Третья древняя, или И один в поле…
Борис Николаевич Григорьев

Редактор Сергей Мишутин

© Борис Николаевич Григорьев, 2023

ISBN 978-5-0059-9261-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия

Перед вами, уважаемые читатели, не мемуары, а сборник рассказов, художественная проза. Но эти рассказы о разведке написаны разведчиком – ныне полковником СВР в отставке.

Борис Николаевич Григорьев, автор рассказов, родился 8 февраля 1942 года в селе Порой Трубетчинского района Рязанской (Липецкой) области. Выпускник переводческого факультета 1-го МГПИИЯ им. М. Тореза.

В 1965—1996 г.г. работал в системе разведки КГБ и СВР, с 1996 г. – пенсионер, полковник запаса СВР.

С 1996 г. занимается писательской деятельностью, сотрудничал с целым рядом российских издательств: «Молодая гвардия», «Вече», «ОЛМА-ПРЕСС», «Гелиос», «Центрполиграф» и др.

Работает в историческом жанре, в серии ЖЗЛ опубликованы следующие книги:

«Карл XII», «Королева Кристина», «Бернадот», «Бестужев-Рюмин», «Остерманы», «Васильчиков», биография советского пианиста К.Н.Игумнова,.

В серии «повседневная жизнь»: «Повседневная жизнь советского разведчика», «Повседневная жизнь царских жандармов», «Повседневная жизнь царских дипломатов». Издано 6 книг в Швеции.

Владеет немецким, английским и скандинавскими языками.

Это текст, так сказать, официальной биографии.

Насколько сюжеты предлагаемых рассказов перекликаются с имевшими место реальными событиями, читатели могут только догадываться. Несмотря на свою популярность в Швеции как автора статей и книг, Григорьев, прежде всего, человек долга и никогда бы не выложил на всеобщее обозрение нечто, могущее нанести вред интересам Службы и безопасности Родины.

Б. Н. Григорьев. Автор.

Борька-разведчик

Борька Зайцев (это надо же себе представить!) поступил в разведывательную школу. Борька, предел мечтаний которого не простирался дальше деревеньки Мураново, притулившейся по косогору к речке с романтическим названием «Красивая Меча», мог теперь дать волю своему воображению. Воображению, девственность которого была лишь краешком «опорочена» передачами доктора Сенкевича о странствиях в неведомых странах, был предоставлен теперь небывалый простор. Борька мог теперь тоже вообразить себя путешественником, да не простым, любующимся экзотикой, а человеком загадочным, таинственным, скажем прямо, облечённым что ни на есть самой секретной государственной миссией. Вот скажи об этом кому-нибудь из мурановских, так никто не поверит. Ей-богу, не поверит!

Вообще-то сверхъестественного в этом, если разобраться, ничего не было. Всё-таки институт закончил всего с двумя четвёрками, правда, не простой институт, а институт иностранных языков. Оттуда с немецким и английским языками прямая дорога была либо в разведчики, либо в дипломаты. Ровный характер, умение ладить со всеми, аккуратность в делах и поступках – тоже не мало. Борька крепко помнил напутствие родного дяди Егора, колхозного бригадира, высказанное на проводах в Москву после окончания средней школы. Дядя Егор, вернувшийся с войны весь израненный, тогда сказал:

– Ты, Борька, соблюдай у всём меру: и уперёд не забегай, и в отстаюшших не ходи, а так держись посерёдке. И усе будуть тобой довольны. Вот.

Борька, конечно, не стал уж буквально придерживаться этой выстраданной на войне и на колхозной пашне дядиной премудрости – самолюбие и своё мнение у него тоже было! Ну и что, что из деревни: на деревенских вся Россия держится.

А как брали его в разведку, так это вообще чудеса. Разве мог кто догадаться, что под личиной колченогого, невзрачного и сгорбившегося в три погибели заместителя декана, прозванного в незапамятные времена «Крабом», скрывался кадровик разведслужбы КГБ, бывший фронтовик и разведчик, доставивший командованию не одного «языка»? Так вот оказывается, «Краб» все годы учёбы присматривался к Борьке, терпеливо изучал его личные и деловые качества, характер, сильные стороны его личности, ну и, конечно, отдельные недостатки, пока окончательно не убедился, что он, Борька, подходит для разведки по всем статьям.

Борьке понравилось, как уже на первой беседе кадровик с Лубянки почтительно назвал его Борисом Николаевичем. В институте-то преподаватели обращались к нему по фамилии, а братья-студенты просто звали «Зайцем». А тут… Тут, в этой организации, всё было продумано, разложено по полочкам, чётко организовано и всё предусмотрено, так что комар носа не подточит. Особенно сильное впечатление на Борьку произвели слова о конспирации. Кадровик сказал, что о работе в разведке нельзя рассказывать даже родной матери.

Только Генка Анчифоров, комсомольский вожак курса, сильно подпортил картину с конспирацией. Характеристику для работы в органах разведки Борьке давали в присутствии всего комитета комсомола, и противная Нинка Фомина с пятого курса тоже сидела за столом, раскрыв от удивления свои наглые зелёные глаза, как будто видела его в первый раз. До сих пор она его якобы не замечала и всё шушукалась по углам с москвичами. Ну, так смотри на Борьку и кусай губы от злости – какого парня проворонила!

Так вот: Генка зачитал, как полагается, сплошь положительную характеристику комсомольца Зайцева, а в конце как ляпнет: так, мол, и так, товарищ Зайцев рекомендуется для работы в органах госбезопасности! Как будто нельзя было сообщить, что комсомолец Зайцев направляется на работу в почтовый ящик номер такой-то или придумать ещё что-нибудь поумнее! А тут – здрассте вам, в органы! Теперь весь институт будет знать, в какое учреждение получил распределение Борька-Заяц. А он ведь даже матери написал, что устраивается работать переводчиком в отдел информации одного очень закрытого московского НИИ. Правда, Нинка после слов Анчифорова от удивления чуть со стула не упала, но так ей и надо. «Краб», как мог, посочувствовал Борьке и выразил надежду, что комсомольцы института – твёрдые орешки и противнику о будущей профессии Борьки не проболтаются.

– В случае чего, – сказал он, – тебе поменяют фамилию, и всё будет шито-крыто.

Смена фамилии ещё больше расположила Борьку к будущей работе, и он успокоился. Оставшийся месяц до учёбы в спецшколе Борька провёл в Мураново. Он купался, загорал, с утра брал удочку с банкой навозных червей и уходил на Красивую Мечу ловить пескарей и раков. Он выбирал место подальше от деревни и сидел у воды до самого вечера, даже если рыба совсем не клевала. Одним словом, набирал силу для будущей тяжёлой работы.

Все в деревне нашли его возмужавшим и повзрослевшим. Сидя у задумчивой реки или бродя по Русину лесу, он всё думал-размышлял о будущем, которое всегда прекрасно, а в разведке – особенно. Перед ним вставали различные картины, суть которых всегда сводилась к тому, как разведчик Зайцев докладывает в Москву важную информацию, которая предупреждает страну о неожиданном нападении противника или помогает ликвидировать разрыв с коварным Западом в изготовлении смертоносного оружия.

В деревню из Москвы и других городов приехали дружки Борькиного детства, они звали его «посидеть и вспомнить прошлое», но он всё отнекивался, чем вызвал их недоумение и даже обиду.

– Он теперь с «поплавком», куда нам, работягам, с ним тягаться, – говорили они. – К нему теперь и на козе не подъедешь.

Борьке это было тоже обидно. Он никогда не считал себя гордецом или зазнайкой – просто ему с ними что-то стало неинтересно.

Однако дядю Егора он один раз таки «уважил» и распил с ним под грушей бутылку настоянного на калганном корне «первача». Дядя тоже обратил внимание на меланхолическое состояние племянника и сказал, что думал:

– Ну, ты у нас, Борис Николав, ходишь по селу прямо, как этот… как его… ну как Печорин по Пятигорску. Встряхнись, погуляй, дай душе от городского смрада очиститься.

Но Борька не мог ничего с собой поделать и еле дождался конца отпуска. Уехал в столицу незаметно для всех – без отходной, без проводов и лишнего шума-гама. Одним словом, по-английски.

Дождливым августовским утром Борька пришёл в назначенное место, помахивая чемоданчиком, в котором, плотно упакованные, лежали пара белья, рубашки, брюки, бритва, зубная щётка с зубным порошком, немецкий и английский словари и ещё какая-то мелочь. Провожающих не было. Молодые люди, то есть, слушатели, стоя каждый сам по себе, с плохо скрываемым любопытством разглядывали и критически оценивали друг друга, пока знакомый кадровик не сделал перекличку и предложил всем сесть в подъехавший автобус. Он закурил и сел рядом с шофёром, в то время как слушатели расположились по сиденьям и смотрели в окна, чтобы запомнить путь, по которому их везли в школу. Борька пытался угадать, куда приедет автобус, но всё время ошибался, а когда он вырулил на шоссе Энтузиастов, то всякие предположения о конечной цели маршрута вообще исчезли.

Проехав энное число километров, автобус вдруг свернул с шоссе и упёрся носом в большие массивные железные ворота. За высоким деревянным забором раскачивались верхушки соснового бора. До занятий оставалось время, и одни слушатели решили изучить ограниченную забором местность, другие – поиграть в волейбол, а третьи – в футбол. Борька гонял по футбольному полю мяч. Ребята ему все понравились, некоторые из них уже успели поработать в периферийных органах контрразведки и разведки и рассказывали интересные истории.

Однажды, во время игры в футбол, мяч от чьей-то ноги отскочил за забор, и игра, естественно, остановилась. Кто-то предложил сбегать за мячом через проходную, но тут над забором возникла веснушчатая и рыжая мальчишечья мордаха:

– Эй, шпионы, держите свой мячик.

Мордаха озорно ухмыльнулась и исчезла, а из-за забора полетел мяч.

– Вот тебе и конспирация, – изрёк кто-то из игроков, и все пошли по своим комнатам. Играть больше почему-то никому не хотелось.

Но всё это были мелочи жизни. Всем слушателям присвоили псевдонимы, так что настоящие их фамилии были известны только руководству. Борька получил псевдоним «Зудин». Учёба навалилась на Борьку всеми своими неожиданными поворотами и ракурсами и времени на раздумье не оставляла. Борька вбирал в себя всё новое, как губка влагу. От некоторых вещей у него прямо-таки захватывало дыхание – о подобном он и в книгах не мог прочитать. Иногда он щипал себя за ляжку, чтобы убедиться, что это был не сон, и что всё это происходит с ним наяву. «Старички» добродушно посмеивались над ним, и Борька в ответ тоже улыбался. Кто-то заметил, что в общем-то хорошо, что ещё не перевелись люди, способные удивляться, и Борька Зудин, ставший им вроде младшего братишки, с этим согласился.

Заканчивалось первое полугодие, и Борька вместе со всеми готовился к практическим занятиям в городе. Нужно было попробовать свои силы и применить теорию в «приближённых к боевым условиям», то есть перенестись на какое-то время в страну воображаемого противника. Борька пока слабо представлял себе такую страну, но не очень-то смущался этим обстоятельством, потому что другие за «бугром» тоже никогда не были. Так что все довольствовались Москвой. Он с увлечением подбирал в городе места явок и тайников, подбирал к ним проверочные маршруты. Во время этих учебных операций за слушателями должна была ходить настоящая «наружка», то есть бригады наружного наблюдения из соответствующего подразделения КГБ. Нужно было грамотно перехитрить контрразведчиков, оторваться от слежки, когда очень приспичит, а в случае неудачи – попытаться провести операцию под «наружкой», но так, чтобы она ничего не зафиксировала.

Всё было, как в кино, но и не совсем так. Помнится, в кино сотрудники бригады «наружки» следовали за объектом слежки буквально по пятам и дышали ему в спину. Не обнаружить такой «хвост» мог только слепой или ленивый. На практике «наружники» держались от объектов на значительном расстоянии, и распознать их в московской толпе было довольно трудно.

На семинарских занятиях Борька всегда задавал дополнительные вопросы, и ему больше всех доставалось от преподавателей и особенно – от «дядьки» – начальника учебного отделения, отвечавшего за весь процесс учёбы своих подопечных и не только за это.

– А теперь послушаем, что нам расскажет слушатель Зудин о методах работы контрразведки ФРГ, – так начинал он обычно свой семинар.

Или:

– Слушатель Зудин, будьте любезны поведать нам о технических средствах добычи разведывательной информации.

А то давал вводную:

– На проверочном маршруте вы обнаруживаете, что какой-то местной женщине плохо, и ей требуется оказать первую помощь. Слушатель Зудин! Ваши действия.

В общем, Фигаро тут, Фигаро там – покоя Борьке не было. Но он не обижался – приходилось платить за свою любознательность и наивность. Зато он здорово поднаторел в науках и со временем осмелел до того, что пытался вступать с преподавателем в дискуссию.

На одном из семинаров Борька услышал, как преподаватель рассказывал о поведении разведчика в такой экстремальной ситуации, как задержание или арест с поличным. Разведчику, говорил преподаватель, рекомендовалось категорически отрицать свою принадлежность к разведке и связь с любой уликой, какую бы противник при задержании ему ни предъявил. Все, конечно, приняли умный вид, демонстрируя полное согласие с этой рекомендацией, но только не Борька. В его голове как-то не умещалось отказываться и отрицать очевидное, когда тебя схватили за руку и тычут этой самой уликой в морду лица. Это же как-то не по-мужски… как-то неудобно, стыдно и не солидно вроде… По Борьке, раз провалился, проиграл – отвечай, умей держать удар. Впрочем, вслух высказывать свои сомнения Борька воздержался.

– Зудин, тебе что-то не понятно? – спросил «дядька», заметив на лице Борьки следы сомнения.

– Никак нет, товарищ подполковник! Мне всё понятно, – поспешил он соврать, а сам покраснел. Ну, надо же, всё «сечёт» старый хрен, а говорит, что плохо видит!

Да, врать не краснея Борька ещё не научился. Врать с пользой для разведки красиво называлось словом «легендировать». «Легенда» должна быть убедительной, т.е. быть похожей на правду, простой и способствующей выполнению задания. Придумать хорошую легенду – это почти полдела.

Городские занятия проходили вполне сносно, в том числе и для Борьки. Он грамотно провёл встречу с «агентом», обстоятельно побеседовал с ним о четырнадцатой сессии НАТО, «снял» с него «важную» и «актуальную» информацию и «конспиративно» передал её своему напарнику по «резидентуре» Олегу Сапрыкину (школьный псевдоним Соболев). За несколько выходов в город он один раз правильно обнаружил за собой слежку и дважды безошибочно разобрался в обстановке, доложив резиденту об отсутствии таковой.

Оставалась одна операция – заложить тайник для «агента», которого играл Сапрыкин-Соболев, а потом, наоборот, изъять заложенный Олегом контейнер с «секретной» информацией и доставить его целым и невредимым в «резидентуру». Описание тайников и способы их обработки Борька с Олегом получили друг от друга в «шифрованных телеграммах», исполненных на обычном листе бумаги. Времени на то, чтобы посылать телеграммы по почте, не было, и они просто обменялись ими во время обеда в буфете «резидентуры», честно по одиночке обработали шифр и только потом уже подтвердили друг другу расшифрованные тексты. Так-то было вернее.

С Борькой на подходе к месту закладки тайника произошло небольшое ЧП. Когда Олег в длинном подвальном коридоре редакции газеты «Правда» ставил для Борьки сигнал о закладке – вешал картонку с указателем в столовую, за его спиной возник бдительный вахтёр и громко, с укоризной в голосе, сказал:

– Молодой человек, что это вы там делаете?

– Я не нарочно… я просто так, – невпопад залепетал Олег и постарался тут же исчезнуть с места «преступления» – как учили.

Как бы то ни было, но когда Борька появился в редакции, чтобы прочитать сигнал, указатель, слава Богу, висел на месте, играя важную информативную роль не только для Борьки, но очевидно и для голодных журналистов. Вахтёр подозрительно поглядел на него и стал формулировать на губах вопрос, но Борька сказал «Здрассте», вопрос так и умер на губах вахтёра, а Борька был уже таков. Он прочитал, что Олег тайник заложил, и нужно было идти и изымать его.

Олегов тайник – здоровенный кирпич – валялся в Марьиной Роще, в проходном дворе рядом с забором и ждал своего часа. Борька, понятное дело, отыскал его не сразу. Измазавшись в грязном снегу (время было слякотное), он, наконец, нашарил это силикатное изделие и сразу сунул его за пазуху. Контейнер успел уже обледенеть, и холод проникал даже через пиджак и свитер, но Борька терпел, хоть и ругал Олега последними словами. Уж мог бы выбрать для этого хотя бы полкирпича, а то заложил все четыре или, может, пять килограммов.

В проходе мелькнула какая-то фигура, но Борька не стал обращать на неё внимание, потому что дело было уже сделано. Да и уверен он был на все сто, что «наружки» за ним не было. Так что можно было возвращаться на базу, только под кирпич нужно было приспособить хоть какую-нибудь удобную тару. Но это можно было сделать попозже, а пока нужно уходить с места, не задерживаясь.

В это время из-за угла, скрипя тормозами, выскочила чёрная «Волга», а из неё, как горох, посыпались люди крепкого телосложения. Все они побежали прямо к нему с сосредоточенными, как у борзых, взявших след зайца, выражениями глаз. Товарищи спортивного сложения явно смахивали на группу захвата из бригады слежки. Думай, Борька!

Но думать было некогда. Вспомнилось недавнее наставление «дядьки», он сунул руку за пазуху и широким движением руки, прямо на глазах «наружников», как шарахнет кирпич в сторону! Какой тайник? Не было у него никакого тайника!

– Ой, ой, убили! – заголосил за спиной незнакомый женский голос. – Люди добрые, да что же это делается? Убивают средь бела дня!

Борька хотел было повернуться и посмотреть, кто так истошно голосил, и кого это убивают, но не успел. Двое дюжих молодцов крепко схватили его за обе руки и заломили их за спину. Третий, вероятно, старший бригады, стоял перед Борькой и укоризненно качал головой:

– Нехорошо, молодой человек! Вы чуть старушку ни за что, ни про что не убили!

Они развернули его на 180 градусов, и Борька увидел, как четвёртый «наружник», которого он заприметил пятью минутами раньше, бережно поднимает с асфальта старенькую женщину со сбившимися под платком седыми волосами и отряхивает прилипший к её поношенному пальто снег. Рядом с ними валялись две свёколки, три морковки, рассыпанные из бумажного пакета макароны и… злополучный кирпич с вложенной руками Олега фотоплёнкой с «важной разведывательной информацией», т.е. с отснятой статьёй из «Комсомолки» о ходе выполнения очередной пятилетки!

Старуха держалась за бок и стонала. Видать, Борькин кирпич пришёлся как раз по этому месту. Ну и дела!

– Не плачь, бабушка, мы из милиции и давно наблюдаем за этим опасным преступником, – утешал пострадавшую сердобольный «наружник». – Ему это так не пройдёт.

И уже обращаясь к старшему бригады, лукаво ухмыльнулся:

– Он, товарищ начальник, как саданёт вот эту гражданку кирпичом по боку – чуть не убил!

И опять к старушке:

– Можете быть спокойны, бабуля: сейчас мы его отвезём в участок, составим протокол и как следует накажем, чтоб ему впредь неповадно было убивать мирных пожилых женщин кирпичами.

Сердобольный «наружник» подобрал с земли овощи, положил их обратно в «авоську», достал из кармана – не пожалел, гад! – чистый носовой платок и тщательно вытер им измазанные бабушкины руки.

– Ох, родимые, вас сам господь послал мне на подмогу. А ты, ирод, что зенки-то раззявил? Вот упекут тебя годика на два в каталажку, узна-а-ешь, по чём фунт лиха! И поделом, тебе, поддело-о-м!

Старушка покряхтела, повздыхала, прошамкала «Спасибо, сынки» и поковыляла со двора.

– Ну, молодой человек, поехали в участок составлять протокол, – с неприкрытой угрозой в голосе сказал старший и легонько подтолкнул Борьку в машину. Для него как раз было свободно одно место на заднем сиденье. Борька не сопротивлялся – он знал, что если окажет сопротивление, то себе и делу станет дороже. Голова была теперь занята одним: как «наружникам» удалось его обмануть? Ведь на проверочном маршруте, он был уверен, ничего подозрительного он не заметил. Где-то глубоко шевельнулось одно подозрение, но он его тотчас подавил.

По бокам сели двое сотрудников. Сердобольный сел за руль, а суровый начальник занял место рядом с ним. Кирпич, вещественное доказательство «незаконной разведывательной деятельности» и орудие покушения на жизнь посторонней старушки, старший завернул в газету и положил в портфель. Всю дорогу молчали.

Борьку привезли на какую-то квартиру – судя по всему, место сбора и отдыха бригады – и начали допрашивать, кто он такой, да что делал во дворе, и зачем ему понадобился кирпич. Борька твёрдо придерживался заученной легенды: так, мол, и так, его зовут Борисом Зудиным, работает в почтовом ящике таком-то (вот, смотрите удостоверение), живёт в общежитии за городом, шёл он к своему товарищу на день рождения и никакого кирпича не видел – это всё ваши провокационные действия. Про себя отметил, что легендочка была слабовата и на такой экстренный случай рассчитана не была. Коротковата кольчужка-то оказалась!

Ну а «наружники», понятное дело, сразу всё «просекли» и вошли, что называется, в раж и всё пытались сбить его с панталыку и докопаться до истины. Они снова и снова задавали одни и те же вопросы, куда-то звонили и говорили ему, что гражданина Зудина Бориса Николаевича, 1942 года рождения, в Москве не существует, требовали показать настоящий документ, удостоверяющий его личность, интересовались фамилией товарища, у которого случился день рождения, и даже провоцировали его на то, чтобы он назвал, на кого работает, ибо внутри кирпича ими был обнаружен негатив фотоплёнки со шпионской информацией. В общем, прошёл уже час, два, а они всё измывались над Борькой и не отпускали его домой. В конце концов, всё это ему надоело и он, не выдержал и крикнул:

– Ну, ребята, хватит ломать комедию! Вы же знаете отлично, кто я и откуда.

Но это только подлило масла в огонь, «наружники», видите ли, тут же оскорбились, что их тоже за кого-то принимают, а они как есть чистые милиционеры, оберегающие мирную жизнь советских граждан, только ходят, согласно служебной инструкции, в гражданском.

Через пару часов, наконец, и «милиционеры» устали и ушли, оставив Борьку одного.

– Ладно, герой, ты посиди тут, подумай на досуге. Может, одумаешься и расскажешь всю правду-матку, – сказал старшой на прощание.

Борька просидел на квартире ещё пару часиков, пока за ним не приехал «дядька».

– Ну, герой, собирайся, поедем домой.

Борька до того устал, что даже не удивился появлению своих. Он давно уже понял, что взяли его неспроста – «дядька» выдал «наружникам» место тайника в воспитательных целях, чтобы проверить степень усвоения слушателем Зудиным теоретических знаний и стойкость его характера. Конечно, «наружка» заблаговременно подготовилась к его задержанию.

На следующий день разбирали результаты учёбы в городе, и «дядька», покритиковав Борьку за недостаточно глубоко проработанную легенду, которую тот предъявил «наружникам», признал его действия в основном правильными. Особо он отметил стойкость Борьки на допросе.

– Ничего, соколик, оботрёшься, закалишься – толк будет, – резюмировал он своё выступление.

…Когда через четыре года Борьку из-за предательства коллеги взяли с поличным в Марокко, он вспомнил своё боевое крещение в Марьиной Роще. Проведенные им несколько суток в грязной восточной каталажке, пинки полицейских в спину и ниже живота, угрозы поставить к стенке и расстрелять или сгноить в тюрьме почему-то не напугали Борьку, а наоборот, заставили его собраться в кулак и не поддаться на угрозы. В каком-то отношении он чувствовал себя даже лучше, чем во время истории с кирпичом.

Через несколько дней советский консул вызволил Борьку из тюрьмы и отправил ближайшим рейсом «Аэрофлота» в Москву. Месяц спустя начальник разведки приколол к его груди орден Боевого Красного Знамени. Так что не зря он был уверен, что родни своей не посрамит. Только жаль, конечно, что никто об этом так и не узнал. А хотелось бы! Но нельзя – такова уж доля разведчика.

Шпион любви

Ночной ливень, обрушившийся на дачный посёлок, принёс с собой долгожданную прохладу и, как ни странно, бессонницу. Перед отходом ко сну небо заволокло тучами, а к полуночи в воздухе стало так тягостно безмолвно и душно, что было трудно дышать и заложило в ушах. Деревья и кустарники за окном притаились и, казалось, отвернулись от внешнего мира, никого не узнавая и замкнувшись в настороженном ожидании неотвратимого наказания с неба. В неестественных застывших позах встречали учащающиеся вспышки зарниц испуганные кусты сирени и жасмина, приветливая днём рябина и всегда уверенный в себе вяз.

Во сне его опять мучил кошмар. Он возвращается с ответственной встречи с агентом и пытается найти припаркованную в укромном месте автомашину, но его «опель-кадет» куда-то как сквозь землю провалился. Он обыскивает всю парковку, с бьющимся от страха сердцем выбегает на улицу, заглядывает в каждую подворотню, но всё напрасно. Закрадывается подозрение, что машину убрала контрразведка, а значит, встреча прошла под её контролем и ему угрожает провал. Тогда усилием воли он подключает остатки сознания и убеждает себя, что это всего лишь сон, что такое уже снилось, и никакого провала в его памяти не было и быть не может. Безуспешные поиски пропавшего транспортного средства, несмотря на это убеждение, продолжаются всю ночь.

Он не слышал, как с запада налетел порыв ветра – глашатай наступающей грозы, который нахально пробежался по саду, бесцеремонно взъерошил листву на деревьях и кустах и с шумом распахнул форточку в кабинете. Проснулся он от ровного и приятного шума дождя, который, по всей видимости, уже шёл давно и успел заполнить собой всё вокруг. Щемило в области сердца – последнее время он стал ощущать наличие этого органа. Лёжа в постели, он вспомнил, как однажды в детстве, вот так же на даче, посреди ночи проснулся от грозы и долго лежал под одеялом, боясь высунутьcя наружу. Ему казалось, что как только он выглянет из-под одеяла, его либо опалит электричеством, либо убьёт громом, и никто о его смерти не узнает.

Присосок, поселившийся в груди, всё тянул, тянул и не хотел отпускать, и он встал с кровати и подошёл к окну. Свежий воздух приветливо пахнул в лицо и наполнил лёгкие молодой живительной струёй. Он не мог точно сказать, как долго стоял у окна и жадно ловил ртом обогащённую озоном смесь. За окном уже слегка светлело – короткая июльская ночь была на исходе, и близился рассвет, но дождь всё лил и лил не переставая.

Он отошёл, наконец, от окна и зажёг на прикроватной тумбочке лампу, чтобы посмотреть, который час. Его швейцарские наручные часы «Ролекс» показывали без четверти четыре. Что ж, даже гроза не нарушила привычного ритма его ночной жизни. С тех пор как умерла жена, он с точностью до пяти минут всегда – и зимой и летом – стал просыпаться в одно и то же время. Обычно он вставал, ходил по комнате, а потом ложился и под утро засыпал.

А сегодня… Сегодня ему что-то не хотелось возвращаться в быстро остывающую холостяцкую постель. Он присел на краешек деревянной кровати и задумался. Мысли перескакивали с одного предмета на другой и никак не могли зацепиться за что-то определённое – так, лезла в голову всякая старческая чепуха. Да и впрямь он уже может считать себя стариком – это не шутка прожить на свете целых пятьдесят восемь лет! И каких лихих лет! Если сделать поправку на «лихость», то потянет и на все семьдесят пять.

Шум за окном стал стихать, и в кабинете можно было вполне отчётливо различать контуры стоящих в нём предметов: письменный стол, старая этажерка, шкаф, кресло в углу, фотографии в рамках, давно остановившиеся настенные часы с кукушкой. Спать по-прежнему не хотелось, и он стал одеваться. Каких-либо определённых планов в голове не было. Не зажигая света, он ощупью прошёл на веранду, зачерпнул из ведра ковш холодной воды и полил на шею. Громко фыркая, вытерся полотенцем, хотел, было, побриться, но потом махнул рукой и решил сделать это попозже.

В доме, кроме него, никого не было, и до сих пор это не казалось ему ни плохим, ни хорошим признаком. Так уж сложилось: в городе он больше жить не хотел, а сюда, на дачу в Огородниково, к нему ездила только жена, да и то на выходные, потому что не могла расстаться со своей работой. Сын был занят своими студенческими делами, и на дачу его нельзя было затащить никакими уговорами. А вот он расстался с городом и со своей работой без всякого сожаленья. И ведь как он любил свою профессию, гордился ею, не мыслил без неё своего существования!

Пять или шесть лет тому назад, вернувшись из очередной загранкомандировки, он вдруг поймал себя на мысли, что работа стала не интересной, бессмысленной и вообще лишней в жизни. Он сидел у начальника, отчитывался о выполнении задания и неожиданно поднял голову и взглянул ему в лицо. Мутносерые глаза шефа были наполнены безразличием и скукой. Трудно сказать, почему, но это потрясло его до такой глубины, что, ещё не отчитавшись до конца о проделанной работе, он тут же принял решение «завязать».

Никто, в том числе и жена, не понял мотивов этого спонтанного решения. Сотрудники в его возрасте, наоборот, любыми способами старались продлить своё «оперативное долголетие», а он добровольно решил уйти на пенсию. Его уговаривали остаться, обещали перевести на более спокойную и интересную работу, но он был непреклонен. На проводах, вопреки ожиданиям и сложившейся процедуре, он не «пустил слезу», а смеялся и искренне радовался уходу «на гражданку». При этом за стенами служебного здания у него не было ни одного предложения о том, чем заняться и на что употребить свободу, чем окончательно поверг своих коллег в недоумение.

Жена никогда не понимала его по-настоящему, хотя и ни в чём и никогда ему не перечила и, можно сказать, безупречно выполняла свою супружескую роль. Выполняла роль… Грустно всё это. Между тем, он сам во многом виноват в том, что у них за двадцать пять лет благополучного вроде бы брака не возникло той близости, о которой он когда-то мечтал в молодости. Думается, Ольга тоже страдала от этого, но изменить что-либо в их отношениях уже не могла. Его работа заслонила всё в их жизни, да и пробыли они все эти годы вместе, если хорошенько посчитать, не более пяти-шести лет. Дома были лишь скоротечные встречи, разговоры урывками, бодренькие наставления типа «не тужите, не скучайте тут без меня» и слишком частые и долгие расставания. Дома его не было не днями и неделями, а месяцами и годами. Какая уж тут могла возникнуть близость!

Оказавшись на пенсии, он стал большим домоседом. Жена продолжала работать в школе, а он сидел дома, занимался хозяйством, ждал её возвращения, ходил по магазинам и готовил ужин. Им обоим показалось, что наконец-то появился шанс как-то всё наладить, склеить, но и тут судьба распорядилась иначе. Прошёл уже год, как Ольги не стало. Исподтишка подкралась коварная и страшная болезнь и в считанные месяцы отобрала у него жену.

А сын – что сын? Отца он тоже видел мало, больше слышал о нём от матери. Нет, жаловаться было бы грешно, Алёшка вырос вполне приличным парнем, но он живёт своими интересами, и что на душе у отца, его просто не интересует.

…Дождь перестал совсем, а в окнах веранды забрезжили первые отблески солнечных косых лучей. Он натянул на ноги резиновые сапоги и вышел на порог веранды. Его встретила привычная суета проснувшихся пернатых, он жадно, всеми органами чувств ловил каждый признак просыпания природы, и морщины на его лице раздвинулись в мягкой улыбке. Вот зачем он сбежал из города, поселился в старом домишке и отрёкся от всей суеты! Чтобы каждое утро вновь открывать подтверждение незыблемости мироздания и заданного раз и навсегда круговорота природы. Теперь это стало для него насущной необходимостью. Жизнь в Огородниково, даже если он ничего не делал, отнюдь не казалась ему одинокой и скучной. Собственно, и скучать-то было некогда: поддержание режима жизнеобеспечения в условиях русской дачной патриархальщины не оставляло времени на сибаритство, и это помогало наполнить его существованье каким-то новым смыслом, смыслом наслажденья самой жизнью, а не её видимостью.

– Что-то ты, Алексеевич, сегодня рановато поднялся! – услышал он с соседнего участка высокий женский голос. – Тоскуешь всё?

– Да нет, я просто так… Погода уж больно хороша, – ответил он слегка раздосадовано. Соседка Мелькова имела обыкновение как-то бесцеремонно и некстати вторгаться в его мысли и, признаться, всегда попадала в точку. – Пойду прогуляюсь.

– Пойди, пойди. Ишь, какая благодать опустилась на нас грешных, – запела она с напускной смиренностью. – Теперь огурчики пойдут, помидорчики, капустка…

Мелькова обработала и засадила овощами весь участок и каждый день ходила на станцию торговать выращенной продукцией. Пару раз она предлагала продать ему клубнику, крыжовник, но он наотрез отказывался. Верх своей дачи, оставшейся в наследство от умершего мужа, представителя средней торговой номенклатуры, а также летнюю пристройку вдова сдавала на лето дачникам, и он был невольным свидетелем того, как она по каждому поводу скандалила с ними и третировала их почём зря. Особое недовольство у неё вызывали дети, которые так и норовили без её разрешения то сорвать с грядки созревшую ягоду, то полакомиться яблоком, то уронить на парник мяч. Вставала она, правда, с первыми лучами солнца и возилась на огороде до позднего вечера. Крепкая была женщина, двужильная.

Его маршрут проходил по дачной улочке, потом сразу поворачивал в сосновый лесок, петлял по утоптанной тропинке и неожиданно упирался в зеленоватое зеркальное блюдце небольшого, но глубокого пруда. Там он останавливался у деревянных грубо сколоченных мостков, осматривался окрест, наблюдал за редкими рыболовами, тщетно пытавшимися выловить из зеленоватой воды полудохлых ротанов, а затем медленно раздевался и с разбега прыгал «солдатиком» в воду. Он делал «круг почёта» вдоль отвесных глинистых берегов водоёма и опять возвращался к мосткам. Растеревшись докрасна полотенцем, он мелкой рысцой пробегал несколько раз вокруг пруда и садился на мостках, чтобы слегка поразмышлять – в основном о том, что сделано и что ещё нужно будет сделать в течение предстоящего дня.

Мысли о прожитом тут в голову не приходили, для этого было особое место – дом. Лесной пруд почему-то настраивал его мозг на самые приземлённые и будничные дела, а если что из прошлого и вспоминалось, то самое-самое последнее, на поверхности лежащее: болезнь, смерть и похороны жены, ремонт прохудившейся крыши. Потеря жены сплошным и высоким забором отделила всё прожитое, и память была не в силах перелезть через него.

Сегодня он оказался единственным живым существом у пруда.

С поверхности воды поднимались клубы пара. Если хорошенько присмотреться, то можно было представить, что кто-то снял крышку с готовой вот-вот закипеть кастрюльки и забыл её опять закрыть. И вот теперь вода в ней постепенно остывает, а струйки пара становятся всё тоньше и тоньше и скоро совсем исчезнут.

Он бултыхнулся в тёплую после дождя воду и с удовольствием искупался. Когда закончил обычную процедуру, присел на мостки, подобрав под себя ноги и положив голову на колени. От головы к телу пробежала приятная нега – так было в детстве, когда мать гладила его по голове, чтобы успокоить или помочь поскорее заснуть. Он закрыл глаза и сразу окунулся в мягкое и приятное розовое облако. Он не мог сказать, сколько времени находился в таком полудрёмном состоянии, но вздрогнул оттого, что его позвали:

– Альёша! Где же ты? Альёша, иди ко мне милый!

Что за чертовщина!

Какой Алёша? Здесь нет никого, кто носит это имя. Так звали когда-то одного человека. То есть, собственно его… Но это было там, и кто здесь, в ста километрах от Москвы, в затерянном в лесах и огородах дачном посёлке, спустя столько времени мог узнать об этом?

– Ну, что же ты, Альёша? Ты меня слышишь?

Он протёр глаза, оглянулся – вокруг него сгрудились молчаливые деревья и больше – никого. Хотя нет, подожди, вон там, кажется, мелькнуло белое платье.

– Тина! Неужели это ты? Тина! – закричал он и бросился в лес.

Да, это она, его Тина! Она одета в его любимое белое в розовую полоску платье, её роскошные светло-шёлковые волосы выбились из-под соломенной шляпки, в руках китайский зонтик. Боже мой! Почему деревья встали у него на пути, и отчего она так быстро идёт? Она ведь сейчас исчезнет в лесу, и тогда он её никогда больше не увидит!

– Тина! Подожди! Я сейчас!

Он рванулся сквозь кусты дикого орешника, оцарапал до крови лоб, но выбрался, наконец, на полянку и в отчаянии протянул к убегающей фигуре руки:

– Тина! Стой, не уходи!

Фигура неожиданно остановилась и обернулась:

– Гражданин! Как вам не стыдно преследовать одинокую женщину! Ведь вы уж вроде бы и не в таком возрасте, чтобы…

Перед ним стояла молодая симпатичная незнакомка с корзиной в руках, на дне которой лежали два свежесрезанных подосиновика.

– Простите… Мне показалось… – Он схватился за горло, покраснел и закашлялся.

– Странный какой-то, – сказала незнакомка, развернулась и ушла собирать грибы.

Он постоял, посмотрел ей вслед и медленно побрёл обратно. Дом он бросился на кровать и не вставал с неё до тех пор, пока не стало смеркаться. Чувство стыда и глубокого раскаяния мешало ему оторвать голову от подушки и открыть глаза.

– Надежда Степановна! Вы дома?

Он стоит на крыльце и громко и часто стучит кулаком в закрытую дверь. В одной из комнат вспыхивает свет, слышны торопливые тяжёлые шаги, хриплый голос «кто там?» и дверь, наконец, распахивается. На пороге появляется испуганное лицо Мельковой.

– Иван Алексеевич? Это вы? А я уж подумала… Что случилось?

– Ничего. Я уезжаю в город, могу там задержаться. Хотел бы оставить вам ключи. Вас не затруднит завтра вечером полить цветы в доме?

– Да куда вы, на ночь глядя?

– Так вы согласны? Вот держите. Вода в ведрах на веранде. До свидания.

– И как же вы вот так прямо?

Не оглядываясь, он уходит по дорожке и исчезает в темноте, сопровождаемый предупреждением Мельковой о том, что электрички уже вряд ли ходят. Он и сам знает, что уже поздно, и он рискует не успеть на последний поезд, поэтому ускоряет шаг. После дождя земля ещё не просохла, кругом лужи, ноги разъезжаются в разные стороны, и он только случайно сохраняет равновесие и не приземляется в одну из них. Наконец он выбирается на асфальт и выходит на финишную прямую. Впереди мелькают огни станции. Кажется, он успевает – никаких поездов его обострённый слух, пока он шлёпал по лужам, не уловил.

Ему повезло. Электричка медленно и плавно, словно по воде, причаливает к платформе и распахивает двери. В вагоне никого нет и сумрачно – вероятно, машинист решил не тратить зря электроэнергию на освещение пустых вагонов. Он садится на скамейку и зябко поёживается. Вид у него для посещения столицы, конечно, неважнецкий: ботинки и брюки в грязно-рыжих маслянистых пятнах. Ничего, дома приведёт себя в порядок, а утром…

«Милый, дорогой мой любимый Алёша!

Ты так неожиданно уехал, что я даже не могла сообразить, что на самом деле произошло. Только на другой день, когда твои поцелуи остыли на моих губах, я осознала всю глубину своего одиночества. Тоска по тебе была неимоверная, и в голову даже закралась мысль о том, чтобы покончить с собой – дальнейшее существование без тебя мне казалось бессмысленным.

Любимый мой! Зачем люди разлучаются? Неужели это было так необходимо?

Я хожу по городу, и всё мне больно напоминает о тебе, о нашем знакомстве, наших встречах, нашей любви. Ведь ты любил меня, Алёша? Боже мой, я пишу об этом в прошедшем времени, хотя знаю, что ты жив, а значит, не можешь разлюбить меня, забыть и бросить насовсем.

Твоя замена – очень тактичная и добрая женщина, но у меня с ней, кажется, пока получается всё плохо. Зачем она показала какое-то странное письмо от тебя? Ведь ты не мог написать мне на машинке, не подписавшись своим именем? Я так и сказала Марте, что не верю, что письмо от тебя, и она обещала предъявить ещё одно послание от тебя, рукописное. Ах, какая разница, в конце концов, каким будет это письмо, когда ты там, далеко в своей снежной России, а я здесь одна. Когда я смотрю на карту твоей родины, мне она кажется такой огромной, что, боюсь, ты навсегда потеряешься на ее огромных просторах.

Алёша, приезжай! Мне без тебя плохо, очень плохо. Пожалуйста. Твоя Тина».

– Ну что, прочитали, Иван Алексеевич?

Голос куратора выводит его из оцепенения. Они сидят в конспиративной квартире в районе Таганки. Обстановка в комнате настолько оскорбительно буднична и невыразительна, так не вяжется с письмом оттуда, что на какое-то мгновение ему кажется, что всё происходит в другом измерении – то ли во сне, то ли на другой планете.

– Да-да, прочитал… – Он протягивает письмо через стол.

– Нет-нет, вы распишитесь, что ознакомились. Вот так. Теперь давайте его мне. Руководство просит вас написать «Стелле» письмо. Она с подозрением отнеслась к вашей замене, и мы решили пойти на этот беспрецедентный шаг, чтобы не потерять агента.

«Распишитесь», «замена», «беспрецедентный шаг», «агент» – какая пошлость!

– И что же мне написать Тине, то есть, «Стелле»?

– Ну, напишите, что «Марта» – наш человек, она представляет Центр и что ей можно доверять так же, как и вам.

– Вы так думаете? – едва заметная ироничная улыбка кривит его бледные тонкие губы.

– Что? – удивляется куратор.

– Ну что между «Мартой» и Ти…«Стеллой» может возникнуть такое же доверие, как у меня с ней?

– Не знаю, – холодно отвечает куратор. – Мне поручено отобрать у вас рукописный оригинальный вариант рекомендательного письма. Остальное – в руках божьих.

– А могу ли я сообщить ей что-либо личное, интимное?

– Интимное? – Очевидно, куратор настолько не уверен в себе, что переспрашивание стало его привычкой. Почему у него отобрали старого куратора, Андрея? – А вы напишите, а мы потом посмотрим. Если текст в чём-то не устроит руководство, попросим вас переписать снова.

Куратор подсовывает ему чистый лист бумаги, ручку и демонстративно отворачивается к окну. За окном медленно падает снег, слышны звонки трамвая и сигналы машин.

Что писать? В присутствии этого холодного и безразличного человека раскрывать свою душу? Ни за что! Чтобы он потом ехал на работу, читал его излияния Тине и похихикивал? Хорошо, если ограничится только насмешкой, а если поднимет вопрос принципиально? Мол, «Орфей» окончательно разложился морально и прочая, и прочая. Расскажут ещё обо всём Ольге, начнут мытарить по партийным собраниям, и всё закончится увольнением из особого резерва, а это для него равносильно смерти.

Через пятнадцать минут письмо было готово. Он не помнит дословно, что написал тогда Тине, но кажется, оно получилось не очень-то тёплым и откровенно отдавало казёнщиной. По-другому оно и не могло быть написано. Главное, что от него требовалось – это помочь «Марте» восстановить связь с агентом. А Тина… Что ж Тина, видно уж им суждено больше никогда не встретиться.

Он помнит, что состояние в момент написания письма у него было довольно сумбурное. В нём отразилось всё: и острая боль от потери любимого человека, и обида на службу, так неожиданно отозвавшую его из страны, и боязнь потерять работу и доверие руководства, и, конечно же, нежелание причинять лишнюю боль жене, перед которой он чувствовал себя виноватым.

Теперь-то по этому поводу у него в груди возникли совсем другие ощущения, это благодаря им к его сердцу присосался спрут, взял его в мощные холодные тиски и не отпускает с того самого дня, когда ему почудился голос Тины у лесного пруда.

…Электричка вплыла под дебаркадер Казанского вокзала, и он вместе с малочисленными пассажирами потрусил к станции метро. Дома никого не было, сын, как всегда, где-нибудь загулял, а впрочем, не исключалось, что уехал со строительным отрядом то ли на Алтай, то ли на Урал. Ну, точно: вот лежит его записка на кухонном столе: «Папа, меня не будет дома до сентября. Ты знаешь, где я буду. Если хочешь, напиши. Алёша». Далее следовал адрес строительного отряда института в Свердловской области.

Ладно, это потом, утром, а сейчас…

Сейчас спать.

Утром он позвонил на работу.

– Мне, пожалуйста, Глеба Борисовича.

– А кто его спрашивает?

– «Орфей».

– Минуточку.

Значит, его ещё помнят там, не совсем забыли, хотя, с тех пор как уволился, воспользовался данным ему номером раза два – не больше. Один раз звонил, чтобы выяснить недоразумение с переводом пенсии, а другой – по поводу справки для военкомата.

– Глеб Борисович вышел в отставку и теперь его можно застать по домашнему телефону.

– А у меня есть куратор?

Снова пауза – теперь уже затяжная, но молодой голос всё-таки вновь появляется в трубке.

– Извините, Иван Алексеевич, куратора как такового у вас пока нет, но вы всегда можете звонить по этому телефону. Меня зовут Аркадий. Аркадий Михайлович, – добавил голос для солидности.

– А как позвонить Глебу Борисовичу?

– Очень просто: 290-45-67.

– Спасибо.

– Рады помочь. Звоните. Как вы пожива… – Но он уже положил трубку. Внимательный молодой человек, однако.

Глеб Борисович оказался дома. Он был заметно рад звонку, и они сразу договорились встретиться на Суворовском бульваре неподалёку от кинотеатра «Повторного фильма». Он вышел на «Арбатской» и пешком, мимо Дома журналистов, прошёл к улице Герцена, теперь Никитской. Сквозь ветки деревьев замелькали белые купола собора, в котором когда-то венчался великий русский поэт, и возле которого у него состоялось несколько свиданий с Ольгой.

Место изменилось кардинально: весь квартал перед собором и зданием ТАСС был снесен. Вместе с ним исчезли магазины продуктов, мастерские, ателье и ещё что-то. Никитские ворота раздвинулись, похорошели и смотрелись теперь намного лучше, но казались чужими. Слава богу, хоть «Повторный» остался, стоял на своем месте и сложивший в стыдливой позе руки гранитный академик Тимирязев..

В «Повторном» он провёл своё первое свидание с Ольгой. На свидании присутствовала сокурсница Ольги – милое, безобидное и страшненькое созданьице из Смоленска, которая была призвана лишь оттенить неподражаемую красоту его избранницы. Они смотрели «Закройщика из Торжка», его карманных денег едва хватило на два мороженых для «дам» и стакана подкрашенной газировки для себя. Зато смеялись над проделками Ильинского и Кторова до колик в животе.

Как давно и одновременно недавно всё это было!

– Ваня! Привет!

Голос мог принадлежать только Глебу Дубровину, ветерану службы, прошедшему все её стадии и ступени, кроме генеральской, и познавшему все её премудрости. Для него служба на девяносто процентов воплощалась в Дубровине, бывшем кураторе. Дубровин, в отличие от других кураторов, с самого начала их знакомства звал его по имени, хотя сам был не намного старше. Он никогда не работал на «нелегалке», но был непревзойдённым наставником и действующих, и будущих нелегалов.

– Глеб! Дружище, здорово!

– Вано! Сколько зим, сколько лет!

– Кажется, три или четыре.

– Четыре. А ты ещё ничего – есть порох в ягодицах!

– Да и ты тоже – о-го-го мужчина!

– Был, да весь вышел. Обретаюсь теперь на заслуженном отдыхе.

– Не рано?

– В самый раз. – Дубровин нахмурился и сразу стал серьёзным. Вероятно, тема ухода в отставку являлась для него довольно болезненной.

– Чем занимаешься?

– Баклуши бью. Делать ничего не хочется. Не идти же сторожем на склад! А ты?

– Практически то же самое.

– Прими мои искренние соболезнования. Я слышал, что у тебя умерла супруга. Извини, что не смог приехать на похороны – заболела мать в деревне…

– Да ладно, чего там…

– Ну, говори, какие сложности, – по старой привычке взял быка за рога Дубровин.

– Сложности? Я бы не сказал. Вопросы – да, есть. Нужна твоя консультация. Может быть, зайдём в какую-нибудь кафеюшку?

Они пошли по направлению к Арбату и остановили свой выбор на скромном заведении под необычной для новых времён вывеской «Чайная». Спустились в подвал, заказали чай с пирожными и сели за накрытый белой скатертью столик.

– Ну, давай выкладывай, что тебя беспокоит, – напомнил Дубровин.

– Ты помнишь дело «Стеллы»? – начал он.

– Ещё бы – вместе с тобой его и начинали, – оживился Дубровин.

– Что с ней? Где она сейчас? Жива ли?

– Этого я не могу тебе… я не в курсе. С ней, видишь ли, прекратили работать почти сразу после того, как тебя отозвали из командировки.

– Значит, у «Марты» с ней ничего не получилось?

– Да нет, после того как она показала ей твоё письмо, работа вроде наладилась, но потом, спустя год или два – я сейчас точно не помню – «Стелла» исчезла. Мы искали её, но не нашли. То ли куда-то выехала в другую страну, то ли…

На секунду ему показалось, что Дубровин что-то от него скрывает.

– Ты предполагаешь, что она…

– Не исключаю, хотя никаких доказательств у нас нет. Дело на неё в архиве, и я, признаться, давно не держал его в руках.

– А «Марта»? Где она сейчас?

– Где-то тоже на пенсии.

– И это всё, что ты можешь рассказать мне о Тине?

– Практически да. Тебе этого мало?

– Очень мало. Слушай, ты не мог бы узнать адрес «Марты» и помочь мне с ней встретиться?

– Думаю, да. Надо позвонить на работу и спросить знакомых ребят. Я слышал, что она здорово сдала и превратилась в типичную старую деву-отшельницу. Не думаю, что она расскажет тебе больше, чем я.

– Надо попытаться.

– Слушай, Вань, я вижу, ты переживаешь из-за того, что поломал жизнь «Стелле». Подожди, не перебивай меня – я знаю, что ты любил её и всё такое прочее. Но твоей вины тут нет – она пошла на это сознательно.

– От этого, Глеб, мне не легче.

– Неужели ты до сих пор любишь её? Да не смущайся, я давно догадался, что у вас был роман. Пока он не мешал работе, начальство закрывало на него глаза, но когда…

– Уж не по твоей ли инициативе меня отозвали из командировки?

– Грешен, Ваня. Было дело. – Дубровин опустил голову. – А к чему, ты думаешь, всё это бы привело? К провалу! Как пить дать! Ты уже стал терять рассудок, а этого в твоём положении нельзя было допустить.

– Как ты мог? И это называется, лучший друг… – В его глазах появились слёзы.

– Ваня, прости меня ради бога, но тогда я не мог поступить иначе. Тебе была бы «хана». Да и сейчас, если бы мне снова пришлось принимать решение, я бы без сомнения сделал то же самое. Невзирая на то, что ты мне друг и что ты любил её сильно и искренно. Когда любовь и разведка вступают в противоречие, то служба обязана выбрать разведку, ты знаешь.

– Знаю, но от этого знания мне сейчас так тошно, что… А я, подлец, не вспоминал о ней все эти годы – всё некогда было, неудобно, некстати! А вчера вдруг всё так ясно привиделось…

Оба замолчали, не находя больше нужных слов ни в утешение, ни в оправдание.

– А ты знаешь, Вань, она ведь перед уходом написала письмо и просила «Марту» передать его тебе лично, – вспомнил вдруг Дубровин.

– Письмо? Где оно?

– Наверное, в деле – где же ещё ему быть.

– И что же она написала мне тогда?

– Дословно, конечно, не помню. Она сообщает тебе о своей любви и о том, что скучает без тебя.

– Я хочу прочитать его, – упрямо повторил он.

– Надо подумать, – неопределённо пообещал Дубровин.

– Нечего думать. У тебя остались там масса знакомых и друзей. Попроси снять копию – это ведь никакого государственного секрета не представляет!

– Ишь, ты, какой ловкий! – рассмеялся Дубровин. – Надо получить разрешение на поднятие дела из архива. Для этого нужна уважительная причина.

– Как ты, например, – довольно язвительно сказал он.

– Совершенно верно – как я, – серьёзно подтвердил Дубровин.

– Что ж ты не воспитал таких у себя на рабочем месте?

– Почему не воспитал – воспитал. – Дубровин улыбнулся. – Времена в разведке стали другие, Ваня. Ладно, не горюй, постараюсь тебе помочь. Тем более что сам свою вину тут чувствую. Знаешь что, надоела мне эта чайная. Давай зайдём на Новом Арбате в какой-нибудь бар и примем граммчиков по сто коньячку для расширения сосудов. А?

– С утра? Коньяк? Стаканами? – с наигранным испугом и изумлением спросил он.

– А что? – удивился Дубровин, подыгрывая и смешно поднимая кустистые брови.

– Очень хорошо!

Они дружно рассмеялись и пошли на выход.

К «Марте» он смог поехать уже на следующий день.

Она запомнилась ему сухой и сдержанной дамой лет тридцати с манерами, полученными то ли в институте благородных девиц, то ли в женской партшколе, настроенной исключительно на деловой лад и не приемлющей никаких отклонений от заданной линии беседы. Ему устроили с ней одну или две встречи, перед тем как выпустить её в командировку для работы с Тиной, и он сразу понял, что слиться воедино двум стихиям, олицетворяющим огонь и лёд, будет очень и очень трудно, если вообще возможно.

Но начальство было о «Марте» самого высокого мнения, и если судить по результатам её прежней работы, она объективно заслуживала самых лестных характеристик. Однако для работы с Тиной она подходила мало. Агентура вообще склонна привязываться к одному и тому же оперработнику, а агент-женщина – в особенности, тем более что в данном случае оперработник был одновременно и любимым человеком. Сможет ли «Марта», эта воинствующая моралистка, сама никогда не выходившая замуж и, кажется, вообще не знавшая мужчин, понять истинные мотивы сотрудничества с советской разведкой женщины, изменившей своему мужу?

…Дверь в квартиру распахнулась сразу, как только он нажал кнопку звонка – казалось, «Марта», с тех пор как её предупредили, всё время стояла за дверью и ждала его прихода. Вопреки информации Глеба, он нашёл, что за все эти годы она нисколечко не изменилась – та же спокойная, непоколебимая самоуверенность в жестах, в прямой осанке, в собранных в тугой узел волосах, в блеске чёрных цыганских глаз. Она смерила его оценивающим взглядом с головы до ног, кажется, тоже узнала и пригласила войти:

– Прошу.

Они прошли в комнату, служившую вероятно гостиной и столовой, и сели в кресла вокруг журнального столика.

– Кофе? Чай?

– Спасибо, мне чай.

Она бросила в стакан с мельхиоровым подстаканником пакетик «Липтона» и налила кипятку.

– Мне сказали, что вас интересует дело «Стеллы», – не теряя времени начала хозяйка.

– Нет, дело «Стеллы» меня волнует сейчас мало. – Он улыбнулся. – Я хотел бы узнать от вас кое-что о Тине.

– Всё, что я знаю по этому вопросу, я сообщала в Центр, следовательно, в деле «Стелы»…

– Эльвира Харитоновна, – прервал он её, стараясь сдержать накатывающееся раздражение. – Я прекрасно могу представить себе, что содержится в оперативном досье «Стеллы». Я пришёл к вам, в общем-то, как частное лицо к частному, чтобы услышать от вас живое слово очевидца, когда-то общавшегося с Тиной.

– Частное лицо к частному? – удивилась «Марта». – Это за пределами моего понимания. Я имела дело со «Стеллой» как с агентом и, признаюсь, никогда не рассматривала свою работу в службе под таким углом зрения.

– Это всё так, – согласился он, – но мы с вами уже больше не работаем, дело «Стеллы» находится в архиве. Неужели у вас не осталось хоть капельки того, что мы называем особенностями личного общения в процессе решения служебной задачи?

– Иван Алексеевич – вас, кажется, так зовут? – Иван Алексеевич, буду откровенной: я никогда не одобряла служебных романов, а в нашей работе – особенно. Честно говоря, когда я встречалась с Кристиной, я старалась как можно дальше абстрагироваться от того, что вас лично связывало с ней. Мне это просто мешало наладить с ней нормальные рабочие отношения.

– И вам удалось добиться этого?

– Считаю, да. Тем не менее, её неожиданное исчезновение застало меня врасплох.

– Как вы полагаете, что послужило причиной потери «Стеллы»? – Если он хотел хоть что-нибудь узнать от «Марты», ему тоже нужно было придерживаться сухого и делового стиля. Нормальный застольный разговор с хозяйкой дома просто исключался.

– Только не я, – поспешила ответить «Марта». – У нас с ней всё было прекрасно, я всегда шла ей навстречу и делала всё от меня зависящее, чтобы достигнуть наибольшей информационной отдачи.

– Не сомневаюсь. Она когда-нибудь что-нибудь обо мне спрашивала или рассказывала?

– Гмм… Не помню. Если только в связи с работой. Впрочем, однажды она разревелась на встрече, и мне пришлось давать ей успокаивающее. Она сказала, что очень хотела бы вас видеть и просила Центр организовать ей краткосрочную поездку в Москву.

– Вы не припоминаете, когда это было?

– Кажется, накануне её пропажи. Но…

– Что – но? – встрепенулся он в тяжёлом подозрении.

– Видите ли, Иван Алексеевич… плакать она стала с первой встречи, и нам… мне стоило больших усилий сохранять рабочую атмосферу на встречах.

– А вы сообщили об её просьбе в Центр?

– Разумеется.

Сомневаться не приходилось – о пунктуальности «Марты» среди сотрудников службы ходили легенды.

– И что ответил Центр?

– Он рекомендовал разъяснить «Стелле», что вы находитесь в ответственной загранкомандировке.

– И как на это среагировала… Тина?

– Неадекватно. Она заподозрила обман и устроила мне истерику.

– Между прочим, после отзыва из той командировки я два года безвыездно находился в Москве, – сказал он тихо, глядя в глаза «Марте».

– Ну и что? Это ничего не меняет. Центр принципиально отвергал возможность вашего свидания в Москве, и он подыскал для этого удобный «экскъюз». Нормальная практика в нашей работе.

Железной логике Эльвиры Харитоновны трудно было противопоставить что-то равносильное. Действительно, он и сам для пользы дела часто прибегал к подобным уловкам.

Чай давно остыл, но хозяйка не предложила ему горячего. Она сидела перед ним, сложив руки на коленях, и невозмутимо поглядывала на него своими невинными чёрными глазищами.

«Интересно, если бы у неё был муж или любовник, разговаривала бы она со мной сейчас так же холодно?» – подумал он и решил закруглять свой визит.

– Как она выглядела на последней встрече? – спросил он.

– Не помню. Кажется, как всегда – слишком ярко, модно и броско.

– А как у неё складывались отношения с мужем? Она вам не говорила?

– Насколько помню, она его ненавидела. Но общения с ним не избегала – так было удобнее в интересах её сотрудничества с нами.

– Да-да, конечно… Ну, что ж, спасибо за угощение. Мне пора.

– Не стоит благодарности. – «Марта» выпрямилась во весь свой рост и пошла проводить гостя в прихожую.

– Скажите, Эльвира Харитоновна, а вы так и живёте одни? У вас никого нет? – спросил он, уже выйдя на лестничную клетку.

– Мне никто не нужен, и я ни о чём не жалею, – отрезала она довольно зло и закрыла дверь.

– Неправда, дорогуша, ты очень и очень жалеешь, – произнёс он вслух и вызвал лифт.

Ну вот, вспомнил на старости лет! Где же ты был, дорогой, все эти годы? Недосуг было? Конечно, недосуг! Нам всем недосуг – так удобно прятаться за этой железобетонной стеной, пока совесть не проснётся. Совесть… Что это за субстанция такая, которая исчезает в промежутке между юностью и старостью?

Эльвира Харитоновна открыла дверцу лакированного буфета и достала оттуда початую бутылку армянского коньяка и бокал с засохшими на донце золотистыми остатками напитка. Коньяк приятной огненной струйкой пробежал по пищеводу, мгновенно всасываясь в кровь и прочищая мозговые клетки.

Она закурила «беломорину» и подошла к окну. А всё-таки вспомнил, подлец, не забыл, пришёл к ней, допытывался! А вот она вспоминает о своём прошлом редко. Зачем бередить старые раны? Пусть всё будет так, как есть. Так лучше, спокойней. Пусть все привычно думают о ней как о старом засохшем полене, круг интересов которого ограничивается лишь сгоранием в топке оперативных дел, и не догадываются о том, что за маской загрубелой оперативницы скрывается живая одинокая женщина, женщина глубоко несчастная, у которой могло быть всё, что делает женщину женщиной, но она сама выбрала работу.

Работа… Тогда она казалась ей спасением, единственным средством избавления от снедавшей её на корню тоски и боли… Боже мой, когда же это было? Ну конечно в то самое время, когда её неожиданно стали готовить в командировку на замену «Орфею». А Фёдор тогда предложил ей бросить всё, остаться, обещая руку и сердце. Она не поверила – слишком часто он делал такие предложения: развестись с женой, начать новую жизнь, уехать куда-нибудь подальше от Москвы. Может, это был её последний шанс? Но она отказалась и уехала от него к этой Тине, то есть «Стелле». И зачем мы глупые и молодые влюбляемся в женатых мужиков? Зачем?

Странная это была встреча! Две раненые и измученные несчастной любовью молодые и красивые женщины, занимающиеся какой-то несвойственной их полу чертовщиной: конспирация, пароли, отзывы, явки, передача материалов. Правда, она, представительница Центра, туго перевязала свою рану и надела на себя маску оперативного друга и старшего товарища. А бедная Тина на каждой встрече буквально истекала кровью и в своём отчаянии нарушала все писаные и неписаные правила оперативной работы. И Марта со страхом ждала неприятностей. Если плачущая женщина ещё хоть как-то естественно смотрится на мужской груди, то на женской это вызывает повышенное внимание и подозрение. Во всяком случае, так тогда казалось Эльвире Харитоновне.

…«Стелла» уже была на явке, когда Марта подъехала к месту встречи. Агентесса, как затравленный зверь, туда-сюда ходила на автобусной остановке, пропуская один автобус за другим, а она наблюдала за ней из окна магазина напротив и решала один и тот же вопрос: стоит ли вступать в контакт с человеком, находившимся в таком возбуждённом состоянии.

Вначале «Стелла» даже не поняла, что к ней обратились с паролем.

– Что? Вы что-то сказали? – неуверенно спросила она «Марту».

– Вам не кажется, что здание страхового общества «Куранты» плохо гармонирует с окружением? – переспросила Марта.

«Стелла» какое-то время недоумённо смотрела на незнакомую женщину, потом по её лицу пробежала искра просветления, и она, запинаясь, произнесла, отзыв:

– Да, на его месте нужно было построить стелу.

Они прошли в ближайший сквер, присели на свободную скамейку, и первый вопрос «Стеллы» был:

– Что с Алёшей? Где он? Почему он уехал без всякого предупреждения?

– Успокойтесь, милочка, – ответила она как можно спокойней и безразличней. – С ним всё в порядке. Его отозвали в Москву по семейным обстоятельствам. Такое часто бывает в нашей работе. Он просил передать вам привет и наилучшие пожелания. Он очень надеялся, что наше сотрудничество успешно продолжится в будущем.

– Да, да, наше сотрудничество… Имеет ли оно теперь смысл? Скажите, а не могли бы вы помочь мне выехать в Россию и встретиться с ним. Понимаете, я ни на что не претендую. Мне известно, что у него жена, ребёнок, но я просто хотела ещё раз… в последний раз… встретиться и поговорить с ним.

– Зачем? Ведь это только доставит вам обоим неприятности и боль. Поверьте, я как женщина, не советую делать вам этого.

– А у вас и женщины работают? – спросила «Стелла».

– Конечно, у нас в России давно равноправие, – снисходительно улыбнулась «Марта».

– Да, да, равноправие… Вы знаете, вероятно, это даже лучше, что мой руководитель теперь вы, женщина. Не знаю, я бы, вероятно, не перенесла, если бы на месте Алёши оказался другой мужчина.

«Стелла» задумалась, и «Марте» пришлось наводящим вопросом возвращать её к «оперативным баранам».

Так или примерно так проходили все последующие её встречи с агентессой. Она была рассеяна и лишена всякой инициативы, что касалось делового сотрудничества, чрезвычайно навязчивой, что касалось планов выехать в Россию на свидание с Фаустом, и чрезвычайно ранимой в ситуациях, когда нужно было восстанавливать дисциплину и принципы конспирации. Марте никак не хотелось терять агента в самом начале работы, и она делала всё возможное, чтобы удержать «Стеллу» в орбите службы. Это удавалось ей плохо, но какое-то время удержаться на плаву ей удавалось. Кажется, она была нужна «Стелле» как единственный близкий человек в этом мире.

«Милый Алёша! Любимый мой!

Я пишу и не уверена, что моё письмо попадёт к тебе в руки. Но я не могу не писать. Я хоть поплачусь о своём горе этому листку бумаги, и мне немного станет легче.

Алёша, с тех пор как ты уехал, у меня всё стало плохо. Плохо дома с мужем, потому что мне надоело лгать. Плохо с мамой, которая тяжело заболела. Плохо с работой, хотя твоя замена меня постоянно хвалит. Конечно, если бы ты был со мной, любимый, я совсем иначе смотрела бы на вещи и нашла бы силы для того, чтобы преодолеть все трудности. Но тебя нет, и что больше всего меня убивает, так это сознание того, что мы никогда больше в этой жизни не увидимся.

Тогда жить мне больше незачем.

Единственное, что меня удерживает в этом мире, так это тонкая ниточка, которая хоть косвенно связывает нас. Я помогаю вам только ради тебя. Работаю как автомат, и, надеюсь, там, в Москве ты сможешь как-то оценить мои труды. Я постоянно твержу себе, что должна быть смелой и сильной, чтобы выдержать всё это, но сил становится всё меньше.

Я люблю тебя и живу воспоминаниями того времени, когда мы были вместе.

Попросила Марту организовать мне поездку в Москву, но в ответ получила известие, что тебя там нет. Не знаю, мне почему-то кажется, что мне солгали. Я чувствую, что ты там, у себя дома. От сознания своей беспомощности, от чёрной безысходности опускаются руки.

Зачем ты уехал, не попрощавшись?

Алёша, приезжай. Пожалуйста.

Твоя Тина.»

Он положил на стол листок бумаги, переписанный чьим-то незнакомым мужским почерком и, ничего не видя перед собой из-за застилавшей глаза влаги, нащупал рукой стул. За окном шумел город, спрятавшийся от него за семизначными номерами телефонов, за кодовыми комбинациями подъездов и немыми проёмами окон и дверей. И никто из десяти с лишним миллионов людей, его населявших, не мог прийти на помощь.

…Перед глазами живо встаёт их последнее свидание в копенгагенской гостинице.

Он выходит из ванной и видит смятую постель, похожую на догорающий костёр в свете ночной лампы с оранжевым абажуром. На огромной кровати её худенькое тело кажется совсем детским. И спит она совсем по-детски, подтянув к животу колени и подложив под голову обе ладони. Он поправляет на ней сбившееся одеяло, подходит к окну и раздвигает тяжёлые портьеры. В лицо ударяют первые лучи солнца – пора собираться.

Он подходит к кровати и осторожно трогает её за плечо:

– Тина! Вставай! Мне пора.

Но она не слышит его и продолжает безмятежно спать. Её свежее дыхание еле заметно, бледное лицо сосредоточено, красивый лоб прорезала случайная морщинка, а обескровленные губы плотно сжаты, словно она споткнулась на экзамене на каком-то каверзном вопросе. Живыми были лишь её светлые волосы, разметавшиеся по подушке.

Что делать? Будить её было жалко. Всю ночь они не спали. Сначала занимались любовью – исступлённо, страстно и обречённо, словно в последний раз (впрочем, он догадывался, что это может стать их последним свиданием, но ей, естественно, ничего об этом не сказал); потом долго говорили, но не о делах, а о себе: о том, как встретились, как и когда полюбили друг друга, что чувствовали при этом, о предстоящей разлуке и о том, когда встретятся вновь. О работе же они побеседовали накануне, и там всё было ясно.

Он делает ещё одну робкую и тщетную попытку разбудить её, а потом сбрасывает с себя халат и начинает быстро, лихорадочно одеваться – так быстро, словно спасается от неё бегством. Он почему-то боится, что она проснётся прежде, чем он уйдёт, а потому торопится уйти из номера, словно вор с места преступления. Вот он уже совсем одет и на цыпочках крадётся к выходу, вот он нагибается, чтобы взять за ручки упакованный чемодан, и осторожно открывает защёлку замка… Он нажимает на дверь, и в этот момент слышит с кровати сонное бормотание Тины и замирает на месте. Но нет, Тина так и не просыпается, она просто переворачивается на другой бок и снова засыпает.

И тогда он уходит.

«Так будет лучше и для меня и для неё. Меньше слёз и рыданий», – утешает он себя, сидя в такси. Но утешение это слабенькое и отнюдь не подавляет чувство жалости, вины и горечи. Это чувство разрастается, усиливается, и когда он садится в самолёт, то перерастает в физическую боль от невосполнимой утраты, и он не справляется с ней и плачет. На него обращают внимание сидящие рядом пассажиры, подбегает стюардесса и спрашивает, как он себя чувствует. Она приносит стакан воды, а он просит двойной виски. Ему удаётся на несколько часов заглушить боль в сердце, и этого оказывается вполне достаточно.

Потом он вспоминал о ней всё реже и реже, да и вспоминать-то было некогда, потому что после смены документов, пересечения границ, явок, инструктажей и прочих шпионских страстей начались большие неприятности, постоянная нервотрёпка, вызовы на работу, совещания, отстранение от командировок, семья. Вокруг него образовалась пустота, и эта пустота бесстыдно, целиком утопила всякую память о Тине.

Когда больно и стыдно и изменить ничего нельзя, тогда возникает неосознанное желание попытаться найти виноватых. Он набирает номер телефона и просит подойти Дубровина.

– Глеб? Привет, это я.

– Привет, Вано. Как дела?

– Плохо.

Пауза.

– Ты прочитал письмо? – спрашивает Дубровин.

– Почему ты мне о нём не рассказал раньше? – спрашивает он, но, не дожидаясь ответа, кладёт трубку. Причём здесь Глеб, если он виноват во всём сам и за все эти долгие годы ни разу не поинтересовался судьбой своей любимой?

…Так же отчётливо всплывают в памяти обстоятельства их знакомства и первого свидания. Он пришёл в кафе «Тироль» – вот, даже название кафе вспомнилось! – и занял удобное для наблюдения место за дальним угловым столиком. Это заведение он присмотрел загодя с таким расчётом, чтобы оно, во избежание случайных встреч, находилось не в самом центре города, но было бы одновременно не слишком удалено от него, чтобы не вызвать у объекта ненужных мыслей.

Как всегда перед встречей с незнакомым человеком, он слегка волнуется. Когда имеешь дело с женщиной, нужно быть внимательным до чрезвычайности, особенно в таких мелочах, как выбор места встречи, детали одежды, манера поведения. Поскольку это был выходной день, то он позволил себе надеть светло-серый с отливом костюм, голубую сорочку и яркий в меру галстук. Так или примерно так должен был одеться молодой коммерсант средней руки на первом свидании со своей будущей помощницей.

До назначенного времени оставалось минут семь-восемь, и он заказал себе бокал рейнского. Интересно, как выглядит эта особа? Если её внешность соответствует милому звонкому голоску по телефону, то… Что – то? Брось эти глупые мысли! Не забывай, что речь идёт о серьёзном деле, а не о какой-нибудь мимолётной интрижке! Причём здесь её внешний вид? Не расслабляться! Под видом невинной женщины контрразведка запросто подставит тебе своего человека, и что тогда?

За окном стояло настоящее погожее лето, которое нашептывало в самое ухо о том, что не плохо было бы расслабиться. Через распахнутую форточку слабый ветерок доносил запах жасмина. На тротуаре вперемежку с воробьями возились голуби, их щедро подкармливали дети, прогуливавшиеся в сопровождении празднично одетых мам и пап. Зал кафе был наполовину заполнен людьми пожилого возраста, которые нашли тут спасительное прибежище от палящего июньского солнца. Молодёжи почти совсем не было, она, наоборот, радовалась теплу и предпочитала проводить время на открытом воздухе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.