Евгений Белянкин
Короли преступного мира

© Белянкин Е. О., наследники, 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

* * *

1

У соседней сопки бетонный забор с колючей проволокой. Старый корпус тянулся вдоль забора. Тянулся, упираясь в сопку, над которой, завывая на ветру, покачивались упругие сосны. Здесь эту песню, ветра и сосен, называли песней шакала – впрочем, к ней привыкли и те, кто остервенелым слухом ловил гулкие шаги охраны по коридорам, и те, кто бессменно глазел на вышках, похожих на маленькие теремки, холодным оцеплением разбежавшихся вдоль зоны…

Шел богатый сквозняками ветреный ноябрь. Без шапок даже на прогулках сжимало льдом голову, а уж на открытом пространстве – и того хуже: лицо мигом превращалось в сосульку!

«Вор в законе» Мазоня, в миру Мазохин Степан Иванович, доживал в зоне последние дни: и хотя свобода только снилась и настораживала, тем не менее он всей душой к ней тянулся. Плохо спал эти ночи, мучала бессонница и нервозность; а все потому, что боялся подвоха – знал по опыту, как легко «заработать еще», если захотят начальники, тем более с «кумом» у него были свои счеты.

А тут еще подводила блатная шушера: в зоне нарастала свара. Рецидивист по кличке Гришка-буйвол, просидевший четыре года и признанный «вором в законе» (высшее у уголовников отличие), качал права: после Мазони он рвался в «паханы». Может, оно так и было бы, если б не один кавказский вор. Тому наследство доставалось вроде бы по праву, так как Гришка-буйвол по сравнению с ним был новичок и к тому же пацан. В блатном мире былые заслуги что-то да значили, и вот по колонии поползли упорные слухи о скорой расправе над самозванцем.

Гришка-буйвол – парень тертый, понимал, что просто так здесь не одолеешь, и, предчувствуя предстоящий «разбор», где смертельный исход был обычным делом, вдруг занервничал: не то нервы сдали, не то понял свою слабинку. На него налетел психоз. Смерть словно надвигалась и не давала ему минуты покоя. Он-то, Гришка-буйвол, знал, что мандраж – плохой для него предвестник… «Пахан» ускользал из-под ног. Оставалась только большая кровь, по большому счету «воровской подвиг», который, по его мыслям, способен был возвысить его в глазах братвы – заодно и поставить братву на место.

Гришка-буйвол решил разобраться с «буграми», которые, по его мнению, перестали подчиняться воровским законам, кроме того, один из них, бригадир, давно был ему ненавистен. Вооружившись двумя ножами, он пошел на половину неверных, в административное здание, где для начала с ходу резанул дневального. К убийце подскочил капитан внутренней службы и выбил окровавленный нож. Но изворотливый Гришка-буйвол успел выхватить из-за пояса запасной и воткнуть нож в офицера…

В окружении «шестерок» Гришка-буйвол властно шествовал по колонии. К нему присоединились агрессивно настроенные блатари. Главным образом те, кто хотел смены лидеров. Толпа росла, и Гришка-буйвол, окрыленный успехом и озверевший от крови, искал новые жертвы. Но дневальные-сявки и бугры-активисты разбежались по дырам. И все же Гришка-буйвол жертву нашел и с диким воплем вонзил нож «ссучившемуся»…

Десятка два сотрудников зоны и военнослужащих еще пытались как-то остановить кровавое шествие, но наглые рецидивисты, готовые растерзать каждого, кто встанет у них на дороге, легко оттеснили администрацию, и с руганью, матом и угрозами толпа прорвалась на жилую сторону.

Начальник колонии подполковник Бажов струсил; еще бы, по стране шла странная зараза. Ежедневно вести доносили о бастующих колониях, о захвате заложников. Только в красноярских лагерях волнение вспыхнуло сразу в двух зонах: Хакасии и в норильской колонии номер пятнадцать. Примеру последовала «Семерка» – мужская колония строгого режима, находящаяся в поселке Арейском, неподалеку от краевого центра…

По колониям шли шифровки, требующие принять особые меры… И хотя меры были приняты и, казалось, в зоне было относительно тихо, тем не менее администрация, как видно, учесть все не смогла.

Подполковник Бажов был в отчаянии; с дергающейся щекой он подскочил к караулу, требуя автомат. Но начальник караула был тверд и не собирался отходить от устава. В конце концов автоматная очередь остановила и остепенила толпу, и Гришка-буйвол, вырвавшийся вперед и раненный в ногу, корчился на полу.

Подполковник подбежал к блатному.

– Что же ты, подлец, наделал. Ты знаешь, что за такое?!

Мутный, оловянный взор Гришки-буйвола медленно протек по начальнику.

– Ну и что? Я вор, вором и умру.

На этом инцидент не закончился. Толпа уголовников неожиданно повернула все в иное русло и выдвинула «классические» для последних лет требования: прекращение беспредела администрации, строгое соблюдение законодательства, уважение прав и личного достоинства осужденных, снятие лимита на переписку, отмена бирок и стрижки наголо…

Начальник колонии понимал, что с Гришкой-буйволом он влип, и если не утихомирить наиболее ретивых, то ожидай худшего…

Подполковник Бажов схитрил, объявив, что он «за» и даже готов пригласить в колонию депутатов и журналистов, но… сначала хотел бы посоветоваться с их же авторитетами. Он потребовал к себе Мазоню.

Мазоня, как и подобает блатарю в его положении, неторопливо и вразвалку вошел в кабинет начальника. Чуть-чуть прищурившись, Бажов тоже набросил на лицо маску начальственной строгости, небрежно сказал:

– Мазохин, к чему такая заваруха? Тем более осталось-то тебе всего несколько дней.

– Я здесь ни при чем, начальник. Все Гришка-буйвол забацал.

– Гришка Гришкой, это понятно! Дешевка. А ты-то?

– Я? Я, начальник, хочу на волю. Воздуха хлебнуть свежего.

– А если так, Мазохин, надо это дело свернуть по-хорошему. Ты неглупый, знаешь что к чему.

– Хорошо, начальник… что в моих силах.

Бунт в колонии еще продолжался. Но подполковник Бажов ставку на Мазоню сделал верно. Гришка-буйвол с перевязанной ногой сидел в камере следственного изолятора, в то время как Мазоня только ему известными мерами быстренько сбил пыл с наиболее агрессивной братвы, и колония успокоилась.

Через три дня Мазохин выходил на волю. Подполковник Бажов лично пожал ему руку и, напомнив о возрасте, посоветовал «завязать», на что Мазоня ответил весьма уклончиво:

– Какой разговор, начальник. Живем-то один раз!

В этот же день Мазохин уехал из Красноярского края…

2

В центре старинного волжского городка в старинном купеческом доме располагался ресторан «Русь». Массивные резные двери с трудом открывались мясистым швейцаром. А если и открывались, то затем, чтобы басовитым, не требующим возражения голосом сказать озадаченному посетителю:

– Извините, гражданин, мест нет.

И дверь тяжело и неотвратимо закрывалась перед самым носом.

На этот раз на небольшой булыжной площади (дань прошлому), перед самым рестораном затормозили два «москвича». Из них вылезло несколько бравых парней, одетых в спортивные костюмы и черные кожаные куртки. Проскользнув в негостеприимную дверь ресторана, они оказались в роскошном фойе. Высокий, белобрысый, похожий на культуриста Вадик Зыбин, по прозвищу Зыбуля, легко и сноровисто расставил своих боевиков. Двое в фойе, один на лестнице на второй этаж, трое в зале. Тем временем к ресторану подкатила блестящая «тойота». Из машины вышли двое. Одеты обычно. На одном простая гражданская тужурка, вельветовые брюки. На другом – джинсовая куртка и широкие в белую полоску «бананы».

Неторопливо поднялись по ступенькам крыльца, вошли в распахнутую дверь ресторана. Швейцар в коричневом костюме с серебряными галунами низко и подобострастно поклонился – уж кто-кто, а он-то знал, с кем имел дело.

Двое спокойным шагом поднимались по бордовому ковру старинной купеческой лестницы. Было тихо, непривычно тихо: ресторан в это время был пуст или почти пуст, если не считать двух-трех клиентов за столиком у зашторенного окна.

Миловидная метрдотель у входа в зал настороженно улыбнулась.

– Пожалуйста, проходите, вот сюда.

Двое прошли в небольшую, но весьма просторную кабину, увешанную бордовыми бархатными занавесками. Белоснежный стол был накрыт – закуски и водка ждали проголодавшихся.

Незаметно появился изысканный молодой человек.

– Господа, в крайнем случае я здесь.

– Иди, – грубовато махнул рукой плотный мужчина в джинсовой куртке. Широкое холеное лицо нахмурилось, глаза стали жесткими.

– Садись, Мазоня, – сказал он, чуть-чуть потеплев взглядом. – Думаю, на зоне ты поотвык от нормальной жизни. – Усмехнулся. – Но ничего, мы тебя подкормим. Здесь все, что твоей душе угодно.

Мазоня сам налил себе и другу водки. Посмотрел на свету на переливающуюся радугой зовущую жидкость.

– Фраеров к ногтю! – засмеялся он и залпом выпил свою рюмку.

Друг лишь усмехнулся, садясь с ним рядом.

– Вот что, Мазоня, ты, конечно, не с европейского курорта вернулся. Это я понимаю. Но… забудь зону. И психологию зонную забудь. Там всякие выходки, блатные словечки… Ни к чему они нам. Сейчас ты другой, и жизнь тут пошла другая.

Мазоня вскинул голову и понимающе скользнул глазами по чуть-чуть опухшему деловому лицу соседа, глаза у которого горели немного мутным, но горячим светом.

– До меня дошло, Мотыль, что-то дошло.

– А ты клади себе икорки… кетовая, – посоветовал дружески Мотыль и подвинул к Мазоне блюдо с икрой. – Как видишь, мы еще живем. А Мотылем тоже не зови. Лучше «Петро». Да и мне приятнее тебя иногда звать Степа… Мы люди свои – разберемся.

Они налили водочки, выпили и закусили. У входа в кабину появился с нерешительной миной Зыбуля.

– Познакомься, – просто сказал Петро. – Это наш бригадир. Свой в доску… Зыбуля, где Мишка Кошель?

– Сейчас будет, – коротко сказал Зыбуля и проворно вышел.

Мишка Кошель не заставил себя ждать. Спортивного склада мужчина, в котором угадывался борец, или, по крайней мере, боксер, присел рядом и, не мигая рыжими ресницами, уставился на Мазоню.

– Мой референт, без него ничего не делаю. Так сказать, референт-распорядитель. Прошу любить и жаловать, – заключил Петро и налил всем водки. – Нам здесь из себя гнуть нечего, все одной масти. Серые. Так что, Мазоня, Кошель – моя, но и твоя правая рука. Мишка, – улыбчиво сказал Петро, – позови «адвоката», может, там и Скирда.

Но звать их не пришлось. Федор Скирда, грузный малый, ходивший, как выразился Петро, в помощниках, и «адвокат» Якуб (Станислав Борзов), тонкий, худой очкарик, в общем-то, составляли самую приближенную к хозяину элиту, которой тот верил как себе и которые были спаяны общей преданностью. После короткого, прямо сказать, душевного знакомства, что Мазоню в какой-то мере удивило и не удивило, он понял, что Хозяин заранее провел необходимую подготовку, ведь Мазоня сразу поднимался на высокую ступеньку в иерархии этой еще незнакомой ему общины единомышленников.

И ему, Мазоне, было приятно чувствовать свое родство с Петром – с ним-то как-никак съели не один пуд соли.

Выпив водочки и немного раскрасневшись, лидеры ждали сигнала старшего повелителя. Петро небрежно взглянул на руку – японские часы показывали где-то около шестнадцати…

– Как там, Якуб, светская жизнь на рынке? – с усмешкой спросил Хозяин и, закурив, свободно откинулся на спинку мягкого кресла.

– Жизнь как жизнь, – спокойно отрапортовал Якуб. – На Центральном неразбериха. Конечно, мы его пока не контролируем. Васька Баклан там хозяйничает здорово, но, собственно, он приблюдок, а хозяева… – Якуб причмокнул и ткнул пальцем в потолок. – В московских воровских верхах… Но мы не спим и протащили в замдиректора рынка толкового малого. Не так уж и дорого обошлось… – И Якуб вопросительно посмотрел на Петра.

Хозяин задумался, не проронив ни слова – наступила короткая тишина. Якуб ждал, а Петро молчал.

Выкинув бычок, Хозяин протянул руку, ласково положив ее на плечо Якуба.

– Не мешай ему до тех пор, пока не внедрится, – задумчиво сказал он. Все находящиеся за столом одобрительно закивали.

Собственно, отчетом «адвоката» начинался обычный для мафиозного мира сходняк.

Это было что-то вроде деловой летучки. Но в преступном мире сходняки имели особый вес: именно здесь собирались лидеры, входящие в элиту, и именно здесь, выслушивая рапорта ответственных за то или иное дело, выносились окончательные решения. Попутно выяснялась «мелочуга»: кто из карманников, спекулянтов, проституток, работавших вчера в «их» регионе, не доплатил или «зажал бабки». Если взнос не поступал за время сходняка, то «бабки» брали силой и так, чтобы в следующий раз было неповадно. Этим занимались бригадиры и боевики, которые быстренько находили не расплатившихся и мигом приводили их в «надлежащее чувство».

Но сегодня этим никто не занимался – этот сходняк был, скорее всего, особого назначения и потому главное слово было за Хозяином.

– Мне поднадоела всякая там мелочуга, – задумчиво сказал он. – Пора и на простор выходить. Думаю, что мы окрепли, у нас уже кое-что есть, так что можем себя заодно и похвалить. – Петро налил всем полные рюмки (а себе лишь половинку, чувствуя, как его подташнивает) и, выпив сначала фужер «нарзана», грубовато сказал: – Нам пора думать о хорошем бизнесе… Ну что, опрокинем, братва, за настоящее дело!..

Выпили и стали неторопливо обсуждать, главным образом, перепродажу автомобилей (например, «Волга» шла у кавказцев весьма удачливо, до трехсот тысяч)…

Между прочим, Федор Скирда в общем разговоре о машинах подсказал – пора наложить дань и на автостоянки. Там немало зажиревших, их надо тряхнуть! Конечно, имелись в виду кооператоры, которые плодились, словно кролики.

Темно-карие глаза Скирды заискрились.

– «Кроликов» я беру на себя. Сегодня же пошли своих бригадиров. Правда, там может помешать Людоед с Северных бань, но мы ему хвост прижмем…

Хозяин молча жевал губами, опустив вниз голову. Слушал он внимательно, словно что-то прорабатывал про себя. Неожиданно он норовисто вскинул голову и резко сказал:

– Пока этого русоголового мальчишку не трогай. С ним давай еще покумекаем.

И по-хозяйски встал из-за стола, всем видом давая понять, что сходняк завершен. И хотя по выражению лиц лидеров было видно, что не все для них решено и ясно, Петро был неумолим:

– Остальное потом. На сегодня все.

Все из кабины вышли. Незаметно проскользнул изысканный официант, убрал лишнюю посуду. Мазоня остался с Хозяином наедине.

У Петро глаза серые, большие. Он смотрел на Мазоню вприщур, словно пытался разгадать что-то большее.

– Как Альберт? – вдруг спокойно и ласково спросил он. – Что-то знаешь о нем?

Мазоня слегка вздрогнул, нахмурился, будто задели что-то очень больное… Упрямая складка легла меж его сильных бровей.

Хозяин молча ждал ответа, словно понимая нелегкое положение своего друга.

– Из детдома попал в колонию для несовершеннолетних. Вот и все.

– Жалко мальчишку, – сопереживая, мягко сказал Петро. – Уверен, за какую-нибудь глупость. Но мы его отыщем и вернем. Не горюй, Мазоня, будет он с нами. Я хочу, чтобы он пошел в бизнес. Когда-то, Мазоня, у нас с тобою будет добротная фирма… Думаю, что для создания таковой пока не хватает многого. В том числе и толкового экономиста – профессионала с хорошей международной выучкой. Им будет твой Альберт, дружище.

Петро порывисто засмеялся, морщинки под глазами на какой-то момент разгладились, и лицо стало добродушным. Мазоня признательно сказал:

– Твоими устами мед пить.

Петро и Мазоня вышли из ресторана. Серый промозглый вечер стелился над маленькой площадью. У ресторана стояли уже две сверкающие сиреневые «тойоты».

У Мазони дернулись брови, он удивился.

Подошли к улыбающемуся проворному Зыбуле. Петро полез в карман «бананов» и достал ключи от новой машины.

– Вот что, Мазоня, это твои ключи. Теперь от твоей «тойоты». Я же помню, как ты раньше любил машины. Даже побеждал на автогонках.

Мазоня на мгновение растерялся: в глазах блеснули слезы, но он с силой поборол их.

– Не волнуйся, старик. Зыбуля тебе покажет дорогу. Если хочешь, захвати красотку. Я знаю одну. Она тебе понравится. Теперь ведь рынок иной. Малолетки вытесняют взрослых дам. Одним словом, как скажет «адвокат», в жизни, как в жизни.

Хозяин понимающе полуобнял Мазоню.

– Извини, старик, а у меня еще дельце.

3

Мазоня сидел за рулем машины. Он радовался, как мальчишка. Ход «тойоты» был прекрасный – она словно не шла, а летела над мокрым асфальтом, едва дотрагиваясь до него своими пружинистыми колесами.

Зыбуля сидел рядом, искоса поглядывая на Мазоню, – он еще не знал, нравится ли ему этот человек окончательно, или он, Зыбуля, пока находится под впечатлением Хозяина; Зыбуля привык доверять Хозяину безраздельно и беспрекословно – таково уж его положение; и все же Мазоня для него был слишком новеньким, тем более для такого неожиданного взлета…

Погруженный в себя Зыбуля неожиданно процедил:

– А может, зря не взяли девочку? Хозяин второсортный товар не подсунет. Я ее знаю: что стоят одни ножки. Пальчики оближешь!

– Нет, не хочу, – ершисто сказал Мазоня. Ему действительно хотелось побыть одному, он должен был над многим поразмыслить. И хотя он чувствовал себя за рулем великолепно, в голове неотвратимо сидел Альберт – с тех пор как он выбрался из зоны, чернявый мальчишка всюду преследовал его, не давая покоя даже во снах.

Зыбуля теперь его не тревожил и всю дорогу с надменным разочарованием на лице преспокойно смотрел вперед на улицу.

Тем временем они подкатили к обычному жилому дому, пятиэтажке хрущевских времен. Отпарковав машину, поднялись по чистенькой лестнице на второй этаж. Зыбуля ключом открыл дверь, пропуская Мазоню в уютный коридорчик. Пахнуло теплом, обжитым домом. Зыбуля неторопливо объяснил, что хозяева сейчас на заработках, где-то на Севере, и что квартирка хоть и однокомнатная, но приличная, используется ими для «самых нужных людей».

– Что гостиница, одни клопы да сутенеры? – резонно заключил Зыбуля и, смачно выругавшись, сплюнул на маленькой кухне в раковину.

Мазоне все понравилось: и обстановка, и даже светлые, в цветочек, обои. Он сел на мягкий, утопающий диван и устало посмотрел на Зыбулю. Тот понял и, выкурив сигарету, дерзко заявил:

– Ухожу. Но завтра, как штык, прямо с утрянки…

Согласно кивнув головой, Мазоня растянулся на диване. Щелкнул замок входной двери, и стало кругом тихо и спокойно. Как он ждал это время! Трудно поверить, что все это правда. Мазоня сладко закрыл глаза – не то от выпитого, не то от пережитого, но вдруг почувствовал свинцовую тяжесть в обмякшем теле: только сейчас он понял, что почти спит. Он попытался открыть веки и не мог, словно они слиплись. Скрипнул диван – Мазоня повернулся на бок, силясь найти удобное место; но сон уже набирал силу, и он, беспомощный и расслабленный, будто провалился в пропасть…

* * *

Кто-то сильно стучал в дверь. Мазоня спросонок тряхнул головой, пытаясь подняться. Но голова не слушалась, клонилась к подушке. Наконец он рванул штору и сразу в комнате стало светло, опытным глазом он понял, что было часов шесть или семь утра. «Кого там в такую рань принесло?» – спохватился он. В семейных по колено трусах, наступая босиком на холодноватый пол, он, закашлявшись, – курить надо бы бросить, – подошел к двери. Осторожно щелкнул замок, и дверь, скользнув по цепочке, едва приоткрылась.

– Да я это, – холодно дыхнул в расщелину Зыбуля. – Открывай же!

Мазоня нехотя, равнодушно снял цепочку и недоуменно ежился в трусах перед Зыбулей, за спиной которого теснились еще трое – Мишка Кошель, Скирда и Якуб, с ними в ресторане познакомил Хозяин.

– Что там? – предчувствуя что-то недоброе, хрипло спросил Мазоня и, увидев на спинке стула халат, накинул его на плечи.

– Да ничего такого. – Лицо Зыбули плаксиво скривилось. – Только вот Хозяин приказал долго жить. После ресторана его того, полоснули автоматной очередью.

Мазоню словно облили кипятком: мгновенно пробил озноб и стало жарко, тело покрылось горячим липким потом.

– Не может быть!

– В нашей жизни все может, – спокойно и зло сплюнул Зыбуля и уступил место Мишке Кошелю.

Черноволосый и смуглолицый Мишка был крепкого сложения, если не сказать богатырского, с широкой выпяченной и накачанной грудью, простодушным и суховатым лицом, он тяжеловато сел на стул и, часто моргая ресницами, стал рассказывать, как все получилось…

После ресторана, расставшись с Мазоней, Хозяин поехал «по одному дельцу». На ночной квартире у женщины, через которую он получал время от времени нужные сведения, его ждали: стоило ему выйти из «тойоты» и сделать несколько шагов к подъезду, как оттуда вынырнул вертлявый, сухой парень.

– Хозяин, узнаешь?

– Нет.

Хозяин вздрогнул, но напористо пошел навстречу.

– Нехорошо не узнавать своих. Нехорошо…

Его расстреляли в упор из двух автоматов. Растерявшегося в машине боевика почему-то не тронули, бросив ему на прощанье:

– Знай наших!

Они не боялись, что их узнают, так как наверняка были из другого города: своих блатных, даже из чужих группировок, телохранитель знал, да свои столь гуманными не были: прикончили бы.

Федор Скирда был уверен, что без хозяйки квартиры здесь не обошлось, потому, не рассуждая, мрачно, сонливо сказал:

– Грохнуть стерву надо.

У Мазони от новости закружилась голова, затошнило. «Боже, надо же такому случиться…»

Пока Мишка рассказывал мрачную историю гибели, он логически сопоставлял кое-какие детали. А почему не прикончили боевика, почему?

Зыбуля, словно поняв Мазоню, тихо, но упрямо заметил:

– Боевик» никогда не ездил с Хозяином. Он взял его случайно. Так что здесь, как скажут менты, алиби. А вот насчет бабы… навела, падла!

Мазоня оделся и попросил Зыбулю подогреть на кухне чайник. Федор Скирда, Мазоня, Мишка Кошель и Якуб сели за круглый стол и, положив руки на клеенку, стали думать.

– Вот что, – медленно, покусывая губу, сказал Мазоня, – мы сумеем его похоронить по достоинству.

– По высшему классу, – сощурившись, совершенно спокойно заметил Мишка Кошель.

– А если так, то считайте, что он погиб на фронте.

Мазоня намазал булку маслом и, отхлебывая из горячего стакана крепкий чай, задумчиво молвил:

– Не будем гадать сейчас на кофейной гуще кто да что!.. Жизнь выяснит сама. Но скажу, братва, без красивых слов: блатных в городе надо брать в руки. – Мазоня сжал кулак. – Или они нас, или, поднатужившись, мы… Чего тут ждать, ведь сейчас начнут кусать похлеще легавых. Нет Хозяина – рви на куски. Страну рвут на куски, а здесь уж сам бог велел. Откуда сейчас ветер? Кто первый?..

– Есть такие, – добродушно согласился Мишка Кошель и остро взглянул на Скирду. Тот молча кивнул: что-что, а ослабел – пощады не жди.

Мазоня нетерпеливо встал и начал нервозно ходить по комнате. Ему никто не мешал, и он пытался сосредоточиться и понять обстановку, в которую его так неожиданно поставила жизнь. Он видел, как молчаливые, растерянные лидеры Хозяина чего-то ждали от него, и он даже хорошо понимал, чего ждали эти люди, еще вчера бывшие надежной правой рукой его друга… Так вот почему Хозяин так настойчиво хотел его приезда, так жаждал его дружеской поддержки и сразу, не мешкая, произвел его, собственно, в ранг преемника.

Да, тут было над чем подумать! Но думать особенно было некогда – следовало действовать, и именно этого собравшиеся ждали от него.

Конечно, Мазоня не новичок и знал, как повелевать в этом мире. Но он знал и другое: как в зоне, так и здесь все начиналось с первого шага. Как шагнешь – так и откликнется! Или примут сразу, беспрекословно, или сомнение, гложущее, гнетущее, легко перерастет в недоверие и злобу, и тогда, брат, держись – не ставшие своими хуже чужих.

Мазоня остановился и в упор посмотрел на Кошеля.

– Порядок, охрану и все остальное берешь на себя.

С того слетела некоторая нагловатость, и он одобрительно взглянул на Мазоню.

– Пусть все знают, что у нас ничего не случилось, – чуть-чуть растягивая слова, решительно и резко сказал Мазоня. – И пусть в глупые головы их не приходит мысль, что мы стали слабее, чем были. Это надо кое-кому показать делом. И этим займешься ты, Федор!

Глаза Мазони, узкие, пронзительные и прощупывающие, говорили о сильной воле и даже о хитрости и изворотливости. Он быстро сел и, положив на стол узловатую и сухую руку, басовито продолжал:

– Ты, Якуб, останешься со мной. Ты у нас юрист, тебе и карты в руки. У меня есть занимательнейшее дело. – Мазоня тихо усмехнулся и, проводив всех до дверей, молча, задерживая ладони, пожал всем руки.

Теперь он уверен, что сделал то, что надо было в этих условиях сделать – именно этого ждали от него лидеры: своими распоряжениями он как бы подтвердил свое исключительное положение, положение преемника. Большего им было, пожалуй, и не надо: в остальном они разбирались не хуже Мазони, ведь тоже воробьи стреляные!

Кроме Якуба остался Зыбуля. К новому хозяину он перешел просто, как бы по наследству и, кажется, твердо определился в Мазоне.

Чуткий слух Зыбули уловил в Мазоне какую-то необъяснимую для него силу.

* * *

Город был страшно удивлен. За многие годы такого, пожалуй, не приключалось. Люди останавливались на улицах и, встречая столь необычную похоронную процессию, недоуменно пожимали плечами.

– Кого это хоронят-то? Начальство?

– Да нет, начальство вроде в здравии.

– Кого же?

– Мафиози…

Похоронная процессия растянулась на всю улицу. За открытым катафалком, покрытым малинового цвета покрывалом, шли два внушительных, в униформе оркестра, попеременно и торжественно издавая звуки бетховенской музыки.

Длинной веренице блестящих легковых машин, казалось, не было конца, к тому же среди обычных, приевшихся «москвичей» и «жигулей» преобладали заграничные БМВ, «форды», «вольво», «тойоты» и даже «линкольн», словно в городе шел парад иномарок.

В машинах немало было молодых изящных людей в дорогих черных костюмах, что привозят из-за бугра, с галстуками «бабочка», будто это были известные актеры, приехавшие на гастроли. Но это не были актеры, это были друзья и недруги Хозяина, которого провожали в последний путь. Так уж было заведено по неписаным, но строгим законам – в последний путь провожали все: и те, кто убил, и те, кто был верным и надежным другом. Ибо последний путь – это конец старым обидам и разногласиям, омытым кровью сильных и властных людей.

Мазоня, с серым болезненным лицом ждал на кладбище: стоял среди близких, но в стороне и, подавленный горем, исподлобья наблюдал за похоронной процедурой. Распоряжались и говорили речи совершенно незнакомые ему люди. И то, что кругом были эти чужие лица, действовало на него угнетающе. Как никогда, на душе было больно. С трудом, пересиливая себя, он подошел к могиле, чтобы бросить горсть земли, на глаза навертывались едва сдерживаемые слезы. Быстро отойдя от могилы, дрожащим голосом сказал Якубу:

– Я жду Федора.

Он вышел из блестящей, расфранченной толпы и медленно, задевая ногами за землю, пошел по кладбищенской тропке к выходу. За оградой, с другой стороны кладбища, его ждала «тойота» – подарок Хозяина. Постоял с минутку в раздумье и со словами: «Да, все мы там будем!» – порывисто сел в машину и включил зажигание. Чтобы как-то успокоить себя, он прибавлял скорость, и машина лихо несла его по городу в странную и новую для него неизвестность…

4

Отец Альберта – «вор в законе». И родился он в тюряге, в женском отделении колонии строгого режима, где матери предстояло отмотать еще минимум четыре года.

Из роддома его так и привезли в тюрьму вместе с матерью. Мать не была проституткой, но и не была здесь, в зоне, случайной, осужденной за растрату или еще за что подобное, – блатная, из самой что ни на есть малины. Бабы такого типа доступны не всем, но с моралью они не церемонились и зачастую, одна на многих, в охотку обслуживали всю малину.

Мазоня, Петро (Хозяин) и Костя по кличке Хлыст были закадычные блатари. В год, когда с Хлыстом случилось это, Петро как раз выходил из зоны. Схлестнулся Костя в зоне с рыжей бедовой девкой из столовой, где он вторую неделю был истопником. И схлестнулся ненароком – девка была смачная, горячая, к тому же с голодухи Хлыст был жаден и ненасытен, как секач.

Сладость длилась недолго. Хлыста за что-то посадили в карцер, а затем перевели в общак, и их встречи оборвались. Но вскоре стало известно, что кухонная девка забеременела, и Хлыст, прыщавый и дикий мужик лет тридцати пяти, вдруг как-то обмяк и потеплел, что, пожалуй, совсем не вписывалось в его биографию.

Лежа на нарах, он под простудный гортанный кашель поведал Мазоне, что он против аборта – и пусть эта рыжая стерва родит ему сына, из которого он потом сделает настоящего блатаря, назло Петру, – если он был здесь, то наверняка не одобрил бы его поступка.

Шли затяжные зонные месяцы. Мазоня и сам нередко встречал деваху Хлыста. А что, девка как девка. Хоть и рыжая, да кровь с молоком! Ляжки округлые, мощные, только ребенка носить, да и живот не безобразит, скорее даже придает ей мягкость, важность, солидность гусыни. Такой бы выводки водить, а не в зоне с блатарями валандаться.

Не стесняясь, она расспрашивала Мазоню о Хлысте.

– Как он, надежный?

Мазоня хвостом не вилял.

– Хлыст хоть и хорек, но стоящий.

В открытом, простодушном лице Мазони она видела, что тот не лукавит, потому и лучилась и хорошела на глазах.

– Хочу сына, такого как Костя!

Слыхал Хлыст, такого как ты! Не верил блатарь своему счастью и однажды признался дружку: чувство такое, больное чувство, Мазоня – крышка мне… понял, крышка!

И вправду – сработал в ящик. Непутевый, хваткий! А может, просто занозистый – вот и схватил прямо в живот ножик…

Теперь Мазоня был единственным близким человеком. Он-то и передал ей последние слова дружка.

– Если сын, то пусть назовет его Альбертом. Так когда-то меня хотели назвать… Зря не назвали. Глядишь, и жизнь, и судьба была бы другая!..

После роддома она могла бы начальству колонии подать ходатайство. Но не захотела: куда ей с ребенком-то, да еще в зиму? Собственно, некуда. Она осталась в зоне и по-старому работала в столовой; начальство не прижимало, а товарки без обиды нянчили ребенка.

Даже Мазоня однажды держал его на руках.

– Хорош хлопец, весь в Хлыста!

Так неожиданно Мазоня стал как бы вроде крестного отца. При случае дарил кое-какие игрушки, сам мастерил и, конечно, по мере возможности опекал рыжую. Она поправилась, подобрела и однажды ему выпалила:

– Вот, Мазоня, выйдешь на волю – к тебе приеду жить. Как хочешь, навсегда.

Мазоня и сам рассчитывал на это. Но она не приехала. Альберту шел второй годик… Мазоня тогда был уже на воле и, как говорится, обустроившись, сам поехал на свидание в зону.

Все началось с зимы, когда она простыла и заболела. Кашляла потихоньку, украдкой, боясь, что признают чахотку. Потом ее все же положили в тюремную больницу, но болезнь оказалась скоротечной, и к весне ее не стало. Маленького, еще не смышленого Альберта увезли в дом ребенка.

Мазоня сходил на могилу. Молча постоял возле маленького холмика и в тот же вечер уехал по адресу дома ребенка.

Ему вывели грязноватого длинноволосого мальчишку с темными глазами. Мазоню он побаивался и встретил отчужденно. Тому ничего не оставалось, как дать денег заведующей и сказать ей, что сейчас он не может, а вот когда Альберт подрастет, он непременно его заберет отсюда. С тем Мазоня и уехал из этого маленького, «захудалого» городка.

Затем он закрутился, завертелся по жизни и совсем забыл про мальчонку. Правда, иногда посылал заведующей деньги, но это лишь иногда… Но в один прекрасный день Мазоня загрустил и тут сразу же вспомнил об Альберте. Он раза два съездил к нему, и мальчишка стал признавать его родственником. Мазоня уже собирался что-то придумать, что-то предпринять, как неожиданно «влип» и снова оказался за решеткой.

Так Мазоня надолго потерял Альберта. Тот за это время подрос, вытянулся, и его, как и надлежало, перевели в детский дом.

В детском доме привыкать было трудно. Особенно, когда старые воспоминания перемешивались с реальностью. В доме ребенка он чувствовал себя беззаботно, его так не обижали и к нему так не придирались, как здесь. Там к нему привязалась няня, Настенька – она опекала и по возможности его баловала. Смуглое, поющее тело мальчонки нравилось ей. А большие глаза, как две спелые черные ягоды, приводили ее в восторг. Она могла играть и забавляться с ним всю смену, забывая о других детях, за что не раз получала выговор от старшей воспитательницы. Но он нравился и старшей воспитательнице. Смышленый, открытый, он был для взрослых забавой, доброй игрушкой.

Но Альбертик уже тогда чувствовал социальную несправедливость по сравнению с теми, кто имел папу и маму. Иногда на него нападали приступы тревоги и грусти. Он подходил к Настеньке со слезами на глазах.

– Ты меня не забудешь, когда меня увезут в детский дом?

– Дурачок, кто тебя увезет в детский дом? – озорно смеялась Настенька. – Зачем же тебя увозить куда-то, если тебе и здесь хорошо? Пока у тебя есть я, не беспокойся, никто не тронет. – И Настенька смачно целовала его.

Он верил ей. И легко, с хорошим чувством засыпал в своей постельке. Пока Настенька рядом, его никто не тронет. И очень боялся, когда она по какой-то причине отсутствовала. Но воспрянуть духом было просто – стоило только увидеть няню!

И вот однажды Настенька не пришла. Как сказала старшая воспитательница, она не придет еще долго, потому что легла в роддом, рожать мальчика или девочку…

Ему не было даже горько, было страшно. Узнав о беде, он не спал всю ночь и плакал… Детское предчувствие свершилось – приехал микроавтобус, и его отвезли в детский дом, как он понял, навсегда.

Он подошел к нему первым, худой, костлявый, с хитровато бегающими соломенными глазами. Оглядел сверху важно, по-хозяйски.

– Ничего себе, смазливый хмырь. Как пить дать, трахать будут.

Альберт растерянно моргал глазами, ничего еще не понимая.

– Чего моргаешь, хмырь, звать-то как?

– Альберт, – с трудом протянул коротко остриженный мальчишка в школьной форме.

– Ты что немец? Альберт – имя-то какое-то нерусское.

– Почему, русский.

– Аль-берт! – ехидно передразнил пацан. – Алик небось?!

– Алик.

– Ладно, беру тебя под свой колпак. Не понял, что ли? Пишусь за тебя, значит. Только, чур, слушаться – иначе со мной каши не сваришь.

Каши Альберт ни с кем варить не хотел… И все же Вадьку оценил. Смутное чувство подсказывало ему, что навязавшийся дружком пацан не такой уж страшный, как себя подает…

В жизни детдомовской Вадька оказался человеком верным. Детдомы бывают разные – лучше, хуже – и хотя многие похожи на простые типовые школы, мир здесь иной, не всякому привычный. И не столько он суровый да жесткий, сколь какой-то безнадежный… И живут здесь не мальчишки, не девчонки, а тоже какие-то безнадеги. Пропащие…

Добрым здесь быть сложно хотя бы потому, что в добро здесь не верят. Да и как могут верить пацаны, брошенные, кем-то оставленные и подкинутые в крайней степени истощения, покрытые гноящимися ранами или привезенные из дома ребенка – правда, из дома ребенка они более чистенькие, опрятные да нежные. Их-то не всегда любили – на них рычали и с ними не чванились.

С пеленок не знавшие домашнего тепла многие новички в детдоме были инстинктивными врагами всякого порядка. И, может быть, именно поэтому так безропотно они принимали царивший здесь порядок – порядок зоны.

Заправляли тут кроме взрослых старшие пацаны, в основном из приемников-распределителей – народ битый и вредный. Кому из них случалось плоховато – убегали, чтобы попасть снова в приемник, а там, глядишь, и в удачливый детдом. Вадька был как раз из таких. Это был его третий детдом, где он, кажется, приживался.

– Что бегать… Всюду моль и скука одна – вот бы в Африку! Видел на видео – черные, и все как один в красных плавках, не то что в наших «семейных» трусах… Стыдище!

Алик особенно понимал Вадьку утром, когда, вскочив с постели, безмятежно становился в строй и ждал привычной, нудной команды: «В умывальник шагом марш!» Путаясь в широченных семейных трусах, глупо зевая и почесываясь, он думал о том, что Вадька, видимо, прав – в Африке лучше, там, по крайней мере, нет ржавых, поющих голосами чертей умывальников.

Впрочем, «детдомовская шпана» не жаловалась – жили, как живется.

Их, как бесов, всегда подтачивало какое-то внутреннее бунтарство, несогласие с этим миром. Возвращаясь из школы, хватали плохо лежащие камни, куски асфальта – и чьи-то стекла вдребезги. И плевать – главное, вовремя смыться. Странная жизнь. Кто-то глотал маленькие сапожные гвозди и, корчась от боли в желудке, ждал неотложки, зная, что его отвезут в больницу. Даже если в психиатричку – все равно лафа… Кто-то удирал на улицу к местным, воровал и собирал бутылки… Кто-то…

В углу за умывальником, возле туалета, – толчея. Слюнявый «бычок» третий раз шел по кругу… Курили все, а сигареты, что деньги – за одну импортную давали все, что твоей душе угодно, от фантика до расплаты «живой натурой» – секс тут обожали.

Алик не курил, хотя и пробовал как-то. Вадька, сидя на грязном подоконнике, смачно и зло сплевывал: он тоже не курил бы, если б не мать… Это она, притаскивая домой чужих мужиков, говорила ему: «Иди, сынок, погуляй». И он шел к ребятам покурить. «Мать, стерва ненасытная, мужиков водила пропасть и пила с кем попало…» Вадьке было почему-то приятно курить из-за матери.

К Алику Вадька относился по-свойски снисходительно: «Ты без меня, телок, пропадешь!» – И весело хлопал его по плечу. – Ну кто ты, слабак! А я – вот поставь иголку – и влезу в ушко. А курево… Дай срок – закуришь! Жизнь еще не мяла.

Но курево для Алика – полбеды. Страшное начиналось ночью, когда старшие пацаны и девки «мотались» по спальному этажу.

Как-то Алик прибежал к Вадьке. Тот спросонья вяло прогнусавил:

– Ты что?

– Двинься, ляжу рядом.

Повадились в палату младших великовозрастные, глуповатые девки. Голыми ложились к мальчикам, заставляли тех снимать трусы. Вадька, услышав рассказы Алика, корчился от смеха. – Хоть они и дылды глупые, а хочется… Сам знаешь, период созревания…

– А почему у меня нет этого периода? Мне противны их сиськи.

– Болван! Вот колбаска вырастет – и начнется этот дурацкий период. Сдохнешь от неприличия…

Но Вадька Алика понимал. И когда что-то ему перепадало, запросто делился с дружком. – Ты же нерусский, немчура какой-то или турок, глаза как сажа… Но мне ты все равно что брат, понравился с первого взгляда.

– Вадь, а Вадь, – дергал за рукав Алик, – пойдем как-нибудь в город? Один я боюсь, а с тобой пойду.

– В город? Чего ты там забыл? Хотя, ладно, в город, так в город… Пойдем на футбол.

Город, как и детдом, жил своей бесшабашной жизнью. По центральным улицам разгуливали группировки, и бедному пацану некуда было деться, кроме как прописаться в «контору». Мутный вал подростковой уголовщины катился по приволжским городам, смывая последние островки нормальной жизни. Легко угадывались опознавательные знаки мафии: многоступенчатая иерархия – «супера», «пацаны», «молодые», «старики», «авторитеты», «авторы»; строгое распределение обязанностей – от сбора дани со школьников и кооператоров до боевых схваток в жестоких разборках с чужаками. «Авторов» боялись и подчинялись беспрекословно, и страх мешался с блатной романтикой, так похожей на романтику власти. Да, пацаны могли рассчитывать хоть на маленькую, но на власть в своем микрорайоне, тратить шальные деньги на развлечения и девочек, которые из вчерашних недотрог становились общими.

Вадька и Алик были на футболе. Народу – не протолкнуться! Еще бы, наступила весна, и футбол снова входил в силу. Потому и болели, как психи, – вставали с мест, кричали, не жалея глотки. А в перерыве ели мороженое, и Вадька, скосив хитрые глаза на кучковавшихся подростков, вдруг заявил, что пора смываться, пока кости целы…

Но далеко они не ушли. Рядом со стадионом их окружила толпа пацанов.

– Откуда, чушпаны, за кого мотаетесь?

– Детдомовские. – Сообразительный Вадька осторожно прикрывал Алика.

Обыскали – денег нет, одежка тоже не ахти. Значит, и впрямь детдомовские – будущие блатные, ворюги…

– Ладно, проходь – седня мы добрые.

Вадька схватил Алика за руку, и они быстро побежали к трамваю. Даже расхрабрились по дороге. Но стоило только спрыгнуть с подножки, как… Опять тусовка – опять пацаны. Эти не были сегодня столь добры. Не найдя ни копейки, они переглянулись и твердо заявили:

– Пойдете с нами.

Их привели в подвал, и высокий худощавый парень Вадьке сказал:

– Ну, узнаешь, кореш? Детприемник помнишь?

Алик постепенно огляделся. Стены сплошь оклеены порнухой из журналов. На столе, покрытом клеенкой, переносной затертый магнитофон в таких же наклейках, справа, у стены – вереница матрасов, с прожженным одеялом. В углу гири, штанга, даже что-то наподобие турника.

– Что, нравится? – бросил рыжий в спортивном костюме. – Детдом – дыра. Будете с нами мотаться. Как, пацаны, нужна им прописка?

Высокий и худощавый кого-то послал во двор. Оттуда пришла тонкая девчонка. Светленькая кудряшка – с улыбчивыми глазенками и ямочками на сдобном личике. Алик настороженно смотрел на нее. Тем временем зажгли настольную лампу – и в подвале воцарился голубой свет. Не обращая внимания на ребят, девчонка свободно, без стеснительности, разделась, в глаза брызнуло свежестью подросткового тела…

Она засмеялась и легла. Стояла обычная атмосфера деловитости. Темпераментного рыжего подбадривали криками и свистом, словно это происходило на футбольном матче. Потом по приказу худощавого разделся Вадька. Девчонка обняла его за ноги и припала к его жесткому телу. Вадька в этом деле оказался мастак, и пацаны одобрительно зашумели.

Потом, когда шли в детдом, Алик спросил дружка:

– Интересно?

– Дурак, не интересно, а кайф! Видал, какая краля, пальчики оближешь!

Авторитет Вадьки в детдоме вырос. Теперь Алик знал, что Вадька часто бывает в подвале и твердо прописан в «конторе». Он чувствовал зависть. Правда, Алик понимал, что «конторе» нужны не все, что там свой отбор: «прописывался» определенный тип – с криминальным уклоном, и не все детдомовцы, которыми верховодил Вадька, способны были влиться в эту систему. «Контора» отторгала хлюпиков, по душевной конституции не способных бить малышам морды за медяки и балдеть не столько от денег, сколько от насилия…

Теперь Вадька с Аликом свободно шлялись по микрорайону, и Алик, для шика мусоля в зубах сигарету, думал о том, что со временем займет в детдоме достойное место и будет «авторитетом».

Вадька водил Алика на дискотеку. У стоптанной лестницы, уходившей в грохочущий подвал, скучал верзила-пэтэушник и рвал пополам зеленые билеты. Подвал назывался громко: «Диско-бар».

«Рваная», кое-как записанная музыка больше раздражала, но Вадька и Алик быстро вошли в ее ритм, уловив смутное удовольствие от конвульсивных толчков множества тел. Здесь не танцевали, а дергались в куче, прыгая и извиваясь, словно шаманы.

Впрочем, дергались не все. Иногда к Вадьке приближались знакомые подростки из «конторы». Разговор, пересыпанный матом, шел на каких-то только им понятных междометиях, но Вадька и Алик по интонации и выражению лица свободно схватывали все.

Вскоре в дергающейся толпе появился рыжий парень в спортивном костюме. Он поманил к себе Вадьку. Алик остался с Кудряшкой – знакомой, тонкой, как тростинка, девчонкой из подвала. Явно кому-то подражая, она выдавливала что-то сквозь зубы, Алик мог лишь догадываться, хотя в этом накуренном и шумном до пьяна подвале понимать, собственно, было нечего… Потом Кудряшка исчезла, вернулся Вадик. От него попахивало вином, и он горделиво сказал Алику, что они смываются «на дело»…

В тот вечер Алик стоял на стреме. Операция была проста, как дважды два: потрошили ларек… Так, ничего особого – плитки шоколада, какие-то малоинтересные для Алика шмотки.

Рыжий парень в спортивном костюме, по-видимому, был весьма недоволен, но долго говорил о «конторе» как о сообществе равных возможностей, где каждый пацан при желании может стать величиной, иметь кожаную куртку, джинсы, вес и положение, в отличие от глупых работяг.

Вадька несколько раз исчезал из детдома ночью. Теперь он был с деньгами и курил дорогие импортные сигареты. Однажды он затащил Алика в сарай, в котором хранились дрова, и, вытащив из нычки бутылку «Агдама», властно сказал:

– Пей…

Алик отхлебнул, но терпкое, неприятное вино не шло, зато Вадька легко давил бутылку пересохшим ртом.

– Все, капут, немчура, – заявил он. – Мы с тобой срываемся…

– Куда? – заплетающимся языком спросил Алик.

– Куда-нибудь, – махнул рукой Вадька. – Белый свет большой, а здесь нам хана. Не сегодня – так завтра возьмут мильтоны. Понял, кореш? – И передал Алику бутылку. Тот отхлебнул и поперхнулся. Вадька постучал по спине. Алик расстался с дружком, так как тому было некогда, но к вечеру он обещал вернуться. Подташнивало и страшно хотелось курить. Он встретил пацана из старшего класса. Димон, понятливо оглядев Алика, засмеялся: да ты того… заяц!

Алик попросил сигарету. Но Димон вдруг прижал его к себе и стал смачно целовать бледное лицо, предлагая сразу две – сейчас и на потом… Алик чувствовал, как теряет самообладание, голова кружилась и болела, – ему было все равно, что там хочет Димон, важно сделать хотя бы одну затяжку.

Он лежал на койке, когда кто-то сильно тряхнул его. Алик испугался, подумав, что это воспитатель: у того была привычка обходить спальни. Он резко повернулся и увидел почему-то красные глаза Вадьки.

– Собирайся, хмырь. Нам тут больше делать нечего…

В детдоме объявился Мазоня. Он был похож на респектабельного мужчину. Директорша, дородная, грубоватая женщина, чем-то напоминающая торгового работника, на вопрос об Алике с ухмылкой развела руками.

– Сбежал ваш племянник…

Заметив, между прочим, что яблоко от яблони далеко не катится, директорша прочла Мазоне мораль о том, что все же надо думать не только об удовольствиях…

Мазоня, выкурив сигарету, разочарованно стоял на крыльце детдома. К нему подошла девочка с косичками и сказала звонким голоском:

– Вы приехали к Алику? Все говорят, что он сбежал. Но вы на него не обижайтесь. Он очень красивый и добрый мальчик. Вот увидите, он вернется, честное слово, вернется.

Мазоня жесткой ладонью погладил девочку по голове. Ему ничего не оставалось, как выругать себя, что он и сделал с большим удовольствием.

В это время Алик и Вадька были уже далеко. У Вадьки были деньги и еще сообразительность. Они плыли по Волге, вниз по течению, наслаждаясь с палубы теплохода красивыми берегами русской реки.

Вадька транжирил деньги, не заботясь о будущем. Деньги скоро кончились, и пацаны высадились на берег. Ночевали в подъездах и на чердаках. Вадька умел выворачиваться, и они, перебиваясь случайными кусками, на что-то еще надеялись. Однажды на базаре, куда манили зрелые сочные арбузы, Вадька исчез. Ушел «на дело» и не вернулся. Алик с ног сбился в его поисках.

Для Алика начались скитания. Он мучился и голодал, не зная что же ему делать. Тут-то и подвернулась сердобольная женщина – миловидная, располагающая к себе. Она привела мальчишку к себе домой. Оценивающе покрутила его перед собой и, неодобрительно покачав головой, отправила в душистую ванну. После ванны напялила на худое тело пижаму и посадила за стол. На столе было все, и он, естественно, наелся до отвалу. Ночью… ночью он был в ее постели. Теперь-то он знал, что женщине нужно от него, и потому сильно не сопротивлялся… Он делал все, что она хотела, а хотела она многое, и Алик, не выдержав всех испытаний, на четвертый день сбежал…

В Средней Азии, попав к наркомафии, он продавал маленькие пакетики с зельем. Потом его отправили на плантации, откуда он быстро сбежал… Потом украл первый кошелек… И, как ни было сложно, сумел доехать до города на Волге и вернуться в детский дом.

Ребята встретили так, словно он и не пропадал.

– А к тебе отец приезжал.

Бритые головы, «телеги», на глазах – спортивные шапочки. У каждой «конторы» – свой цвет и свои «авторы». На одних они наводили ужас, других соблазняла романтика. Пацаны лопались от зависти, только бы вписаться.

Алик жил сам по себе, пока его не встретили старые приятели Вадьки. Теперь и он стал пропадать в знакомом подвале, беситься на дискотеке, «мотаться» с рыжим парнем в спортивном костюме. Уже не раз его брали «на дело», где он показал недюжинные способности. «Контора» приняла его целиком.

Алик становился мускулистым, быстро взрослел. К тому же «морда» хорошела и притягивала девчонок. Конторская Кудряшка – тонкая, как тростинка, восьмиклассница, – его баловала, говорила, что в нем есть что-то такое, чего нет в других – «изюминка».

Прошел год: детдомовские пацаны уже признавали его «авторитетом», многие младшие липли к нему. Старшие побаивались и стали сговорчивее. В детдоме назревала своя группировка.

Но самое странное, в отличие от других, Алик не пропускал школу. Как-то учительница по литературе отозвала его в сторонку.

– Слушай, Альберт… – Учительница проницательно посмотрела в его красивые, с длинными ресницами, глаза. – Слушай, Альберт. О тебе говорят много плохого. Но я в это не верю. Ты же гуманитарий. Из тебя мог бы выйти известный журналист. Да-да, что ты так смотришь? Я же говорю правду, посмотри, как ты пишешь… Образность, психологичность.

Алик в душе как-то понимал учительницу.

– Вера Петровна, образностью и психологичностью, между прочим, пропитана вся наша детдомовская жизнь.

– Да-да, понимаю. – Учительница задумчиво поправила на переносице очки. – Но ты все же подумай, Альберт… очень подумай.

– Хорошо, Вера Петровна.

Алик выбежал во двор и вынул письмо от Мазони. Крестный писал о том же – учись, малый! В письме была аккуратно завернута «красненькая», и Алик, скользя глазами по строчкам, очень даже хорошо вспомнил Мазоню – годы прошли, а он видел его сильное, притягательное для ребенка лицо. В Алике что-то затеплилось, и он, разволновавшись, быстро побежал по школьному двору, чтобы как-то успокоиться.

Про Вадьку Алик забыл, уверенный что его убили. Но каково было его удивление, когда в детдоме он встретил длинного, с тонкой шеей и с теми же соломенного цвета глазами Вадьку.

Алик не был обижен на дружка. Он даже обрадовался, узнав в худом, почти взрослом парне Вадьку.

Но тот лишь холодно отстранил его от себя.

– Прости, – хрипло сказал он. – Так получилось. Но я всегда помнил о тебе…

– Это хорошо, что ты помнил, а то я уже тебя забыл, – вяло и язвительно заметил Алик.

– Я приехал проститься. – И он низко опустил голову. Щеки его пылали лихорадкой.

– Ну, прощайся, – сунул руки в карманы Алик.

– Вот! – И Вадька поднял рубаху. Алик отпрянул. Вся спина Вадика была в больших ярко-красных, словно покрытых лаком, болячках и рубцах. – Сифилис…

Алик помрачнел и пошел от Вадьки прочь. А Вадька стоял на месте, как вкопанный.

Ночью в сарае, где хранились дрова, Вадька повесился. В том месте, где когда-то они распивали «Агдам».

Алик, уткнувшись в подушку, безмолвно плакал.

Когда пришли сотрудники милиции, чтобы арестовать его, он едва стоял на ногах: сотрясались от горя плечи, страшно болела захолодевшая грудь…

5

Их крестили не в церкви. Бородатый, в блестящей ризе протоиерей черпал святую воду, мокрой холеной ладонью проводил по короткостриженным головам.

– Отрицаешься ли сатаны и всех дел его, и всех агел его, и всего сложения его, и всея гордыни его?

Тридцать колонистов, от четырнадцати до шестнадцати лет, в дрожащих пальцах, синих от наколок, держали тонкие, изящные свечи.

– Отрицаюся…

На каждом чистая, модная рубаха – подарок церкви – новые крестики на алой тесемке.

К Альберту протоиерей подошел отдельно, видимо, привлекли его большие темно-карие глаза.

– Батюшка, символ веры гласит: признаю одно крещение для прощения грехов… Так что же делать во оставление грехов?

– Хорошему учишься у хороших людей. Мужеству – у мужественных. Честности – у честных. Ум берешь – у умных. Доброту – у добрых!

Священник перекрестил Альберта.

– Вот так мой отрок!

Кто-то из них обречен… После колонии их снова привезут в колонию, только уже строгого режима, а то и в тюрьму. Такова доля многих бездомных пацанов, для которых свобода – только миг между прошлым и будущим, очередная вылазка «в свет», а зона – дом родной. Воля… Сколько их цеплялось за нее, так и оставшись за бортом. И хотя без воли нет зоны, они чужие в этой жизни – чужие по складу и происхождению. Я – вор, родился и помру им…

Альберт, оказавшийся за колючей проволокой, как никто понимал эту роковую круговерть… Нет, на колонию он не в обиде: она приняла как своего. Кто, «моталки»? – Наш, из «авторитетов…»

Колония для несовершеннолетних жила по зонной психологии. Те же традиции, что и у взрослых. Прежде всего – проверить новичка на прочность, на «вшивость». Проверки разные и остроумные. Как и у взрослых, здесь есть своя каста неприкасаемых: «обиженных», «опущенных» – «девочек».

Подкинули с заискивающим видом вертлявого пацана. Поплакал тот в жилетку да, заторопившись, невзначай сунул руку. По незнанию традиций зоны можно случайно пожать ее, тем самым навечно причислить себя к числу «обиженных»…

Раньше Альберт не очень-то знал все эти премудрости, но в «конторе», а потом и в пересылке, где малолетки по первому сроку перемешаны с блатными, кое-чему научился.

Правда, были пацаны, кому внешность новичка не понравилась, – уж больно броская – но, видно, родился он под счастливой звездой: в колонии оказалось немало «мотальщиков», да и несколько главарей как-то сразу взяли его под свою защиту.

Альберт и сам чувствовал, что элита его опекает – какая-то ловкая и невидимая рука вела его по этой заколдованной жизни… Словно рядом с ним повсюду шел человек-невидимка, телохранитель.

И все же, несмотря на везение, жизнь не была столь уж безоблачной. Всегда находились люди, которые тайно или явно становились врагами… Кривоногий Жора невзлюбил его сразу. Баламут по натуре, Жорка любил покуражиться, повторяя где-то подхваченную фразу: «Страшно не умереть, страшно умирать». Он доставал ее, как психологическое оружие, когда требовалось запугать какого-нибудь пацана. Сам Жорка вечно картинно разыгрывал какую-нибудь роль… Сядет, например, верхом на скамейке и орет благим матом:

– Все, господа! Начальник сказал: «Жора, где твой макинтош? Тебя ждет свобода… хоть завтра!» Начальник, зачем мне свобода? Опять же воровать буду. Другого делать не умею. Потому как Жорка – вор. Родился в воровской постели и помрет в ней…

Жорку-артиста пробовали затащить в самодеятельность.

– Господи, по мне не театр, а веревка плачет…

Картавя, путаясь в словах, он на ходу сочинял байки про свою сладкую жизнь. Все знали, что Жорка врет безбожно и что жизнь его гроша ломаного не стоит – какая уж там кабацкая романтика!

Но побасенки его нравились, и на вопрос Жорки: «Господи, кому мы нужны?» – пацаны весело хором орали: «Маме!»

Альберта Жорка забавлял, но сдружиться они так и не сдружились. Наоборот, когда в пацанах возникало какое-то смутное недовольство, Жорка старался хитро повернуть его на Альберта, мол, в «бугры» рвется…

Сильные отрицательные эмоции, идущие от Жорки, возбуждали Альберта, и он уже предчувствовал то время, когда они схлестнутся. Особливо он Жорку не боялся, но все же – кто знает, что выкинет!

А тут у Альберта вдруг проснулась страсть к познанию. Он ходил в библиотеку, где навалом оказалось рыцарских романов и фантастики. Там его приметили и затащили в самодеятельность. В клубе было ново, необычно, можно, кроме всего, бренчать на гитаре, и Альберт стал пропадать там. Это еще больше подхлестнуло Жорку. Он и разнес весть о том, что в театре, мол, одни «опущенные» и что Альбертик там за своего… Надо, господа пацаны, по закону проверить – тот ли он, за того ли себя выдает?

Все понимали, что это значило.

На кисти руки у Жорки наколка: шип от колючей проволоки, что означало «прописка в зоне». Глаза «мартовского кота» хитро блуждали, казалось, по раздавленному Альберту. Жорка смаковал минутную власть.

– Страшно не умереть, страшно умирать.

Быть «расколотым на задницу» – это значило получить все «привилегии» зоны.

Альберт вдруг вспомнил Вадьку, и ему стало больно. Как его сейчас не хватало! Он знал, что обиду, которую ему нанес Жорка, смыть можно только кровью… Или получить злобное: «Сука!» и перейти в самые низы.

Сила и ненависть нахлынули на Альберта. Он вспомнил кое-какие боксерские приемы, отработанные в «конторе». Ловким ударом он сбил хлюпкого, заводного Жорку. Ногой вышиб нож и наступил на руку.

Жорка корчился на полу, не в силах подняться.

– Это начало, – прошипел он сквозь разбитую губу.

Но расплатиться ему не пришлось. В тот же день в котельной произошла драка, которая решила Жоркину судьбу: его просто прирезали.

Конечно, Альберт был ни при чем, он имел полное алиби.

Альберт нудно вздохнул и постучался в кабинет начальника воспитательно-трудовой колонии.

– Входи, – раздался властный голос.

Альберт вошел. Навстречу ему встал моложавый майор в милицейской форме.

– Вот, это и есть Альберт Кондрашов, – улыбаясь, представил подполковник. – Характеризуется положительно. Учится в вечерней школе. И неплохо. Кроме того, он у нас из художественной самодеятельности. Покажи, Альберт, свои руки.

Альберт сделал несколько твердых шагов и протянул загорелые руки.

– Вот видишь, майор, – сказал весело подполковник. – У пацанов, кто побывал у нас, обычно наколка – пять точек. Значит, человек зоны… У него же хорошие, чистые руки.

Майор Митрофанов одобрительно кивнул головой.

– Вот что, Альберт, – доброжелательно продолжал подполковник. – Майор Митрофанов приехал издалека, с Волги. Между прочим, за тобой. Возможно, мы тебя освободим досрочно. Ты заслужил этого своим примерным поведением.

Альберт вышел в коридор и в мутном состоянии стоял перед кабинетом начальника. Трудно было уразуметь все, только стало как-то солнечно и легко на сердце, словно в конце туннеля показался обнадеживающий свет…

6

Мазоня перебрался в двухкомнатную кооперативную квартиру. Переговоры о ней вел еще Хозяин, но окончательно уломать жилищно-строительный кооператив удалось недавно, когда для них достали дефицитные материалы.

Квартиру обставили просто, хотя мебель была чешской и выглядела добротно. Мазоня сам купил в комиссионке несколько импозантных картин, способных придать жилищу некоторую изящность.

Мазоня ждал Альберта. Прямо с вокзала ему позвонил Зыбуля, сказав, что майор Митрофанов привез парня и что минут через двадцать они будут дома. Мазоня заметно волновался: то садился на диван, то вставал и с нервозностью ходил по квартире, то, открыв форточку на кухне, курил, глубоко затягиваясь.

Наконец-то в дверь позвонили. Мазоня быстро прошел и открыл ее: Зыбуля улыбался во весь рот, подталкивая вперед смущенного симпатичного парня.

Мазоня смерил его строгим взглядом.

– Ну что же, ты дома. Проходи, Альберт.

Парень нерешительно прошел, огляделся, смущенно кашлянул. Мазоня, чувствуя неловкость Альберта, быстро сказал:

– Вот что, Алик, ты здесь не у чужих. Я шел рядом с тобой всю твою жизнь. Извини, что не все было так, как хотелось. Но в этом не наша с тобой вина.

Потирая руки, он жестковато улыбнулся.

– Теперь я должен о тебе позаботиться.

Зыбуля, получив кое-какие распоряжения, удалился. Они остались вдвоем. После колонии, да и вообще после того, что с ним было, Альберт с трудом привыкал к новой обстановке. Удивительно, прошло столько лет, и ему казалось, что он плохо помнит Мазоню. Но в том-то и дело: как только Альберт увидел его в дверях, он сразу понял, что угадал бы его из сотни других людей, – значит, Мазоня, несмотря ни на что был в его сердце…

Мазоня повел Альберта в ванную – помыться и привести себя в порядок. А когда тот беспрекословно помылся, он вынул из гардероба вельветовый костюм и кожаную куртку. Удовлетворенно покрутив Альберта перед зеркалом, крутовато сказал:

– Я так и знал, что костюм тебе впору. – И, как бы между прочим, добавил: – Обедать будем в ресторане.

Когда они сели в «тойоту», Альберт не удивился, хотя и думал о том, как круто повернулась его судьба.

В ресторане был накрыт столик на двоих. Поднимая бокал шампанского, Мазоня глубоко вздохнул и сильно изменился в лице: из жесткого оно стало доверчивым и помягчало.

– Судьба меня сделала крестным отцом. Может, я был и плохим крестным, винюсь, но у тебя нет никого, кроме меня… да и у меня, пожалуй, тоже. Я поднимаю тост за наше родство!

Альберт молчал и больше слушал Мазоню, но на душе было так радостно, словно этого он ждал всю свою жизнь.

В ресторане они не задержались и поехали домой.

– Давай заглянем в сарай, – хитровато сказал Мазоня. Альберт шел за ним, будто во сне. В сарае стоял сверкающий японский мотоцикл последней марки!

– Это тебе, Альберт! – важно сказал Мазоня. – Как видишь, мы ничем не хуже других.

Когда-то Мазоня был мальчишкой и звали его просто Степа. У Степы не было брата, но братья были у друзей, и он тоже хотел брата. Жил он с матерью-одиночкой, и время от времени требовал от нее, чтобы она родила ему братишку.

Мать злилась и замахивалась тряпкой.

– От кого я рожу-то? От тебя, что ль? Вот женишься – пускай жена тебе рожает кого хочешь…

Давно это было. Была и девушка – любил. И даже намечался сын. Но – сделала аборт. «Вор в законе» жениться не может – суровое блатное правило, за нарушение которого карали. Потому и пользовались проститутками.

Степа рос забиякой, ходил в трудных подростках, и приятели его называли «крутым».

Но дворовая слава быстро надоела. Вот бы смыться куда-нибудь, мир посмотреть и себя показать. А что в этой унылой жизни? Обшарпанные дома, пьяные соседи, забивающие перед домом «козла», женщины в вечных очередях да бабки старые на скамейках со своими пересудами.

Разве это жизнь – скука одна!

С утра школа. Потом бесшабашное шлянье от нечего делать, свалки, овраги – иногда рыбалка или вечером дискотека… Все удовольствие – подраться!

Кажется, весной в их доме появился сосед. Желчный, невзрачный, похожий на мокрого задрипанного кота. Сядет у подъезда и смотрит, смотрит… А то подзовет кого-нибудь: дай, мол, закурить или сбегай за сигаретами. И давали, и бегали.

Вскоре Степа узнал, что Мотя Лиходей несколько лет провел «там» и освободился оттуда совсем недавно. Уже летом с ним перезнакомились все пацаны дома и даже девочки. Мотя, ему двадцать восемь, вечерами травил блатные байки, а если наскучит, показывал на картах фокусы – черт побери, забавно!

Может быть, тогда в Степе и взыграла блатная романтика. Тем более сама жизнь на это толкала: психология зоны, словно зараза, грипп какой-то, проникала повсюду – и в школу, и в армию… И хотя Лиходей свое общество никому не навязывал, ребята уже сами поднимались на пятый этаж в его «фатеру» – блатные записи да выпивка не переводились. Мотя – мужик хваткий, да и Степа – парень хваткий, даром что новичок, снюхались быстро. Лиходей его сразу выделил. Говорил, что такому, как он, и зона нипочем, такие там «паханами» становятся. Льстило страшно. Однажды играли в карты на спички, и он, конечно, проигрался вдрызг! Двое пришли к нему домой и стали требовать от имени Лиходея долг в двести рублей. Мать, узнав, обомлела. Выгнала их: не отвяжутся от мальчишки, в милицию пойдет…

Другие робели и являлись к Моте на «фатеру» по первому зову. Непослушные платили штрафы, не отдашь, сука, – держись, больно будет!

Степа не выдержал, да как-то снова зашел. Лиходей и виду не подал. С тех пор он ему долги частенько прощал…

Постепенно Мотя в этой компании становился хозяином. Напьется бывало – его на руках, как князя какого, тащили, зажигали спички, бегали за вином. Потом заманивали девочек – насильно заставляли пить. За непослушание били и раздевали догола. А еще любил Мотя тех, что помоложе, при ребятах трахать и показывать разные секс-приемы – учитесь, щенки, пригодится!

Степа задолжал уже четыреста. Лиходей предложил ему с рук продавать водку – бомжам по сороковке шла. Выпивали и сами для настроения. Как-то под мухой сняли с женщины кожаное пальто. Лиходей похвалил, но пригрозил: заложите – убью. Пальто он взял за долг.

Но вскоре Степа задолжал восемьсот. Лиходей сам предложил ему квартирную кражу – сам по слепку сделал ключ, напутственно заметив: не бойся, кто не рискует, тот и не живет…

Так Степа заработал первую судимость.

Перевоспитание он проходил в зоне. Сначала в колонии для несовершеннолетних, затем после драки накинули и перевели во взрослую строгого режима. Здесь он и познал все, что требовалось блатарю.

Первый удар по психике новички получали еще в следственном изоляторе. Но и это всего лишь подготовительная школа. Места заключения для многих становились начальной и средней школой. А для более одаренных и академией преступности.

Обычно в колонии очередной этап тут же распределялся по отрядам – по сто человек в каждом. Но это формальное, ничего не значащее распределение. Главное – по кастам внутри зоны. Это и есть настоящая прописка. В ней судьба осужденного.

Блатная элита – черные кардиналы зоны – определяла всю ее жизнь. И хотя время меняло неписаные законы преступного мира, она ревниво следила за их соблюдением и жестоко карала «сук», отступавших от воровских правил. Не своими руками, конечно.

Когда-то «воры в законе» выдвигались за счет грубой силы и блатовали вовсю, вымогая деньги, чай или водку. Теперь же все было не так. Элита осталась главным источником блатной романтики, но попасть в нее стало неизмеримо трудней: положение «вора в законе» покоилось отныне на трех китах – уголовный стаж, связи и авторитет. Менялись и нравы: грубую силу вытесняло администраторство. Контролируя зону, верхушка на сходняках с помпой назначала и убирала нарядчиков, каптерщиков, заведующих столовой и баней. И это был знак времени: мафия на воле срасталась с властью и перенимала ее нравы. А может, и обменивалась ими.

Эту сферу называли «отрицаловка». Жила она по своим законам, и начальство колонии их особо не трогало. И были в ней свои психологи с тонким подходом, и свои юристы, знающие прошлые и настоящие традиции…

В этой среде и замышлялись замысловатые ходы будущих преступлений…

Были еще «мужики» – категория многочисленная, в блатном мире случайная, отсидеть бы да вернуться домой.

Но «мужику» труднее всех, он всегда у «разбитого корыта». Вкалывает он со времен Ежова и Ягоды, за себя и за «того парня» из «первой пятерки» блатных…

Степа быстро усвоил зонную иерархию и, может быть, сразу почуял свое место. Крутой характер незаметно выделял его из других. Он повсюду обрастал дружками и те, кто пытался «взять его на понт» – приспособить к своим нуждам, – нередко об этом жалели.

А когда Степа оказался в колонии строгого режима, в нем словно пружина сжалась: теперь-то он точно знал свою дорогу.

Здесь-то и сошлись три кореша: Хозяин, он и Костя-Хлыст. Хозяин – сила медвежья, с размаху мог убить и сапогом. Костя-Хлыст, хоть и задира, но «за свой базар отвечал» и с ними уживался – привязан был.

Выжить в зоне – надо еще уметь. Но Степа был блатягой хитрым. Нет, он не жаждал власти, он просто был самим собой и пришел к ней естественно. Без особых трудов он сплотил дружков и подчинил непокорных. А когда возникла угроза со стороны других претендентов, «святая троица» легко вышла из положения. Потребовалась агрессия, и Степа оказался в ней сильным, нахрапистым мужиком…

Выйдя на волю, Степа первым делом пошел к Моте Лиходею. Тот по-прежнему сплавлял в колонию пацанов. Степу он встретил радушно, словно тот был у тещи на блинах.

Самолюбивый, познавший вкус зоны, Степа «в упор не видел» Мотиной щербатой улыбки. Он не скрывал своей власти и сам как-то потребовал с бывшего учителя долг…

Мотя Лиходей, хоть и был пьянь-пьянью, но уловил, что времена изменились. Он заартачился было, пригрозив Степе зоной. И тогда Степа вместе с Хозяином, который как раз «откинулся» по амнистии, обвязали Мотю веревкой и повесили за ноги над балконом – дышать свежим воздухом. Мотя понял, что песня его спета. Он взмолился… и, смилостившись, его отпустили, прихватив, конечно, долг.

После первой судимости у Степы появились, словно грамоты, вторая, третья…

На зоне он уже был «пахан» и для многих – Мазоня.

7

Мазоня удобно лежал на диване, полузакрыв глаза. В таком положении ему лучше думалось, чем обычно; в таком положении ему открывался простор для воображения, и он мог, обозревая дело предшественника, лучше представить и понять свое положение. «Хозяйство», которое ему досталось от дружка, было большое и разностороннее, но кое-где запущенное. Главной доходной статьей оставался рэкет: заставив примкнуть к себе блатное дно города, Хозяин пытался создать новую организацию, где был бы и свой устав, и свои ранги различия, отличные от воровских. Вскоре даже «щипачи» и грабители были вынуждены признать силу Хозяина и платить ему. Рождался новый тип преступного сознания, где вымогательство становилось решающим.

Рэкет был молод и нахален. Он рос диким среди волков теневого бизнеса, собирая с них жестокую дань. Новорожденная экономика жила по лесным законам – и это вполне отвечало нравам зоны, поставлявшей на волю и рэкетиров, и предпринимателей. Фирмы, кооперативы и малые предприятия плодились, как грибы. Большие деньги, отмытые от грязи и крови, вышли из подполья на улицу, обозначив ясную границу между имущими и неимущими. За деньги можно было иметь все, и многие готовы были на все ради денег. Особенно молодежь. Не имея ничего, молодежь хотела жить-поживать «как за бугром», на Западе, и со всей страстью рванулась фарцевать и делать деньги, не брезгуя ничем; молодые преступники оказались более жестокими, чем их предшественники, они легко пускали в ход оружие и не боялись «мокрухи».

Хозяин сделал главную ставку на рэкет… Но подчинить рэкет полностью Хозяин не сумел, тем более, как размышлял Мазоня, он столкнулся с противодействием воровского клана, так как подходы рэкета качественно отличались от морально устаревшей воровской системы, заложенной еще в старые годы Советской власти.

Ветераны блатного мира сопротивлялись политике Хозяина… Они, как блюстители осторожного воровского порядка, не одобряли беспредел рэкета, ударную силу нового преступного мира, и видели в нем не только нарушение многих воровских законов, но и угрозу для себя.

Как думал Мазоня, здесь-то и была заложена «собака»… Хозяина убрали не конкуренты в рэкете, делившие сферу влияния. Он просто вошел в противоречие с воровским кланом и в этом, видимо, была его беда…

Вскоре пришел «референт» Мишка Кошель, и Мазоня вместе с ним пробежал по другим доходным статьям. Конечно, наперсточники. С одного наперсточного «станка» в день подходящая сумма. Потом – кидальщики, спекулянты, проститутки…

Широкоплечий Мишка Кошель, словно цыганка на картах, раскладывал их будущее. Со всех сторон нажимают другие воротилы. Пытались было взять под контроль рынки, но туда пока не подступиться. На рынки лапу наложила Москва.

– Вот как? – удивился Мазоня. – Им-то чего здесь делать, на чужой земле?

Мишка Кошель, приняв слова Мазони за шутку, засмеялся.

– Скажите спасибо, что не лезут на «пятачок» и не мешают нашим кидалам.

О перепродаже автомобилей «Волга» Мазоня слышал еще от Хозяина. Нацеливался тот развернуть эту отрасль в самую доходную. Мишка Кошель подтвердил, что так оно и было, но в последнее время у Хозяина что-то не получилось, и он, Мишка Кошель, тут ни при чем: видимо, Хозяин переоценил свои возможности.

– А может быть, наоборот, недооценил? – усмехнулся Мазоня и машинально потянулся к пачке сигарет. Среди дел Хозяина он хотел определить достоинства и его подручных, без которых и ему теперь не обойтись. Мазоня принес с кухни бутерброды с красной рыбой, ветчину и налил в стаканы водки.

Чокнувшись, он приятельски обнял Мишку Кошеля за плечи.

– Хозяин говорил, что пора идти в открытый бизнес. А что, если мы откроем свои малые предприятия? Ну, на первый раз, комиссионные ларьки-магазины. На второй, например, кирпичный завод… Приглядел я тут один. Как-никак приватизация… А ты найдешь нам милого человека, который стал бы директором завода. Иначе что наши деньги – сортирная бумага. Одним словом, инфляция… Да и в «общак» побольше будем класть…

– Знамо, – согласился, покачивая большой головой на бычьей шее, Мишка Кошель. – Здесь и дураку ясно.

Приняв почти бухгалтерский отчет первого лица после Хозяина, Мазоня удостоверился в том, что хозяйственная сторона здесь была на высоте, и Мишка Кошель, как начальник штаба, хозяйство свое знал хорошо и способен был им толково управлять. Он и раньше убеждался в том, что подбор кадров у Хозяина строился на личной преданности, и его задача теперь – это лишь суметь направить эту преданность на себя.

Неожиданно пришел Федор Скирда – третье после Мишки Кошеля лицо. Он был угрюм и после штрафного стакана поведал о том, что дело пошло из рук вон плохо. «Пятачок» – так назывался магазин автосервиса, заняли бачки, соперники из соседнего района. Они повышвыривали кидальщиков, сломав ребра самым упрямым. А у бригадира по прозвищу Хорек отобрали и деньги – почти суточную выручку кидал, которую он безбоязненно пересчитывал в своей машине. Не спасло бригадира и каратэ, которое выпускник училища МВД и бывший сотрудник колонии знал неплохо.

И Мазоня, и Федор Скирда, и Мишка Кошель, переглянувшись, поняли, что это был открытый вызов.

Мазоня налил только себе, поднял стакан, оценивая водку на глаз, – «слезинка»…

– Вот что, господа хорошие, надо преподать урок. Не сумеем – все затрещит по швам. К тому же я слышал, что вокзальные проститутки тоже объявили бойкот…

На слова Мазони Скирда лишь глуповато мотнул головой.

– Все к столу! – немного раздраженно сказал Мазоня.

На ближайшую среду была назначена «разборка».

Обе группировки с утра были на «пятачке» за магазином, где за деревьями шел пустырь и изрытая бульдозерами земля – тянули газовую нитку.

Бачки явились во всеоружии. Они славились смелыми налетами, так что у кое-кого имелись и револьверы, а уж ножами были снабжены все.

Команда Мазони приехала на двух грузовиках и автомобилях иностранных марок. Она выглядела солидно, многие в форме защитного цвета, боевики – с автоматами ППШ. Возможно, конкуренты, увидев такую экипировку, струхнули. Но отступать было некуда, и они, заметно нервничая, выслали парламентера. В нем-то и узнал своего мучителя Юрка Хорек. Настоящей «разборки» так и не получилось. Бригадир озверел, первым налетел на бачка и стал его избивать. Бил мастерски, со смаком, чуя спиной одобрительные взгляды своих. Все знали кровожадность Хорька, но никто не остановил его, пока тот в угаре не прикончил жертву ее же собственным ножом.

Бачки с криком рванулись было на бригадира. Но не тут-то было: Мазоня приказал стрелять солью, чтобы потом было над чем посмеяться. Грохнули выстрелы по задницам. Униженные противники позорно бежали с поля боя… Федор Скирда торжествовал.

В тот же вечер «тойота» и грузовик с молодыми ребятами под «афганцев» остановились у вокзала. Мазоня расположился в узкой конторке багажного отделения. Он сидел за столом, заваленным бумагами с важным видом, и только зеленые кошачьи глаза его выдавали возбуждающий азарт.

Девиц-проституток приводили по одной. Смазливые красотки жмурились от яркого света, одни – нагло, другие с испугом. Кто постарше да пострашней косились из-за дверей испитыми лицами.

– Это она? – спокойно спрашивал Мазоня.

– Заводила, – ответил наконец Вадик Зыбуля, стоящий в дверях. – Вид мадонны, а по жизни – лахудра! Будто не знала, что ждет за предательство… Ведь все равно, если не мы, то кто-то другой… Так уж лучше мы!

Заводила – гордая девица, видимо, еще не знала норов Мазони.

– Всыпать ей десять горячих… с перчиком, – шутливо молвил он.

Двое хлопцев содрали с проститутки нарядное платье. Потом распластали на скамейке. Она плакала, отбивалась. Ее держали за голову и ноги, а Зыбуля всыпал розгами десять горячих, чуть-чуть протянув на себя, «с перчиком».

На нее накинули пальто и вытолкнули из конторки.

Следующей была девица в годах, с крашеным увядающим лицом. Рыдая, она упала на колени.

– Больше не буду. Простите меня. У меня ребенок!

Мазоня вспыхнул краской на лице.

– Этой пять.

Ее раздели – желтое неприятное тело, запах дешевых духов. Лежала покорно на скамейке, иногда всхлипывая.

– Розги отставить, – вдруг резко сказал Мазоня. – С нее хватит и этого.

Благодарная, она быстро оделась и выпорхнула за дверь.

Зато другая, известная на вокзале шлюха по прозвищу Тигрица, злобно укусила Зыбуле руку, и тот орал, как мальчишка, благим матом. Мазоня поначалу страшно смеялся, но Тигрица демонстративно сама сбросила платье, нагло встав перед Мазоней.

Мазоня гадливо сморщился.

– Снимите с нее гордыню, – чуть-чуть улыбаясь, сказал он. – Пусть она получше узнает…

Он, не торопясь, встал из-за стола и, пройдя мимо нее с брезгливой миной, вышел из конторки.

8

Уголовная тактика «держать в страхе» всегда имела решающее значение, и Мазоня умело пользовался ею.

Вскоре ему доложили, что бачки притихли и разом освободили «пятачок» автомагазина. По-видимому, они поняли, что на смену Хозяину пришел сильный лидер. Боссы соседнего района готовы были налаживать с ним отношения. Что ж, Мазоня не против, тем более последняя «разборка» осложнила обстановку.

По городу распространялись причудливые слухи, и милиция могла в любой момент на основании одного только убийства начать действия по ликвидации обеих групп.

От майора Митрофанова поступил сигнал: Хорька ждет арест. Федор Скирда ненапрасно беспокоился: Хорек, даром что каратист, не был из крепких и мог легко выдать. И тогда Федор предложил Мазоне убрать бригадира при помощи автокатастрофы – такое случалось часто. Мазоня колебался: не в его правилах убирать своих.

Именно этим Мазоня славился в уголовном мире и потому, может быть, имел верных дружков. Но он не был мелким уголовником, чтобы не понимать, какую опасность навлекал Хорек на его разворачивающееся дело.

Мазоня кусал губы в раздумьях и неожиданно распорядился, чтобы Юрка Хорек немедленно «смылся» из города, хотя бы в Дагомыс, где обычно от праведных трудов отдыхали лишь боссы. Федор Скирда удивился – Юрку Хорька в Дагомыс?! Но спорить с Мазоней не стал.

Пока решили договориться с боссами соседнего района на сходняке – если что, напрочь отказаться от дачи показаний.

Сходняк, как всегда, из месяца в месяц, проходил в одно и то же время – обычно между 15 и 16 часами. Мазоня не изменил привычке Хозяина – ресторан «Русь» был излюбленным местом и в это время гостеприимно открывал для его братии массивные двери купеческого замка.

Все оставалось как прежде. На площади затормозило несколько машин. В спортивных костюмах «шестерки» обошли вокруг здания и встали у дверей на стреме.

Широко открыта дверь с табличкой «нет мест», боевики заняли свои места в вестибюле и на лестнице. Лидера, как всегда, сопровождали бригадиры. Они шли в бар или в отдельный кабинет, где, притаившись, их ждали наиболее доверенные проститутки.

Мазоня не очень-то любил этих баб, но присутствие их его не шокировало: они придавали застолью смак.

Мазоня часто баловался коньячком или марочными винами – после колонии тянуло ко всему броскому. Ему нравились яркие коньячные этикетки и изящные бутылки, которые даже в руки взять приятно. Наличие дорогой выпивки на него действовало, создавая непонятный для других комфорт. Хотя дома Мазоня коньяками не баловался, а предпочитал хорошую русскую водку.

На этот раз обсуждение шло оживленно. Мишка Кошель за рюмкой сообщил о делах автомагазина – провернули крупную сделку – перепродали «Волгу» грузину за огромную сумму.

В разговор влез Федор Скирда. Еще Хозяину он обещал обложить данью автостоянки. Впрочем, как заметил Скирда, «кролики» не против, а вот Людоед взбесится…

Разговор перебил Зыбуля. Он доложил, что пришел представитель соседнего района.

Мазоня выпрямился телом, посерьезнел лицом.

– Веди его.

Представитель бачков выглядел глупо: броский черно-малиново-зеленый спортивный костюм «адидас», рыжего цвета куртка и туфли «инспектор». Опытным глазом Мазоня пробежал по нему: ему явно подбросили второстепенное лицо.

Всех из кабины выпроводили. Остались Мазоня, гость и Мишка Кошель. На этот раз под решающий разговор налили водки и все, согласно крякнув, залпом выпили. Закусив огурчиком и квашеной вилочной капустой, немного посоловели.

– Вот что, – без обиняков сказал Мишка Кошель. – Мы должны понять друг друга. Парень ваш сам нарвался. Но на похороны мы готовы отстегнуть необходимую сумму. Договор дороже денег. Железно, отказаться от дачи показаний…

– У нас двоих взяли, – простовато заметил «бачок».

– Ну вот… – равнодушно добавил Мазоня. – Пахнет жареным…

Бачок начал распространяться насчет каких-то сложностей…

Мазоня покраснел, и глаза его налились злостью.

– Вот что, ты брось нам арапа заправлять! Согласны? По рукам…

Парень неожиданно заискивающе сдался.

– Насчет показаний железно!

Бачка провожали по-свойски, и в кабину с бордовыми бархатными занавесками натолкались приближенные. На этот раз Федор Скирда снова поднял вопрос о Людоеде: мешает, подлец, ни себе, ни другим, а что делать? Двадцать пять процентов отступных давали, а он ни в какую – зачем, мол, они мне, не нищий, тем более когда могу все сто?

Пока перекидывались, ища выхода, Мазоня насмешливо молчал и только кушал. Его большие, как у овчарки, уши, словно радары, вслушивались в разговор. Наконец он вытер губы салфеткой и разразился мелким смехом.

– Да, положение хуже губернаторского.

Все сразу замолчали, поняв реплику как сигнал.

– Вот что, – досадливо сказал Мазоня. – Надо натравить Митрофанова. Пусть менты Людоеда немного потрясут. А когда придет в себя, скажите ему дружески, что только в память о Хозяине, которому он нравился, мы ведем себя с ним так мило. Уверен, он будет сговорчивее. Но без всяких двадцати пяти процентов…

Все молча и утвердительно приняли приказ Мазони, который в это время встал из-за стола и громко сказал:

– А бачки пусть нам голову не морочат. Где Хорек?

– В направлении… Кавказа.

– Так вот и пусть сидит там тише травы, головы не показывает.

Мазоня и Мишка Кошель уезжали. За него оставался Федор, который должен был заняться оперативными делами.

Из ресторана они вышли задним, служебным ходом через кухню, так чтобы на площади их никто не видел. Прошли дворами, где их ждала автомашина.

9

Теплоход «Леонид Соболев» выходил из Одессы. Круиз благотворительного коммерческого центра. Поезд, который торопился к отходу теплохода, опаздывал – обычное дело в последнее время. Но пассажиров охватила паника. Напрасно успокаивал проводник, еще не зная толком как называть своих пассажиров.

– Товарищи…

Кто-то бросил не то в шутку, не то всерьез:

– Тут нет товарищей, тут – господа.

«Господа» сидели в купе с матовым стеклом, точно таким же, как в грязном сортире. Было промозгло, так как отопительный сезон в МПС не наступил… В ресторане кончилось «подогревающее», и потому хмурость ползла по лицам.

Проводник, оценивая пассажиров по своим меркам, предостерегал:

– Господа, таможня трясет безбожно.

– Это точно, на них Бога нет. А мы ничего предосудительного и не везем.

Проводник недоумевал:

– Зачем тогда ехать?

Ехать в круиз престижно: потому знаменитостей навалом. Победительница конкурсов «Мисс пресса» и «Мисс Россия». Еврозвезда Петя Буюклиев, с завязанным пучком на затылке. Эту прическу уже прозвали «пальмой». Еще редкий антиквариат – Пьеха, потом женственный Киркоров и Маша Распутина в золотистом платье и изящных, в новом стиле, кожаных ботинках. К туалету – хулиганский имидж в виде крепких словечек.

Наконец за окном поплыли пригороды Одессы. Из ресторана вынесли последние обледенелые конфеты и еще какую-то паштетную дрянь… Проводник ожил, но по-прежнему еще предупреждает…

Моложавый мужчина скандинавского типа (его все здесь зовут почему-то «дон Роберт»), улыбчивый и до приторности обходительный, вышагивал по вагонам.

– Дамы, дамы, дамы… У нас еще есть время отдышаться!

Конечно, теплоход «Леонид Соболев» ждал своих туристов. Второй год как он плавал под мальтийским флагом, потому красную звезду на носу небрежно закрасили белой краской. А на верхней палубе бесхозно валялся серп и молот.

И вот подали прыгающий под ногами трап. Публика, которую уже на пристани можно было разделить на две группы: одна – это те, кто в трико, другая – те, кто в коже, счастливо ринулась по каютам первого и второго классов. Дон Роберт, высокий, статный, плавал по кораблю хозяином, ибо был, как выяснилось, одним из богатейших меценатов, устроивших эту морскую тусовку артистам и новому нарождающемуся классу предпринимателей.

Белоснежный теплоход давал последние тревожно-прощальные гудки. На мостике рядом с капитаном стоял дон Роберт и, простодушно улыбаясь, небрежно махал кому-то на берегу…

Ну вот все устроились и, еще раз перезнакомившись, приятно закусив в хорошем, почти европейском, ресторане, теперь лениво бродили по палубе, не зная чем заняться. Веяло запахом моря, хорошим настроением и ожиданием чего-то интересного в Средиземноморье.

Уже кто-то рассказывал о Стамбуле, где всегда на «Горбачев-базаре» можно купить и продать все…

Над морем играло солнце, и дон Роберт в дымчатых очках, сидя в шезлонге, с удовольствием слушал этот треп. Теплоход сопровождали выпрыгивающие из воды дельфины. Девочки восхищенно ахали, а мужчины, новорожденные бизнесмены, молча глазели на неведанные морские существа, мозг которых, как говорят ученые, похлеще, чем у человека…

Наплывал густой вечер, и на «Леониде Соболеве» зажглись разноцветные огни. В ресторанах и барах уже шла веселая трескотня, пили за доллары, рубли и бесплатно. Орала музыка, и милые девочки, артистки и журналистки молодежных газет, сверкали своими нарядами. Всюду говорили о бизнесе, о рыночных отношениях, о цене золота и бриллиантов… Все шло в лучшем стиле Запада. Потом бестолковая веселая вечеринка перешагнула в каюты, где было еще более очаровательно.

Морские будни заполнялись лекциями каких-то подозрительных экономистов. Их слушали вяло, со скучными подпитыми лицами. Многие уже давно чувствовали себя менеджерами и продюсерами, и это заунывное пение о том, что новый НЭП откроет окно в европейскую экономику, наводило тоску: все же жизнь на теплоходе больше располагала к интиму… Тем более что многих волновали не лекции перекрашенных профессоров МГИМО, а желание как можно больше завязать знакомств.

Дон Роберт, Роберт Архипович Богуславский, человек привлекательный. От него балдели не только молодые бизнесмены, желающие преуспеть, но и девочки…

Молодые люди и девочки чаще всего собирались у него в каюте. Просторная, по высшему классу, она блестела позолотой и роскошью. Шампанское и коньяк на любой вкус, и удовольствие, как вспоминали, здесь великолепное. Дон Роберт говорил охотно, много и остроумно. Потому щелкали фотокамеры и включались портативные диктофоны. Нет, блистательный дон Роберт определенно нравился всем: его визитные карточки расхватывались на лету… Еще бы, директор-распорядитель… московского коммерческого центра.

Застолья в каюте заканчивались поздно. И, как всегда, не все девочки, артистки и журналистки, уходили от него сразу. Дон Роберт обладал сексуальной силой. Он умел ублажать самых изысканных, и потому чуть ли не каждая ночь приносила ему новых поклонниц…

После Турции «Леонид Соболев» взял курс на Грецию. Все шло в размеренном темпе. Если Пьеху снимали для архивов, то Машу Распутину и Филиппа Киркорова для рекламы…

Крис Кельми – с красавицей-женой. Она достойно несла его охрану и, когда дон Роберт шутливо спросил ее: если не секрет, кем она работает, та, не лукавя, ответила: не секрет, женой.

Солнечное море убаюкивало. Загорая в шезлонге, дон Роберт расспрашивал своих молодых коллег о бизнесе. Особенно ему пришелся по душе веселый разбитной малый из старинного волжского города. Словоохотливый Савельев жаловался на местную мафию – она шла рядом с предпринимателем, накладывая на него контрибуции и свои налоги. Но этого ей стало мало, и она сама полезла в бизнес…

Дона Роберта почему-то особенно взволновал этот город. Он был ужасно огорчен тем, что рассказывал предприниматель. В городе с шиком похоронили известного мафиози – Хозяина. Между мафиозными структурами началось было распределение зон влияния…

– Да, да… началось было… Так что же помешало? – полюбопытствовал дон Роберт. – Отдел по борьбе с организованной преступностью?

– Отдел? – удивился такой наивности Савельев. – По-моему, он куплен на корню! Помешал новоявленный босс. Хозяин словно предчувствовал свою кончину. Говорят, что он привез своего наследника прямо из колонии строгого режима. Вор в законе…

В Москву дон Роберт прилетел из Греции самолетом. В полдень он был уже дома и обедал в своей семье.

Жена Валентина Георгиевна любила, когда Роберт Архипович был дома – все же это бывало не так часто.

Дон Роберт был в настроении, разве что пожурил младшего сына Павла за плохие отметки в школе да строго спросил, почему не дома Эльмира?

Но вскоре пришла и дочка. Дон Роберт расцвел и стал раздавать детям подарки из Греции. Больше всех, конечно, досталось Эльмире. Она – девушка, студентка университета имени Лумумбы, ей-то и одеться хочется получше.

Но после обеда дон Роберт прошел к себе в кабинет и, закурив, позвонил своему сотруднику Расулу Абу. Разговор был короткий: он просил достать некоторую информацию из волжского города. Что это за человек, который пришел на место Хозяина? И вообще, что там творится, в этом городе?

Расул Абу был правой рукой дона Роберта.

– Я сделаю все немедленно, – вежливо сказал он. – Впрочем, в этом смысле стоит подключить Костю Грека, он-то в курсе всех мелочей.

10

Дон Роберт назначил встречу Косте Греку в офисе, но утром почувствовал болезненное состояние горла, остался дома и ждал Грека в своем кабинете, что, пожалуй, совсем не входило в планы сына. Павел занимался с репетитором по английскому и не очень-то хотел встречи преподавателя с отцом. Но дон Роберт сам зашел в комнату сына. Доброжелательно взглянул на репетитора, высокого, худого мужчину из МГИМО, которому, между прочим, хорошо платили, и язвительно спросил:

– Ну что, дурит?

Репетитор почему-то смутился и заволновался.

– Определенно, дурит! Такие способности и такие вот возможности… Нет, чего-то сегодня наша молодежь недопонимает…

– Допоймет, – в том же язвительном тоне прохладно заметил дон Роберт. – Вот устоится рынок. Безработица станет фактом жизни – и поймут эти рачки, что общество к ним повернулось задом.

Он весьма свойски пожал репетитору руку. Павел ожидал большего, по крайней мере нагоняя или разноса, и потому, когда отец ушел, облегченно вздохнул. Обычно, заболев, отец становился раздражительным и к тому же мнительным. А тут – как бы между прочим… Значит, для отца сейчас есть что-то более важное, чем он со своим английским.

Павел украдкой посмотрел на часы. Он ждал школьного приятеля и тяготился репетитором, который, кажется, честно отрабатывал деньги. Наконец-то преподаватель МГИМО закруглился и, снимая очки, важно ткнул пальцем в книжку.

– Вот отсюда… Пожалуйста, Павел… буду спрашивать серьезно…

Павел проводил репетитора до передней, где и столкнулся с Костей Греком. Сильный, плотный мужик, словно влитый в джинсовый костюм, игриво подмигнул ему:

– Науки грызешь. Давай-давай, все равно дураками останемся.

Он размашистой матросской походкой прошел в кабинет отца. Павел посмотрел ему вслед на крупную, мясистую спину и подумал: «Не то отец мой не промах, не то они сами его находят…»

Павел прошел в зал и здесь наткнулся на сестру, которая, не замечая его, ожесточенно рылась в шкафу. Брат сразу понял, что она ищет. Он с минуту с усмешкой смотрел на сестру.

– Не ищи, там их уже нет.

Эльмира выпрямилась; глаза ее горели негодованием; а пунцовое лицо и растрепанные волосы усиливали это негодование.

– Подглядел! Ты скажешь отцу?

Павел недоуменно пожал плечами.

– Зачем же, я твой брат.

– Если брат, то…

– Не волнуйся, дуреха, – спокойно, равнодушно заметил брат. – Я видел и не такое. Но там рылся отец – и я подумал, что лучше от греха подальше. Ты даже прятать толком не умеешь. Так что они у меня в комнате – подожди, я принесу…

Павел пошел к себе в комнату. Фотографии, о которых шла речь, действительно были «секретны»: Эльмира и негр Джо, с которым она училась в «Лумумбе», нередко забавлялись сексом, а фотографии как раз и раскрывали их тайны. «Дураки, – удивлялся Павел. – Что, обязательно все это запечатлеть на память?!»

Конечно, Эльмира и не подозревала того, что знал о ней Павел и что видел он не только ее фотографии…

Когда брат принес их и передал из рук в руки, она немного успокоилась.

– Слава богу, что у меня брат не шантажист.

– Ты хотела бы?

– Не знаю. Но у подруги чистый рэкетир. Ты, говорит, – того, давай тебя трахну – тогда о’кей!

– Ну и что?

– Трахнул, кобель. Плакала. А он ей – шлюха, повязаны будем!

– После негров – трахать?.. Ни за какую тыщу!..

– С ума схожу. Говорю с братом такое…

– Дура! Катись отсюда! – И Павел властно вытолкал сестру из зала: тоже мне, Сикстинская мадонна!

Приятель задерживался, и Павел нервничал. Из кабинета отца вышел Костя Грек и, хитровато улыбаясь, подошел к Павлу. Между ними давно легла незримая притягательная сила. Павлу нравился этот сильный, с накачанными мускулами мужчина, для которого, казалось, не было в этой жизни никаких преград, – уверенность так и била из его властного, довольного собою, облика. Павел, как и отец, звал его Костей, и ему, Павлу, даже нравилось такое панибратство…

– Ну что, – с серьезной миной сказал Костя Грек. – Все чирикаешь?.. Пора уже получать любовный паспорт. У павлина это яркий павлиний хвост. У какой-нибудь пичужки – синицы, скворца – голосишко, слабенький, но так и трезвонит: посмотрите, какой я прехорошенький… А такие вот, как ты, журавушки, демонстрируют себя в танцах. Хочу жить, хочу любить и ох как хочу всего остального!..

Павел от души рассмеялся и, причмокнув, весело, по-ребячьи толкнул Костю Грека.

– Какие там танцы! Сто лет не был на дискотеке. Мне все время твердят: выпускной год. Скоро сдохну, Костя, от этой глупой науки!

Костя Грек вдруг стал мнимо серьезным.

– Вот это-то и не к чему. Нам с тобой еще много дел надо провернуть, понял, малыш! – И он неловко, тяжеловато полуобнял Павла: чувствовалось, что парнишка ему нравился. Павел подошел к окну и завистливо смотрел, как Костя, сев в жигуленок, отчалил от их дома. «Отцу он нужен, – почему-то подумал Павел и задумался, жестко сжав губы. – А мне? Собственно, мне все равно…»

В это время и появился нетерпеливо ожидаемый приятель. Павел тут же забыл про Костю Грека. Он был недоволен опозданием друга. Тот и не оправдывался: на дороге засмотрелся на наперсточников… Смешно оттопырив большие губы, приятель с жаром рассказывал о том, как ловко орудовал руками какой-то Жора…

– Ты понимаешь, это самозабвенно, фантазия на глазах… ловкость рук и никакого мошенничества… По-моему, как сказал один знаток, в наперстках – наше будущее… – И телевизионным голосом добавил: – Мы все идем в этом направлении…

Павел насмешливо посмотрел в глаза приятеля.

– Я видел их боксерскую реакцию. Ты прав, великолепное мошенничество, но… как сказал бы один умный человек… Это не бизнес. «И мы все идем в этом направлении».

Ребята откровенно рассмеялись и обнялись.

– Ну что? – Павел с нетерпением смотрел приятелю в глаза.

– Она не против поехать на дачу, но…

– Мамка не пускает?!

– Говорит, что плохо знает тебя. Тем более она не знает, чем все там кончится.

– Дура. Любовью кончится. Ну, будь другом, сделай что-нибудь, Андрюха?! Пойми, меня заперли, как индюка. Предок заболел, а тут по английскому двойка… Вот и кручусь, как белка в колесе.

11

Дон Роберт удивительно легко перенес, как ему сказали, «испанку» – распространившийся по столице испанский грипп, и теперь чувствовал себя нормально.

Рано утром, без завтрака, что с ним было редко, он выехал в свой офис на тихой улице рядом с Садовым кольцом. Там его уже ждал сухопарый Расул Абу, с маленькими аккуратно чернявыми усиками, внешне похожий на чиновника средней руки.

Да и голос у Расула Абу был тихий, слащавый, и приехал он на встречу с шефом из Шереметьевского аэропорта.

Дон Роберт молча отодвинул штору, тем самым дав волю утреннему солнцу… Так же молча вынул из шкафа бутылку армянского коньяка, налил в маленькие голубоватые рюмки.

– Ну что… – молвил дон Роберт, подняв свою рюмку; выпили, зажевали шоколадом из лежащего на столе шоколадного набора.

– Ну что, – повторил дон Роберт, – улетели?

– Слава богу, девочки улетели, – добродушно заметил Расул Абу. – Не без волокиты, правда. Пришлось дать на лапу.

– Обычное дело, – вяло заметил Роберт.

С минуту помолчали, словно что-то выжидая и обдумывая. Скорее всего, Расул Абу ждал каких-то новых указаний от шефа. Дон Роберт действительно оживился.

– Несмотря на то, что мы столица, почему-то всегда запаздываем. То нас опередит Вильнюс, то Петербург, Минск. Хваткие ребята. Ты видел интервью в польской «Газета выборча»? Интригующее название статьи. «Обкрадываем только своих». Руководитель варшавской полиции тем не менее пожелал остаться неназванным… Загадочно!

Расул Абу поморщился.

– Конечно, мы на польском рынке новички. Базары Варшавы как никогда наводнены рэкетирами из Восточной Германии и Запада. Но они в конкуренции не так страшны, как наши визитеры из Вильнюса и Каунаса. В сравнении с прибалтийцами даже немцы – самодеятельность! А живут прибалты в основном в гостинице «Сакска», то есть «Саксонская», это в Варшаве за Висло. Молодые, крепкие ребята. Заняты охраной земляков, торгующих там на рынке. Весьма агрессивны. В случае отказа от опеки у несознательных элементов товары и деньги просто отбирают. Наши девочки тоже работают в «Саксонской». Поэтому есть свои сложности…

Озабоченность пробежала по лицу дона Роберта.

– Я думаю, нам нет смысла входить с ними в долю. Следует найти какие-то другие ходы. Мы можем в ближайшее время вытеснить этих молодчиков?

– Нет, – спокойно заметил Расул Абу. – Пока придется мириться, ждать удобного случая.

– Ты как думаешь, Узбек справится? – уже немного раздраженно бросил дон Роберт.

– Надеюсь. Он умеет балансировать и к тому же хорошо чувствует ту грань, когда нельзя и когда можно. В этом смысле, шеф, у него поразительное чутье, волчье. Конечно, девочки на него жалуются: груб и так далее. Но пойми сам: ему трудно – польские проститутки за вечер в приятной компании берут сто долларов, наши «пташки» – в два раза меньше. Возникают скандалы, потасовки… Польская полиция только и ждет этого. В такой ситуации нет пока более подходящего, чем Узбек…

– Убедил, – резонно заметил дон Роберт. – Впрочем, я и раньше чувствовал в нем сутенерскую душу. Ну что же, думаю, в обед он позвонит из Варшавы. Я хочу сам знать об их приземлении…

В дверь кабинета заглянула миловидная девушка, секретарша.

– Извините, Роберт Архипович, я вам не нужна?

– Это я должен извиниться, Нина, что пришел так рано, – дребезжаще засмеялся дон Роберт, – дела… фирма требует жертв, – многозначительно добавил он. – Будьте любезны, приготовьте мне кофе.

Девушка осторожно закрыла дверь. Дон Роберт подошел к окну, постоял в артистической позе. Импозантная фигура. Серый в полоску костюм. Белоснежная накрахмаленная рубаха и яркий галстук в горошинку.

– Знаешь, Расул, меня тревожит Одесса. Разберись, пожалуйста.

Дону Роберту позвонил его адвокат Ахмет Борисович. Разговор был короткий, но важный, так как из него было ясно, что Ахмет Борисович предлагал встретиться с референтом Сомова, Столыпиным. Сомов, окрещенный в кругу бизнесменов «горбатым», был в экономике крупной фигурой, заместителем министра, а точнее – хозяином министерства. Дон Роберт давно мечтал с ним сблизиться, да все не выпадало подходящего случая. А тут вот… зверь сам на ловца бежал. Он слышал, что Столыпин – тот еще пройдоха первой гильдии. Но его влияние на Сомова огромно, – значит, стоило его прощупать… Чем черт не шутит!

– Хорошо, – по-доброму сказал дон Роберт. – Договаривайся. Я встречусь с ним. Да, конечно – без свидетелей.

И хотя встреча со Столыпиным навевала обнадеживающие мысли, дон Роберт нервничал: не было долгожданного звонка из Польши. Ему уже казалось, что предчувствие не обмануло. Он связался с Костей Греком и попросил его немедленно приехать…

Дон Роберт намного раньше отпустил секретаршу и, оставшись один в кабинете, сидел в кресле бездумно, лениво посасывая сигарету. С появлением Кости Грека он суетливо встал, и только взглянув на его напряженное лицо, сразу все понял…

– В Варшаве наших девочек забрала полиция, – сдавленно сказал Костя Грек. – До выяснения.

– Какого черта, до выяснения, – вспылил дон Роберт, – когда у них все документы налицо, документы в порядке? Ведь мы их оформляли как артисток шоу…

– Это все верно. Но поляки заподозрили неладное, когда узнали, что девочки будут поселены в «Саксонской».

– Это та, что за Вислой? Ну и что?

– Они подозревают, что это новые валютные проститутки.

– Можно подумать, что в других гостиницах Варшавы их нет… – язвительно заметил дон Роберт. – Так чего нам ждать?

– Их могут вернуть назад, а могут оставить. Я уже кое-что предпринял, нажал на педали. Там гастролирует наш цирк. Старший администратор согласился признать их своими, участие в новом цирковом ревю…

– Честное слово, я реву. – Дон Роберт усмехнулся. – Из-за этих «пташек» снова не буду спать ночь. Еще чего не хватало! После болезни мне и так снятся кошмары!

12

Роберт тогда не имел клички Пантера – она пришла к нему позже, после того как в мафиозном мире он занял надлежащее место.

А вообще когда-то, в молодые годы, Роберт Богуславский был вертким, темпераментным мальчишкой с симпатичными глазами и открытым лицом. Учителя его в школе баловали, а одноклассники и бесчисленные друзья втайне завидовали его умению легко устраиваться в этой жизни.

Отец Роберта работал в Министерстве иностранных дел. Высокий почтенный мужчина в очках с золотой оправой. Он открыто гордился своей высокой должностью и считался мужиком элитным. Обеспеченность, элитность семьи весьма сказывались и на Роберте. Одаренный, с ярким воображением, он не имел других забот, как шляться по ресторанам и, увлекаясь музыкой, балдеть от «Битлз» или «Блэк Саббат».

Но дорога была прямая – в МГИМО. Туда, собственно, он и попал без особого труда – английский знал неплохо, да и общая развитость его не подвела. Конечно, там хорошо знали его отца и, не скрывая удовольствия, принимали на равных. Все шло по накатанной колее…

Это было веселое время: студенты бредили рок-музыкой, и самодеятельные группы множились, как споры. Как-то Роберт в родном клубе запрыгнул на сцену и, смело усевшись за фортепиано, стал ловко подыгрывать музыкантам. Все удивились его музыкальной натасканности. Так он стал репетировать в институтском вокально-инструментальном ансамбле. Но выступать ему так и не пришлось. Еще до концерта они напились, и Роберт, оказавшийся наиболее хамоватым, ни с того ни с сего взялся бросать бутылки в зеркальные стенки. Побитые зеркала за него оплатил папа, но скандальному студенту пришлось идти в армию.

Но армию он как-то и не заметил, ибо часто бывал дома. Однажды в парке познакомился с пятнадцатилетней смазливой девчонкой, которая сказала ему прямо: «Роберт, у тебя есть деньги, а у меня все остальное».

Он, между прочим, жаждал «всего остального» и потому, часто убегая в самоволку, не жалел на нее денег. Она оправдывала надежды. Потом он хвалился солдатам: какая сдобная, вкусная, так всего захватывает, что аж в дрожь бросает! Но «продовольствие», как называл он, было недолгое. В компании, среди старых приятелей из МГИМО, изрядно перепили. Он не помнил даже, как там все было, но вольная девочка в совершенно неприглядном виде почему-то свалилась с балкона девятого этажа…

Сидел в предварительном заключении в Бутырке.

Каменные коридоры, как длинный холодный мешок… и кругом камеры, камеры…

В массивные двери вмонтированы глазки, куда нет-нет, да и заглянет равнодушный контролер. Четыре пожелтевшие, заскорузлые стены, поросшие грибками, наводили на Роберта жуть. Накурено так, что едва угадывались сокамерники. И все это было круто замешано на запахе гнили и отвратительного человеческого пота…

В «старом замке», где страшно угнетала обстановка, он был в состоянии шока. Лежал на железной, вделанной в пол кровати, боясь пошевелиться. К нему почему-то были снисходительны, возможно, кто-то взял его под защиту, возможно, камера не была столь уголовной. Потом он понял, чтобы здесь выжить, надо иметь крепкие нервы. Слава богу, что Бутырка оказалась недлительной. Дело закрыли как «несчастный случай», но в его жизни это случайное заключение не прошло просто так, именно здесь, в предварилке, он многое открыл для себя: в этом чумном мире побеждает сильный. Впервые захотелось быть сильным и властным.

После Бутырки Роберт валял дурака, пока не встретил школьного приятеля, который утащил его в театральную студию. Там ему понравилось. Приятель был на короткой ноге с руководителем, бывшим режиссером, и, конечно, сумел сблизить с ним Роберта. У руководителя засиживались до поздней ночи. За бутылкой шампанского сладко тянулись странные разговоры о творчестве и наставниках, которые делали артистов великими… Вот здесь-то и родилась идея поступать в театральный…

Правда, поговаривали, что мир артистов гомосексуальный, одним словом, богема, но это совершенно не смущало Роберта. На алтарь будущей славы он готов был положить все. И, возможно, положил бы.

Поперек дороги встал отец. Он не верил в талант сына. Посадив его перед собою, он вынул из письменного стола книгу Отто Вейнингера «Пол и характер» и без всякой подготовки прочитал Роберту страницы, где однозначно говорилось о том, что все творческие женщины, в том числе, как заметил отец, и артистки, гомосексуальны или бисексуальны… Отец называл великие имена от Екатерины II до королевы шведской Христины и закончил свой список известной француженкой Жорж Санд…

Папаша победно оглядел сына, считая, что сумел повергнуть его в шоковое состояние. К сожалению, Роберт смотрел на отца наивно-удивленными глазами, говорящими о том, что отец далек от жизни.

– Батя, – сказал ухмыляясь Роберт, – сразу видно, что ты не сидел в Бутырке. Там тебя просветили бы лучше. Ну какое дело мне до женщин, тем более бисексуалок?..

– Значит, ты глупый и ничего не понял, – вспылил отец. Он обидчиво и нервно ходил по кабинету, засунув руки в карманы широкой коричнево-полосатой пижамы. Совладав с собой, отец заявил категорично:

– Робик, в конце концов, пора делать карьеру!

В конце концов, Роберт и сам понимал, что необходимо круто менять жизнь, в минуты безделья он нередко мечтал о своей собственной вилле и шикарном «мерседесе». Потому слова отца о карьере нашли в нем отклик… Они договорились, что Роберт поступит в экономический.

Год он зубрил, как зубрят все, – и отец, пожалуй, был доволен. Хотя театром интересовался по-прежнему и дружил с режиссером, но понимал, что это все же не то – нужно что-то более близкое его заводному характеру. Он снова поступил в институтский ансамбль и теперь частенько по вечерам пропадал на репетициях. Там и схватил себе девчонку, звали Вера. Простая, чистенькая и незамысловатая. Схватил на танцах, курса на два моложе. Семейный бухгалтер, как потом прозвал ее Роберт. Его отец и мать, люди чопорные, были явно недовольны. И не только ее простоватостью – они считали, что парню, не сделавшему карьеры, даже в двадцать четыре – двадцать пять жениться рано. Упрямый Роберт женился: надоело бегать по потаскушкам. Тем более, не в пример другим телкам, Вера сексуально удовлетворяла его по всем статьям…

С разницей в год родились двое. Старшая Эльмира, младший – Павел. Отец купил им кооперативную квартиру и тут Роберт понял, что надо крутиться. Где только не таскался: во Внешторге по продаже сельхозмашин, в кооперативах, еще в какой-то надежной организации занимался поездками за границу. От всего этого было тоскливо и нудно – взяток не брал, хотя деньги были: выручал, как всегда, отец.

Однажды с приятелем сидели в ресторане, и тот, вспомнив о режиссере, вдруг убежденно сказал:

– Хватит, как студент, жить на отцовские подачки…

Он предложил заняться шоу-бизнесом. Время хоть и смутное, перестроечное, но здесь «в мутной водичке можно и золотую рыбку поймать». Сам приятель не робел: он уже слетал в Сибирь и в каком-то городе, не то в Чите, не то в Иркутске, пустив пыль в глаза начальству своей весьма недурной наружностью и представившись выпускником ГИТИСА, отхватил жирный кусок, организовав театрально-концертное объединение «Сибирь». И хотя это, пожалуй, немного попахивало авантюрой, и Роберт не все одобрял в его действиях, предложение приятеля было заманчиво: чем черт не шутит!

Приятель заехал за ним на машине.

– Поехали.

– Куда?

– Как куда – становиться продюсером!

Роберт не поверил сам себе. Приятель отвез его за город, где в небольшом затрапезном клубе трезвонила малоизвестная рок-группа – «Машина любви».

– Я тебе скажу, ребята тут сговорчивые. Правда, их отовсюду гонят, в газетах иногда чушь о них несут несусветную – но ты-то на что!

Приятель напутственно похлопал Роберта по плечу и глухим шепотом сказал:

– Это теперь твое дело. Ты можешь сделать его прибыльным. – И он повернулся с загадочным лицом к сцене. – Главное, Роберт, иметь в этом деле хорошего поводыря. Наш режиссер в этом мастак. Но в него тоже надо вложить. Знать ноу-хау! Чем больше вложишь в наставника, тем больше здесь заработаешь…

Вот так и остался Роберт в клубе с ребятами рок-группы. Для «Машины любви» клуб не годился. Искал другую крышу и нашел ее в той же надежной организации. Год-два мотался, как чумной: гастроли, гастроли и афиши, афиши… Сумел пробить рок-группу в хит-парад. Сами собой появились нужные знакомства, и он поехал в Одессу. Там-то и подвернулся Роберту красавчик – вроде как из местной киностудии. Он легко уговорил утомленного гастролями Роберта заняться подпольным бизнесом.

Роберт мечтал о размахе. Для этого нужны были большие деньги. По стране тем временем по-вольному набирали силу торговые кооперативы, множилось видеопиратство и прокат, фиолетовое мерцание «видаков» затопило подвалы городов. Уже шла порнография под видом крутой эротики. Не бросив рок-группу, хотя и остыв к ней, Роберт с головой окунулся в новое дело: профессиональные переводчики с прищепками на носу озвучивали западную эротику, а одесситы выручали в полном смысле русской порнухой, которая снималась ими же на самодеятельной студии.

Была четко налажена клиентура и продажа. Роберт поражался тому, как быстро и просто пошло дело и потекли деньги…

Вскоре красавчик из Одессы сам приехал в Москву. Он зондировал почву… А нельзя ли запустить фильмы – для Запада, конечно, где был бы детский секс? На Западе шел шквал удовольствий с детьми: с девочками и мальчиками.

Роберт согласился: среди туристов уже нашлись клиенты, и товар пошел ходко…

Нужна была новая «крыша». Надежная «крыша». И Роберт вскоре ее нашел в фирме «Олимпия», которая организовывала конкурсы на лучшую фотомодель.

О Московском «спруте» заговорили в годы горбачевской перестройки. Шумные уголовные процессы над торговой мафией поражали воображение. Директор Елисеевского гастронома Соколов, начальник Московского управления торговли Трегубов, директор Дзержинской районной плодоовощной базы Амбарцумян – тузы московской торговли – были спешно расстреляны, словно для того, чтобы как можно скорее унесли в могилу свои и чужие тайны.

По Москве с удивлением и любопытством повторяли не всем по-настоящему знакомое слово «мафия».

Раньше даже среди образованных людей считалось, что мафия – это где-то там, за бугром, в Америке… В крайнем случае в Италии, но уж никак не здесь, в самой Москве!

Конечно, истинное, хотя и смутное, понятие о мафии в страну пришло потом, вместе с итальянскими фильмами, шедшими по телевизору. И хотя целый век мафия являлась излюбленной темой прессы, мало кто из русских воспринимал ее для себя серьезно.

Мафия, возможно, происходит от «мафаль» – собрание, встреча многих людей, или от «мафиас» – охрана, защита… Но все сходятся на том, что мафия – это дочь Сицилии, контробщество, которое противопоставляет себя официальной власти. Преступная организация, как чума, расползлась по свету, властно обосновавшись поначалу в Америке, а затем уж…

О мафиозной организованности в стране не говорили. Она складывалась медленно, исподволь, порой вызывая недоумение у властей. Затяжной инкубационный период болезни шел скрыто, почти не выявляя себя. Хотя уже сама жизнь сигналила…

В Москве, как говорят, она обозначилась где-то в 1965 году, в послехрущевский год, когда милиция была сориентирована на мелких спекулянтов и «несунов». Своеобразный нейтралитет правоохранительных органов к высокопоставленным должностным лицам сразу сказался на общественных отношениях. Уже к началу семидесятых предприимчивые дельцы обзавелись своими людьми во многих вышестоящих государственных учреждениях Москвы.

В ход как никогда пошли «связи». Они, конечно, обеспечивались натурой. Подарки, угощения, услуга, приобретение заморских вещей.

К восьмидесятым годам эта система работала уже вовсю. Вся хозяйственная деятельность практически строилась на личных и глубоких взаимоотношениях. Между Москвой и периферией стали курсировать особые гонцы – перевозчики взяток. В гостиницах, ресторанах, загородных дачах и финских банях шли бесконечные любвеобильные кутежи.

Деньги или «проигрывались» в карты, или преподносились в сберкнижках на предъявителя… И, конечно, презент, презент…

Но «производство денег» было отделено от могущественных покровителей. Те тщательно укрывались и выказывали себя полностью лишь через телефонное право.

Деньги шли наверх, а «верха» оберегали складывающуюся систему. Знаменитый директор Елисеевского магазина расстрелян. Но после его смерти стало известно, что в закрытом кабинете днем и ночью был накрыт стол для его величества всесильного первого заместителя министра МВД…

Отечественная мафия зарождалась иными путями, чем на Западе. У нее свои дороги… Взрыв мафиозной преступности произошел в горбачевские времена, после «кооперативной» свободы. Перестройка открыла шлюзы – еще вчера «рэкет» и «мафия» были лишь экзотическими словами, сегодня они наводят ужас.

Организованная преступность становится политической силой. Но ко всему привыкают. И к тому, что избирательные комиссии обнаруживали среди депутатов рецидивистов, и к тому, что «воры в законе» командовали жизнью…

Роберт относился к разговорам о мафии снисходительно: ну что же, все хотят жить. Сам он брал пример с Остапа Бендера – в теперешней предпринимательской деятельности выживают акулы, и даже под звон бокалов, в настроении Роберт нередко говорил о своей мечте поставить великому комбинатору памятник в Москве.

Своего театрального приятеля он тоже считал Остапом Бендером, но без головы. Распродав билеты на «Интер-шоу», тот жил в фирме «Сибирь» припеваючи: ему нравился круг красивых артистических мальчиков и рестораны, телохранители и машины последних японских моделей… Прокутив около четырехсот тысяч за пять месяцев (надо было еще умудриться!), он слал из предварительного заключения плаксивые телеграммы режиссеру.

– Новое поколение выбирает деньги, – резюмировал Роберт, пряча в глазах усмешку. – Деньги и зрелища…

У самого Роберта дела разворачивались более удачно. Фирма «Олимпия» стала надежной крышей. Россия, вчера еще крайне целомудренная, сегодня словно забыла об нравственности: ансамбль Советской армии сопровождал маршевой музыкой настоящий стриптиз! Девочки от пятнадцати и женщины до сорока пяти оспаривали различные титулы – «Мисс бюст», «Мисс ноги»…

Отбирались наиболее очаровательные и, может быть, бесстыжие. Даже Роберт, уже привыкший к обнаженной женской натуре, не сдерживал улыбки, когда кое-кто из фотонатурщиц едва прикрывал самое интимное место каким-нибудь клочком красной бумаги, вырезанным ножницами в виде сердечка или солнышка… Фотографии обнаженных претенденток на «корону» отправляли за рубеж, не брезгуя и публичными домами… Собственно, публичные дома были предпочтительнее.

Девушки не отказывались. Только бы попасть за границу.

Обычно, отбирая новеньких, Роберт как главный художественный руководитель не стеснялся и многозначительно спрашивал:

– Какая страна вас привлекает?

Девушки расцветали, словно подхлестнутые скрытым доселе чувством.

– Не отказалась бы от Франции… Согласна на Германию… Мне все равно, за марки или доллары.

«Товар» был удачливый, и фирма набирала обороты. Правда, иногда фирма занималась операциями, ей не свойственными…

Сам Роберт с особо доверенным Костей Греком ездил в Дрогобыч, небольшой городок в Прикарпатье. В стране на компьютеры голод… Польский караван контрабандистов обычно встречался на лесных дорогах Карпат с кишиневскими или дрогобычевскими машинами. И поляки, и перекупщики всегда точно знали место встречи. Компьютеры ночью быстро перегружались из кузова в кузов… Покупали у поляков недорого, за каких-нибудь 30–40 тысяч. Ну еще комиссионные дрогобычевским… Все равно окупалось с лихвой.

Одно лето Роберт отдыхал в Кишиневе. Почти в центре города, в живописной окрестности городского парка, на зеленом холме возвышался коттедж с остроконечной черепичной крышей, мансардой и резными балконами. Хозяину дома крупно повезло: гостиные, спальни, зимний сад, кабинет, бильярдная. Видеотехника – исключительно «панасоник». Мебель – финская: и серванты, и стенки, и спальные гарнитуры… Здесь было все, что можно было увидеть только на выставке. Роберт восхищался искренне: раньше за такое давали пять-шесть номиналов, а сейчас…

Другое лето Роберт провел в Дрогобыче. Заодно попил трускавецкую водичку. Но здесь было победнее. Правда, здесь и размах другой.

Дома у Роберта, впрочем, было не хуже, чем у других «деловых людей» его ранга. Две шикарные квартиры в Москве, одна – в Питере. Имел он жилплощадь и под Москвой, на всякий случай, – там жили нужные друзья и любовницы. Со счета фирмы были переведены деньги в четыре московских ресторана, потому семья могла там завтракать, обедать и ужинать. Если хотелось чего-то домашнего, покупали на рынке и за валюту.

Роберт любил чувствовать, как приятно его женщинам ходить по рынку с хорошим кошельком.

Еще был каменный дом под Сочи, даже два, куда Роберт ездил редко, зато дети с друзьями любили бывать там. Сам старался больше в Швецию или в Италию, хотя считал, что с деньгами в совдепе можно жить куда шире и небрежней: здесь за деньги продадут и себя, и маму родную, чего не увидишь на Западе. Развелось такое холуйство, что Роберт, кривя губы, иногда ужасался этой продажности: даже из близкого окружения он мог положиться на считанных людей.

Беспокоила Роберта дочка. Эльмира пошла не в мать. Эльмире, как и отцу, нужно раздолье. Глупая, конечно. Не знает, что почем. А зачем знать? Все же она его дочь! Если он занимался музыкой, рок-группами и даже теннисом, она – фарцовкой и сексом. Да и какая баба не живет сексом, если создана для этого природой? Фарцовка – так, баловство, зараза всего ее поколения… И все же надо держать в руках, «дашь волю – принесет в подоле». Он лазил по ее шкафам и не раз натыкался на презервативы. Молодежь пошла ученая…

Роберт в узком кругу любил шутить:

– Надо будет – затоплю всю Москву «левой» водкой.

И топил… Как ни странно, наказать по нынешним законам нельзя. Можно так ловко провернуть продажу и взять сверху два-три миллиона и больше, но по закону нельзя изъять незаконные миллионы. Старый криминал. Здесь уже не подходил, так как практически не осталось товаров, чья розничная цена регулировалась бы государством.

А купить какого-нибудь «неприступного» чиновника – раз плюнуть. У Роберта это называлось «связью с общественностью», и на этом поприще у него работала специальная группа: он знал прекрасно, что делается в милиции и чем дышит на этот день прокуратура. Недаром же до двух третей своих доходов он отдавал на взятки коррумпированным аппаратчикам…

Доном Робертом Роберт Архипович стал не сразу. Все эти годы шла борьба за выживание, в которой он нашел свое место. Здесь нравы были жестокие. Здесь нужен был не просто мозговитый босс, но и ловкий вожак, способный постоять за себя на рынке. Московские мафиозные кланы – торговые, уголовные или номенклатурные – были построены по разным чертежам, но принципы для всех были одни: начисто лишенная бюрократических связок четкая структура, необходимая для сохранения сферы влияния. Надо было «держать форму». Как только клан «заедался», он терял мобильность и погибал в конкурентной борьбе.

Роберт Архипович сумел подавить соперников: кого-то заставил подчиниться своей силе, кого-то – войти в долю. Так он стал доном Робертом. И не просто доном Робертом, а Пантерой. Он был гибким и хищным. Мягко, кошачьей поступью он мог долго идти по следу и, притаившись, неожиданно в прыжке достать добычу… Пантера-Роберт не упускал удачного случая, и те, кому надо было, хорошо понимали его силу: с доном Робертом не шутят.

13

Жена дона Роберта была спокойной женщиной. Ее уравновешенность помогала в доме сдерживать страсти. Характеры отца и детей были явно разные; часто, не уступая друг другу, они создавали в семье напряжение.

Вера Георгиевна в таких случаях сокрушенно говаривала:

– Когда в доме малые дети – это базар. А когда в доме взрослые дети, да еще и отец-ребенок – это уже дикий рынок… Одним словом, в нашем доме рыночные отношения.

Дон Роберт, действительно, дома часто бывал капризным, сварливым и каким-то по-детски беспомощным. Трудно было даже поверить, что в других обстоятельствах этот «ребенок» был воротилой и сильной личностью, о которой в иных кругах говорили с трепетом.

Но дети перед отцом не трепетали. Они были так же капризны и настойчивы в своих желаниях, стараясь при первой возможности его провести и обмануть, что, когда открывалось, сильно обижало Роберта.

– Но ведь я им ничего плохого не желаю!

Вот и сегодня, оставшись наедине с женой, Роберт жаловался на Павла, считая, что он подвел отца.

– Он же бездельник. На носу – экзамены, а он… Верунчик, удивляюсь твоему равнодушию! Он же не поступит на юрфак. Да-да, не поступит… Там ведь таких дураков уйма – а если уйма, то ему не пройти. Он думает, что у меня в Университет есть входная карточка…

Роберт горячо, взволнованно крутился по кухне.

– Нет, мой сын поступит без блата. Это говорю я, его отец.

Вера Георгиевна спокойно, улыбчиво выслушала монолог мужа.

– Тебе кофе? – Налив в маленькие чашечки кофе со сливками, любимое Робертом, она так же спокойно подвинула ему табурет.

– Садись и успокойся. Он все же мальчишка неплохой. Но ты сам ведешь себя по отношению к нему неправильно.

– Верунчик! Ты меня обижаешь…

– Вчера ты ему запретил выходить из дому. Он и не выходил, даже занимался иностранным. Но он попросил у тебя деньги – и ты их ему дал. Его и сдуло как ветром.

– Верунчик, это же мои дети. Я их люблю. Конечно, балую. Тут виноват, поступаю часто глупо… Но как отвяжешься, когда они так просят!

– Что ты делаешь, когда просят твои клиенты?

– Ну, то клиенты…

– Нет, Роберт, ты неисправим. Ты мне испортил девчонку, теперь взялся за сына.

Роберт обидчиво хмыкнул, потупив глаза.

– Вот так всегда, когда надо решить дело… Но и ты тоже мать! Надо заниматься не только посиделками, но и сыном. Тем более он у тебя один.

Еще раз хмыкнув, Роберт встал из-за стола обиженный.

– Ладно, поговорим потом. Я сейчас тороплюсь в офис.

Роберт соврал жене: он ехал на встречу с правой рукой «Горбатого» – Игорем Александровичем Столыпиным. С тем самым Столыпиным, от которого звонил Ахмет Борисович, адвокат фирмы.

Встречу назначили в ресторане «Золотой дракон» на Большой Марьинской. Это был второй ресторан из серии трех уютных «Драконов» китайской кухни, которые открылись в Москве. И хотя кухня в них одинаковая, равно как и «космические» цены, но дону Роберту здесь импонировала публика: сюда часто заглядывали разные популярные личности: журналисты, музыканты, артисты.

Дон Роберт чувствовал себя на высоте, к ним причастным, когда видел рядом за столиками Андрея Макаревича или Сашу Любимова с телевидения. Обожал он подобную публику с телячьей страстью, и в этом обожании проглядывала его собственная тоска по творчеству: а ведь мог бы…

Конечно, в «Драконе» изумительно кормили – утка по-пекински, например, готовилась более суток… Повара здесь «полиглоты технологий» – жарили при разных температурах, употребляя точное, только им известное количество жира и масла. Вкуснота невероятная – рай для гурманов.

Для встречи со Столыпиным адвокат Ахмет Борисович заказал блюдо под названием «Борьба дракона с тигром». Готовилось оно из трех видов ядовитых змей, дикой кошки и более двадцати видов пряностей. А гарниром служили листья лимонного дерева и лепестки хризантемы.

Дон Роберт посмеивался – такая дрянь, что без коньячка и в рот не пойдет, но для такого гостя… разумеется, шарм!

Столыпин – плечистый мужчина внушительной наружности с крупными запоминающимися чертами; глаза большие, серые, от коньяка легко теплились.

– Роберт Архипович, мы ведь заочно великолепно знаем друг друга и душевно расположены. – Кашлянул, повел серыми цепкими глазами по залу. – Мой хозяин славный человек, но сейчас в некоторой растерянности. Дрянно, конечно, получилось, но что поделаешь – жизнь! Думаю, Ахмет Борисович ввел вас в курс дела. Что мы будем прощупывать друг друга? Сразу на откровенность – это и есть гарантия добрым отношениям…

Дон Роберт, конечно, о делах «Горбатого» знал многое: недавно в лефортовскую тюрьму попала самая влиятельная дама из торговли. Она была напрямую связана с замминистра Сомовым. Хотя Сомов внешне особенно не переживал, но все же: была некоторая неприятность…

Но дон Роберт сделал вид, что он, собственно, ничего не знает; да и Столыпин особо не распространялся. Он шел издалека, нажимая главным образом на то, что в теперешнем смутном времени нормальный человек потерял себя, стал маленьким… И только бизнес может восстановить его душевную силу. Но какой там уж бизнес, когда рубль «деревянный». Потому-то теперь все смотрят на доллар…

Столыпин считал, что придет время, когда теневая экономика окажет услугу стране. Без нее все пропадет за копейку. Именно эти скрытые деньги дадут стране процветание. Так было повсюду, когда выходили из кризиса. И во вчерашней Америке…

Дон Роберт в какой-то мере был согласен со Столыпиным. Хотя Столыпин – ловкач, ловко брал на крючок политику!

Впрочем, о теневой экономике трезвонили много. С экранов телевизоров бомбили политикой: теневая экономика, мол, имела прямое отношение к погромам в Новом Узене, Фергане и, конечно, к событиям в Нагорном Карабахе…

Однако судебные дела над дельцами коррумпированного мира стали редкостью. Дон Роберт понимал, конечно, что это совсем не от того, что не стало взяток и преступлений в сфере экономики.

Просто пошумели – и хватит… Пропагандистская свистопляска захлебнулась по чьей-то воле. Номенклатура, видимо, что-то поняла или для себя что-то придумала.

Не зря же кое-кто из политических лидеров вдруг заговорил о теневой экономике как о шансе экономической стабилизации. Мол, с отмывкой сомнительных денег нужно примириться. Это объективная реальность времени, из нее к рынку не придешь, нет капитала. И хватит вешать лапшу на уши. Рынок без капитала не бывает, а капитала в стране, кроме партийного, номенклатурного и мафиозного, не бывает. Так что лучше эти отмытые деньги вложить в производство, чем потерять их…

Жизнь менялась на глазах. Правда, милиция, как и прежде, ловила насильников, рэкетиров и наркоманов.

Зато подпольные финансовые воротилы вроде Сомова ощущали почву.

Отпевая маленькими глотками коньяк, дон Роберт вглядывался в моложавое лицо Столыпина. Разве лишь под глазами тонкая сетка аккуратных морщин. Впрочем, они придавали лицу некоторое благородство.

Столыпин неожиданно заговорил о несметных запасах оружия, совершенно теперь не нужных стране. Намекнув на военных друзей Сомова, он дал понять, что на этом можно сделать большой бизнес, если наладить продажу некоторого оружия в арабские и другие конфликтные районы. Сейчас это модно, если даже на Западе пытаются сами распродавать советское оружие бывшей Восточной Германии.

Дон Роберт внимательно слушал, чуть-чуть прищурив глаза.

Сомову нужна надежная «крыша». Но почему понадобился он и его фирма? Разве нет других, более пижонистых… и, может быть, более надежных?

Столыпин словно прочитал его мысли. Он заулыбался, с ласковой миной приблизился к дону Роберту.

– Я хотел развеять некоторые сомнения. Ваш экспорт красоток великолепен. Обожаю хорошенькое дельце. К тому же лучшего прикрытия, чем девочки, в этом мире не найдешь. Как говорят, красота спасет мир. – Он смущенно кашлянул. – Тем более у вас за бугром отлаженные связи. Я понимаю, наш бизнес и сложен, и щекотлив, но ведь мы предложим и нормальную долю.

– Надо подумать, – жестко заметил дон Роберт. – Сами понимаете, надо подумать… Игорь?..

– Игорь Александрович.

– Господин Столыпин, к тому же надо кое-что и взвесить. Дело опасное и для меня новое. Девочки – спокойнее, а тут нет-нет, да и будет мучать бессонница. А я люблю спать спокойно.

– Не волнуйтесь, Роберт Архипович, все будет в ажуре… Мы удачливые люди.

– И все же я люблю спать спокойно.

Дон Роберт был великодушен и проводил Столыпина до машины. Распрощались тепло и дружески.

Оставшись наедине с Ахметом Борисовичем, дон Роберт стоял какое-то время в задумчивости.

– Что скажешь, старик?

Ахмет Борисович пожал плечами. Дон Роберт, зевнув, устало положил руку на его плечо.

– Ты прав, это предложение еще следует хорошенько обмозговать. Есть ли смысл сейчас в это ввязываться…

14

Аэробика привлекала Роберта. Она пришла с Запада и быстро завоевывала российское пространство. О ней были разного мнения. Но одно определение телеинститута из Южной Калифорнии его поразило своей дальновидностью: возможно, аэробика хороша для талии, но она слишком вредно влияет на разум и мораль; она вырабатывает у женщин пассивность и формирует их как сексуальный объект.

Роберт сразу понял смысл будущего аэробики – она быстро трансформируется в сексуальный бизнес. Он даже не ожидал, что так окажется прав.

Отгремели фанфары конкурса «Московская красавица». Маша Калинина, поцеловав перед телекамерой подарок – часики с бриллиантами фирмы «Ив Сен-Лоран», уже собиралась в ФРГ – там в русском сарафане она должна была стать «Принцессой».

Подобно девятому валу, надвигался новый суперконкурс с участием экспертов из-за океана под патронажем капитанов московской киноиндустрии…

Конкурсы, как грибы, расползались по городам. Баку, Одесса, Тбилиси и Вильнюс… Пока газеты спорили о красоте и критериях прекрасного, доморощенные менеджеры дегустировали «красавиц» весьма просто: груди, ножки, зад… Механизм был убедителен – сексуальность.

Не поняв сущности конкурсов, техника которых уже была отработана, мамаши и их дочки толпились у дверей просмотровых залов. Все мечтали блистать. Все хотели поймать свою жар-птицу…

И вот десятиклассница Синтия стала «Мисс Рига». Координатор фонда «Мисс Полония» тут же предложил ей поездку в Париж и Нью-Йорк. Но Синтия отказалась, так как в предложенных условиях Ежи Хмелевского было нечто такое, что ее шокировало, а посему она удовольствовалась турне по старинным городам Польши и приемом в клубе «Черный кот» гостиницы «Виктория», самой престижной и дорогой в Варшаве.

Тем временем все шло ближе к делу. Девушки, проклиная целомудрие, рвались к короне, уверенные в том, что за ней – шикарная жизнь…

В быту уже вырабатывались определенные нормы: к прелести юного тела нужно еще и умение ориентироваться в мужских интересах… Вовремя отдаться нужному человеку.

Теперь конкурсанток отправляли в рекламные турне. К опыту фотонатурщиц прибавлялся опыт выступлений в кабаре, где стриптиз услаждал публику. Жизнь опережала время. За стриптиз в постели платили больше и даже в долларах. Секс-десанты коммерческих фирм заполонили Европу… Деньги качали, как нефть. Бедные девушки – «красотки», обманутые конкурсами и измученные новой работой, весьма скоро становились обычными валютными или дешевыми гостиничными проститутками. Так завершился один виток процесса, начатый аэробикой…

Дон Роберт дочку любил. И Эльмира это хорошо использовала в своих целях. Он ей все прощал, а что еще надо было: главное, папочку держать в руках.

Иногда она все же выводила его из равновесия. И тогда дон Роберт мог дуться на дочку неделями.

Эти дни он был обижен на нее и, конечно, дулся. Началось все со слов, брошенных ею за обедом.

– Знаешь, па, у нас в Университете готовится конкурс на «Мисс Университета».

– Ну и что, – лениво откликнулся отец, отхлебывая суп с гренками, одно из своих любимых блюд.

– Как что! Я решила себя попробовать.

– Не разрешаю, – беззлобно, но жестко, не отрывая голову от тарелки, сказал дон Роберт.

– А где я еще могу показать свой шикарный купальник, который подарил ты, как не там? Или ты считаешь, что у меня фигура не та, мордашкой не вышла… – Эльмира так разошлась и так закипела, словно ее подхлестнул дьявол. – Можно подумать, псевдокрасавицы, которых ты отбираешь на своих конкурсах, цвет Европы… Секс-бомбы: пошире колхозный зад, покрепче груди…

– Все, разговор окончен, – решительным тоном заявил отец и, встав из-за стола, добавил: – И не вздумай на этот раз ослушаться.

Эльмира, покрывшись капельками пота, резко бросила ложку в тарелку и заплакала. Отец с безразличием вышел из столовой, хотя ему не так уж все было безразлично. Эльмира и не подозревала, что отец знал о ней больше, чем она предполагала. Однажды он случайно полез в шкаф и, не ведая, наткнулся на ее фотографии, на те самые, которые потом спрятал от греха подальше Павел. Дон Роберт, увидев все прелести эльмириных забав, на первый момент остолбенел, разглядывая дочку в столь неприглядном виде. Телка! Он хотел было разорвать их. Но, почесав переносицу, положил их на место как ни в чем не бывало.

Через день, терзаемый совестью, он опять заглянул в шкаф, но фотографии исчезли: припрятала, стерва!

Он долго думал, кому поручить это щекотливое дело. И решился наконец – адвокату Ахмету Борисовичу.

– Это же не Университет Лумумбы – это дом терпимости! И неудивительно, – заметил, жалуясь, дон Роберт, исподлобья взглядывая на все понимающего адвоката. – Узнай, что и как, что у них там за малина?

Ахмет Борисович внимательно и терпеливо выслушал дона Роберта и, лишний раз не раздражая шефа расспросами, удалился. Впрочем, дон Роберт знал, что в этом смысле Ахмет Борисович дока.

И именно сегодня Ахмет Борисович напомнил о дочке – стоило бы поговорить…

Дон Роберт находился в кабинете офиса и рассматривал гороскоп – «В третьей декаде у Весов появится желание поделиться своим мировосприятием и идеями с большим количеством людей, написать обращение, воззвание, статью, книгу или заявить о себе еще в какой-нибудь форме…»

Задумался: врут безбожно, а тут вроде есть какое-то зерно. Гороскоп словно подпитывал его мысли…

Ахмет Борисович задерживался, и это как-то усиливало нетерпение дона Роберта: несмотря на то что уже многое о дочке было ему известно, тем не менее хотелось узнать что-то более весомое, он верил, что Ахмет Борисович наверняка раскопал что-то такое, чего лучше бы ему и не знать. Потому, когда наконец-то пришел Ахмет Борисович, нетерпение дона Роберта было на пределе…

Но он выжидательно молчал.

– Как всякая девочка из элиты, – совершенно спокойно и небрежно заметил Ахмет Борисович, начиная свой рассказ…

Эльмира имела сексуальные отношения не только с Джоном. Частенько в общежитии Университета в комнате земляков собирались арабы. Устраивали вроде вечеринки… Шесть-семь сексуально приятных ребят и две подружки. Выпив, раздевались, танцевали в чем мать родила и, конечно, пропускали их по очереди… В экстазе девочки орали, плакали и даже царапались, как все женщины, когда необузданная страсть завладевала всем их существом! Ничего особенного. Иногда разрядка наступала в романтическом минете…

Дон Роберт брезгливо морщился, прикасаясь холодными губами к рюмке с коньяком. Неприятно было слушать что-то подобное о дочери, которую он так сильно и властно любил, но, что делать, жизнь есть жизнь, как любил говорить он сам – от нее ведь не убежишь, потому и принимай все в реальности.

Выслушав Ахмета Борисовича, он, безнадежно махнув рукой, тихо промолвил:

– Скажу по совести, не дюже хорошо. А что делать?

– Да ничего не делать, – пожал плечами Ахмет Борисович. – Перебесится, все станет на свое место. У этого секса нет криминала. Это скорее любопытство, шальная страсть «периода экспериментации».

Дон Роберт беззвучно засмеялся.

– Ты серьезно так думаешь?

– Всех в этом смысле матери рождают одинаковыми. – Чуть приметная улыбка тронула губы Ахмета Борисовича. – Мы привыкли к сексуальному аскетизму. Европа давно перешагнула это. В Англии, например, родители уверены в том, что дети должны перебеситься, чтобы запретный плод перестал травмировать душу. Мы запоздали с сексуальной революцией. Потому у нас – все особо, с русским сквознячком…

– Да, смысл в твоих словах есть. Но у тебя, наверно, существуют вещественные доказательства этой «экспериментации»?

– Конечно. – Ахмет Борисович протянул шефу видеокассету. – Дело в том, что богатые арабы любят кое-что пикантное запечатлеть на пленку, чтобы вспоминать потом приятное.

Дон Роберт покачал головой, растряхивая волосы, допил коньяк и возразил мягко, наставительно:

– Приятно, да только не отцу… Спасибо, Ахмет Борисович. Главное, чтобы эта «экспериментация» не затянулась.

И они, переглянувшись, перешли на другую тему. Говорили о предстоящем конкурсе красоты… В воздухе витали уже новые «мисс» – «Мисс-шоу эротики». Дон Роберт гордился своим новым изобретением.

Конкурсы развивались по восходящей… Еще недавно о стриптизах говорили с оглядкой, а теперь это было как само собой разумеющееся – специалисты даже утверждали, что ресторанное шоу без стриптиза – все равно что хорошо приготовленная закуска без приправы…

Красота становилась символом секса, и теперь, казалось, еще немного – и стриптиз перекочует на сцену конкурсов. «Мисс-шоу эротика», пожалуй, была первой ступенькой к этому. Дон Роберт был уверен – дело лишь за временем…

Во Дворце культуры, где проходили репетиции нового разрекламированного конкурса красоты, было, как всегда, суматошно и по-глупому шумно. За несколько дней тренировок девушкам осточертели красные купальники. Собственные тела, еще вчера великолепные в зеркалах, становились ненавистными – душа устала от назойливых мужских ощупываний глазами, от надоедливых любезностей, от всего, чем их здесь пичкали дотошные, хваткие режиссеры.

Красотки вставали полседьмого, с девяти утра и до семи вечера все репетиции на каблуках. Ноги становились деревянными, а тело вместо того, чтобы быть гибким и притягательным, едва подчинялось хозяйке.

После семи коктейль. Можно как-то расслабиться и выслушать наставление шефа. Дон Роберт на девушек действовал прежде всего своей импозантной внешностью. Артистически густая шевелюра, кое-где чуть тронутая сединой. На загорелом лице огромные агатовые глаза, сияющие блеском – все это заметно возбуждало красоток. Тем более они понимали, что именно от него зависела судьба…

Дон Роберт вел себя как поклонник, словно «снимал» девочек, как это делали в зале неизвестно откуда нахлынувшие продюсеры.

– Господи, – говорил он сладким голосом, – если бы вы понимали… Красота – это ведь дар божий! Как петь, рисовать, играть на сцене. Это талант, который не каждой дан по ее заслугам. Мама и папа бесплатно постарались. А как мы относимся? Как к чужому добру. Нет, девочки, не похвально!

Дон Роберт знал своих красоток, как опытные наездники знают своих лошадей. Он понимал душой, какой это товар – а к дорогому товару надо относиться осторожно, чтобы не повредить его.

Раньше в России нередко красоток звали стервами, конечно, за их стервозный характер. Да и сейчас, наблюдая за ними, дон Роберт видел не что иное, как парад кошечек, не очень умненьких и образованных, зато сногсшибательно красивых. Они бесконечно жаловались друг на друга, но еще вели себя достойно – и мягкие лапки, и бесшумная походка, и бархатный взгляд… Но дона Роберта не провести: в накале конкурса они зверели и были похожи на тигриц, тоже из кошачьей породы. И все та же любезность. Ловкая и хитрая женщина именно любезностью ставит на место соперниц. Потому говорить о честности между кошками не приходилось, и дон Роберт с ухмылкой иногда сам распалял эту стервозность: считал, что это хорошо двигает мотивацию и создает конкуренцию среди девчонок, заставляя выкладываться на все сто.

Среди конкурсанток немало четырнадцати-шестнадцатилетних девочек. Еще наивные доверчивые глаза. Хрупкие, не сложившиеся полностью фигуры. Они обаятельны, эти девочки, похожие на смазливых мальчиков, простодушны, и к ним тянет…

Дон Роберт из многих выделил одну. Лариса сидела в фойе прямо на полу, забыв про парчовое платье, и смотрела кругом усталыми, слезливыми глазами.

Он подошел к ней с обворожительной улыбкой хозяина.

– О чем ты думаешь, выходя на сцену?

– Ни о чем. Мне теперь все равно. Ноги отваливаются.

– Ну а все же?

– О том, что на свете я – единственная женщина.

Ларису он выделил неспроста: на нее у него были свои планы. Он видел ее будущее, предназначенное для него, но пока это была еще тайна. Лариса капризна, любопытна и жалостлива. Она еще не кошка, а значит, еще и не стерва – она подрастающая кошка, но когти у нее уже острые. Дон Роберт дал понять ей свою заинтересованность, она не могла не оценить этого. Она уже сидела у него на коленях в офисе и пила с ним шампанское, дальше он не шел…

В этой пряной и глупой жизненной игре она верила в свою звезду, и, пожалуй, интерес дона Роберта ее поддерживал: ей снились призы и контракты. Она уже видела Варшаву, Берлин, Париж…

Роберт мог бы спокойно обеспечить ей победу. Для этого были свои способы в конкурсной комиссии – музыку заказывали те, кто платил деньги. Но делать Ларису победительницей не входило в его планы – она была нужна для другого, более важного для него, бизнеса.

Лариса заняла на конкурсе третье место. Для нее это был удар, хотя и небезнадежный. У девчонки, когда объявили результаты, тряслись руки, словно исполняли дьявольский танец, а фальшивые разноцветные камни в ее перстнях мерцали тусклым светом. Она медленно сжимала и разжимала кулаки, понимая свое плачевное состояние.

Роберт ее не утешал. Он смотрел влюбленными глазами, назвав комиссию «хамьем». Во всем, конечно, виноваты спонсоры: трудно понять, чем она им не подошла.

Он увез Ларису в офис. Страстно целовал там, не обращая внимания на отпечатки губной помады. Она была раздавлена обстоятельствами и спасение искала только в нем. Он поднес к ее деревянным, бледным губам свою руку, и она с забвением целовала эту большую, пухловатую ладонь, распаляясь в страсти. Он запросто раздел ее и положил на тахту – собственно, иного и не могло быть: дон Роберт редко когда упускал свою добычу.

15

Вся жизнь Сомова прошла в номенклатуре. С грубоватой внешностью – невысокий, коренастый, к тому же и сутуловатый, за что его и прозвали горбатым, он тем не менее отличался деликатными манерами – его, где бы он ни работал, в правительстве или в министерстве, уважали все: от шофера до самых мелких сотрудников отделов. Нет, говорили о нем, хоть и министр, но не барин… Одним словом, неноменклатурный был мужик, понимающий… И к тому же смелый. Как-то в приемную председателя Государственного комитета вошел молодой человек – одет так себе, неброско, потому помощник и не обратил на него внимания. Председателя на месте не было и молодой человек скромненько сидел в углу. Когда же тяжелой походкой в приемную вошел Сомов, посетитель быстро встал с диванчика и вплотную подошел к нему.

– Извините, пожалуйста, это вы устанавливаете цены на товары?

Сомов едва раскрыл рот, как перед его носом оказались дула здорового двуствольного самопала, который молодой человек тут же выхватил из хозяйственной сумки.

– Господи, – равнодушно сказал Сомов, – так ведь можно и застрелить.

Он ловко перехватил рукой дуло самопала и, обжигая молодого человека черными глазами гипнотизера, властно сказал:

– Убери пустую игрушку, пойдем ко мне в кабинет, там и разберемся… почем фунт изюма.

Молодой человек сник и, отдав хозяйственную сумку с самопалом вохровцу, вяло поплелся за Сомовым.

Целых полгода рассказывали в разных министерствах об этом случае. Такому, мол, и телохранитель не нужен…

Но чиновники рангом повыше смотрели на имидж Сомова иными глазами. Многие видели в нем не только простого, но и сильного, властного человека, способного прокручивать большие дела. А те, кто работал с ним непосредственно наверху и знал Сомова лично, понимали, как мог он спокойно обвести вокруг пальца почти всех.

Ведь были же скандалы почти на правительственном или даже на правительственном уровне, и всегда Сомов выходил сухим из воды. И нашумевшее дело министра рыбной промышленности, когда черную и красную икру в банках отправляли под видом кильки за бугор, и скрытое от людей дело командующего транспортной авиацией, когда военные самолеты превращались в контрабандные тайники… И где-то боком всегда был причастен Сомов. Правда, его понижали в должностях; иной раз казалось, гроза вот-вот разрядится над его головой – но тем не менее все обходилось благополучно, наступал светлый, а то и солнечный день, и Сомов снова шел вверх…

В эпоху перестройки Сомов не очень-то гремел фанфарами. Как человек дотошный и трезвый он сразу понял социальный смысл перемен: номенклатура решила разделить общегосударственное имущество между коррумпированными кланами номенклатуры. Став владельцами и совладельцами всех фабрик и заводов, мелких и больших, они в конце концов разрешали свой «социальный вопрос»… Нет, он не был согласен с тем, что номенклатура хочет обменять власть на собственность. А прибавить к власти настоящую частную собственность – вот это дело! «Социализм с человеческим лицом», когда собственность обретает своего конкретного хозяина.

Валерий Петрович Сомов мечтал о создании акционерного общества закрытого типа. Первым таким обществом, пожалуй, и оказался государственно-кооперативный концерн АНТ. Но сделки этого концерна вызвали политический скандал. Танки на платформах в Новороссийске. Танки за рубеж по липовым накладным… И напрасно потом доказывали, что это не так и что в недрах КГБ будто бы была сформирована группа для сбора компромата на концерн, – танковый скандал все разрушил… Сомов, входящий в эту структуру от правительства, отделался легким ушибом…

Себя он не считал святым человеком – и не хуже других понимал, что основные капиталы, определяющие сейчас развитие частного сектора, накоплены весьма сомнительными способами. Его это не удивляло: Валерий Петрович был уверен, что первоначальное накопление никогда и нигде не бывает иным. Воротилы современного бизнеса, нувориши, всегда находили лазейки для теневой экономики. Эти люди умели делать деньги. Делать деньги…

Сомова разбудил ночной звонок. С трудом сбрасывая сон, Валерий Петрович прошлепал к телефону. Звонил верный друг и референт Столыпин.

– Это ты, Игорь Александрович? С чего-то в полночь? – удивился Сомов.

– Арестовали Ангелину.

– «Маму»? Как арестовали? Ты чего-то, старик, напутал.

– Путаницы здесь нет. Все точно, отправили в Лефортово.

Сомов так и не нашелся что ответить, протянул что-то беззвучное, так как холодом свело губы, словно он оказался на сильном морозе.

Разрядил обстановку Столыпин:

– В этом мире происходит что-то страшное. Все рушится, Валерий Петрович. Но я надеюсь… на Бога.

Сомов заснуть уже не мог. Лезли отрывочные мысли, ненужные воспоминания…

Ангелина, ответственный работник аппарата торговли, была близким семейным другом Сомова. В своем кругу ее звали Мама. Валерий Петрович всегда, встречаясь с ней, шутил: без нашей мамы мы бы осиротели…

Вот он и осиротел.

Жизнь Мамы была под стать жизни Сомова. Сколько торговых бурь возникало в это смутное время, но Мама была уважаема и на месте. Сомов помнил, как однажды один сверхвлиятельный функционер решил было с ней разделаться. Кончилось тем, что он сам засел в круговую оборону – компромат посыпался на него, как из рога изобилия… Нет, непотопляема была наша Мама…

Конечно, лучше Сомова мало кто знал эту систему, когда деньги конвейером текли наверх: от продавца к завсекцией, от директора до торговых и контролирующих организаций и выше… Это даже не называлось взятками, скорее необходимая дань, без смазки которой не крутится ни один нужный механизм, объединенный емким словом «коррупция»… Эксперты Торгово-промышленной палаты снижали, например, кондицию импортной продукции (особенно яблоки, апельсины), что давало с каждого вагона добротный навар. Автомобили, мебель, магнитофоны и телевизоры… Все было в маминых руках.

Торговый мир – это глубинный подводный мир, населенный хищниками, куда редко проникали рыбы из других слоев; здесь таились источники многих крупных состояний и причины падения торговых звезд… Мама надежно была защищена от правосудия. Трудно было даже подумать о том, что кто-то способен дать санкцию на привлечение ее к уголовной ответственности.

Нахрапистая жизнь постепенно меняла свой облик, рядилась в демократию, и Мама в новых условиях выходила на легальный бизнес: товарная биржа, которую создавала она, сулила хорошую прибыль не только Сомову…

Но только вдруг где-то оборвалась цепочка. Мама в Лефортово, и следствие вели люди государственной безопасности. Сомов понимал, как это может отразиться на нем. Правда, он знал и Ангелину – тертая женщина. Она умела держать язык за зубами. Хотя бы потому, что он, Сомов, нужен ей завтра. Да и алиби у него надежное.

И все же он просил Столыпина держать «руку на пульсе». Впрочем, Мама, кажется, вела себя нормально. Значит, он не зря верил в ее достоинства. Потому и убежден был, что монаршие силы не дадут ей погибнуть – со дня на день он ждал, что этот инцидент разрешится как неприятное недоразумение…

16

Сомов любил баню.

– Паришься – не старишься, – говорил он лукаво и поднимал кверху большой палец – мол, баня – всем делам отставка!

Может быть, в силу своего возраста или положения Валерий Петрович уже давно забыл, когда бывал в ресторане… Баня для него стала не только душевным исцелением, но и рестораном, где собирались его близкие приятели и нужные люди; здесь, приняв щедрого жара, он, расслабляясь и потея за самоваром и коньячком, собственно, и решал все деловые вопросы. Видимо, баня располагала к откровению. Вот так, в чем мать родила, прикрывшись простыней, за чаепитием было куда приятнее рассуждать о жизни, о политике, и нужные разговоры возникали как-то сами собой, без натуги и искусственности.

Конечно, сомовская баня – это тебе не городская общага для всех. Особая, элитная, на закрытой правительственной даче или в пансионате для высокопоставленных чиновников. Там и пар, сдобренный пахучими травами, иной; там и коньяк марочный… Валерий Петрович всегда сам следил за температурой и влажностью. И хотя финские суховоздушные бани были модными, Сомов предпочитал русскую парную с веничком – хороший дубовый веничек, специально вымоченный в отваре, прекрасно нежил распаренное тело, давая неповторимый кайф.

Его давним приятелем по бане был генерал Винокуров, о котором Сомов отзывался коротко: генерал, который пьет вино и курит, имея в виду его фамилию, хотя генерал как раз-то и не курил.

Винокуров, с резким продолговатым лицом, в противоположность Сомову, был сухощавый и длинный, с клочковатыми волосами на тощей груди, с поджарым, как у собаки, животом и сильно развитыми ногами бегуна – своим спартанским видом он чем-то был похож на немецкого генерала Манштейна времен Отечественной войны. А по характеру генерал был страшный педант.

Генерал не меньше Сомова любил баню. Обычно и Сомов, и Винокуров специально к ней не готовились. Появлялась потребность встретиться без посторонних глаз, тотчас звонили друг другу, садились в машины – и ехали в баню. Там, как всегда, все было готово – чисто, уютно, обалденно!

Напарившись, с раскрасневшимся телом, обернутые прилипшей простыней, они садились в предбаннике, где их уже ждал накрытый стол. Здесь была закуска простая: копченая рыбка (ее страстно любил Сомов), вилочная капустка, грибочки прямо из банок и, конечно, икорка…

Выпив по рюмочке, добрели.

Узкие, цепкие глаза Сомова становились мягкими и менее назойливыми. Генерал же, откинувшись в кресле, вытягивал свои длинные ноги и, покусывая жесткие губы, молча ждал начала разговора.

На этот раз Сомов был шутлив и доверчив. Он в веселом тоне рассказал генералу о встрече Столыпина с доном Робертом…

– И цену себе набивает, и страхуется, подлец, – заключил он свое повествование. – Но такие акулы, как Роберт Архипович, добычу чувствуют за милю…

Генерал, не мигая глазами, засмеялся.

– Конечно, риск есть, как в любом брокерском деле. Но в основном это списанная и высвобождаемая военная техника и имущество. Так что нет смысла так уж беспокоиться. Мы позаботились, торговые операции пройдут безболезненно… Так ему надо было и сказать. Думаю, что здесь риска меньше, чем с наркотиками, которыми они небось наверняка занимаются или не против заняться.

– Да все ему объяснили! Не дурак же, соображает не хуже нас с тобою. Хотя… – Сомов откашлялся, нащупал вилкой капустку. – Хотя… если было бы что-то более подходящее, с ним не связался бы. Скользкая личность! Правда, Столыпин считает его более надежным. – Сомов тяжело вздохнул. – Но куда деваться… Как говорится, в один прекрасный вечер все выяснится.

Собственно, сделка, которую Сомов предложил дону Роберту, была детально проработана. Сбоев у него почти не бывало. Конфликтные точки бывшего Союза – Карабах и Молдова – им удачливо прослеживались, а запасы оружия, особенно стрелкового, накопившегося на складах разваливающейся армии, были беспредельны… Не говоря уж о складах в бывшей Восточной Германии, которые растаскивались предприимчивыми людьми неимоверно быстро. Сомов и Винокуров не хотели терять свой шанс: если не они, все равно кто-то…

«Кто-то» старался вовсю. Оружие текло по разным совершенно неожиданным каналам. Оружие продавалось за рубли. Оружие продавалось за доллары. Доллары, конечно, предпочтительнее. Сомов и Винокуров, обладая старыми возможностями и новыми связями, тем не менее для своего бизнеса оружием искали надежное прикрытие. Самой лучшей крышей, конечно, была бы какая-нибудь «культурная» фирма.

Фирма «Олимпия» подходила по многим параметрам. Она была сомнительна по своей сущности и невинна по имиджу, а потому могла стать главным филиалом их совместного «предприятия». Кроме того, мафиозная структура фирмы во главе с доном Робертом особенно привлекала Сомова – именно она способна была нелегально выйти на родственные структуры западного рынка… Оружие на флаконы духов – торговля им требует строжайшей тайны, и здесь импозантная фигура дона Роберта была бы особенно кстати.

Но Винокурова меньше всего волновала импозантность. Ему как человеку военному требовалось конкретное действие, а действия пока не было. Личного интереса дон Роберт тоже не проявлял.

– Так они, что хотят или не хотят? – Винокурова немного развезло, и он, впившись осоловелыми немигающими глазами в Сомова, требовал категорического ответа. – Они хотят?

Сомов вытер махровым полотенцем вспотевшее лицо, усмехнулся.

– Дай срок, все будет о’кей! Я их психологию знаю получше тебя. Здесь, брат, солдафонским наскоком не возьмешь! Конечно, потребуется как следует пошуровать…

Неожиданно Сомову передали, что его срочно требует к телефону Столыпин. Из нагрудного кармана банщика торчала антенна радиотелефона. Сомов взял трубку.

– Игорь Александрович, что-то срочное?

– Мама ведет себя непредсказуемо. Боюсь наломает дров.

– И это все? – невозмутимо выдавил из себя Сомов, но лицо его вытянулось и посерело. – Придется тебе с ней встретиться, как мы с тобой и говорили. Нельзя ли найти ниточку к следователям?.. По крайней мере, хотя Мама и женщина, но характер у нее всегда был мужской.

После разговора Сомов с минуту молчал, словно в забытьи. Винокуров его не тревожил, продолжая обильно закусывать. Валерий Петрович очнулся, взял себя в руки, с шутливой ноткой пробасил:

– А что, брат мой, может быть, нам в парную?!

17

Сомов не верил в американский миф о том, что чистильщик сапог способен стать миллионером. Даже при удачных обстоятельствах… Чистой воды миф рассчитан на наивных мечтателей. Но его можно, видимо, создать и, наверно, раздуть у нас. Конечно, по Сомову, каждый имеет право попробовать свои силы. Но только попробовать.

Сам Сомов не верил в пропагандистские мифы – он верил в подводные течения.

Гибкий и осведомленный чиновник, сумевший не потерять кресло в политических бурях, он прекрасно понимал механизмы возникновения денег в этой стране. Кооперативный бум дал возможность теневой экономике легализоваться. Шло бурное обогащение коммерческих структур, связанных с аппаратом. Возникли невидимые финансовые группы по типу западных – частные фирмы с миллиардами на счетах.

Бывший Союз был на мировом рынке огромной корпорацией. Внешняя торговля работала, возможно, хуже, чем ее партнеры, но на Запад потоком шла нефть… Номенклатура формальных прав на собственность не имела, но, имея «возможности», себя не забывала. В швейцарских банках появился «советский» капитал. Сколько их, нелегальных и неофициальных операций и сделок, о которых, может быть, никогда и никто не узнает…

Не зря же в Нью-Йорке, Лондоне, Париже круг брокерских посредников Союза был настолько узок, что эти фирмы без труда держали все серьезные деловые переговоры со страной в своих цепких руках.

Сомов не слепой: рыночной инфраструктуры нет. Есть лишь спекуляция и мошенничество. В такой ситуации деньги, скопленные в результате многолетнего господства в экономике, пойдут в оборот – верха скупят имущество, землю, ценные бумаги.

Ну чем хуже он?

Он должен иметь капитал, способный дать ему и власть, и экономические возможности…

Эти ночи Сомов плохо спал. Чтобы как-то заснуть, он ворочался, отгоняя назойливые мысли. Жена предлагала выпить таблетки. Валерий Петрович наотрез отказался. Химия, какая от нее польза!

Впрочем, именно ночью он прорабатывал многие мучившие его вопросы. В ночных мыслях он проворачивал ту или иную идею, разрабатывал планы реализации… До усталости мучился конверсией и приватизацией. Конечно, удачливо приватизироваться…

После утреннего кофе, – рано утром Сомов старался ничего не есть – он, дождавшись персональную машину, обычно уезжал в правительство. И уже потом, получив полную информацию, ехал к себе в министерство.

В машине, рядом с шофером, он, как всегда, просматривал «Известия» или лениво слушал сообщения радио. Это привычка давняя, и Сомов редко когда ей изменял.

А тут он сел на заднее сиденье, чувствуя, что голова тяжелая, не отошла от ночного бденья. Пожалел, что утром вместо кофе выпил чай… Чай, как подумал Сомов, на него действует слабо, сейчас бы крепкого кофейку или рюмочку коньяка…

На рюмочке коньяка он и отключился. Он не мог даже сообразить, откуда был страшный удар, сбоку или сзади – только всем напряженным телом он вырвался вперед, ударившись о переднее сиденье. Помятую «Волгу» развернуло и выбросило на тротуар. Когда Сомов вылез из машины, у него сильно кружилась голова.

Собиралась уличная толпа. Но главное – злополучная машина, ударившая в хвост, трусливо удрала. Оправившись от удара и оставив шофера на месте, Сомов взял такси – и не поехал в правительство. В министерстве он позвонил в городское ГАИ. Там пообещали во всем разобраться. У Сомова была дилемма: что это, случайная авария или?..

За этими размышлениями его и застал Столыпин. Разговор был о Маме. Столыпин вышел на следствие, но в прокуратуру пришли новые люди и там откровенно не обещали ничего хорошего…

Сомов несказанно был удивлен: что она – дура, что ли? Испугалась тюрьмы? Да разве здесь тюрьмой пахнет…

Дон Роберт тоже пока молчал, и это еще больше огорчало и беспокоило Сомова. Какой-то черный день… Посмотрел на календарь. Боже! Так и знал. Тринадцатое число.

Столыпин взглянул на наручные японские часы. Пора уезжать в тюрьму. Напоследок он вкратце рассказал об усилиях, которые приложил, чтобы попасть в Лефортово. Сомов угрюмо и удовлетворенно покачивал головой. Столыпин способен на многое, а значит, может что-то сделать…

В середине дня пришел генерал Винокуров с полковником инженерной службы. Поспорили о конверсии, которая развалила военно-промышленный комплекс. Сомов не предложил даже стакана чая с бутербродами, что с удовольствием делал, когда встречал гостей.

Позже он сам позвонил Винокурову. Позвонил просто так, хотелось снять нарастающее недовольство собой и какое-то недоброе предчувствие. До этого был звонок из правительства. Звонил высокопоставленный чиновник, который, не считаясь с положением Сомова, с ходу стал его отчитывать – мол, Сомов неправильно понимает политику «экономической стабилизации», которой верен кабинет президента, и потому впредь без его ведома Сомову лучше не высовываться.

Амбиции Сомова были задеты. Он зло выругался, обозвав молодого функционера выскочкой.

Он вспомнил, что, не поддержи он его в свою пору, и не было бы его в правительстве: каждый мнит себя стратегом…

Снизу, из вестибюля позвонил шофер, доложивший, что машина подана. Сомов, нахмуренный и жесткий, открыл ящик письменного стола. Достал пистолет и сунул его во внутренний карман пиджака.

18

Игорь Александрович Столыпин знавал Лефортово. Будучи студентом юридического факультета, он даже преддипломную практику следователя проходил здесь.

Лефортово – тюрьма особая. И дело она имела с элитой советского преступного мира – боссами международного наркобизнеса, контрабандистами, шпионами и торговцами оружием, высокими мздоимцами валютного ранга. Потому и пользовалась репутацией самой надежной тюрьмы – неподкупной, хоть взятку дай в двести тысяч долларов, и точно так же невозможно в ней было покончить жизнь самоубийством.

Тюрьма старинная, архитектура в стиле тюремного барокко. Узкие мостики у камер, слева и справа, затянутые стальной, добротной проволокой пролеты, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не бросился вниз. В общем, все здесь надежно и продумано.

Комфортабельная тюрьма. Здесь и обед не тюря и подается в эмалированных мисках и кружках с цветочками на эмали, здесь по коридорам ковровые дорожки и персонал отменно вежливый и обученный.

Из четырех тюремных этажей два верхних пустуют, камера на двоих, а то и на одного, так что народу преступного маловато.

Попасть к Маме в такую обитель трудновато, а простому смертному просто невозможно. Но Столыпин на то и юрист, чтобы знать ходы и выходы. В этом тюремном мире есть и свои отмычки, которые известны лишь тем, кому это положено по должности.

Столыпин же надеялся попасть к Маме в камеру, потому и появился в Лефортово не как юрист, а как журналист, оформленный солидной газетой, к тому же подключены были сверху нужные люди, без которых, как известно, в жизни не обойтись. Администрация СИЗО была заранее предупреждена, и майор, встретивший Столыпина, уверенно провел его к камере Мамы.

– Вот, – отрекомендовал майор. – С разрешения начальства. Журналист…

Мама удивленно и глуповато взглянула на Столыпина.

Столыпин молча обвел глазами камеру: вешалка, столик-тумбочка, полки. Собственный умывальник, санузел и постель, покрытая чистым бельем.

– Что же ты раскисла-то, – деланно улыбнулся Игорь Александрович – посадили бы в общую, где впихнуто десятка два уголовников, где грязь, вонь и мат… А здесь-то еще жить можно!

– Значит, корреспондент… Читала раньше эту газету. Ничего, хорошая газета. Любила она, как помню, писать про шпионов, растратчиков всяких…

– Нервы сдали? – спокойно продолжал Столыпин.

– От нервов здесь лекарства дефицитные. В наших простых аптеках их сроду не бывало. Так что успокоительные капли, как медовые пряники.

– Я, Сомов, мы все жалеем, что так случилось, – вкрадчиво, мягко сказал Игорь Александрович.

– Чего волноваться. Было, значит, такое указание. А раз было указание, вот и арестовали, – норовисто усмехнулась Мама. – Уж кто-то постарался.

Мама повела густыми бровями и широкооткрытыми бесцветными глазами вперлась в Столыпина.

– Как там Валерий Петрович, не болеет, все в банях парится? Он ведь любитель парной жизни.

Игорь Александрович делал вид, что не замечает иронии, которая звучала в устах Мамы. А Мама, нахохлившись, шаркая по полу домашними шлепанцами, грубовато сказала:

– Что, Сомов послал уговаривать?

– Зачем же ты так? Мы же надежные друзья.

Мама психанула.

– Как я устала от надежных друзей!

И тихо, вздрагивая всем телом, добавила:

– И от этой жизни. Пора с ней сводить счеты.

Столыпин с каким-то шевельнувшимся состраданием и даже со странной жалостью смотрел на эту еще вчера деловую и сильную даму, которую многие боялись и уважали, а тут вдруг так до обидного оплывшую. В байковом халатике, запахнув его в сердцах, она была похожа на рано постаревшую женщину – в ее-то годы!

Столыпин понимал, что надо брать быка за рога. И сразу пошел ва-банк:

– Мне очерка для газеты не писать. Сомов о тебе беспокоится, и не зря. Хватит киснуть и пребывать в расстроенных чувствах. Не девочка! Тебе надо продержаться, пока можно что-то сделать. Я пришел не только это сказать. Будешь умно отпираться, крутить-вертеть, то скажу тебе как юрист – они останутся с носом! Ты же не одна…

– Да пошли вы все к черту!

Игорь Александрович неожиданно улыбнулся: «Кто это придумал, что она с мужским характером?.. Ум-то каверзный, бабий, истеричка! Как только такие попадают на высокие посты».

Не слушая Маму, он начал ей объяснять психологические детали: как можно запутать следователя, «взять его на понт» или отказаться от показаний…

Мама слушала рассеянно, с глуповатым выражением лица.

Столыпин знал, что Лефортово способно на многое: здесь психологическое давление особое, не то что в других тюрьмах – грубое и пущенное на самотек… Здесь, как говорится, все по науке, потому и боялся Игорь Александрович за Маму: не сломилась ли она? Если сломилась, то все пойдет насмарку – следователи свое дело знают и хорошо чувствуют ту грань, когда подследственный теряет власть над собой…

И Столыпин неожиданно для себя вспомнил, как однажды он увидел Маму на одном представительном банкете: настоящая примадонна. Она была шикарно одета, сверкающая и ошеломляющая всех своим нарядом.

Надавав еще кучу юридических советов и тонкостей, которые необходимо знать в столь щекотливом деле, Столыпин попрощался с Мамой, тем более время закончилось и в камере появился знакомый майор.

Мама стояла посреди камеры в своем байковом халатике, с растрепанными волосами, побледневшая, но спокойная.

Когда позвонил Столыпин, Сомов смотрел по телевизору футбол.

– Ну и что? – поинтересовался с деланной прохладцей.

Столыпин задержал дыхание, как бы еще раз продумывая то, что он должен был сказать.

– Собственно, я этого и ожидал, – медленно, волнуясь, сказал Столыпин. – Народ там тертый. Боюсь, они сумели ее сломать.

– Не может быть!

– Как я хотел бы верить в обратное. Но увы, я сам видел ее, воочию.

19

Мазоня эти дни был словно в ударе. Его активности можно было позавидовать. Он носился по городу в своей «тойоте», наводя на своих и чужих вассалов страх: уголовный бизнес признал Мазоню, и он за короткое время сумел провернуть многое. Первое, что он сделал, это подмял под себя бачков соседнего района.

Соседний район, давно славившийся в городе прежде всего кидалами и железняками (торговцами запчастей к машинам), привлек Мазоню сразу же после разборки с бачками и установления с ними мира. Мазоня не дурак и легко сообразил, какой лакомый кусочек можно отхватить, если умело расставить свои силы. Однажды в ресторане «Русь», все в том же, с бордовыми бархатными занавесками, кабинете просидели всю ночь, обсуждая и планируя, как это сделать половчее, чтобы бачки поняли наконец, что примкнуть к всемогущему Мазоне выгоднее, чем платить ему унизительную и беспощадную дань. Якуб, Федор Скирда и Мишка Кошель, достаточно выпив и добротно закусив, собственно, и не спорили с Мазоней. Часть боевиков решили перекупить или перевербовать, а тех, кто не согласен – поставить в жесткие условия на выживание. Верхушку блатарей запугать, а если они не вольются в их синдикат, то просто по-собачьи убрать – иного выхода Мазоня не видел.

Тут же была разработана диспозиция и распределены роли. Мазоня считал, что этим лучше всего заняться Якубу и Федору Скирде – «у них мозги шибко верткие».

Догадывались в соседнем районе, что против них замышляется что-то недоброе, но не думали, что произойдет это так молниеносно. Словно по какому-то щучьему велению, стали уходить боевики, к тому же кидалам здорово мешали мазоновцы, нагло отвоевывая богатые «лохами» места у автомагазинов.

Вскоре соседи собрались на сходняк. Наиболее авторитетные блатари Кобель и Душман поставили вопрос ребром: «Дудки! Попляшут! Это мы еще не раскачались!»

Но наутро Кобель, оказавшийся возле автомагазина «Волга», был убит ножом в спину, притом убит своим же бригадиром, что страшно напугало Душмана. Бледнолицый, с редкими оспинками на круглом лице и немного раскосый, он был вынужден заявить своей ораве: «Братва, кладу на все хрен! Не выживем ведь! Может, примкнуть?»

Душман сам вызвался навстречу, но выше Зыбули его пока не допустили, дав понять, что большого значения он не имеет. Зыбуля, красивый занозистый парень, сумел отработать свое с лихвой, без труда подмяв под себя такую «морду», как Душман. Его марка в соседнем районе значила многое, и, может быть, поэтому Душман острее других почувствовал изменившуюся обстановку и понял, что скорой смерти не миновать, если он и дальше попрет на рожон. Не торгуясь, он принял все условия и даже заранее поклялся Мазоне в своей верности. Беспардонного Зыбулю это смешило. Молодой парень, кровь с молоком, половой гангстер, как его окрестили дружки, между делом действительно промышлял тем, что обслуживал женщин не первой свежести за хорошие «бабки». Он был уверен, что легкость, с которой к Мазоне перемахнул Душман, ненадежна, и был до странности удивлен, когда Мазоня неожиданно заметил, что на Душмана у него свои виды.

Впрочем, уже на первых порах Душман сыграл свою роль; если кто-то из соседей еще рыпался, то недолго и то лишь из самолюбия. Весть о том, что верхушка быстренько «легла под Мазоню», молнией пронеслась в уголовном мире города. Впрочем, среди бачков были и явные патриоты. Обозвав Душмана сукой, они ринулись защищать бачковскую малину, но силы теперь были настолько неравны, что бороться с Мазоней становилось просто невозможно. Неожиданно исчез Клоун, и Мишка Топор, последний зачинщик бачковского сопротивления, вынужден был уйти с арены – ему пригрозили, что при первом случае сунут в бок отвертку. Мишка Топор притих и ушел на дно до лучших времен.

Теперь, когда поле деятельности в соседнем районе было расчищено, Мазоня осторожно стал наводить в мире автосервиса свои порядки. Рано утром с несколькими боевиками он обычно выезжал на места работы кидал, где старался не только вникнуть в суть их мастерства, но и понять кое-какие закономерности этой мошеннической профессии.

На этот раз они поехали в автомагазин «Волга», самый респектабельный в городе, расположенный на красивой набережной. У магазина уже собралась толпа. Мазоня потолкался и отошел в сторонку. Тем временем подкатила «Волга». Ее хозяин быстро нашел покупателя, и Мазоня проницательным глазом понял, что его будут «кидать». Правда, к хозяину подошел милиционер и, отозвав в сторонку, предупредил о последствиях, на что новичок лишь улыбчиво усмехнулся.

«Кидать» здесь умеют. Вот уже, кажется, начался торг. Солидный, с благородной сединой мужчина, похожий на кавказца, готов купить машину сейчас же за кругленькую сумму, несмотря на ее некоторую поношенность. Между продавцом и покупателем мельтешил вертлявый парень, выдававший себя за друга покупателя: он был придирчив и своей придирчивостью как бы оттенял доверчивость кавказца: надо хорошенько, мол, посмотреть, чтоб не подсунули совсем уж развалюху! Он «щупал» машину, словно цыган на торгах лошадь, приговаривая: «Как-никак деньги немалые…»

В конце концов ударили по рукам. С машины сняли номера, и теперь оставалось лишь выстоять очередь за оформлением купли-продажи. Хозяин еще не остыл от суматошных торгов, и голова, как говорится, была чугунная.

Вот тут-то вертлявый скромно бросил мысль о том, что у него, собственно, есть знакомый продавец. Он, мол, обстряпает все без очереди.

Хозяин машины был согласен. С заднего хода магазина появился оценщик: он назвал смехотворную сумму оценки, но хозяин не расстроился: государство получит свои семь процентов, а у него-то договор особый, и деньги по нему из рук в руки. Деньги уже в целлофановом пакете, и галантный мужчина в кепке-«аэродроме», передавая их, просил лишь пересчитать.

Деньги у жены, и она ушла к машине. Тем временем вертлявый известил ударную группу: ключи от машины переданы, и документы оформлены.

Боевики не церемонились: вышвырнув из машины, они выхватили у бедной женщины деньги… Белый день, кругом люди и даже милиция рядом, но дело кончено – боевики исчезли на «восьмерках». Женщина рыдала на обочине тротуара, а мужчина остервенело бил кулаками в запертую дверь магазина…

Много способов у кидал. Время от времени подсовывали «куклу», когда вместо денег между верхними купюрами пачки лежит черт знает что, только не деньги. Но чаще всего шли напролом – на жестокость и силу. При любом варианте жертвы оставались ни с чем. Милиция? Разводила руками… Правда, иногда заводило дело на расследование. Хотя кидалы берут только «свое» – документы или деньги из портмоне пострадавшего – ни-ни… Подбросят. Ведь если они чужие, можно попасть под статью. Кто-кто, а кидалы законы чтят…

Мазоня кидалой не был, но слышал о них немало. Доходы их баснословные, потому они и не переводятся. И хотя кидалы бывали разные, Мазоня знал, что наиболее удачливые – это группы из Гардабанского района Грузии, еще некий «армян» – мягкие манеры, великолепная элегантность. Местные кидалы грубоваты и не столь выдающиеся мошенники, но раз на раз не приходится.

После некоторого анализа Мазоня сделал для себя вывод: бачки без смекалки, хотя всегда работали быстро и быстро уходили. Конечно, можно все оставить по-старому и брать с кидал лишь дань, но тогда никто не давал гарантии, что в их среде не появится новый лидер-конкурент. Мазоня сейчас думал о целой процветающей отрасли в его синдикате…

Думал Мазоня и о том, как поставить все так, чтобы и кидалы были довольны, и касса его была полна. Ясно, что чужаков на этой территории быть не должно – этим, пожалуй, займутся самые верные боевики. Тем не менее нельзя перегибать палку. Пусть уж лучше кое-что останется по-старому, в привычной для кидал атмосфере. А раз так, то его наместником у бачков не может быть ни Федор Скирда, ни Мишка Кошель… Вот здесь-то ему и пригодится Душман! Мазоня был уверен, что служить он будет, как верная собака, – стоит его только немного приблизить.

В тот же день Мазоня перекинулся с Мишкой Кошелем: верно ли думает?

Кошель нахохлился, повел плечами штангиста: к Душману питал он неприязнь: скользкий парень. Ему по душе были более прямодушные, с открытым забралом. Мазоня потому и выбрал для совета Мишку, так как заранее чувствовал его отношение. Уговорить Кошеля было нетрудно, но Мазоня все дело хотел обставить так, будто решение принял именно он, Мишка Кошель.

Разговор шел в машине, и Мазоня, облокотившись грудью на руль «тойоты», хитрил, настраивая Мишку. Всякий чужак, особенно из наших, вызовет конфликт, что совсем ни к чему. А тут вроде их собрат, хотя и «ссучился». Их картель. Мы умываем руки. Убрать же – всегда уберем…

Мишка Кошель притворно вздохнул:

– Пусть им займется Скирда.

– Федор так Федор. Тут твое слово – закон. Но, думаю, и у тебя время найдется, пока все детали не отладим. Нам с Душманом здесь не девок трахать, а только выпить для дела… Почему не выпить, если он нужен? Всегда надо быть выше своих амбиций. Амбиции – глупая штука, Мишель. Чистой воды субъективизм, как я думаю…

Мишка Кошель не знал, что такое «субъективизм», но в этот же четверг «вор в законе» Душман был приглашен на сходняк в ресторан «Русь».

20

– Вот уверен, что женщина не знает, какова цена мужчины, пока не расстанется. – Зыбуля крутил озорными глазами, и чернявый податливый Альберт был с ним согласен. Как-то так уж пошло, что Зыбуля запросто сошелся с Альбертом. Было у них что-то общее, несмотря на разницу в возрасте – Зыбуля был старше и умудреннее в этой жизни. Это была правда, что он имел успех у пожилых женщин, снимал их с ходу, а с одной киноартисткой, годившейся ему в бабушки, жил целый год, пока не пустил ее по миру. Собственно, а куда ему было деваться, когда пришел из колонии – освободить-то освободили (срок отбарабанил тютелька в тютельку), а что толку? Как был зеком, так им и остался – ни жилья, ни прописки. А тут, как манна с неба, такая подвернулась элегантная, что дух захватило, к тому же за первую ночь предложила хорошие «бабки». Думать не стал – сложен крепко, кряжисто, азарт страшный. Целых полгода, а то и больше Зыбуля кочевал по бабьим квартирам – житуха вдоволь: и удовольствие, и продовольствие. Приоделся ненароком: джинсы, куртка фирмовая. Стал на человека похож: мордашка расцвела, что черемуха по весне.

Да и как тут не расцвести, если отбоя не было? Одна бабенка в страсти даже сказанула:

– А ты, Леонид, великий Альфонс! Прибор у тебя ладный, а темперамент похлеще, наверное, чем у Гришки Распутина.

– Что еще за Альфонс? – удивился Зыбуля.

– Поверь мне, бабе, что быть Альфонсом куда лучше, чем бомжем или нищим.

Но пришло время, и Зыбуля пресытился бабьим удовольствием – потянуло на волю. Тогда его и нашел Хозяин.

Зыбуля почему-то сразу, как увидел Альберта, примазался к нему. Мазоня не препятствовал их отношениям, и как-то, оставшись наедине с Зыбулей, горделиво спросил:

– Неплохой пацан у меня растет?

Зыбуля внутренне съежился, помедлил с ответом.

– Что молчишь, аль не нравится? – засмеялся Мазоня.

– Что надо, – твердо выпалил Зыбуля. – Алик, что надо. Это я по-совести.

Мазоня подобрел.

– Вот что скажу. Кругом таких пацанов уйма. К ним надо присматриваться. Ты бывал в «конторах»?

– Сам прошел «контору» – дом родной.

– Вот то-то! – усмехнулся Мазоня. – Сам прошел…

Мазоня еще в тюрьме приглядывался к местам, где, словно муравьиные кучи, росли подростковые преступные группировки. Теперь, оказавшись на Волге, он удивлялся близорукости Хозяина. Если еще вчера шли улица на улицу, стенка на стенку, то сегодня с заклятыми врагами заключались договора, и современная молодежная «коза-ностра» стала заметно отличаться от прежней.

Уголовный мир, «урла», внес свою лепту в подростковое движение. Примитивность и жестокость бандитских «контор» властно соблазняла мальчишек многих волжских городов: был в этом криминальном шествии период романтический. Пацаны шли за «правильной» жизнью. Это была их справедливость, которую не замечали взрослые, и она железно выражалась в единении, кучности, когда вся «куча» своя и когда били чужаков, чтобы знали наших, и когда били фарцовщиков, мажоров и длинноволосых.

На фоне «правильной» жизни и родились авторитетные борцы – «авторы». «Авторы» оказались наиболее подвержены зонной психологии; и когда клали дань на «чушпанов», и когда копили деньги «на тюрьму», и когда собирали друг другу на похороны.

Шли годы, поколения менялись. Пацаны вырастали из широченных и узких штанов, модных в свое время, взрослели и становились обыкновенными людьми. Но были и другие, кто занялся «настоящим делом», пополнив ряды мафии.

А подростковые «конторы» продолжали жить и вербовать в свою систему пацанов.

Мазоня не первым из уголовной элиты, кто раскусил суть этого движения. Они, мазони, еще находясь в тюрьмах, через своих посланцев – будущих «авторов», формировали сознание подростков. Теперь, когда время поменялось и прошлое изжило себя, «конторы» пацанов выбирали с криминальным уклоном. Грабежи, кражи, вымогательства давно уже не носили романтический характер: властвовали деньги… И группировки переходили в новое качество. Взрослый рэкет уголовников дополнялся рэкетом тинейджеров.

Мазоня искал подросткового вожака и нашел его в лице Зыбули. Леонид Зыбин был тот самый человек, который нравился подростку: он сексуален и смел, свой в доску и верен правильной воровской жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.