Юрий Темирбулат-Самойлов
Алымов

Пролог
Середина лета 1988 года

Ничто в начале этого чудного воскресного дня, по излюбленному выражению пишущей братии всех веков, не предвещало грозы.

Безоблачное небо синело огромным шатром над головами троих молодых людей, стоявших в обнимку у края высокого обрыва с красивым названием Крутой Яр. Перед их взором мощным потоком несла свои воды великая река, воспетая многими поколениями поэтов. Разливалась она здесь на километры, особенной ширины достигая весной, в половодье, когда даже в ясную погоду трудно разглядеть противоположный берег. Казавшийся отсюда игрушечным белый теплоход, обменявшись гудками со встречным сухогрузом, безмятежно скользил вниз по течению. Лёгкий речной ветерок доносил до Крутого Яра чуть слышную лирическую мелодию, под которую на верхней палубе теплохода в медленном танце наслаждались жизнью несколько парочек празднично одетых пассажиров.

Из троицы созерцателей этого захватывающего дух пейзажа заметно выделялся огромный детина с непослушными белесыми вихрами на голове и довольно смышлёной румяной физиономией, посередь которой, чудом удерживаясь на кончике курносого веснушчатого носа, красовались старинные аристократические очки с круглыми стёклами в серебряной оправе. На мощной шее – такого же старинного серебра, как и оправа очков, цепь с крестом. Парень был одет в наимоднейший немыслимо яркий красно-бело-синий спортивный костюм из непромокаемой ткани с надписью «Adidas»во всю грудь и обут в сувенирные лыковые русские лапти.

В этой колоритной внешности причудливым образом сплеталось и непонятно как уживалось между собой казалось бы несочетаемое: откровенно крестьянское начало и – явная принадлежность к утонченно-интеллигентной, вероятнее всего творческой среде обитания; рельефная, угрожающих габаритов мускулатура тела и – добродушный, по-детски доверчивый взгляд васильковых глаз, в глубине которых при всём том читался интеллект даже более выдающийся, нежели мощные бицепсы их хозяина.

Впрочем, не менее интересной, чем визуально-портретные данные, была и биография этого молодца, без хотя бы краткого обзора которой картина рискует показаться недостаточно полной.

Лет за десять до описываемого события деревенский грамотей-самородок Ванюшка Семёнов с отличием окончил факультет журналистики главного вуза страны – Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова и нет, чтобы как все практичные люди продолжить успех… Легкомысленно отказавшись от предложенной ему учёбы в аспирантуре с заманчивой для любого здравомыслящего выпускника перспективой уже года через три посредством практически гарантированной плановой защиты диссертации «остепениться», то есть получить учёную степень кандидата наук и остаться в Москве на престижной преподавательской работе, тут же был призван в армию на рядовую солдатскую службу. А рядовую потому, что на военной кафедре он не обучался и в этом случае высшее образование не обеспечивало автоматического присвоения ему офицерского звания. Вот так. Одно необдуманное «нет», и – …

Но золото – оно, как известно, где угодно блестит и остаётся золотом: прекрасная образованность и обладание каллиграфическим почерком помогли Ивану сразу после окончания месячного «карантина», то есть курса молодого бойца, получить должность штабного писаря в одной из образцовых войсковых частей, дислоцированных здесь же, в столице. В общении с военной элитой – так называемым «паркетным» офицерством – он приобрёл некоторый лоск, даже шарм, нисколько при этом не потеряв, однако, в физической массе тела и на восхищённые комплименты сослуживцев о богатырском сложении неизменно отвечая:

– Хорошего человека должно быть много!

Положенный по закону для данной категории призывников год службы

пролетел легко и незаметно, после чего романтичная натура успевшего всё

же соскучиться по бескрайним и прекрасным русским просторам ефрейтора запаса с «красным» дипломом отличника-журналиста в кармане Семёнова потянулась за свежими впечатлениями прочь из благополучной и комфортной Москвы в дремучую российскую глухомань.

Коллектив сельской районной газеты «Вперёд!», куда он трудоустроился на должность заведующего отделом писем, жил своей тихой размеренной жизнью, большую часть светлого времени суток занимаясь домашним хозяйством – уходом за огородами и живностью. В свободное от работы на личном подворье время в первую очередь перепечатывали в номер свежайшую «тассовскую»¹ информацию о последних событиях в стране и за рубежом да последние сводки о надоях от фуражной коровы в среднем и по каждому молочнотоварному подразделению каждого колхоза-совхоза в целом, а также о среднесуточных привесах откармливаемого в хозяйствах района на мясо скота. Руководивший коллективом редактор – старейший газетчик и закоренелый холостяк, дорабатывавший последние месяцы перед уходом на пенсию, – беспробудно пил «проклятую» и давно пустил работу на самотёк, появляясь в редакции лишь трижды в неделю накоротке для подписания очередного номера газеты в печать. С освещением официоза, то есть событий и мероприятий, регулярно происходивших в местных партийных и советских органах – пленумов райкома КПСС², плановых заседаний райисполкома, районного комитета народного контроля и громких самоотчётов райкома ВЛКСМ³ неплохо управлялся редакционный завотделом партийной жизни, он же – любящий муж секретаря райкома партии по идеологии. Секретарь по долгу службы регулярно снабжала районный орган печати всей необходимой информацией, благо через собственного мужа это получалось достаточно оперативно. Макеты газетных номеров сотрудники изготавливали по очереди, поскольку никто не хотел занять вакантную уже несколько лет, пусть и неплохо оплачиваемую, но весьма хлопотную должность ответственного секретаря, в прямые обязанности которого это входило. О компьютерной вёрстке, которая со временем значительно облегчит жизнь газетчиков всего мира, здесь пока ещё не только не мечтали, но и не слыхали.

Нашего молодого специалиста ничуть, однако, не обескуражили столь мало романтичные будни сельской прессы. Взяв за девиз известное изречение литературного классика «Нет скучных мест – есть скучные люди», он обошёл пешком от края и до края весь район и открыл целую сокровищницу интересных личностей. В основном это были старики, помнившие и коллективизацию⁴, и массовой энтузиазм всенародных строек. Когда в лихую годину на страну обрушилась страшная беда в облике немецкого фашизма, они с оружием в руках доблестно защищали Родину, с честью пройдя через горнило тяжелейшей в истории человечества войны⁵. А затем героически восстанавливали разрушенное этой войной народное хозяйство. Им было о чём рассказать потомкам, и о них было что сказать с любой трибуны. Поэтому, не ограничиваясь публикациями в своём районном «брехунке», как беззлобно-иронически окрестили местные жители газету «Вперёд!», Иван начал регулярно отсылать написанные им под рубрикой «Из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд» зарисовки и очерки в областной центр, где эти творения без задержек печатались в разных изданиях, пользуясь всё большей популярностью и спросом.

Очень скоро творческие способности сельского очеркиста оказались достойно оценены, и он был приглашён на должность корреспондента в главную областную газету «Лесогорская правда», где за короткое время снискал себе репутацию «молодого, да раннего». Не умея быть таким как большинство, со свойственной ему, при всех талантах и достоинствах, инфантильной, расцениваемой многими окружающими как патология, прямолинейностью, Иван предельно добросовестно провёл целый ряд журналистских расследований по письмам читателей, а затем ещё и сумел оперативно обнародовать полученные результаты, явно не вписывавшиеся в общую идиллическую картину жизни страны, рисуемую в те годы советской прессой. Разразилась серия скандалов, итогом коих стало, в числе прочего, отстранение от занимаемых должностей и привлечение к ответственности, вплоть до уголовной, немалого числа мздоимцев-бюрократов. Оставшиеся на свободе их родственники, друзья и не потерявшие своих постов покровители активно взялись и долго не уставали писать многочисленные гневные жалобы в разные инстанции, требуя примерно наказать «зарвавшегося клеветника-писаку». По зову некоторых из этих жалоб приезжали с проверками важные персоны из Москвы, досконально изучившие каждую строчку, когда-либо опубликованную корреспондентом «Лесогорской правды» Иваном Семёновым. Но, как ни старались, а так и не смогли обнаружить в этих строчках ни малейшей лжи или необъективности. Данным обстоятельством Семёнов впоследствии немало гордился. От избытка энтузиазма он даже написал в качестве вольного соискателя, минуя аспирантуру, кандидатскую диссертацию о критериях объективности в советских средствах массовой информации. Защита её, правда, раз за разом откладывалась по причине беспартийности соискателя.

Дело в том, что поскольку территориальные СМИ⁶ в СССР сплошь являлись официальными органами-рупорами территориальных же партийных комитетов, а политическая партия в стране существовала только одна – коммунистическая, то, естественно, и указанная тема многострадальной диссертации была зарегистрирована по специальности «История КПСС» на одноимённой кафедре местного университета. А здесь действовали хотя и негласные, но строгие каноны: освещать на научном уровне историю, теорию и практику важнейшей, – партийной, – стороны жизни великого государства, тем более касаемо «одной из ветвей его власти – четвёртой» – журналистики, имели право только высокоидейные личности – коммунисты. Но стать коммунистом человеку с высшим образованием в этом «великом государстве» было не так-то просто. Ведь партия строителей коммунизма изначально, с самого её зарождения ещё в дореволюционной царской России и до наших дней провозглашалась как рабоче-крестьянская, поэтому и всегда существовала опять-таки негласная разнарядка, согласно которой один труженик интеллектуального поля деятельности мог попасть в её ряды только в списке с несколькими рабочими или крестьянами. А точнее – после них, этот список своей фамилией замыкая. Те же, однако, не очень спешили пополнять собою безропотные ряды нужной лишь карьеристам да самой себе для бесконечного удержания неограниченной власти в государстве организации, после вступления в которую надо будет ещё и регулярно платить членские взносы. И во многих партийных комитетах необъятной страны копились очереди из образованных людей, желающих формально стать коммунистами (в душе – вопрос десятый…) Ожидать своего счастливого жребия таким очередникам приходилось порою по многу лет, но терпели, поскольку без членства в КПСС о серьёзной карьере в Советском Союзе нечего было и думать. Отдельные гениальные беспартийные самородки, сумевшие добиться на каком-то поприще даже всемирного признания, погоды в общей партийно-кадровой политике и статистике страны не делали. Так и оставалась пока без движения незаурядная по содержанию и высококачественная по исполнению научная работа, успешно прошедшая многократные тщательные обсуждения на заседаниях кафедры и учёного совета и имевшая благожелательные отзывы всех необходимых инстанций.

Такое положение дел мятежную душу одарённой личности не устраивало. И начал наш герой втайне мечтать о таком госустройстве, при котором учёные степени присваивались бы за действительно научные достижения без оглядки на наличие партийного билета. Устройстве, при котором не возбранялось бы и легальное владение собственным печатным изданием со свободным изложением в нём своих мыслей, жизненной позиции. И при этом человеку способному и честному ничто не мешало бы развернуться в полную силу и, чего греха таить, может быть даже открыто разбогатеть материально…

Стоявший на обрыве под правой рукой обнявшего друзей Ивана Аркадий Синберг внешне выглядел куда более серьёзно, нежели его экстравагантный сосед-богатырь. Хотя по случаю выходного дня и без галстука, он, тем не менее, был облачён в классическую белоснежную сорочку, классического же покроя светлый пиджак, тщательно отутюженные, опять классического фасона тёмные брюки. Обуви, как и причёске, считая то и другое важнейшими характеризующими элементами внешности светского человека, Аркадий придавал первостепенное значение, поэтому, как всегда, модные чёрные туфли его блестели, а волнистые тёмно-каштановые волосы, постриженные не длинно и не коротко, подходяще в любом обществе и в любой обстановке, были уложены безупречно. Он был почти так же высок, как и Иван, но казался значительно мельче из-за некоторой худобы и сутулости на первый взгляд тщедушного, но при ближайшем рассмотрении – сильного тренированного тела. Приглядевшись к его рукам, трудно было не обратить внимание на тщательно отполированные ногти: маникюр их обладатель делал регулярно, раз в неделю после каждого посещения парной бани, и не где придётся, а в центральном городском салоне красоты. О встречах с мастером-маникюрщицей Аркадий договаривался, естественно, исключительно на нерабочее время. И не только потому, что после бани. А ещё и опасался «светиться» в очереди с дамами. Он обожал великого Пушкина за его бессмертные строки: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», но пока, учитывая реалии советского общественно-аскетичного сознания, предпочитал ухаживать за некоторыми частями своего тела без лишней огласки, разумно полагая, что время для этого пока ещё не настало.

Интеллигентное лицо этого молодого человека можно было назвать красивым – правильные черты, здорового цвета холёная кожа. Однако для безоговорочного определения «красавец мужчина» чего-то в нём всё же явно недоставало. Вроде бы всё при всём. Но глаза… До жути мутные, они в бездонной глубине своей таили какую-то неведомую опасность и непостижимость сущности их обладателя. И, тем не менее, именно они, являясь зеркалом души человеческой, ставили всё на свои места, как только Аркадий начинал говорить. Уже не мутный, а проникающий насквозь умный, жёсткий, холодный взгляд бесцветных зрачков этого напружиненного, как бы всегда готового к прыжку существа мог вмиг отрезвить даже изрядно пьяного собеседника. Бездумно врать обладателю такого взгляда мало кто решался.

Казалось бы, именно это качество и привело Аркадия на службу в правоохранительные органы. На самом же деле оно лишь отчасти помогало ему, а настоящим побудительным мотивом к желанию стать юристом явилось совсем другое – то, о чём Синберг вспоминать не любил: некоторые моменты срочной армейской службы. Из-за сильной близорукости (чем, кстати, и объясняется пристальная прищуренность его взгляда) призывная медицинская комиссия признала Аркадия годным к нестроевой и направила служить в конвойные войска Министерства внутренних дел СССР. Здесь воспитанный в благополучной семье школьной учительницы и врача-профессора, немало обескураженных отказом сына от поступления после десятилетки в педагогический или медицинский вуз «по стопам» родителей и избранием им тривиального в то время пути миллионов его сверстников – «сначала истинно мужская воинская школа жизни, а там посмотрим», юноша вплотную столкнулся с мрачной неприглядной изнанкой советского социалистического общественного бытия. Именно в эти два года службы он обнаружил в себе обострённое чувство неприятия той ужасающей реальности, что являлась, оказывается, неотъемлемой частью жизни его страны. Он никогда не участвовал в изуверских избиениях чем-то не понравившихся кому-то из конвоиров или просто выбранных от скуки наугад арестантов и изнасилованиях красивых арестанток, но почти ежедневно всё это видел и не мог предотвратить в силу того, что происходящее давно уже вошло в систему. Аркадий понимал, что бороться с этим в одиночку, да в жалком статусе всего лишь солдата-караульного, так же бессмысленно, как, скажем, пытаться искоренить повальное пьянство в стране принудительным лечением каких-нибудь конкретных, пусть даже и особо злостных выпивох. Его разум отказывался воспринимать виденное в камерах пересыльных тюрем: жуткую тесноту и антисанитарию, пересоленную селёдку на ужин при нехватке чистой питьевой воды, зловоние и почти полное отсутствие дневного света, глумление над физически слабыми со стороны более сильных и наглых соседей по камере. А ведь в отношении многих содержавшихся в таких условиях людей вина пока что не была доказана. Зачастую это были всего-навсего подследственные арестованные, которые, возможно, выйдут на свободу ещё до суда ввиду отсутствия в их действиях инкриминируемого состава преступления.

Имея к моменту демобилизации отличный послужной список, старшина Синберг, в порядке редкого исключения представленный перед увольнением в запас к присвоению офицерского звания «младший лейтенант», без труда получил в штабе дивизии характеристику-рекомендацию для поступления в юридический институт. К тому времени он уже был членом Коммунистической партии, причём не из карьеристских соображений, а по глубокому убеждению, что в данном качестве сможет более успешно бороться с беззаконием во всех его проявлениях.

Через четыре года Аркадий как один из лучших выпускников судебно-прокурорского факультета получил право свободного выбора сразу и ведомства, и региона, где он будет верой и правдой служить Его Величеству Закону, в то время как обычные выпускники ехали работать туда, куда их по спискам направляла распределительная комиссия. Ни минуты не раздумывая, Синберг выбрал прокуратуру как орган, осуществляющий высший надзор за соблюдением законности на территории страны, а местом жительства, к немалому удивлению однокашников и преподавателей, избрал один из «медвежьих» углов Восточной Сибири. Такое странное для многих решение отличника учёбы было обусловлено, однако, вполне объяснимой прагматичной целью – досконально вникнуть в жизнь народа на самой что ни на есть периферии, основательно понять уровень правосознания населения и власти «на местах», искоренить преступность хотя бы в одном отдельно взятом районе и, вернувшись на «большую землю», осознанно взяться как за научно-теоретическое, идейно-содержательное совершенствование всего советского законодательства, так и отработку адекватных современной цивилизации механизмов его практического применения.

Действительность повергла молодого соискателя лавров «реформатора

отечественной юриспруденции» в глубокое уныние: пытаться обеспечить полную законность хотя бы в самом маленьком отдельном уголке родной страны оказалось столь же утопично и даже глупо, сколь попробовать зачерпнуть ложку чистой воды в насквозь отравленном водоёме. Власть прокуратуры реально распространялась лишь на беззащитное большинство населения. В то же время она была бессильна против любого мало-мальски значимого должностного лица, привлечь которое к уголовной ответственности без позволения на то местных партийных и советских органов было невозможно. А позволения такие были настолько редки, что на общем фоне борьбы с преступностью приближались к цифре «ноль».

Дело в том, что начальствующие чиновники (так называемая «номенклатура») почти поголовно входили в депутатский корпус местных, а кое-кто и центральных органов советской власти, так же как практически все, за редким исключением, руководящие работники предприятий, хозяйств, учреждений, от бригадира до первого лица были членами КПСС с вытекающими отсюда последствиями: властным структурам выгоднее было оградить от наказания явного расхитителя, мошенника или вредоносного разгильдяя, чем открыто признать, что в их рядах таковые есть вообще. Если при этом учесть, что и сами прокуроры обязательно являлись членами исполкомов всех уровней и входили в руководящее ядро райкомов и обкомов КПСС, то о какой принципиальности «гарантов» законности и правопорядка можно было мечтать? Ведь хотя по закону прокурор впрямую и подчинён только вышестоящему прокурору, но как депутат и коммунист он обязан, в свою очередь, с одной стороны надзирать, а с другой – блюсти «партийную и государственную дисциплину», по-своему понимаемую обитателями совпартолимпа.

Зависимость прокуратуры от местных властей, помимо относительно высокоуровневых политико-идеологических разночтений, носила в немалой степени и приземлённо-бытовой характер: например, получение жилплощади прокурорскими работниками или уровень комфорта и объём помещений для работы самой прокуратуры в значительной мере зависели от степени дружбы прокуратуры с местной властью. Да и назначение на должность территориального прокурора обязательно согласовывалось с соответствующими партийными руководителями: устраивает или нет личность выдвиженца коммунистическую партию в лице первого секретаря её того или иного комитета. Формально запретить кандидатуру назначенца райком, горком и обком не могли, но мнение их, как правило, учитывалось.

Аркадий, прочувствовав на собственном опыте и тщательно проанализировав положение дел с прокурорским надзором в самом массовом – низшем, районном звене, счёл свои познания достаточными для объективных выводов. Твёрдо решив не принимать никаких предложений о повышении в должности, добросовестно отработав три положенных года в качестве молодого специалиста, он уволился из органов прокуратуры. Но, прежде чем окончательно уйти в науку, Аркадий решил всё-таки некоторое время поработать ещё и в сложнейшей, на его взгляд, правоприменительной

сфере – суде, с тем, чтобы пройти максимально полезную для научной

работы практику.

Вернувшись в родной Лесогорск, он был избран на должность народного судьи центрального района города. Фемиде служил самозабвенно, отдавая все силы этому полезному и интересному, хотя и далеко не лёгкому делу. Здесь было даже потруднее, чем в прокуратуре, но и на этот раз Синберг быстро заработал авторитет в коллективе и расположение начальства. Непьющий, некурящий, всегда аккуратный, с иголочки одетый, объективный в суждениях и уравновешенный, он был общителен и корректен с коллегами по работе, исключительно добросовестно относился к служебным обязанностям, не допускал крупных судебных ошибок. Аркадию Лазаревичу доверялись к рассмотрению всё более сложные дела. Но разбирательств деликатного свойства ему пока, по каким-то причинам, не поручали. Это были те малопонятные неискушённому новичку случаи, когда «в порядке исключения» требовалось, например, во что бы то ни стало увести от ответственности кого-либо из преступивших закон высокопоставленных лиц или их нашкодивших отпрысков, спасти от скамьи подсудимых какого-нибудь «повязанного» дружбой с власть имущими деятеля теневой экономики или просто разрешить гражданско-правовую тяжбу в пользу «нужного» человека или такой же «нужной» организации. А поскольку подобные «деликатные» дела возникали в этом ничем не отличающемся от других судебном органе практически ежедневно, то жизнь в очередной раз наглядно показала честному и пока ещё принципиально неподкупному Аркадию, насколько условно в его любимой стране понятие «все равны перед законом» и насколько, оказывается, сильно в святая святых правосудия так называемое «телефонное право»: слишком часто судьбу человека здесь решает не буква и дух закона, а звонок «сверху» с просьбой, иногда довольно настоятельной. Если вообще не с прямым требованием. «Наверху» же, как очень скоро выяснилось, настолько много персон, отказать которым невозможно без ущерба для своей карьеры, что правосудием в его классическом понимании повседневную судебную работу

можно было назвать лишь с большой натяжкой.

Особенно коробила принципиальную душу Аркадия профанация с тайной совещательной комнаты. Это помещение чаще всего – кабинет судьи, куда он с народными заседателями удалялся для вынесения приговора по уголовному делу или решения по гражданскому. По идее вердикт должен был рождаться взаперти при отключенном телефоне, тем самым полностью исключив контакты с внешним миром. В этом предполагалась безусловная гарантия независимости судей. Но, во-первых, для написания иных приговоров требовались целые недели и судьи были вынуждены, хочешь не хочешь, а прерывать работу и покидать совещательную комнату хотя бы затем, чтобы сходить домой переночевать, либо ограничиваться для оглашения в зале суда написанием лишь резолютивной части приговора, что делало его неполным, а значит – незаконным. А во-вторых, вынесение решений по «деликатным» делам, порученным тому или иному судье, конечно же тщательно контролировалось по телефону или даже посредством

прямого контакта начальством, что опять-таки исключало тайну совещательной комнаты.

Под гнётом не лучших впечатлений, полученных за время безупречной работы в прокуратуре, а затем и в суде, началось нечто вроде раздвоения личности многообещающего специалиста-патриота с большим потенциалом и лучшими устремлениями. Слишком многое, оказывается, выступало против его человеческой и профессиональной порядочности: общее несовершенство законодательства, изначально порочная правоохранительная система с повседневными злоупотреблениями в ней, и даже, страшно подумать, сама государственная машина в целом, позволяющая партийным бонзам и другим высокопоставленным лицам подминать под себя и подменять собою правосудие каждодневно и безнаказанно.

Так что же всё-таки главенствует в стране, – уже риторически чаще и чаще спрашивал себя Аркадий, – диктатура закона или диктат личностей, принадлежащих к когорте «сильных мира сего»? И от чего больше зависит в подавляющем множестве случаев строгость судебного приговора – от степени тяжести преступления или от степени важности персоны, это преступление совершившей? Ну, неужели мы менее цивилизованны, чем любая из капиталистических стран – наших прямых антагонистов?

К растущему его разочарованию в окружающей действительности всё настойчивее присовокуплялся парадоксальный, граничащий с откровенной еретичностью вывод: та законность, на которую уповает большинство населения страны, не очень-то касается «избранников» народа, от имени народа же этой страной управляющих. Аркадий пришёл к крамольному, но твёрдому убеждению, что сложившаяся к настоящему моменту система не имеет права называться общенародным правовым демократическим государством; что истинная, в отличие от декларируемой помпезно-плакатной, идеология государства, в котором он родился, учился, живёт и работает, насквозь фальшива, антинародна по своей сути и здравый смысл просто вопиёт о смене этого абсурдного режима на более человечный. Однако открыто порвать с системой, обманувшей его в лучших чувствах, Аркадий пока не решался…

Третий персонаж Крутого Яра того дня по имени Андрей внешне ничем особо не выделялся, разве что заметно меньшим, чем у двоих его друзей, ростом при довольно широких плечах и крепких руках мастерового человека. Но и он был по-своему привлекателен. Не сходившая с его лица приветливая улыбка и спокойный, открытый, доброжелательный взгляд внушали безотчётное доверие. Незатейливый в манерах, он и одет был предельно просто: линялые куртка-ветровка и джинсы, на ногах – кеды отечественного производства. Всё это в сочетании с некоторыми другими приметами позволяло безошибочно угадать в нём представителя рабочего класса.

Сын шофёра, Андрей уже в десятилетнем возрасте умел управлять автомобилем, сначала сидя на коленях отца, а затем и самостоятельно. Будучи от природы низкорослым и худеньким, он не мог просто взять да самоутвердиться в мальчишеской среде с помощью кулаков. Поэтому, в стремлении не быть вечно обижаемым сверстниками, своим детским умом парнишка упорно искал способа заставить себя уважать. И такой случай однажды представился. На школьном дворе часто оставался без присмотра, иногда с незаглушенным мотором грузовик, регулярно привозивший продукты в школьную столовую. В один из солнечных весенних дней на большой перемене, когда весело гомонящая толпа учеников высыпала во двор, Андрюха Селиванов на глазах у всех залез в кабину, повернул оказавшийся на месте ключ зажигания, нажал на стартёр и, выжав сцепление, включил скорость. Затем, немного поддав газу, выключил ручной тормоз, медленно, как учил отец, отпустил педаль сцепления и… поехал! Десятки пар глаз застыли в немом восторге. Это был триумф! Но настоящий триумф долгим не бывает. Не справившись с управлением громоздкой машиной, незадачливый угонщик врезался в ближайший столб и, не успев покинуть место совершения первого в своей жизни подвига, был крепко бит подоспевшим рассерженным водителем грузовика. С того дня Андрей стал одним из самых авторитетных пацанов не только своего класса, но и всей школы. Положение обязывало, несмотря на далёкую от богатырской комплекцию, принимать активное участие в нередких междусобойных драках со сверстниками из параллельных классов, а позднее – улиц и дворов. Отсутствие природных данных кулачного бойца компенсировалось растущим стремлением теперь уже не потерять так трудно завоёванный авторитет, постоять за себя, не выглядеть гадким утёнком в глазах девчонок, начинавших проявлять к нему всё больший интерес.

В седьмом классе, здраво подчиняясь насущной необходимости развития и укрепления лучших мужских качеств, Андрюха впервые пришёл в спортивный зал при Доме культуры, где старенький, но бодрый тренер-универсал дядя Анастас воспитывал районных и областных чемпионов по боксу, классической и вольной борьбе. Оказавшись удивительно способным, трудолюбивым и результативным учеником, заслуженно быстро сделавшись одним из любимцев дяди Анастаса и кумиром местной публики, Андрей неизменно выигрывал детско-юношеские спортивные соревнования в наилегчайшем весе по боксу и вольной борьбе. Тренировался с упоением, одинаково легко осваивая такие вроде бы неодинаковые виды спорта.

К пятнадцати годам, окончив восьмилетнюю школу и поступив учиться

на шофёра-профессионала, это был уже опытный спортсмен-боец, уверенный в себе, способный без особого труда отбиться от группы уличных хулиганов. В его манерах, походке, движениях появилось спокойное достоинство, взгляд и интонация голоса при общении с кем бы то ни было стали снисходительными и в то же время были неизменно приветливыми. Прилепившаяся было во время учёбы в профтехучилище кличка «Клоп», намекавшая на маленький рост, надолго отпала сразу же после того, как однажды осмелившиеся публично, при девчонках, её произнести двое здоровяков были молниеносно и красиво нокаутированы Андреем. Но, он же и первым предложил им помириться, продемонстрировав кроме силы кулаков ещё и добрый нрав. Однако далеко не всегда Андрею удавалось контролировать свои эмоции. Иногда в драке им овладевал какой-то непонятный экстаз, когда он в неописуемом восторге, с наслаждением крушил подряд всё и вся вокруг. Забывшись, Андрей подчас проявлял необъяснимую жестокость не только к соперникам, но и просто окружающим, попавшим под горячую руку. В чём потом каждый раз искренне раскаивался.

Когда подошла пора служить в армии, он уже вовсе небезосновательно надеялся, что будет не самым простым военным автомобилистом. Надежды оправдались: профессиональные водительские права, первый взрослый разряд по двум видам спорта, уверенность в себе и сообразительность новобранца Селиванова сыграли свою роль – Андрей был направлен в школу сержантов автослужбы. Вернувшись в свой полк через четыре месяца, он незаурядным мастерством в езде, безукоризненным знанием техники, исполнительностью и аккуратностью сразу же привлёк внимание самого Полковника, чьим персональным водителем, без колебаний отказавшись от должности заместителя командира автомобильного взвода, и прослужил весь оставшийся до демобилизации срок. Часто бывая с Полковником в разъездах не только по его служебным, но и другим делам, Андрей, выполняя поручения «шефа», иногда подвозил его домочадцев по их надобностям, в том числе и смазливенькую Полковникову дочку. Между молодыми людьми постепенно зародилась и переросла в нечто большее взаимная симпатия. Дело закончилось свадьбой, рождением ребёнка и постоянной пропиской Селиванова после увольнения со службы в запас в этом городе.

Поработав некоторое время таксистом, Андрей по настоянию и с помощью тестя окончил вечернюю среднюю школу рабочей молодёжи и поступил учиться на дневное отделение Лесогорского автомобильно-дорожного института. Но, после рождения второго ребёнка, ощутив стеснённость в материальных средствах на содержание растущей семьи, бросил учёбу, к которой и не испытывал большого интереса, вернулся на прежнюю работу и посвятил себя исключительно зарабатыванию денег. Трудился на износ, и однажды ночью, от усталости задремав за рулём, сбил пешехода, а когда тот пришёл в чувство, непонятно даже для себя самого зачем, ещё и жестоко избил его. Влиятельные знакомства тестя помогли Андрею избежать тюрьмы, но из таксопарка ему пришлось уйти. Водительские права при этом удалось всё же каким-то образом сохранить.

Устроившись вскоре на работу «гармонистом» – водителем городского автобуса «Икарус», в шоферской среде именуемого гармошкой из-за мехообразного соединителя-перехода между двумя салонами, Селиванов быстро освоился на новом месте. О высшем образовании и соответствующих этому уровню образования должностях уже не помышлял, но неизменно значился в числе победителей социалистического соревнования, к каждому большому празднику награждался почётными грамотами и поощрялся денежными премиями. Зарабатывал он примерно вдвое больше, чем его друзья – судья Аркадий и журналист Иван вместе взятые, но вынужден был ощутимую часть своей зарплаты тратить на покупку запасных частей для автобуса, являвшегося собственностью госавтопредприятия. Проще говоря, Андрею и его коллегам-водителям за их «кровные» деньги продавались со склада именно те запчасти, которые через органы Главснаба государство в плановом порядке выделяло автопарку за государственный же счёт. Куда уходили вырученные таким образом суммы, администрация предприятия коллективу не докладывала. Недовольных просто-напросто вынуждали увольняться. Андрей знал, что подобное творится и в других автопарках, но не считал себя способным справиться с этим безобразием. Тем не менее, он надеялся, что наступят лучшие времена, а разъеденная двойной бухгалтерией и двойной моралью экономическая система рухнет и появится новая, которая позволит честным людям жить так, как они того заслуживают.

И час настал!

Кардинальная, направленная на невиданную либерализацию перестройка жизни советского общества, объявленная новым партийно-государственным руководством на XXVII съезде КПСС в апреле 1985 года, стремительно набирала силу, ломала стереотипы не только в экономике и политике, но и в сознании людей, несколько поколений подряд живших в рамках одной-единственной, обязательной для всех идеологии. Средства массовой информации активно состязались между собой в доказывании преимуществ нового мышления и наперебой ратовали за ускорение в социально-экономическом развитии страны.

И в этом захлёбывающемся от восторга общем хоре славословий явно подзуживающе-провокационно звучала провозглашённая первым лицом государства⁷ доктрина, согласно которой в стране отныне разрешалось всё, что прямо не запрещено законом, то есть – многое из того, за что несть числа инициативных и неглупых, зачастую талантливых людей в своё время угодило за решётку. Почему провокационно, да ещё и «подзуживающе»? Да потому что отсталость и противоречивость, а нередко и абсурдность многих советских законов, сквозь прорехи которых безнаказанно проскальзывало неимоверное множество правонарушений и ранее-то, а теперь – особенно, провоцировали немало умов – от примитивно порочных до иезуитски изощрённых – на действия, никак не совместимые ни с правом, ни с элементарной моралью.

Однако, всеобщая эйфория от нахлынувшей вдруг почти не лимитируемой свободы надолго притупила какую-либо бдительность и адекватность массового сознания. Джинн, уже второй раз в этом столетии в

этой стране (первый был в 1917 году⁸), вырвался из бутылки…

… Теперь, когда спустя три года после своего начала Перестройка неопровержимо доказала необратимость вызванных ею перемен, даже самым закоренелым скептикам стало ясно: возврата к прошлому не будет. Любой более-менее на что-то способный, энергичный и амбициозный, не обязательно при этом высокообразованный и высококультурный житель страны при достаточном желании может теперь стать миллионером, общественным деятелем какого угодно уровня, и, наконец, если очень повезёт – даже и главой если не государства, то хотя бы какой-то его части, либо доходного или просто солидного его ведомства. Новая демократия открывала каждому из хоть в какой-то мере достойных людей широчайшие горизонты, огромнейшие перспективы. А ведь трое приятелей с Крутого Яра имели все основания считать себя не худшими представителями советского народа.

Романтический восторг настолько овладел стоявшими на обрыве друзьями, что им хотелось сейчас обнять весь мир. Свежий речной воздух

пьянил. Дышалось легко и свободно.

Свобода! Слово, которое наши герои с детства ежедневно слышали по

радио и по телевизору, прочитывали на уличных плакатах и праздничных транспарантах, только теперь, казалось, обрело свой истинный смысл. Все трое были искренне убеждены в том, что имеют полное право и возможность воспользоваться предоставленным Перестройкой шансом создать себе и своим близким такое светлое будущее, какое только позволят их способности. Наконец-то в родном отечестве можно стать богатым совершенно честно и открыто!

Элементарная объективность, однако же, подвигает нас обратить внимание читателя на то обстоятельство, что вряд ли хоть одного из этих троих мечтателей можно было бы назвать нищим, как по советским меркам, так и по любым зарубежным. Каждый жил с женой и детьми в приличной квартире, а у Андрея и Аркадия были даже собственные, по молодёжному сленгу, «колёса», а на обычном литературном языке – легковые автомашины, что в Советском Союзе уже само по себе служило символом благополучия. Журналист Иван личных «колёс» не имел, зато был хозяином уютной дачи на живописном берегу большого лесного озера и владел хорошей моторной лодкой. Хотя, в то же время, и богатыми они себя ни в коей мере не считали. Ведь на Западе, как теперь свободно сообщалось в прессе, судьи, журналисты и даже водители автобусов зарабатывали несоизмеримо больше. А в родимой стране, надеясь только на свою государственную зарплату, без помощи родителей, отдавших своим взрослым чадам денежные сбережения всей своей жизни, не видать бы никогда собственного автомобиля Аркадию или дачи с моторкой Ивану (Андрей – не в счёт, уж его-то собственноличные, независимые от родственников материальные возможности были повыше)…

Не в миг созревшее, но теперь уже окончательно сформировавшееся решение было единогласным: без всякого сожаления и промедления расстаться с прежним зомбированно-зарегламентированным образом жизни. Создание производственного или коммерческого кооператива на основе свободного труда свободных людей может и должно дать такие результаты, какие раньше и не снились. Так достигнем же, друзья, достойной жизни достойным путём!

Правда, все трое пока ещё не совсем ясно представляли себе, чем конкретно будут заниматься. Аркадию до зуда в ладонях хотелось открыть собственную юридическую консультацию, а ещё лучше – нотариальную контору. Иван мечтал о своей газете или журнале. Андрею снились современные, оснащённые по последнему слову техники ремонтно-профилактические мастерские автосервиса c отдельным высокоуровневым обслуживанием для автомобилей-иномарок, которых хоть пока и немного в стране, но можно ожидать в недалёком богатом будущем предостаточно. Но… и это «но» очень большое: для осуществления любого из этих желаний безусловно требовался первоначальный финансовый капитал, и немалый. Организационные трудности не в счёт. И как логично увязать совершенно разнопрофильные мечты и пристрастия каждого в единую систему, заставить эту систему эффективно работать? Учитывая, само собою, тот немаловажный фактор, что работать они хотели, без всяких оговорок, только вместе.

После долгих мучительных раздумий решили попробовать сколотить необходимый начальный капитал на сельскохозяйственном поприще как на самом, на их взгляд, простом и доступном для легкообучаемого дилетанта. Благодаря знакомствам Ивана уже было получено предварительное согласие на сотрудничество у некоторых руководителей пригородных колхозов и совхозов, в которых всегда хоть чуть-чуть, да не хватало приличной, читай непьющей или хотя бы умеренно пьющей рабочей силы. Можно было заняться откормом молодняка крупного рогатого скота или свиней. Со временем неплохо было бы построить у автострады мотель с автосервисом, рестораном, снабжаемым свежайшими продуктами с находящихся тут же, под рукой собственных животноводческих и птицеводческих ферм, фруктовых садов и овощных плантаций, и прочими услугами, привлекающими клиентов. Директор ближайшего плодопитомника предлагал выращивать саженцы плодово-ягодных культур, благо начинался дачный бум, обещавший хороший покупательский спрос по крайней мере на ближайшее десятилетие. Словом, реальная возможность создания материальной базы для дальнейших действий – под рукой. Пора засучивать рукава. Только не ленись!

Однако, мечты мечтами, планы планами, но если ты несколько часов кряду провёл на свежем воздухе да в хорошей компании, то вряд ли откажешься хорошенько перекусить. И, конечно же, естественно, что наши друзья давно уже исподволь озирались на опушку леса, где ещё утром они разбили большую туристскую палатку. Там у костра суетились молодые женщины, резвились дети. Хоть и говорят, что шашлык – не женских рук дело, но на этот раз жёны, заждавшись размечтавшихся героев дня, решились взять на себя святое действо: аромат популярнейшего яства выезжающих по выходным дням на природу, или, по продвинуто-заграничному – на уик-энды горожан щекотал ноздри так, что, наверное, и каменный истукан не устоял бы. Так вперёд же к доброй чарке и увесистому шампуру! Пора, пора «обмыть» судьбоносное решение. Такую веху в жизни и не отметить по русскому обычаю?!

Но, прежде чем приступить к приятному, трое друзей с озорством школьников и серьёзностью настоящих мужчин, не сговариваясь, по очереди взяли заранее припасённый острый нож и надрезали каждый себе руку чуть повыше ладони – там, где обычно нащупывают пульс, а затем разом соединили между собой три окровавленные раны. Слёз не стеснялись…

В это время небо над горизонтом за лесом слегка потемнело. Более сентиментальному, чем остальные, Ивану вдруг почему-то вспомнилась и тут же забылась не имеющая никакого отношения к происходящему пушкинская «Сказка о рыбаке и рыбке». Откуда-то издалека послышались глухие раскаты грома. Но ни на эти раскаты, ни на далёкие и пока редкие сполохи молний, обещавшие через некоторое время грозовой дождь, не хотелось обращать внимания: пронесёт, поди… Тем более, что в настоящий момент непосредственно над головой сияло яркое солнце, в ближней части леса весело щебетали птицы. Вопросительные же паузы в этом щебетании до беззаботно расслабленного слуха людей просто не доходили.

День выдался поистине чудесный, и его можно было считать удавшимся. Все чувства и помыслы гостей Крутого Яра были устремлены в будущее, навстречу новой судьбе. Судьбе большой и, хотелось верить, прекрасной. А значит – счастливой…

Двенадцать лет спустя

(лето 2000-го)

Дальше этого места Иван Иванович читать не мог, как ни старался взять себя в руки. Устало откинувшись в кресле пассажирского самолёта, он пытался самостоятельно справиться с удушьем, всякий раз накатывавшем на него при вынужденном воспоминании о последнем, пожалуй, безмятежном дне своей жизни. Как ему верили в тот день самые близкие для него на свете люди – дети, жена, друзья! И, что же он наделал…

Рукопись книги, унёсшая за время её создания столько жизней и разрушившая столько судеб, лежала сейчас перед ним на откидном столике, готовая к публикации в окончательном варианте. То, что с некоторых пор являлось целью и смыслом всей его жизни, как он был убеждён в течение этих двенадцати трагических лет, подошло, наконец, к своему логическому завершению: через несколько недель его труд, изданный огромным тиражом на нескольких языках, разойдётся по Европе и Америке. Множество людей лучше поймёт суть происходящего в России, а он, наверное, станет одной из мировых литературных знаменитостей.

Но зачем ему теперь известность и прочие сопутствующие успеху атрибуты, когда не с кем всем этим поделиться? После гибели по его вине всей семьи – жены и двоих детей – Иван Иванович искренне желал для себя только одного: смерти. Но и умереть он не имел права до тех пор, пока не оставит погибшим достойного памятника. Лучшим же памятником в данном случае будет всё-таки изданная книга, ценой создания которой и стала, по жестокому раскладу судьбы, их жизнь. Поэтому он и летел сейчас на итоговую, для подписания окончательно согласованного сторонами договора, встречу с известным западным издателем, решившимся опубликовать, рискуя, кроме всего прочего, и финансово, за свой счёт столь острое, возможно взрывоопасное, произведение.

Напоследок, до запуска в печать, Иван Иванович хотел ещё раз прочитать рукопись, но дело никак не шло дальше пролога, начало которого казалось ему банально-высокопарным, продолжение – нудным и многословным, завершение – опять высокопарным. Не нравилось, а исправить он ничего, при всём желании, не мог. Ни одного более подходящего слова никуда вставить не получалось. Любое сокращение ухудшало фактуру. А финал посещения Крутого Яра вызывал удушье. Вот и сейчас всё опять поплыло перед глазами, послышался детский смех, затем – автоматно-пистолетная стрельба, крики, мрак…

Пассажиры салона бизнес-класса авиалайнера «Боинг-747», в котором после принятия неотложной медицинской помощи, потребовавшейся из-за сердечного приступа, дремал этот странный русский господин, пребывали в состоянии нездорового возбуждения. Происходящее некоторым, наиболее суеверным из них, казалось дурной приметой, и они готовы были требовать досрочной посадки, чтобы избавиться от проблемного пассажира, который,

при всём том, надо признать, внушал непреодолимый интерес к себе и притягивал всеобщее внимание окружающих.

Это был крупный холёный, совершенно седой, хотя и вовсе не старый, мужчина в элегантных, с круглыми стёклами, съехавших на самый кончик носа очках в золотой оправе. Дорогой, прекрасно сшитый костюм, золотая булавка с бриллиантом чистейшей воды на изящно-небрежно завязанном шёлковом галстуке, того же высокопробного золота, что и булавка, с точно такими же бриллиантами запонки на строго классических манжетах ослепительной белизны сорочки, и прочие детали его туалета в сочетании с манерами, которых враз не выработаешь, выдавали в нём человека не просто преуспевающего, а по-настоящему богатого. Сильные ухоженные руки время от времени судорожно сжимали подлокотники кресла, затем, слегка подрагивая, бессильно расслаблялись, выдавая тревожность сна их хозяина.

Позабыв, несмотря на поздний час, о собственном отдыхе, особо активные пассажиры усиленно гадали, кем же мог быть этот непонятный русский, такой крепкий с виду, а на деле – заурядный сердечник. Если это крупный банкир или промышленник, то почему без свиты? Нет, явно не из так называемых олигархов, коим везде чудится покушение и охрана для них такая же обязательная принадлежность, как для новых русских рангом ниже – толстая золотая цепь на шее. Да и видимое внутреннее благородное достоинство этого человека исключало его принадлежность к полукриминальной «новорусской» среде.

На современного российского чиновника тоже не очень похож: для этой специфической среды неприемлемо интеллигентен, даже, можно сказать, аристократичен. Тогда кто же всё-таки этот человек на самом деле? Артист, художник, литератор? Но мелким творческим деятелем он никак не выглядит, а все крупнейшие давно известны миру. Лицом ни на кого из них и близко не похож. Учёный? Нет, слишком уж роскошен внешне.

Лет сто-двести назад гадать на эту тему вряд ли пришлось бы – любой безошибочно мог признать в нём русского барина, дворянина, аристократа. А признав, скорее всего подобострастно задал бы вопрос: «Вы какой департамент возглавлять изволите-с?» Сейчас же ясно было лишь одно – это птица высокого полёта. Дальше догадки окружающих пока не шли. Между тем возбуждение в салоне росло, уже упомянутые суеверные пассажиры начали втихомолку молить Господа, чтобы так неприятно начавшийся полёт не закончился какой-нибудь ещё большей пакостью. От них нервозность начинала как по цепной реакции передаваться остальным. В сторону Ивана Ивановича многие уже посматривали не только с любопытством, но и со всё большей опаской. Кое-кто начал развивать вслух идею о том, что давно пора бы принять на международном уровне закон, запрещающий продажу авиабилетов без предоставления покупателем медицинской справки об отсутствии у него противопоказаний для воздушных перелётов. И каково же было бы удивление приверженцев подобных законопроектов, если бы они узнали, что «сердечник», внёсший такую сумятицу в их умы, буквально за несколько дней до вылета успешно прошёл строжайшую медицинскую комиссию на предмет годности к работе в экстремальных условиях.

Для него и самого это неожиданное умирание с воскрешением в самолёте было если не шоком, то сильно в диковинку. Никогда в жизни не хворал, ни разу не пожаловался врачам ни на малейшую «болячку», и вот на тебе – сердечный приступ, да сильнейший, который мог поставить окончательную точку… Единственная догадка мелькала на задворках сознания: прощальный банкет-мировая, устроенный в его честь власть предержащими, никак не вписывался в логику событий последних лет. Тем более что именно этими людьми были инициированы публикации в центральной и местной прессе под броскими заголовками «Крысы бегут с корабля, только кто утонет первым?», «Имя ему – предатель» и так далее в честь не кого-нибудь, а именно его – Ивана Ивановича Семёнова, уезжающего сейчас из страны вряд ли только ради встречи с издателем своей роковой книги, а, наверное, навсегда. Уезжающего не в общем бурном потоке обычных для последнего десятилетия добровольцев-эмигрантов – искателей счастья на чужбине, а в гордом одиночестве после скандального публичного заявления по телевидению о том, что Родина для него стала с некоторых пор синонимом злой мачехи, с которой лучше расстаться.

Почему же он пошёл на тот банкет? Ведь от людей, сделавших из него, по определению прессы, «отщепенца, бросающего и предающего Родину горе-депутата, обманувшего надежды доверчиво отдавших за него свои голоса избирателей», можно ожидать всего, в том числе и квалифицированнейшего отравления, давно ставшего их излюбленным методом устранения противников. Как это уже не раз бывало в скандально известном Лесогорске, истинная причина безвременной кончины того или иного деятеля, отведавшего высочайшего гостеприимства, оставалась лишь предметом досужих «кухонных» разговоров-догадок. Официальной же точкой зрения во всех таких случаях объявлялись диагнозы, при которых чаще всего наступает скоропостижный летальный исход. И на самом деле всё внешне происходило именно так, как описывается в медицинской литературе. Только вот умирали как по команде именно те, кто сильнее всех мешал действующей власти, или наиболее реальные конкуренты первых лиц города и области в периоды предвыборных кампаний.

Однако, не слишком ли он мнителен?.. Не преувеличивает ли уровня масштабности своей персоны как общественно значимой фигуры? Сейчас обо всём этом думать не было сил, так же как не было и желания бороться с навалившейся слабостью. И он начал стремительно проваливаться в тёмную и тёплую бездну.

До посадки было несколько часов вынужденного безделья, и сам Бог велел расслабиться. Хорошо бы ещё и сновидения не досаждали, а они у Ивана Ивановича всегда были, что говорится, из жизни – реальные и отражающие текущие события настолько внятно и последовательно, что просыпался он нередко с уже готовым решением по той или иной проблеме. Можно сказать, думал этот человек практически круглосуточно. Погрузившись после пережитого сердечного приступа в сон, мозг его продолжал руководить памятью, а память безжалостно прокручивала, как в цветном, хорошо озвученном фильме то, от чего так хотелось отгородиться, спрятаться, но чего забывать он пока что не имел права.

Часть I.

ПОДЪЁМ

Лесогорск, конец лета 1988 г.

Алымову не спалось. Уже которые сутки подряд нещадно болели передние верхние зубы под золотыми коронками, а вернее – то, что от этих зубов осталось. Давно бы пора заменить ставшее уже немодным золото на более престижный фарфор или правильнее – металлокерамику. А заодно и удалить сгнившие остатки некоторых зубов вместе с корнями. Но при одной только мысли о зубоврачебном кресле его прошибал холодный пот.

И, тем не менее, свою внешность, хочешь не хочешь, а требовалось облагородить как можно скорее. Ведь с завтрашнего дня начиналась новая, светлая и яркая полоса в жизни бывшего спивающегося завхоза, а отныне – крупного и серьёзного государственного деятеля Адама Альбертовича Алымова. Да что там полоса – новая эра, эпоха! Теперь вся его жизнь без остатка принадлежит одной цели, ясной как день и прекрасной как любовь. Цель эта будет достигаться поэтапно, и с каждым этапом будет расти в масштабах, подобно горизонтам, которые постоянно расширяются, когда ты поднимаешься выше и выше в гору.

Пару дней назад после недолгих раздумий Алымов дал согласие занять неожиданно предложенную ему высокую должность, на этот раз окончательно и бесповоротно определившись, зачем и как проживёт он свою дальнейшую жизнь, которая до этого мало чем была примечательна. Сорокалетний весельчак и балагур, всегда любивший от души выпить и закусить, знаток и умелый рассказчик анекдотов, удалой драчун и плясун, душа любой пьющей компании и большой проказник по части женского пола, он легко вписывался в каждый новый коллектив, коих сменил за последние полтора десятка лет, с момента окончания института, великое множество.

Причина частой смены мест работы была прозаическая и во всех без

исключения случаях одна и та же – отстранение от занимаемой должности за пьянство. Поэтому способный, в общем-то, лесоинженер нигде и не вырастал выше предыдущего уровня, в лучшем случае достигая ранга второго или третьего заместителя руководителя какого-нибудь производственного предприятия районного масштаба. И в Лесогорском лесхозе, пропивая потихоньку скромную должность замдиректора по хозяйственной части, он так же, как и везде, не планировал долго засиживаться. Тем более что с началом грандиозных перемен, навеянных перестройкой в жизни страны, появилась надежда и собственную жизнь как-нибудь подправить в более интересное русло.

Масла в огонь, как говорится, подлил побывавший недавно в лесхозе и

взявший интервью в числе прочих и у Алымова журналист одной из местных газет. Побеседовав о перестроечных и ускоренческих веяниях на уровне государства, города и конкретного лесхоза, они хорошо выпили, совместив ужин с парной баней и банальным развратом с лесхозовскими управленческими работницами, по совместительству обслуживающими эту баню. Журналист рассказал немало интересного из жизни новоявленных богачей-кооператоров не только местного значения, но и столичного уровня. Из этих рассказов явствовало, что наступает поистине золотой век для людей с головой.

Алымов тогда крепко призадумался…

А через несколько дней судьба преподнесла ему подарок. Лесхоз навестила высокая комиссия, в составе которой, помимо руководителей города и области, были важные чины из Москвы. Один из этих «чинов», делегат прошедшего недавно Всесоюзного съезда народных депутатов, показался Адаму Альбертовичу знакомым. Приглядевшись, он не удержался и скромно спросил:

– Серёга, то есть Сергей Сергеевич, это ты, то есть вы?

Делегат съезда, немного растерявшись, озадаченно всмотрелся в говорящего и вдруг просветлел лицом:

– Адам, дружище!

По-мужски порывисто, крепко обнялись. Вспомнили совместную учёбу в Свердловском лесотехническом институте. Кратенько поговорили о незабываемом: однокашниках, весёлых студенческих пирушках и сопутствовавших им амурных похождениях. Договорились о встрече вечером в спецгостинице обкома партии.

Вечером и решилась судьба Адама Алымова, неожиданно ставшего частицей некоего братства, разъединить его с которым отныне могла, вероятнее всего, только смерть. Но о смерти ли думается, когда перед тобой вдруг открываются необозримые возможности, когда ты уже не один, не сам по себе, а под надёжной защитой, гарантированно сыт и скоро будешь обеспечен всем, о чём раньше мог только мечтать? И голову ломать особо ни над чем не надо, только чётко выполняй свои новые обязанности, до конца и с полной самоотдачей играй роль, тщательно прописанную для тебя умными людьми. Эти люди помогут тебе самоутвердиться, достичь высот, которых вполне заслуживаешь вопреки мнению окружавших тебя до сих пор ничтожеств. А ещё – дадут тебе возможность реально помочь в чём-то своим близким, родному городу и даже целой области, по своей специфике давно имевшей право на автономию со всеми вытекающими отсюда выгодами. И тогда народ поймёт и оценит тебя, Алымов, по-настоящему. Ты станешь всеобщим любимцем и авторитетом номер один!

Через день после отъезда высоких столичных гостей Адам Альбертович был приглашён на беседу в обком КПСС, где секретарь по промышленности сделал ему предложение избраться для начала вторым секретарём городского комитета партии, то есть курировать отныне всю промышленность и строительство города.

Сразу огульно соглашаться Адам, по совету своего бывшего однокашника и нынешнего покровителя Сергея, не стал. Попросил денёк-другой на раздумье. Во-первых, надо было показать свой взвешенный, основательный подход к принятию столь важных решений. Во-вторых, ему и в самом деле был страшноват резкий переход от ничем особо не обременённой разгульной жизни к строгой партийной и самодисциплине, к повседневной ответственной работе. Но и отказываться от поступившего предложения было глупо, так как второго такого случая в жизни может и не представиться. А главное, после беседы с убывшим в Москву Сергеем, являющимся теперь для Алымова чем-то вроде полубога, занимающего в столице высокую должность и вне всяких сомнений принадлежащего к какой-то глубоко законспирированной таинственной силе, наверняка влияющей нынче на судьбы страны гораздо реальнее, чем официальная власть, Адам уже себе как бы и не принадлежал. Да и не считал нужным принадлежать. Он дал Сергею слово, по сути – клятву. И был, можно сказать, счастлив.

Однако ж, для ощущения полного счастья Алымову всё-таки чего-то не хватало. Какой-то малой, но досадной в своей заковыристости малости, от которой трудно отмахнуться, на трезвую голову во всяком случае. Хотя и довольно смутно, а догадывался он, какой ценой придётся со временем заплатить за такой подарок судьбы. Ведь бесплатным на этом свете не бывает, вопреки расхожему мнению, даже сыр в мышеловке. Так или иначе, с некоторой тоской резонно думал он, платить в этой жизни приходится за всё. И тут же без возражений с этим соглашался: надо, так надо. Простым мужицким умом, подкреплённым честно полученным когда-то высшим образованием и неплохим жизненным опытом, Адам понимал, что чем больше он теперь получит от жизни, тем больше, вероятнее всего, придётся потом отдать на сторону богатств области. Но область-то большая, хватит надолго. А вот подлежит ли обратному выкупу проданная однажды душа? На этот вопрос, относящийся к более тонким материям, ответа он пока ещё не знал…

Поднявшись по привычке в полседьмого утра, так и не сомкнувший всю ночь глаз Алымов, проклиная неудачную наследственность (в его роду все были с плохими зубами), нехотя, изо всех сил затягивая время, засобирался к стоматологу. Когда через долгих два с лишком часа борьбы с самим собой – идти не идти – он уже совсем было вышел из дома, успел расслышать звонок телефона. Судя по характерному прерывистому дзиньканью, это был межгород. Возвращаться не хотелось, отчасти из-за отбивавшей всякую охоту с кем-либо разговаривать ноющей зубной боли, отчасти из-за страха перед дурной приметой: вернулся – удачного пути сегодня не будет. Но, уже дойдя до калитки, Алымов резко вспотел: а вдруг это Сергей из Москвы? И опрометью кинулся назад в дом. Телефон молчал. Но не успел Адам отдышаться, как межгород затренькал снова. Мгновенно снятая трубка тут же технически безупречно донесла до алымовского уха приятный, доброжелательный, чёткой дикции женский голос:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ТАСС – Телеграфное Агенство Советского Союза, ежедневно рассылавшее по телетайпной связи во все регионы страны официальные новости, не обязательные к перепечатке местной прессой

Вернуться

2

КПСС (Коммунистическая партия Советского Союза), согласно ст. 6 принятой в 1977 г. Конституции СССР (Союз Советских Социалистических Республик, просуществовавший как государство с 1922 по 1991 гг.) – руководящая и направляющая сила советского общества

Вернуться

3

ВЛКСМ – Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи – верный помощник и резерв КПСС

Вернуться

4

Насильственное внедрение советской властью в сельское хозяйство на территории СССР в начале 30-х годов ХХ столетия колхозного строя (колхоз – коллективное хозяйство) с одновременной ликвидацией единоличных крестьянских хозяйств;

Вернуться

5

Имеется в виду Великая Отечественная война советского народа с фашистской Германией 1941-1945 гг. как составная часть второй мировой войны.

Вернуться

6

Средства массовой информации – пресса (газеты и журналы), радио, телевидение

Вернуться

7

Горбачёв Михаил Сергеевич (род. в 1931 г.) – советский и российский государственный и общественный деятель, Генеральный секретарь Центрального комитета КПСС в 1985-91 гг., первый и оставшийся единственным в истории Президент СССР (1990-91 гг.), «автор Перестройки», приведшей к разрушению в 1991 г. СССР как державы с распадом на 15 суверенных государств.

Вернуться

8

«Экспроприация экспроприаторов», «грабь награбленное!» – под таким кличем и под плакатным лозунгом «Вся власть – Советам!» происходило свержение царизма в России с последующим физическим уничтожением всех членов семьи императора Николая II, братоубийственной кровавой гражданской войной, унёсшей миллионы жизней и созданием «оплота мирового коммунизма, первого в мире социалистического государства – СССР»

Вернуться