биологической стороне дела и говорить нечего – против науки не попрёшь…

Но вместо извинения получилось нечто обратное. И конечно по вине того же Десяткина, проявившего вопиющую бестактность, заговорив мало того что не дождавшись, вопреки элементарным правилам приличия, ответа собеседника на

свой вопрос, но и допустив процессуальное нарушение – без разрешения ведущего допрос должностного лица:

– А коли так, то зачем, гражданин следователь, зря напрягаться? Все ваши коллеги, начальство, да и общественность единодушно поддержат решение всобачить мне по суду твёрдый червонец. И вряд ли поймут иной подход. Так что предъявляйте хоть сейчас наверняка уже готовое обвинение, и – дело в шляпе…

– А вот это уже не тебе, подонок, решать, как мне себя вести и что кому когда предъявлять, – в тихой ярости побелевший лицом как мел Наконечный говорил почти беззвучно, но мало кто в этот момент осмелился бы подать свой встречный голос… – Я тут решаю, и только я! Ты понял?!

– Простите, ради Бога… – выждав довольно продолжительную паузу, кардинально сбавленным тоном произнёс решившийся, наконец, заговорить Десяткин.

Владислав Игоревич устало опустил веки, достал из верхнего ящика стола алюминевую цилиндрическую упаковку-патрончик с валидолом, вытряхнул на дрожащую от чего-то ладонь таблетку, бросил под язык…

В памяти всплыла вторая история с роднёй того злополучного райкомовского секретаря – уже не с сестрой, в случае с которой после убийства ею мужа следствие, хочешь не хочешь, было неизбежным, а с женой, против которой Владислав осмелился возбудить дело по тяжелейшей статье[16] без учета мнения «вышестоящих товарищей». Скандал тогда разразился настолько грандиозный, что не только районные и областные власти переполошились, а и столица нашей Родины Москва немало озадачилась по возможности бескровным его «загашением». В район вынуждена была направить специальную комиссию Генеральная прокуратура СССР с попутной целью заодно подразобраться, что там такое вообще творится в этих малопосещаемых «высокими» проверками медвежьих углах. Спасло отличившегося таким незавидным образом молодого следователя только то, что факты, вскрытые им с помощью известного своей неподкупностью энтузиаста-ревизора, перед приездом комиссии спешно направленного кем-то на лечение в психбольницу, в целом подтвердились.

Спасти-то спасло… но расследуемое дело было у Владислава комиссией изъято без объяснения причин.

У прокурора области на почве данного скандала случился инфаркт: ему, невзирая на заслуги, было приостановлено «до окончательных выводов комиссии» присвоение очередного, «генеральского», классного чина и, вдобавок, что особенно обидно, – обещанного «сверху» и с нетерпением ожидаемого с запланированным по этому поводу банкетом почётного звания «Заслуженный юрист РСФСР». Как тут не схватиться за сердце?

Формально наказывать Наконечного было не за что – юридически он был прав и предварительное расследование вёл качественно, без малейших нарушений процессуального законодательства и служебной этики. А неформально… временно исполняющий обязанности слёгшего в кардиологическую клинику прокурора области старший советник юстиции Александр Всеволодович Стюднев предложил ему «сменить по-тихому этот, ну его, такой проблемный район» на другой, «поспокойнее и подальше от шумного центра, поближе к живописной природе».

– Понимаешь, друг ты наш сердешный, – напутствовал Владислава перед этой первой его «ссылкой» и.о. областного, – первый секретарь сложнейшего района, успешно справляющийся с таким непростым хозяйством, хотим мы этого или не хотим, но был бы, в случае доведения сейчас этого дела до суда, досадной потерей для партии. Ведь судимость жены, да ещё за хищение в особо крупных размерах, да сразу после судимости родной сестры за какое-никакое, но убийство – политическая смерть для коммуниста такого ранга. А он, секретарь-то, не сам по себе свободно крутящийся-вертящийся винтик-шпунтик в сложном партийном механизме. На него, понимаешь, большие ставки сделаны: его давно уже прочат, да будет тебе известно, в областные руководители не абы какого, а высшего уровня. А некий глупыш с красивой боевой фамилией Наконечный, взялся, хоть и без прямого, верю, умысла, спутать уже разыгранную на таких высоких властных этажах, как обком и, смею тебя заверить, ЦК[17] серьёзную карту. Уж не прикажешь ли партии признать, что она ошибается, не тех кадров взлелеивает?.. Ох-х… способный ты, Влад, парень, а инфантильный[18] какой-то! Ну, ничего, жизнь впереди, надеюсь, большая, ещё образумишься. Меньше всего я хотел бы, чтобы оказался ты когда-нибудь там же, где лечится сейчас твой друг ревизор… Подумай на досуге.

– Но ведь состав преступления очевиден же! – в отчаянии возопил Владислав. – Ну, зачем, скажите, мы с вами вообще нужны? Чтобы со всей принципиальной строгостью сажать в тюрьму неграмотного пастуха за две козы, утерянных из стада по пьяни? И трусливо отступать перед роднёй первого же партработника, внаглую использующей это своё родство для воровства, убивая у народа всякую веру в справедливость. Или – всё-таки пытаться за соцзаконность в меру сил своих и совести бороться? Ведь мы же – прокуратура! Советская прокуратура…

– Есть ещё, молодой человек, неосознанная пока, к сожалению, твоими наивными мозгами государственная целесообразность. Высшего порядка.

– Выше, чем закон?!

– Ну, ладно, те сорок пять тысяч рублей, которые, согласно доносу твоего сумасшедшего ревизора, уворовала секретарская жена, возвращены государству?

– Насчёт сумасшествия ревизора и обоснованности его госпитализации в психушку лично я вообще-то сомневаюсь.

– Твоё, конечно, право, смельчак ты наш… но я бы на твоём месте некоторые поспешные ввиду недостаточного жизненного опыта догадки и выводы иногда придерживал при себе…

– И не «согласно доносу» уворовала, а де-факто. Вы это не хуже меня знаете. А возврат краденого – всего лишь одно смягчающее вину обстоятельство. Да и то под вопросом – почему это сделано только после вмешательства Генпрокуратуры?

– Но сделано же! Ущерб погашен пол-но-сть-ю!

– А резонанс населения? Главный бухгалтер районного узла связи вдруг тихо, не поставив в известность областное руководство, с помощью своего благоверного «пробивает» в райфинотделе ещё один фонд зарплаты для штата водителей и экспедиторов почтовых автофургонов, которые до этого без проблем получали деньги в областном центре, в кассе центральной базы. А облпочтамт, ни сном, ни духом не ведая об этой инициативе районного главбуха, продолжает привычно платить такую же зарплату тем же людям, которые половину полученного таким образом «навара» регулярно отдают своей благодетельнице. Все довольны, все смеются. Многие об этом знают, да помалкивают. Какое же может быть в народе мнение о прокуратуре, даже не пытающейся пресечь такое беззастенчивое обворовывание государства?

– Но ущерб-то, ещё раз тебе, упёртому, повторяю, погашен! Главбух осуждена общим собранием коллектива узла связи, ей объявлен выговор… Заладил, как попугай – состав, состав… Нет на сегодня ущерба, значит нет и состава преступления. Всё, вопрос закрыт.

– Я так не думаю.

– Тем хуже для тебя, касатик. Кстати, на новом месте работы квартира для твоей семьи уже освобождена.

– От кого… освобождена? Стоило ли… так поспешно.

– Не волнуйся, всё законно. Председатель сельсовета себе новый собственный дом построил, а его казённое жилище райисполком выделил прокуратуре.

– Без подвоха? А то… – эти слова, забывшись в бередящих до сих пор душу

воспоминаниях, Наконечный произнёс вслух, в очередной раз озадачив подследственного Десяткина, и не думавшего замышлять никаких пакостей.

Тот, однако, со всей заботливой искренностью осведомился:

– Гражданин следователь, вам тяжело вести допрос? Я чувствую себя

неловко… Ещё раз извините, если не так себя веду. Может, лучше прерваться?

– Нет, Десяткин, продолжим…

Наконечный опять задумался. Но уже не о прошлом своём «прокуратурском», по лексикону майора Поимкина, житье-бытье, а – о текущем моменте. Момент же этот, несмотря на видимую его простоту и ясность, уже не внушал почему-то безоглядного оптимизма…

Сажать насильника Десяткина, судя по совокупности обстоятельств, придётся, наверное, однозначно. Но опять эта интуиция, будь она неладна! Да ещё ко всему и прямое, вопреки объективным доказательствам, отрицание неглупым и вроде психически здоровым подозреваемым своей очевидной вины в совершении не только этого, но и, час от часу не легче, предыдущего тяжкого преступления, наказание по которому отбыто им полностью. Причём, отрицание с упорно демонстрируемой уверенностью в «предопределённом безжалостным роком» исходе нынешнего расследования с гарантированным назначением точно такого же предельного десятилетнего срока, как и за предыдущее… Всё это вносило необъяснимую сумятицу в мысли. Как бы, не дай и не приведи (Владислав в душе искренне перекрестился), раскаиваться не пришлось всю оставшуюся «прокуратурскую» жизнь за отправку на нары невиновного. Но, однако, пока что служебные обязанности надо выполнять…

– Значит, Десяткин, говорите, не насиловали с причинением телесных повреждений в ночь с пятницы на субботу гражданку Выхухолеву Александру Евсеевну тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения?

– Точно так, гражданин следователь, – в тоне голоса Десяткина не осталось ни малейшего намёка на развязность, и разговаривал он со всей внешней серьёзностью. – Не насиловал и не повреждал. Ни Выхухолеву, ни кого другого.

– А как же такое тяжёлое общее физическое состояние потерпевшей, плюс данные гинекологического освидетельствования?.. Результаты исследования мазков, взятых с ваших органов, само собой… Да в довершение всего её прямое указание на вас как на лицо, совершившее это преступление?

– Простите, гражданин следователь, но она ведь до сих пор, как мне

известно, не приходила в сознание. Как это она могла «прямо указать»?

– С чего вы взяли, что не приходила? Откуда вам это может быть известно вообще?

– В камерах и стены имеют обыкновение иметь, простите за каламбур, уши.

– Ну-ну… Так, вот, Десяткин, потерпевшая Выхухолева, когда лошадь доставила её под утро прямо к крыльцу милиции…

– А лошадь, извиняюсь, какая была?

– Судя по показаниям работников милиции – гнедая кобыла. А что?

– Да так…

– А какая вам разница насчёт лошади, если не виделись вы с Выхухолевой в ту ночь?

– А кто вам сказал, гражданин следователь, что не виделись мы с Шуркой?

Уж я-то ничего такого не утверждал.

– Так, значит, признаётесь?

– В чём?

– В изнасиловании при отягчающих обстоятельствах!

– В изнасиловании не признаюсь.

– Тьфу, опять двадцать пять! Вы же не отрицаете, что общались с ней как раз той ночью – только что сами сказали… Да и она собственными устами озвучила перед дежурными милиционерами, хотя и полувнятно, еле ворочая языком, но совершенно конкретно часть вашей клички. Это улика, понимаете вы или нет?!

– Не понимаю. «Полувнятно», «еле ворочая языком», «часть…» – и вдруг улика. Да, а как именно Шурка произнесла мою кличку? В каком контексте? По своей инициативе её озвучила, или же отвечая чей-то прямой вопрос?

– Вот и я, гражданин подозреваемый, о вопросах. Где-где, а в этом кабинете,

уже не первый раз напоминаю вам, задаю их всё-таки я. А вы будьте добры отвечать на каждый из них предельно честно, в своих же интересах. Если я однажды что-то и позволил вам по доброте душевной, это, однако же, не означает, что продолжаться такое может бесконечно.

– Спасибо, конечно, гражданин следователь, и на этом, но вряд ли в кабинетах, подобных вашему, что-то делается по доброте душевной. Здесь не благотворительная организация. Вот из любопытства – в это охотно поверю. Ещё раз простите за возможно бестактную болтовню, я готов отвечать на все вопросы предельно точно и чётко. И честно…

– Ну, вот и хорошо. Как вы понимаете, в ближайшие дни эксперты документально подтвердят факт вашего полового сношения с потерпевшей. Сношения далеко не мирного. Кроме ушибов по всему телу, под её ноготками обнаружены микрочастицы кожи и крови. Чьих кожи и крови, надеюсь, догадываетесь? Так что, царапины на вашей спине…

– Царапины страсти…

– Может, хватит ёрничать? – поморщившись, попросил Наконечный.

– Но я серьёзно, гражданин следователь, у нас на самом деле было свидание до того страстное, что до сих пор мурашки по телу. Представляете, десять лет все ночи напролёт я в зэковских снах своих мечтал только об одной женщине – Шурке. И мечта сбылась!

– Посредством насилия… да ещё такого жестокого.

– Нет!!! Сажайте меня, стреляйте, вешайте, режьте, но это любовь! Была…

– Ладно, Десяткин, о ваших истинных чувствах у нас ещё будет время поговорить. А сейчас, как я и обещал, прежде чем предъявить вам, вы правильно угадали, заранее подготовленное обвинение и допросить уже в этом новом, так сказать, амплуа, и перед тем как ознакомить вас тоже с заранее санкционированным прокурором постановлением о заключении под стражу, которое превращает вас из временно задержанного в юридически «полноценного» арестованного, проведём небольшое следственное действие, изобличающее вас настолько предметно, что никакое враньё тут уже не спасёт, поверьте. Это следственное действие я тоже уже называл: опознание вещественного доказательства.

Наконечный достал из портфеля упакованную в полиэтиленовый пакет грязную пластмассовую карманную расчёску. Расстелил на столе большой

бумажный лист, вытряхнул из пакета расчёску на него.

– Сейчас, в присутствии понятых, это вещественное доказательство, найденное на месте происшествия, будет вам предъявлено, как я сказал, для…

– Вы уже и место наше с Шуркой нашли? Молодцы, менты! А что ещё, кроме моей случайно оброненной расчёсочки, надыбали?

– Не ваше, до поры до времени, дело! Просто предупреждаю, что запираться вам нет никакого смысла. Частицы грязи на расчёске, а об этом буквально на днях также будет соответствующий документ экспертов, по своему химическому составу идентичны грязи, обнаруженной и на одежде потерпевшей, и на копытах её лошади, и на вашей обуви, которую вы даже помыть поленились…

– Не успел… слишком уж быстро ваши ищейки нагрянули. Так я ж честно признаю, моя это расчёсочка, – пожал плечами Десяткин. – И на той полянке у ручья с будто специально для таких приятственных дел наклонённым деревом в любовь мы с Шуркой, и это я тоже только что признал без всяких выкрутасов, поиграли ух, как бурно!..

– Уж куда бурнее…

– Зовите понятых, гражданин следователь, чего зря время терять.

– Михал Фролыч! – крикнул Наконечный в открытое, выходящее на «зады» прокуратуры, с видом на бревенчатый гараж с распахнутыми воротами, окно, в проёме которого в мгновение ока возникла изображающая полное внимание небритая конопатая физиономия примерно сорокалетнего мужчины в грязной, пропитанной всеми, наверное, существующими в мировом автохозяйстве горюче-смазочными веществами кепке сукна «букле», из-под которой торчали сродни по цвету медной проволоке, не менее промазученные, чем сама кепка, давно не стриженые лохмы. Голое по пояс, бледное, видимо, из-за слабой восприимчивости к загару, сутулое худое, в веснушках по плечам тело конопатого было так же сильно и сплошь измазано теми же мазутами-солидолами.

– Наше почтеньице, Владислав Игоревич!

– Ищи быстрее, Фролыч, соседа, и дуйте оба сюда. Протокольчик тут…

– А чего его искать? Тёзка тут со мной с утряни самоотверженно трудится. Потом и я ему подмогну на ихней территории, – прокартавил, не совсем хорошо выговаривая букву «р», водитель прокурорской автомашины Михаил Фролович, и кивнул в сторону, где за глухим деревянным забором располагался гараж соседствующего с прокуратурой районного комитета ДОСААФ[19].

– Опять оба в ремонте? С утра? – с усмешкой понюхал воздух Наконечный.

– Не-е, не подумайте, Владислав Игоревич, это, наверно, со вчерашнего небольшие остатошние явления: у внучонка моей кумы первый зубок на свет божий вылез, вот скромненько в родственном кругу и отметили… А нонеча «шеф» Михал Антоныча в командировку на личном автомобиле укатил, ну, служебную его лайбу мы на профилактику и поставили. Так, по мелочи… А вот нашему с вами «козлику»[20] сам чёрт велел с устатку кряхтеть да ломаться чуть не каженный день – свой десятилетний лимит он, вы же знаете, уже если не дважды, то полторажды точно откатал. Эй, Антоныч, где ты там? Давай сюда! Дело тут опять на сто грамм! Закону чуток послужить надобно.

Рядом с конопатым тут же, как из-под земли, вырос низенький животастый, такой же полуголый, грязный и небритый, но в отличие от своего бледнокожего коллеги очень загорелый добродушный мужичок приблизительно тех же лет в фетровой шляпе неопределённого из-за невообразимой перепачканности цвета:

– Здравия желаем, Владислав Игоревич!

– И вам не хворать! Значит, так, мужики… – Наконечный, поднявшись из-за стола и подойдя к окну, оглядел своих «штатных» понятых, готовых за «сто грамм» подписать для него любую бумагу и уже не первый год избавляющих нравившегося им своей человечностью следователя от поиска и уговаривания не всегда относившихся с энтузиазмом к «сотрудничанью с органами» посторонних людей, чтобы те «присутствовали и удостоверяли», как того требует в некоторых случаях процессуальное законодательство. – Нужно скоренько осмотреть для опознания подозреваемым по делу одну мелочь. Да не бомба, успокойтесь. Боюсь, однако ж, быстро не получится – в таком виде впускать вас в помещение прокуратуры не очень удобно. А пока отмоетесь, оденетесь хоть чуть-чуть цивильно…

– Кхе-кхе… Игоревич, а если как обычно?.. Душа горит, страсть!

Владислав Игоревич покосился на смирно сидящего подследственного. Подошёл к столу, взял бланк протокола:

– Не возражаете, Десяткин?

– Не возражаю, – ухмыльнулся тот.

Наконечный вынул из кармана пятирублёвую купюру, протянул вместе с бланком в окно:

– Где подписывать, знаете. А заодно сбегайте-ка, купите мне курева.

Повеселевшие конопатый и толстячок, быстро подписав чистый бланк документа, удалились в сторону ближайшей продуктовой торговой точки «покупать курево» некурящему следователю.

Прочие протокольные действия, последовавшие за осмотром расчёски, ничего существенного в копилку следствия не добавили – и следователь, и подследственный остались каждый при своём мнении.

Поскольку Десяткина как обвиняемого можно было держать под арестом уже спокойно до самого суда, Наконечный решил немного прерваться в непосредственных с ним контактах, запросить в архивах и тщательно изучить прежние уголовные дела Десяткина, поконсультироваться со следственным управлением облпрокуратуры, процессуально пообщаться с потерпевшей Выхухолевой по мере её выздоровления, вникнуть в её образ жизни, семейные и иные, если таковые есть, проблемы. А попутно разыскать и тех уже не проживающих в этом районе людей, кто принимал прямое участие в расследовании предыдущего десяткинского дела об убийстве.

Что-то такое ещё, кроме необычного поведения обвиняемого, смутно тревожило, а с какого-то момента принялось всё ощутимее терзать Владислава в этом примитивно-банальном на первый взгляд случае – вчерашний «зэк» порезвился «в меру своей испорченности», зверски изнасиловал «весёлого нрава», по определению того же майора Поимкина, бабоньку. Эка невидаль!.. Но… что именно тревожило и терзало, понять он пока не мог, и это выбивало его из колеи, лишало душевного равновесия. Не хватало, чёрт побери, ещё одного спора со своей служебной судьбой, очередного щелчка по носу и так уже основательно подпорченной карьеры!..

Пустить всё на самотек, и пусть катится этот корчащий из себя умника Десяткин на свой «зарезервированный безжалостным роком» уже не первый в его уголовной жизни «червонец» туда, куда так решительно настроился… И начальство «прокуратурское» облегчённо вздохнёт, и в целом дела, глядишь, веселее пойдут, коллеги и односельчане в своих пересудах о «взрывоопасности» Владислава Игоревича Наконечного поутихнут: наконец-то, дескать, чересчур прыткий следователь успокоился, присмирел, поумнел… А главное, и семейная жизнь потечёт более плавно, без тревожного повседневного ожидания очередной любимой женой очередного «выкрутаса» неплохого, в общем-то, мужа.

Когда конвой уводил по дощатому тротуару переднего двора прокуратуры обвиняемого Десяткина, навстречу, посторонившись, нетвёрдо пробрели довольные удачно складывающимся днём два приятеля-водителя Михаила – «прокуратурский» Фролович и «досаафовский» Антонович.

– Ба-а, Фролыч! – шепеляво присвистнув, проводил взглядом конвоируемого к стоявшей за калиткой милицейской машине Десяткина Михаил Антонович, и зашептал напарнику в ухо:

– Ты только позырь, на какую персону мы ноне бумаженцию подмахнули не глядя! Да ведь это ж двоюродный племянник жены главного ветврача того колхоза, где председательствует брат моего свояка Фадеича.

– Ай-яй-яй-яй-яй, Антоныч! Какого близкого родича помогаешь в тюрягу закрыть наглухо… И за что, спрашивается? Всего-навсего за то, что, как народ гутарит, зашпилил да поколотил при этом, аки родную бабу не всякий колачивает, подчинённую того ветврача, жена которого приходится тёткой злыдня, и у которого есть начальник колхозный, приходящийся братом мужа сестры твоей супружницы. Ох-хренеть! С кем я пью из одного стакана столько лет!..

– Да иди ты, Фролыч! Таким макаром кого хошь к любому анчихристу в родню причислить можно, хучь к фюреру фашистскому. А дело мы с тобой праведное делаем – облегчаем труд следователю и, значит, вносим свою лепту в борьбу с преступностью. Сам же говоришь – закону послужить надобно. Вот увидишь, как народ доволен будет, когда наш Игоревич вмандякает этому… по самые помидоры.

– А поэтому, стоит, наверно, попросить у Игорича ещё хыть на чекушечку?..

– Не даст.

– Эх, раскупорить свою последнюю заначку, что ли…

– Ой, последнюю… так я тебе и поверил! Что, бочковое пиво в баре у твоей Соньки перестало пену гнать?

– Не паясничай, а то обижусь!

– Ладно, ладно, пошли…


VII

Очередная еженедельная планёрка в кабинете прокурора области подходила к концу. Итоги подведены, планы уточнены.

– Ну и, напоследок, товарищи, – исполняющий обязанности прокурора области старший советник юстиции Стюднев с некоторой торжественностью оглядел присутствующих, – хорошая новость. Пока, конечно, неофициальная. Есть у нас с вами реальный шанс к концу года быть отмеченными, как лучшие в стране по раскрываемости тяжких преступлений. Так что, прошу, не откладывая в долгий ящик, подготовить списки для предположительного награждения самых результативных подчинённых каждому из вас специалистов, имеющих отношение к следственной работе. Может, если конечно всё сбудется, имеет смысл попутно поощрить и кого-то из рядов нашей доблестной милиции. Всё. Вопросов нет? Тогда…

– Разрешите, Александр Всеволодович? – подал голос удачно сегодня отчитавшийся, но отчего-то необычно глубоко задумчивый начальник следственного управления.

– Да-да, Василий Викторович, слушаем.

– Мы тут с Иваном Юрьевичем, нашим прокурором-криминалистом, находящимся сейчас, к сожалению, в командировке, немного обеспокоены… Я не хотел поднимать этот вопрос до возвращения Ивана Юрьевича, поскольку он лично изучал ситуацию и знает её глубже, чем кто-либо в нашем аппарате…

– Так-так, интересно, говорите, говорите! Иван Юрьевич ещё никогда впустую не бил в колокола.

– Ну, о колоколах речь вести пока рановато. Но когда вы только что объявили, что светит нашему коллективу попасть по итогам года в лучшие…

– У вас тут же появились опасения, как бы дырки под ордена не были просверлены впустую? Что ж, если убедите нас в реальности этих ваших опасок, будем признательны. И вместе, сообща устраним мешающие факторы.

– Дельце тут расследуется в междуречье…

– И что, не так расследуется?

– В целом-то, конечно, успешно, замечаний с нашей стороны нет…

– Так в чём же дело? И что вообще может случиться сверхординарного в такой несусветной глуши, где сложных для раскрытия преступлений отродясь не совершалось?

– Но… Александр Всеволодович… позвольте всё-таки…

– Ах, да, вспомнил! И теперь отчасти понимаю, почему меня сразу интуитивно так напрягло начало этого затеянного вами разговора. Ведь именно туда, в Междуреченский район, мы не очень-то уж и давно, кажется весной прошлого года, отправили в которую уж и не припомню по счёту «почётную ссылку» одного нашего ухаря, готового сажать всех подряд без разбору. И из-за которого Сергей Мартемьянович, наш с вами учитель и наставник, как угодил несколько лет назад в кардиологию, так и до сих пор всё по клиникам… Одного из лучших областных прокуроров, крепкого до этого как сталь, так капитально

из строя вывести! Только теперь, временно сидя в его кресле, я понял, какой это

нелёгкий груз и какая ответственность перед народом, государством нашим социалистическим. А какой-то сопляк…

– Извините, Александр Всеволодович, но Наконечный никогда не желал Сергею Мартемьяновичу ничего плохого и всегда уважительно к нему относился. Просто бывают стечения обстоятельств… А следователь он, хоть и не без дури иногда, но способный, если не сказать талантливый.

– Давайте конкретнее, без воды!

– В общем, профессиональной интуиции этого парня, как бы мы к нему ни относились, можно только позавидовать. И он намеревается убедить нас, что если следствие по упомянутому делу будет идти как идёт, и закончится как хотят районные власти и планируем мы, то рискуем оказаться в неудобном положении. От себя добавлю: особенно, будучи кандидатами в «лучшие по раскрываемости», сверлящие на своих мундирах, как вы, Александр Всеволодович, выразились, дырки под ордена.

– Рискуем когда? До или после «сверления»?

– Да в любой момент, как только, не дай Бог, изменится непонятный, с одной стороны откровенный насмешливо-издевательский, а с другой – наоборот, мрачный наплевательски-фаталистический настрой обвиняемого, и он вдруг вздумает добиваться пересмотра дела, да не просто судебного пересмотра по инстанциям после вынесения приговора, а и вообще нового расследования с нуля, да ещё и с передачей этого расследования другим, не из нашей области специалистам.

– Так что же это за дело такое интересное? И что там непредсказуемо неприятного для всех нас может выявиться? Выкладывайте!

– В целом следствие идёт нормально. Эксперты предварительно подтверждают наши первичные выводы. Практически доказано изнасилование по части второй сто семнадцатой статьи. Получен ответ на запрос о судимостях обвиняемого, в том числе о последней – сто третья, банальное бытовое убийство туриста-собутыльника в пьяной ссоре на привале. Факт тоже доказанный «на

все сто».

– И в чём же тогда проблема?

– Однако, несмотря ни на что, следователь всё-таки сомневается. Причём не только по факту изнасилования, но и по тому давнему убийству.

– Ну, знаете!.. Следователь, видите ли, сомневается! Он что, настроен против криминалистики как науки, против судебной медицины и, в конце концов, получается – против советского правосудия в целом?! Да-а-а, так мы далеко уедем… Уточните-ка, пожалуйста, когда обвиняемый освободился после отбывания по сто третьей и когда он совершил вменённое ему сейчас изнасилование? Промежуток времени большой?

– На воле погулял меньше месяца, даже новый паспорт не успел получить.

– Ну вот, видите! Классический рецидив. На путь исправления этот бандит, судя по всему, и не собирался становиться.

– Следует добавить, Александр Всеволодович, что сразу после его задержания по факту изнасилования он умудрился совершить побег из-под стражи, и пойман был только через сутки.

– Так это же прямое подтверждение!

– Косвенное, Александр Всеволодович…

– Хорошо, пусть будет косвенное. Но подтверждение же! Так что, уважаемый Василий Викторович, пусть всё идёт по заданному. Не будем без достаточных оснований ломать положительную отчётную статистику. Прокурора района обяжите усилить контроль за расследованием дела, и чтоб закончено оно было если не досрочно, то хотя бы вовремя. Ни дня задержки! Спрошу лично с вас. Предупреждаю, моей визы на продление сроков следствия не дождётесь ни при каких обстоятельствах. Следователя, сразу после подписания им обвинительного заключения – прочь из района куда подальше! Ну, не совсем, а на время, пока всё поутихнет.

– Но…

– Никаких «но»! Все свободны. Хотя… Василий Викторович, останьтесь на минутку. И вы, Борис Борисович, придвигайтесь поближе, – обратился и.о. областного к молча просидевшему всё заседание у краешка огромного совещательного стола невзрачному узкоплечему, возрастом чуть за тридцать, но уже успевшему изрядно полысеть бледнолицему, в больших роговой оправы очках с толстенными дымчатыми линзами мужчине, уже было взявшему, собравшись уходить, со стола в руки кожаную папку такой толщины, будто в её

недрах скоплены, согласно должности Бориса Борисовича, сведения обо всех событиях и сотрудниках облпрокуратуры за все годы её существования.

Должность этот человек занимал и в самом деле теснейшим образом связанную с внутренними делами в ведомстве и, в буквальном смысле судьбами его сотрудников. Служебной, конечно, стороной дела этих судеб.

При довольно скромном звучании – старший помощник прокурора области по кадрам и контролю исполнения, и, на первый взгляд, малозначительности, непрестижности в качестве ступеньки карьерной лестницы, очень редко бывала она, однако, занимаема людьми случайными и заурядными. А личность советника юстиции (в его-то годы!.. как бы неокрепшие ключицы не подломились под тяжестью таких звёзд в петлицах…) Бориса Борисовича Степчука, перенявшего по наследству от предшественника «штатную» кличку «Штирлиц»[21], вообще вызывала так называемый трясучий мандраж у всего без исключения кадрового состава облпрокуратуры. Побаивался его даже сам Александр Всеволодович – чёрт знает чего можно ждать от эдакого «контроль-субъекта»: тихий вкрадчивый голос, неслышная походка, ничего не выражающий, размытый сильно увеличительными линзами чудо-очков холодный взгляд удава, ничуть не теплеющий даже, когда «Штирлиц» казённо-вежливо растягивает свои тонкие бесцветные губы в некое подобие улыбки. Не пьёт, гад, с товарищами по работе… не курит… По всей видимости, и от жены не гуляет. Анекдотов не только политических, а и вообще никаких не рассказывает, ни с кем близко не дружит. И что за человек? Разве что с самим Стюдневым, да и то по явно карьеристским соображениям, допускает кое-какое неофициальное общение на стороне, благо общее, популярное среди «хозяев жизни» и усердно подстраивающихся под их вкусы снобов хобби, а именно любительская охота на промысловую птицу и крупного таёжного зверя, у них есть, чего уж греха таить.

На занимаемую ныне должность Борис Борисович был делегирован из Москвы несомненно с чьего-то высокого благословения, или попросту «по блату». Поэтому не очень-то его, заразу, и сковырнёшь. Да и какая, в общем-то, экстренная необходимость «сковыривать», если по блату, да из Москвы? Всё само за себя говорит – временный, на одну-две «очередные скоростные звёздочки» человек. Но, всё же успеет, шельма, походя загубить не одну душу: если уж кто попадал под служебное расследование подобных «Штирлицев», то заканчивал свою карьеру, как правило, быстрее чем хотел бы, и всегда печально.

«Главный областной следователь» Василий Викторович опасливо покосился на подсевшего поближе Степчука: неужели под раздачу к этому упырю со скошенным лбом, ледяным взглядом и потными руками пойдёт с сегодняшнего дня Влад Наконечный? Если так, – конец парню. Без вариантов.

– Василий Викторович, Борис Борисович! Совместно вам, как вы уже, наверное, поняли, нужно решить один вопрос: на время судебного рассмотрения междуреченского дела, о котором мы только что так мило поговорили, этого вашего следователя-бузотёра, от греха подальше, как я уже сказал, чтоб духу не было на территории района. В командировку, в отпуск – куда хотите. Мало ли что отчебучить может даже прямо в зале суда… истинокопатель чёртов. Пусть спокойно осудят без него, кого и как Бог велел, потом тихо переждём кассационную неделю и – всё путём.

– По графику, – «Штирлиц» Борис Борисович открыл свою «волшебную папку», в которой в любой момент находил любые нужные кадровые сведения, – очередной отпуск у следователя Наконечного начинается в декабре, перед самым Новым годом. А срок следствия заканчивается, как я полагаю…

– Во второй декаде сентября, – подсказал «главслед» Василий Викторович.

– Ну, так давайте, путёвку какую дефицитную в хороший санаторий, будто

бы «горящую», неожиданно подбросим, или туристическую интересную, а если ещё и семейную на двоих, то… думайте, думайте, – Стюднев украдкой взглянул на часы: пора выпроваживать Василия, а то на конфиденциальный разговор с Борисом времени не останется. – В общем, задача ясна, согласуйте между собой в рабочем порядке план, и действуйте! Не нужны нам инциденты лишние. Не нужны! Так что, Василий Викторович, вы свободны, а Борис Борисович записывайте, что необходимо сделать по вашей линии в первую очередь.

Выждав, пока за уходящим закрылась дверь, он продолжил уже в несколько иной, в целом всё той же служебной, но с лёгким заговорщицким оттенком тональности:

– Значит, в ближайшие выходные летим на охоту. Вертолётчики занаряжены, егеря на заимке, как обычно, ждут во всеоружии. Там и доложишь мне всю подноготную великого следопыта Наконечного. Свяжись с госбезопасностью. Они помогут такое досье собрать, пальцы оближешь. Кого-то, желательно из местных междуреченских чекистов, нелишне на некоторое время приставить непосредственно к Наконечному. Пусть навяжется в друзья на каком-нибудь взаимном, как мы, например, с тобой… интересе. Походят вместе на рыбалку, в баньку, не возбраняется ради такого случая даже и по бабам, водочку попьют под задушевные беседы… Мы должны знать все его мысли и планы. Подготовь к личной встрече со мной, уже после субботней, конечно, охоты, нашу приятельницу из облпсиходиспансера.

Борис Борисович глянул в упор в глаза начальника. Тот, отводя взгляд, немного замялся:

– Так, на всякий случай. Надеюсь, воспользоваться услугами Зинаиды, как её там… Абдуловны… нам всё-таки не придётся. Да и этого наконечниковского приятеля, ревизора, мало того что молохольного какого-то, но ещё и, не от большого видимо ума, многодетного папаши в наше-то время, пора, наверное, готовить к выписке, но с условием: хоть раз ещё вякнет где про свою ту ревизию для Наконечного в узле связи, тогда уж точно заляжет в закрытый стационар на принудиловку до скончания дней. На этом на сегодня всё, Борис, давай закругляться. С нетерпением буду ждать твоего субботнего доклада за дружеским этим самым, дастарханом[22] вдали от суеты, среди красот кудесницы-природы. Ну, держи… и разбегаемся, – протянул он вялую холёную пятерню подчинённому, тут же содрогнувшись от встречного пренеприятнейшего рукопожатия: цепкая хватка мертвенно-прохладных костлявых пальцев, липкая от пота ладонь. Упаси Боже попасть когда-нибудь под власть обладателя таких мерзких лап.

– До свидания, Александр Всеволодович, – бесстрастным тоном вежливо отвечал «Штирлиц». – Всё будет сделано как надо.


VIII

Не теряя ни дня, Наконечный выпросил у своего «шефа»-прокурора командировку в областной центр, где уже не первый год жил вышедший на пенсию оперуполномоченный, входивший в состав оперативно-следственной группы по раскрытию убийства, за которое десять лет назад был осуждён Корифей Десяткин, и где работал ушедший на повышение по линии прокуратуры, а затем сделавший головокружительную карьеру на партийном поприще, занимая теперь должность заведующего отделом обкома КПСС и курируя всю правоохранительную систему области бывший следователь, который вёл то дело. Запрошенную в судебных архивах документацию в выписках и копиях, воспроизводящую нетолстое, ввиду простоты фабулы, старое уголовное дело по означенному умышленному убийству, он, конечно же, захватил с собой и берёг в дороге как ценнейшее из возможного на этом свете – ключ к Истине…

Беседа с партийным деятелем получилась сколь недолгой, столь же и бесплодной. Приятный в общении, доброжелательный, энергичный мужчина, оказавшийся ещё и хлебосольным хозяином, для начала, категорически пресеча все жалкие попытки Владислава скромно отказаться, отвёз его на служебной

«Волге» к себе домой, где накормил вкусным обедом под рюмочку-другую хорошей крепкой ягодной наливки собственного изготовления.

На вопрос слегка захмелевшего и расслабившегося гостя, не помнит ли бывший следователь междуреченской районной прокуратуры каких-либо необычных нюансов в деле некоего Корифея Десяткина по кличке «Червонец», осужденного десять лет назад за умышленное убийство, хозяин, на мгновенье задумавшись, взглянул в раскрытую Наконечным папку, где внизу отлично выполненной фотокопии последней страницы обвинительного заключения красовалась размашистая подпись, поставленная именно им, действительно рядовым когда-то следователем прокуратуры Григорием Мордарём давным-давно, как раз лет с десяток и прошло с того времени, и самодовольно осклабился:

– Так я же этого Червонца и благословил тогда на тот же червонец. Как в воду глядел: суд оценил раскрытый мною его очередной уголовный подвиг ровно на десятку, копеечка в копеечку! Снайперское попадание, иначе не скажешь! За успешное, да ещё и досрочное расследование этого дела я был отмечен вышестоящим руководством как перспективный специалист.

– Простите, а вы абсолютно, прямо на сто процентов убеждены, что Червонец, извиняюсь, Десяткин, виновен в том преступлении?

– А как же, дорогой мой! Да на все двести, если уж в процентах выражаться. Насколько я помню, чёткие отпечатки его пальчиков были без труда зафиксированы экспертом-криминалистом на идеально гладкой поверхности булыжника, ударом которого по голове был убит так называемый турист-альпинист во время обоюдной пьяной потасовки при свидетелях.

– Альпинисты разве пьют в походе? И почему «так называемый»?

– Альпинист я имел в виду в кавычках, поскольку было всё это сомнительное сборище дельцов-авантюристов вовсе не профессионалами такого мужественного занятия, как покорение горных вершин, а так – приезжими с разных концов страны барыгами. Зимой это скупщики добываемых охотниками-браконьерами природных ценностей вроде пушнины, рогов и прочего, а в тёплое время года – частным образом промышляющие мумиёшники[23], лазящие по труднодоступным пещерам, в которых мумиё добывается сырцом, то есть отколупывается вместе с кусками скальных пород, а потом, после отмокания и растворения в воде элементарно выпаривается простейшим способом водяной бани. Да ещё, кроме пещер, лазают эти проходимцы-спекулянты по гребням гор, где произрастают другие дары природы вроде золотого корня[24] и прочих женьшенеподобных растений. Слыхали, надеюсь, об этих корешках да снадобьях, продаваемых из-под полы за немалые деньги в аптеках крупных городов? Вот, Червонец ваш, как абориген, ориентирующийся в горах не намного хуже, чем мы с вами в уголовном процессе, и нанялся в одну из таких шаек проводником. В материалах дела, точно помню, есть сведения о том, что все без исключения участники той палаточной ночёвки были хоть чуть, да «под мухой». И ни один из них, уверяю вас, не заслуживает ни малейшего нашего с вами беспокойства, тем более задним числом, когда столько уже лет прошло. Они и сами-то всё давно забыли, если живы ещё, конечно… Производственные и общественные характеристики на каждого из них, имеющиеся также в деле, – я сам их запрашивал и перепроверял, – не самые лестные. А на Червонца – так, вообще, ниже всякой критики. Конченым человеком этот антиобщественный элемент был ещё тогда.

– И никаких сомнительных моментов?..

– Мил человек, выпейте-ка вот ещё рюмочку кизиловой, ладно, и я с вами, и перестаньте засорять себе мозги всякой ерундой! Дело это – чистое, с результатом во всех инстанциях одобренным. Окончательная точка давно поставлена. Всеми оно логично забыто, забудьте и вы о нём. Тьфу, плюньте и разотрите. И вообще, если всё ещё хотите сделать в органах достойную карьеру, а она у вас, как мне известно, уже имеет некоторые, мягко говоря, шероховатости, старайтесь поменьше терзаться прошлым, больше анализируйте, максимально подлаживая под свои цели и задачи, настоящее, и максимум энергии направьте на обеспечение будущего. Молодость пролетит быстро, глядишь, и поздновато будет стремиться выбиться… Вы же умный мужик, Владислав Игоревич.

– Ну, а как…

– Бросьте! Если этот друг ситцевый Десяткин опять что-то натворил – пусть отвечает по всей строгости закона. Сажайте без малейших сомнений и будете правы. Главное условие служебного роста следственного работника – успешная статистика: как можно больше законченных с обвинительным заключением и переданных в суд уголовных дел, лучше по возможности в кратчайшие сроки. И как можно меньше дел прекращённых за ошибочностью или, ещё хуже, прямой незаконностью их возбуждения. Так что, если уж взялся за гуж – не говори что не дюж, иди до конца не сворачивая. И слава, как в песне поётся, тебя найдёт. А излишние самокопания вряд ли кому-то когда-нибудь в нашей с вами сфере сослужили хорошую службу. Я, во всяком случае, такого не припомню.

– И всё же…

– Да вы, батенька, в армии-то хоть служили? Вы пейте, пейте! Вот ещё барбарисовой отведайте…

– Конечно, служил. А что?

– И не помните главного безотказного правила успешной службы?

– Правил было-о-о…

– Напомню самое-самое главное: напрягись, покажи себя образцово с первых дней службы, и благоволение со стороны командования обеспечено тебе надолго, возможно до самой демобилизации. А сплоховал изначально – беда! Реабилитироваться всегда во много раз труднее.

– В общем, так и есть, согласен…

– Во! Я же говорю, не лишённый вы, всё-таки, ума человек, – хозяин дома любовно посмотрел на красивые, в корпусе красного дерева антикварные, в человеческий рост напольные часы с солидно-медленно покачивающимся массивным золочёным маятником. Изящные стрелки часов показывали время окончания обеденного перерыва. – Жизнь штука мудрая. Не зря же говорят, что если хочешь, прошу прощения, помочиться против ветра – лучше уж не расстёгивай ширинку!

– Действительно, мудро!..

– Ну, надеюсь, наша встреча, дорогой Владислав Игоревич, прошла плодотворно. Вот, тут в свёрточке малосольный хариус, – любой заядлый пивник душу отдаст за такой деликатес, – попробуешь дома с «жигулёвским». А вот пара бутылочек наливочки разных сортов – жену угости обязательно, доставь женщине удовольствие с приветом от старшего коллеги, – опытный говорун, завотделом обкома, умело располагая собеседника к себе, как бы невзначай перешёл в общении с сильным, хотя и мало удачливым по жизни ещё достаточно молодым следователем на «ты». – А мне, увы, пора на совещание с руководящим составом управления внутренних дел. Водитель сначала меня забросит, а потом – тебя куда тебе надо.

– Дом у вас хороший, – словно стряхнув с себя давящий на волю магнетизм напористой и логически трудно опровержимой говорильни-монолога успешного партработника высокого ранга, Наконечный только в конце часового разговора позволил себе оглядеться вокруг. – А ландшафт за окнами, так вообще изумительный!

– Хочешь в таком жить – прекращай мучиться дурью, вступай, если получится, в партию и начинай выстраивать свою жизнь более разумно. Парень ты, Владислав, неглупый, порядочный, но для настоящего жизненного успеха одних только врождённых интеллектуальных способностей и высокой внутренней нравственности мало. Недаром же одна из древнейших истин гласит, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Нужна ещё и ум-но-сть! Запомни, кто сумел впитать эту истину в свою плоть и кровь с младых, как говорится у поэта, ногтей, тот всегда будет на коне. И встречать гостей не в казённом каком-нибудь, а в хорошем своём личном, раз уж зашла речь, доме. Большом, красивом и уютном, за житие в котором и дети, и внуки тебе благодарны будут. Ну, – он опять не без удовольствия покосился на те же старинные часы, – рад был познакомиться очно, вживую, так сказать, а то слышал издали о тебе много интересного, да вот так вот, как сейчас, с глазу на глаз, судьба свела только сегодня. Что, поехали?

Попросив водителя любезно предоставленной обкомовской «Волги» подбросить его на окраину города, где по раздобытому через служебные информационные каналы адресу должен был доживать свой век искомый им оперативник-пенсионер, Владислав, с трудом разобрав надпись на ржавой табличке, криво висящей на обшарпанной стене трёхэтажки ещё довоенной постройки, обратился к выходившему в этот момент из подъезда пожилому, приличному с виду, но не совсем, судя по походке, трезвому, а может, просто сильно похмельному, мужчине:

– Простите, квартира тринадцать…

– А кто вам нужен в тринадцатой? – с некоторой подозрительностью в хмуром взгляде, не ахти как приветливо отозвался хриплым голосом мужчина.

– Николай Андреевич…

– Если Кусков, так это я. С чем пожаловали? И почему без предупреждения, без звонка? И кто вы вообще такой? – мужчина с явной неприязнью проводил угрюмым взглядом отъезжающую машину, судя по начинающимся с нулей её номерным знакам принадлежащую высоким властным структурам.

– Я следователь прокуратуры, из междуречья, где вы, Николай Андреевич, когда-то в райотделе работали… – протянул Наконечный своё служебное удостоверение.

– Работал, и что? Было, да быльём поросло. Теперь я обыкновенный пенсионер, и хотел бы хоть остаток жизни пожить спокойно, тихо.

– Понимаете, я расследую одно несложное на первый взгляд дело…

– Ну и расследуйте! Кто мешает? Оперативников в помощь, молодых и образованных, в милиции теперь сколько угодно добудете в случае нужды, не то что в наши времена… причём здесь я-то?

– Тут, знаете ли, Николай Андреевич, для объективности возникла необходимость развеять кой-какие сомнения с прошлой судимостью моего подследственного, а в том расследовании, то есть в раскрытии того преступления, вы принимали непосредственное участие.

– Да мало ли где я участвовал! Ни одного, считай, крупняка, особенно с трупами связанного, без меня не обходилось в районе. И что, теперь до конца дней моих покоя не дождусь? Надо – вызывайте повесткой и допрашивайте официально, под протокол.

– Это долго, а человек сидит…

– Тогда дайте следственное поручение здешним своим коллегам, пусть они допросят на месте, если нет времени вызывать меня к себе в район.

– Николай Андреевич! Если можно, давайте мы с вами обойдёмся сейчас пока только приватной беседой, без процессуального оформления? Я это, ну, по собственной инициативе, не имея благоволения, если можно так выразиться, своего начальства…

В глазах бывшего оперативника мелькнула искорка интереса.

– И если окажется, что мои опасения выеденного яйца не стоят, – в просительной позе продолжал Наконечный скромно, но упорно настаивать на грозившей уже и не состояться «приватной» беседе, – пусть всё и останется как есть. Значит, я был неправ, и зря нервировал своё начальство. Но очень был бы вам благодарен, если бы вы кое-что рассказали, не откладывая, официально или неофициально – на ваше усмотрение.

Кусков испытующе посмотрел назойливому посетителю в глаза:

– Ладно, если недолго и без головной боли, без каверзных мозговых и совестливых доставаний…

– Спасибо, Николай Андреевич!

– Пока не за что. Да, о головной боли я немножко заикнулся… Вы уж простите, но я как раз шёл в магазин. Здесь недалеко.

– А может, не надо никуда ходить, время терять? У меня тут случайно, человек один угостил, есть кое-что целебное.

Кусков ещё раз окинул взглядом следователя:

– Что ж, тогда прошу! Если, повторяю, недолго…

– Нет, нет, много времени я у вас не займу!

Поднялись в небогатую квартирку. Экс-опер проводил гостя в невеликих размеров кухоньку, обставленную стандартной незатейливой мебелью, открыл небольшой старенький холодильник, вздохнул.

– Благодарствуйте, Николай Андреевич, но я только что отобедал, и очень сытно! – поспешил тактично отказаться объективно неплановый, что верно, то верно, гость, не желая, да и не имея необходимости злоупотреблять куда более скромным, по сравнению с только что отведанным у обкомовца, «хлебом-солью» судя по всему не изнывающего от гастрономических излишеств на своей кухне хозяина.

– А я вот сегодня ещё не успел, поэтому, с вашего позволения, щец всё-таки подогрею. Ну, и яишенки, да чайку для полноты меню. Чем богаты, как говорится. Наше ведь дело предложить…

Наконечный выставил на стол подаренные ему меньше часа назад бутылки с

наливкой, развернул свёрток с рыбой.

Кусков восхищённо взял одну из хариусинок, поднёс к носу и, закатив глаза, блаженно нюхнул:

– Экое чудо, да без пива? Грех… Нет, давайте-ка, я всё же добегу до продуктового, тут недалеко. Может, по старой дружбе, чешского откуда-нибудь из загашника сподобят. Да и, под наливочку, чую – ягодная, чего-нибудь поблагороднее глазуньи надо бы. Время есть подождать чуток? Вот, и добре…

Меньше чем через полчаса запыхавшийся от быстрой ходьбы хозяин квартиры вынул из авоськи, кроме прочего предполагавшегося к покупке, бутылку водки, наполнил стопки, поднял одну и произнес хитровато-виновато:

– Не выдержала всё-таки душа без этой злодейки, с утра маюсь, да и знакомство лучше, по всем нашим народным канонам, начинать с простейшего, а мы люди простые, исконно русского напитка. Ну, за знакомство!

– За знакомство, Николай Андреевич!

Беседа, вопреки начальному настороженному настрою Кускова, оказалась обоюдно интересной, и затянулась далеко за полночь. Уже давно была выпита первая принесённая им бутылка водки, затем, как водится у истинных русских, ещё одна «бегом повторенная» «поллитра»… с наслаждением высмакованы полдюжины бутылок добытого «по старой дружбе» у продавщиц гастронома чешского пива под чудесного полупрозрачного нежно-малосольного хариуса… распита на десерт совместно с возвратившейся с работы женой Кускова одна из подаренных Наконечному обкомовцем бутылок ягодной наливки (вторую он по настоянию хозяина припрятал было «для семьи», да снова вынул и оставил гостеприимным супругам в качестве сувенира на память) под дефицитные, купленные по той же «старой дружбе» мандарины. А запершиеся на кухне, чтобы не мешать спать кусковской «старухе», не очень-то уж и пьяные, несмотря на солидные дозы выпитого, мужчины всё никак не могли наговориться.

Сколько, оказывается, было между ними, несмотря на разницу в возрасте, общего! Даже число звёздочек, обозначавших служебный чин, совпадало: Николай Андреевич «дембельнулся» на пенсию в позорном во мнении сослуживцев для его возраста и опыта звании старшего лейтенанта милиции, хотя поднимался в своё время до майора и мог, как всякий уважающий себя офицер, завершить службу полковником. Ну, в крайнем случае, подполковником – тоже неплохо. Да вот, характерец…

Оба, благодаря неординарности мышления и незаурядным профессиональным способностям, много раз выручали каждый своё начальство, ухитряясь раскрывать самые безнадёжные, казалось, «висяки» – преступления давнишние и настолько запутанные, что впору хоть колдуна зазывай в помощь. А одно лишь упоминание в те годы вслух о колдовском воспомоществовании могло мгновенно вычеркнуть допустившего такое кощунство из рядов служителей советского правосудия. И Кусков, и Наконечный могли, когда требовалось, скумекать головой похлеще, нежели непонятно чем чующие колдуны…

# Примечания

1

Прекрасная девушка-рассказчица из книги восточных сказок «Тысяча и одна ночь»

2

Уникальное по мощи и последствиям природное событие – падение метеорита необычно большого размера 30 июня 1908 г. в болотах бассейна реки Подкаменная Тунгуска Красноярского края Российской Федерации

3

Районный отдел внутренних дел (милиции)

4

«Мокряк», «мокруха», «мокрое дело»… – убийство (жаргон);

5

Изнасилование с угрозой убийством (ч.2 ст.117 УК РСФСР – Уголовного кодекса Российской Федерации тех лет), влекущее наказание от пяти до десяти лет лишения свободы.

6

Изолятор временного содержания, ранее называвшийся КПЗ – камерой предварительного заключения

7

Действовавший на момент описываемых событий Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации

8

«Гостить у хозяина» – отбывать срок заключения (жарг.)

9

Обжалование вынесенного судом, но ещё не вступившего в законную силу приговора по уголовному делу. В описываемые годы «кассационный» срок составлял семь дней, и вовремя поданная жалоба приостанавливала исполнение приговора;

10

Обжалование вступившего в законную силу судебного приговора, не приостанавливающее его исполнение.

11

Вилен – В.И.Лен… – инициалы и первые три буквы псевдонима «вождя мирового пролетариата» Владимира Ильича Ленина (1870-1924 гг.)

12

Иисус Христос, согласно библейской легенде, был распят в возрасте тридцати трёх лет

13

В данном случае: охотовед – специалист по организации охоты, охране и воспроизводству фауны

14

Коммунист. партия Советского Союза – в соотв. со ст.6 Констит. СССР 1977 г. руководящая и направляющая сила советского общества, нацеленного на построение «светлого будущего всего человечества» – коммунизма

15

Вышинский Андрей Януарьевич (1883-1954 гг.), занимавший должность прокурора СССР с 1935 по 1939 гг.

16

ст.93-1 действующего в те годы УК РСФСР, предусматривавшая за хищение государственной собственности в особо крупных размерах, независимо от способа хищения, наказание вплоть до смертной казни. Особо крупные размеры, по сложившейся в СССР судебной практике, начинались от 10 тыс. руб.

17

Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза

18

Инфантилизм – поведение взрослого, сходное с поведением ребёнка, патологически замедленное взросление

19

Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту – всесоюзная полувоенная общественная организация с мощной собственной материально-технической базой, способствующая военно-патриотическому воспитанию молодёжи, подготовке её к службе в армии

20

Популярнейший в сельских районах СССР, но к 1980-м годам уже явно устаревший легковой автомобиль-«вездеход» «ГАЗ-69» производства Горьковского автозавода

21

Под этой фамилией в годы Великой Отечественной войны 1941-45 гг. действовал профессиональный советский военный разведчик Максим Исаев – главный герой популярного телесериала «Семнадцать мгновений весны», сумевший внедриться в высшие сферы немецко-фашистской разведки. Синоним слова «супершпион».

22

Праздничная скатерть у некоторых, в основном тюркских, народностей, атрибут пышных пиршеств, гостеприимства

23

Добытчики мумиё, представляющего из себя многолетние твёрдые смолянистые, горькие на вкус образования чёрного цвета, накапливающиеся на шершавых стенах некоторых пещер Тибета, Алтая, Тянь-Шаня. В народной медицине мумиё применяется как высокоэффективное средство для сращивания костей после переломов и прочих травм, лечения язв и т.д.

24

Родиола розовая – корень, внешне очень похожий на жень-шень, применяется для изготовления медпрепаратов тонизирующего действия, предпочтительно в целях повышения общего жизненного тонуса, умственной работоспособности и половой активности