Валерий Горелов
Колкая малина. Книга третья

Нашим родителям и моим сверстникам, принявшим Христа, посвящается…

«Когда разум начинает замерзать, снег мерещится горячим».

Часть I. Мир

Мир

Рама облупилась, но дожила до весны,
На стёклах кружева от мелких ручейков,
На подоконнике в кастрюльке,
                       пережившей две войны,
Герань в себя приходит от зимних холодов.

Стекло не протирайте тёплою ладошкой:
Оно ещё замутится сильней.
Черничное варенье с жареной картошкой —
Ничего не будет этого вкусней.

На железных ходиках обломилась стрелка,
А на стенке штукатурка осыпалась давно.
Тут каждый день – из прошлого ступенька,
Это как немое чёрно-белое кино.

Девочка-подросток сидела у окошка,
На ней платьице из синего сатина.
Под ножницы пошла мамина одёжка,
И она сегодня как Мария Магдалина.

Она и есть небесный свет в окне,
К ней лучики тепла, улыбаясь, просятся.
И кто-то написал погнутой стрелкой на стекле,
«Ты будешь наших судеб Мироносица».

А сломанная стрелка не остановит времена,
И сгниют лагпункты пересылок.
Только сберегите посевные семена
И отыщите место для собственных могилок.

Оконце

Луна не обернётся обратной стороной
Под музыку весеннего дождя,
Которая, как реквием, звучит за упокой
Любви, которая изменчива и зла.

С яблонь белый свет осыпался досрочно,
И никто не знает, чья это вина.
Спешка и терпение порочно,
Когда решается не только за себя.

Если кто-то и уходит, не прощаясь,
То это те, кого мы сами оттолкнули.
Когда не можем жить, не разгоняясь,
То не заметим, что на Веру посягнули.

Руки разделённые в два раза холоднее,
И жизнь тебе на всё не даст ответа.
Веру не теряйте, она чище и мудрее,
И может обойтись без педсовета.

И Вера не бывает без надежды,
Ведь на Земле все океаны зажаты в берега,
И даже самые последние невежды
Свои пытаются заштопать паруса.

Вдохните облако и выдохните Солнце,
Никто не знает свой последний час.
Возможно, жизнь – лишь узкое оконце,
Потому любите как в последний раз.

Она одна

В небе гонялись звезда за звездой,
А в море волна догоняла волну,
И только мы всегда вразнобой:
Я – в высоту, а ты – в ширину.

Мне очень не хотелось торопиться,
И лучше было опоздать на самолёт.
Я даже не сумела по-людски проститься,
А самолёт уже назад не повернёт.

Ума хватило только для намёка,
И теперь душа ревёт и голодает.
Она, как белая голубка, воркует одиноко
И ничего вокруг себя не замечает.

Я сама себе кружева наплету
Исключительно белого цвета,
Подвенечное платье себе закажу
И уеду в таком виде на край света.

Там, где Южный Крест в темноте блестит,
Там мне будет легче себя уговорить.
Пусть кто-нибудь другой всё за меня решит
И сможет белую голубку с ладони накормить.

Но только для души нет края света,
Как нет у неё начала и конца,
И не придумали ещё разумного ответа,
Что значит подменить любовь,
                      когда она одна?

Напишу

Ночами тайно гуси пролетели,
Впитался снег в дорогу из песка,
В болотах очертанья засинели,
На севера опять пришла весна.

Самый первый одуванчик в овраге зажелтел,
Глина в огороде запеклась бронёй.
Я, похоже, много не успел,
Но настало время говорить с собой.

Толь на крыше за зиму скукожилась,
Кривой и ржавый гвоздь головой склонился.
От того и сердце растревожилось,
Что на краю земли я голытьбой родился.

Фиолетовые брызги петушков,
В кочке трясогузка на гнездо садится.
Здесь я просыпался от утренних звонков
И этому всему вернулся поклониться.

Семиструнка старая валялась на завалинке,
Соседка тётя Фрося ругалась из окна,
Застиранная майка да катаные валенки —
Совсем не поэтична Родина моя.

Я напишу психологическую драму
О правилах и нравах барачного двора,
О кандальных странствиях, про долговую яму,
И как нескладно и с надрывом звонят в колокола.

Бирюзовый

1 куплет

Наутро дождь осенний переходит в снег,
А в её глазах весенний свет играет.
Эта фея много в жизни понимает
И, как может, нам, заблудшим, помогает.

Припев

Уже недалеко закат багровый,
И может я придумал эту фею,
Но я ещё надеюсь, что успею,
Потому что цвет мой – бирюзовый.

2 куплет

А воздушных замков сколько ни разрушь,
Они через руины цветами прорастают.
Верные всегда своё возьмут,
А не любят те, кто не поют.

3 куплет

Лебеди кричали, как будто бы просили:
Дотяните как-то до весны.
Нет, на вас нет никакой вины,
И вы берегите себя, пацаны.

4 куплет

Скользили будни по листам календаря,
А из тягучей музыки осеннего дождя
Давно уже забытые слышу голоса.
Не спеши похоронить себя.

Верный

По бульвару звенели капели – это гуляла весна.
Вислоухая безродная собака лежала под скамейкой,
Она очень преданной была
И возвращения хозяина ждала.

В тот день стояли клёны в убранстве золотом,
И они сюда часто ходили гулять.
В тот самый день его увезли на машине с крестом,
А ей оставалось только что ждать.

Она сначала дни пыталась считать,
Но от голода силы совсем потеряла.
И даже стала своё собачье имя забывать,
Когда зима её морозом убивала.

А к весне она совсем ослепла, наверное,
                   время пришло умирать,
Её уже страшился любой суеверный,
Но она оставалась ждать,
Потому что имя её было – Верный.

Но однажды он кому-то помешал,
И его ногами запинали.
Он у скамейки растоптанный лежал,
Хотя больше уже не дышал.

Но пришёл бестелесный дух
И его унёс на руках.
Верность не обсуждается вслух,
Но живёт даже в мёртвых сердцах.

Весна

Грозы в небе отыграют, отзвонят дожди,
Лопнут на берёзке коричневые почки,
На буграх прогретых зацвели цветы,
А на вербе уже первые листочки.

А на синем небе – облако барашком,
А на деревьях колгота грачей.
Да спор ручьёв, бегущих по овражкам,
Кто из них прозрачней и ловчей.

Праздничную музыку звонят в колокола,
И всё живое солнцем золотилось.
А душа совсем раздета догола,
Она как будто заново родилась.

Песнопения разносит лёгкий ветерок,
И то, что есть у нас, ничем не подменить,
Ведь над свечой Пасхальной не гаснет огонёк,
И душа готова верить и любить.

Обнимитесь крепко, поцелуйтесь жарко,
Всё на свете будет хорошо:
Каждый будет удостоен своего подарка,
И все друг другу улыбнутся широко.

И не будет как-то по-другому,
Когда мы станем до конца осознавать,
Что мы все – братья по небу голубому,
И должны во всем друг друга понимать.

Высшая мера

Это не юность коварно сбежала,
Я сам, гордо приосанившись, ушёл.
А она сидела на крылечке и молчала,
Глазки вытирая о ситцевый подол.

Я в никуда ушёл, не обернувшись.
Откуда мне дано было узнать,
Что однажды, в темноте очнувшись,
Её, как избавленье, буду звать?

Божия коровка на узенькой ладошке,
И на ресницах васильковая роса.
Да ещё бы песня на гармошке,
И мне другая воля не нужна.

Юность моя огородная,
И латка на латку шьётся до слез.
Это земля моя родная,
Я клятву ей в сердце принес.

Прости меня юность, что рвался куда-то,
За что сохранил, и чего не сберег.
Прости, что меня изменила утрата,
Которую не превозмог.

Юность, поцелуй меня во сне,
Мальчишку с поседевшей головой,
Он из капкана времени кланяется тебе
Как высшей мере человечности Земной.

Готов

Ты уже готов спросить себя,
О чём рассказ Тургенева «Муму»;
А может, мир давно сошёл с ума
И, стоя на карачках, воет на луну?

Телами друг на друга наползают
И в собственный колодец радостно плюют,
Друг с друга что-нибудь всё время получают,
И собственных детей в приюты раздают.

Будут шконки лагерные строиться,
И придут себе подобных за идею убивать,
А позже в очередь построятся,
Чтобы ту же самую идею заплевать.

Собака зло ощерится, если её пнуть,
А калеку принуждают выполнить кульбит.
Наверно, это просто нагоняют жуть,
Но он от страха и бессилия смолчит.

На площадях в кострах ведьмы догорают,
Кто-то откупился, что во спасенье врёт.
Одни души мёртвые скупают,
А кто-то жертву на убой везёт.

Ты уже готов спросить себя,
Что точно знаешь, куда надо повернуть,
И что помнишь про ту «меру серебра»,
Которая и есть проклятая «суть»?

Смысл

Муха не всегда выбирает мёд,
И вроде, что и курица – не птица,
И пчела не залетит в закрытый рот,
Даже если сильно разозлится.

Вокруг Земли вращается Луна
И тянет за собой отливы и приливы,
Заглядывает в окна и в глаза,
Хочет разобраться, насколько мы счастливы.

Дырявое ведро висело на заборе,
В нём поселилась горстка воробьёв.
Бывает, плачет победивший в споре,
Поняв, что заблудился в смысле слов.

Для тех, которые приходят убивать,
Жизнь законы по-особому включает,
И тех, кто не умеет жалеть и сострадать,
От демонов ничем не отличает.

Старушка плачет, помолившись над могилкой,
Ей страшно, что творится с человеком.
И пусть правда никогда не станет силой,
Придётся жить и подавать калекам.

Не бывает истины простой.
Жизнь, она из камня возродится,
Окропится всё живой водой,
И темнота в рассвете растворится.

Жизнь

До некоторых пор жизнь только отдаёт:
Греет, кормит, учит, охраняет,
Но однажды день такой придёт,
Когда она свой счёт тебе предъявит.

И никто от этого не будет защищён,
А там всего один простой вопрос,
Один и тот же с незапамятных времён —
Для чего ты на Земле живёшь?

Он будет одинаково конкретным
Для всех, без исключения, людей,
А особо показательно-предметным —
Для нищих попрошаек и царей.

Нас изводили страхи и хворобы,
А мы гуляли – только развяжись!
И клятвы приносили для собственной утробы,
И это тоже называли жизнь.

А жизнь заставит заглянуть в себя:
Что просто разбазарил, а что сумел собрать,
И сколько время промотал зазря,
И что теперь намерен отдавать?

Жизнь нельзя ни завещать, ни подарить,
И она сумеет каждому воздать.
Её нельзя ни подменить, ни повторить,
И только камни за собой осталось собирать.

Закуска

Закажу в китайском ресторане
Фирменную утку по-пекински.
И пусть у повара дракон на сарафане,
Я водку разолью по-сахалински.

Хорошо сидеть под опахалом,
Когда кухня иноземная – острая и вкусная,
И пусть мнение моё прозвучит скандалом,
Но нет закуски лучше, чем кета семужная.

Это там, где чайка прокричала:
– Мир большой, иди в него смелей!
И юность вслед рукою помахала.
Ничего никто не выспорит у Родины моей.

Изломанные морем берега,
Песчаные обрывы и брусничные кусты.
Здесь серым пеплом отливается вода
Откуда-то из самой глубины.

Двое из Сибири по груздям страдали,
А другу с Украины жизни нет без сала.
Все без ложной скромности о своём мечтали,
А утка по-пекински на столе скучала.

Надо помолиться за волю и терпение,
Когда реальность злобна и капризна.
Наступит день всеобщего смирения,
И накормит всех иконописная Отчизна.

Мутный шум

Кому-то не хватило человечности,
И он падшего мимоходом пнул,
А другой, из собственной ущербности,
Свечи поминальные задул.

Кому-то в День благодарения
Привели в подарок белого слона,
А у кого-то лопнуло терпение,
Когда вокруг сплошная срамота.

У неё сегодня романтический приём,
Она в красном пеньюаре заговор плетёт.
А у него всё та же тема день за днём:
Что делать, если медленно встаёт?

Бесчеловечный и ущербный,
                      счастливый и психованный,
Всё в себе таскает человек,
А ещё он интриган и сам собой закомплексованный,
Но по-другому это был бы недочеловек.

Не умея отличить дурного от хорошего,
Этого нельзя ни разогнать, ни примирить,
Много есть на свете непохожего,
Это надо понимать и с этим надо жить.

В бокал с шампанским капнула слеза,
Пытается скрипач с ноты не сорваться,
В мутный шум сливались голоса,
И невозможно было в лицах разобраться.

Не затоптать

Хочу, чтобы была поздняя весна,
Уже пройдут дожди и половодья,
Из земли пробьётся зелёная трава,
И карась зайдёт на мелководье.

Потихоньку уже мошки появляются,
Лепят ласточки уютное гнездо,
А яблони в саду друг другу улыбаются,
И кажется, что утро и вечер заодно.

Одинаково тепло в рассвете и в закате,
Одна и та же парфюмерия в воздухе висит,
И всё купается в этом аромате,
И, взлетая, цапля крыльями шуршит.

В туман распарашютились ромашки,
И их глотает изумрудная трава,
А на сирени закудрявились кудряшки —
Вот это всё и есть природа естества.

Пташки и цветочки нам могут указать,
Как найти дорогу к естеству,
Как друга верного искренней обнять,
И как быть самим собой во сне и наяву.

Надо очень нежно в этот мир входить,
Чтобы ту поэзию хоть слегка понять,
Но, когда придёшь благодарить,
Опасайся что-нибудь случайно затоптать.

Не хочу

Разговоры ни о чём хлюпают, как слякоть,
Мысли сонные плывут в ватных берегах.
Впору бы напиться да поплакать,
В тоске о не замоленных грехах.

Возьмите меня в подмастерья
К тем, что своды держат на плечах,
Только пусть исполнятся поверья,
Которые написаны в стихах.

Не хочу сидеть за тем столом,
Где за погибших будут рифмой говорить
И рассуждать, как о деянии святом,
Что мы весь мир сумеем победить.

Не лучше ли покаяться в смирении
За мёртвых и пока ещё живых,
И перестать жить в страхе и в смятении,
Разделяя людей на своих и чужих.

У людского рода один лишь общий враг,
Который всё добро до тени разлагает,
И, сердце погружая в полумрак,
Растлевает души и разум отнимает.

Слепому укажите путь до родника
И в кровавой жиже не дайте замараться.
Застынут в ожиданьи города,
И наступит время дома прибираться.

Сограждане

По аллеям топчут тополиный пух,
Цветочные клумбы стоят, как торты.
Я этот день воспринимаю на запах и слух,
Вопреки городской суеты.

Над проезжей частью бабочка летает,
Голуби клюют бабушкины крошки.
Жизнь, на удивление, всё это совмещает —
Ревущие машины и «мяу» чёрной кошки.

На сирени пчёлки с лапками цветными,
Шмель на абрикосе заносчиво жужжал.
Он по сторонам стрелял глазами золотыми,
Чем маленькую девочку сильно напугал.

В запахе травы – покой и благодать,
Он может просто так омолодить.
Там юного кузнечика учат стрекотать,
Здесь каждый шорох может удивить.

На перекрёстке – светофор и колгота,
А воробьи у остановки промышляют:
Они клянчат семечки у деда-чудака
И всех своим «настырством» развлекают.

У нас на всех – одно гражданство,
А в городах у них свои затишки и углы.
У нас одно и то же время и пространство,
И если они рядом, то значит, мы живы.

Станут

Отпустите на волю птиц,
Пусть летят они в дальнюю синь,
Откуда смотрит тысяча лиц
И я им крикну свое «Аминь»!

Глаз орла свети́т янтарным цветом,
Я от того и поверил в тебя,
Что Солнце приходит с рассветом
И горит на цветах роса.

Я греюсь возле этого тепла
Без стеснений и лишней учтивости.
Я поэму напишу для тебя,
Даже если у всех стану в немилости.

Я по узенькой кромке иду,
Держа тебя за обе руки.
Я тем самым светом подсветил судьбу,
Растерев в труху все наветы и слухи.

Зима и лето друг друга рифмуют,
А осень с весной друг друга жалеют.
Нас потому и ревнуют,
Что сами мечтать не умеют.

Пусть не будет страхов и войны,
И жёлтые цвета станут золотыми,
Просящие и страждущие будут прощены,
А старики вдруг станут молодыми!

Суждено

На утреннем ветру рассеялся туман,
Сороки на заборе горлопанят,
Мелькает по проулку цветастый сарафан,
И запахи дворовые дурманят.

Сложили георгины бутоны на пионы,
С них капает хрустальная роса,
Они совсем легонько позолочены
И источают ароматы из себя.

На венчик красной маковой головки
Села голубая стрекоза.
Музыка природы без аранжировки
Всегда всепоглощающе чиста.

Собака жмётся преданно к ноге,
Она стареет так же, как и я.
У неё лишь серебринки на спине,
А у меня уже седая голова.

Мы, возможно, себя сами разрушали
И будем обязательно истленны,
Но мы ведь тоже и любили, и страдали,
Потому, как и природа, должны быть несомненны.

Опять мелькнул цветастый сарафан,
А если нам другое суждено,
А что я чувствую, то всё самообман,
А нас природа прокляла давно?

Счастье

Это всем известно, что счастье не в деньгах,
Но все это хотят проверить на себе:
А может это кто-нибудь придумал впопыхах,
Что счастье кроется в душевной простоте.

Всегда было огромным искушением
Для всех, которым счастья не хватало,
Надёжным заручиться откровением,
Чтобы счастье только прибывало.

Сколько себя ни накручивай,
Личное счастье всегда субъективное.
А сколько бодрых маршей ни разучивай,
Счастье коллективное всегда демонстративное.

А семейное счастье всегда нормативное,
Оттого, что оно обязует.
А вечное счастье, конечно, фиктивное,
Потому что не существует.

Есть одно реально счастье достижимое,
Которое останется с тобою и в зное, и в ненастье,
Оно не заменимо и невосполнимо —
Это неподдельное родительское счастье.

Даже крохами умейте поделиться,
И вы обязаны верить и любить,
И за друзей, и за врагов молиться,
Если поимели счастье жить.

Туманы

Я не хотел остановить мгновенья,
Мне хотелось просто покоя,
Когда остались только страхи и сомненья,
Как после очень злого перепоя.

А на похмелье – за окном холодная весна,
Нам в ней места не хватило для двоих.
Где-то уже год идёт война,
Она разделила людей на врагов и своих.

Туман густой и лицемерный
Грунтует город серой размазнёй,
Вот такой порядок интерьерный
Разделяет нас между собой.

Капели в свои сроки отзвенели,
Но чародеи нам туманов понаслали,
Потому на вербах серёжки не прозрели,
И мы с тобой друг друга совсем не понимали.

Всё очень зябко и безветренно,
Как будто чародеи ждут преподношения,
А то, что иллюзорно и болезненно,
Так это наши с тобой отношения.

Но как бы мы черту не перешли,
Когда не оживляют сухоцвета
Ни проливные тёплые дожди,
Ни вдохновенье солнечного лета.

Привал

Даже если в жизни дорога не прямая,
Должен быть привал на страстном пути,
Где горло продерёт водица ключевая,
И прямо на обочине – рыжие цветы.

Где рябиновое дерево в красных эполетах,
И на молоденькой берёзке золотой мундир.
Они сегодня в уникальных раритетах
Вышли показаться на весь мир.

Две птички-невелички пьют из родничка,
Мизерно волнуя зеркало живое,
А из-под листика торчала голова сморчка,
И он похож на мини-чудище лесное.

Серенькая мышка двигает усами,
Верно, хочет запугать спящую сову,
А конопатая саранка, как кувшин с медами,
Подманила попрыгунью-стрекозу.

И тут во всем своя дорожка звуковая,
Но её мало кто умеет ощутить:
Она, выдохи и вдохи заплетая,
Умеет напрямую с душою говорить.

И вот моя минута истекла,
И мне надо подниматься и идти,
И я скажу всему живому, что вокруг меня:
Спасибо за коротенький привал
                     на страстном пути!

Пристенок

Мою маму в школу вызывали,
Когда я анекдот про Лёню рассказал,
И почему-то извиняться принуждали,
Когда историка Лаврентием назвал.

Как солнце каждый день на небеса восходит,
Так неприкасаем главный из вельмож.
А историк наш пьёт и колобродит,
Хотя до неприличия на Берию похож.

Я в пристенок выиграл два рубля,
И мы с другом в пирожковой шиковали,
А с пачки «Примы» ископчённой втихаря
В изнеможении за школой отрыгали.

Я под парту прячу порванный рукав,
А её банты – как облако тумана.
Я почему-то рядом с ней всегда не прав,
Хотя не рыцарь из её романа.

Ей записки пишет школьный активист —
Красивый, правильный и твёрдый,
В местном ВИА соло-гитарист,
Всегда по-комсомольски подтянутый и бодрый.

Самая безродная птица – воробей —
Повидло выедает из крошек пирожка.
Я бы хоть куда побежал за ней,
Лишь бы не предать самого себя.

Рыжим

У рыжего всегда побольше шансов
Быть уличённым во злодействе,
А на весах социальных балансов
В дополнение к этому – ещё и в плебействе.

Рыжая лиса – известная плутовка,
Самая хитрющая и самая спесивая,
К этому ещё и шкодная воровка,
Но как это ни странно – самая красивая.

У ленивого пройдохи, рыжего кота,
Который тоже не побрезгует обманом,
Волшебно-яркие зелёные глаза,
И он себя считает добрым талисманом.

Когда-то рыжий хитростью пробрался на ковчег,
И, наверное, потому коварный и бесстыжий.
Ну и как бы даже снежный человек
На самом деле очень даже рыжий.

В каждом мнении всегда свои оттенки,
А в городском фольклоре – чижики и пыжики,
Но мы-то знаем, где дадим свои оценки:
Нет закуски лучше, чем родные рыжики.

В чужом гнезде прижился кукушонок,
Играет задушевно сельская гармонь,
А рыжая бабёнка игрива, как котёнок,
Её за что ни тронь, везде горит огонь.

Сирень

Если сирень у дороги живёт,
Её, ещё не расцветшую, варварски рвут.
И большинство из тех, кто мимо не пройдёт,
Себя душами влюблёнными зовут.

Не принимайте наломанных веток:
В них нет желанного чувства.
Ведь это совсем не коробка конфеток,
Это – демонстрация кощунства.

Сирень не распускается в стакане,
Она стоит и заживо гниёт,
И как украденный ребёнок в цыганском балагане,
И днём, и ночью мать свою зовёт.

Если вам не страшно что-то искалечить,
Значит вы давно уже в беде,
Надо как-нибудь себя очеловечить,
Чтобы жить в духовной чистоте.

Хорошо бы всё заранее предвидеть
И думать о последствиях всего,
Понимать, где полюбить, знать, где ненавидеть,
И помнить – в жизни мало своего.

Может, кто-то с чем-то примирился,
Не понимая, где его последний вздох.
А куст, который до конца не распустился
Под весенним солнцем навсегда засох.

Помяните

Страшная болезнь у маленького Сенечки,
Он глазками просящими глядит вокруг себя:
Тётеньки и дяденьки, скиньтесь по копеечке,
За просто так в больнице не лечат доктора.

Он уже давно в страшных болях корчится,
И все ждут, когда ребёнку смерть глаза закроет,
А маленькое сердце назло всему колотится,
И старушка-санитарка водичкой тайно поит.

Он уже ручонку не может приподнять,
И только глазки сильно хотят жить,
А тех, кто его бросил умирать,
Его душа безгрешная силится простить.

Он закроет глазки навсегда
Зимней ночью при свечном огарке.
За окном завоет лютая зима,
А он по-детски улыбнётся старушке-санитарке.

Сенечку сожгут с кучею тряпья
И рассыплют пепел вдоль забора,
А кругом заплёванная, грязная земля
В цвет национального позора.

Пусть, кто хочет, бросит в меня камни,
И мимо пронесут тосты и подарки,
Пусть передо мной закроются все ставни —
Я буду руки целовать старушке-санитарке.

Холодно

Хорошие мысли холод разгоняет,
Худенькая девочка мёрзнет на крыльце.
Она кого-то явно поджидает,
Пытаясь исполнять гордыню на лице.

Вонюче выдыхают выхлопные трубы,
На перекрёстке красным светит светофор.
А у девочки уже синеют губы,
Тут со сроком ожидания – серьёзный перебор.

Норд-ост стучится в синий щит рекламный,
А она стоит в коротеньком пальтишке.
Тот всегда останется бесправным,
Кто о свиданиях знает понаслышке.

Уже никто, конечно, не придёт,
И жалко это бедное создание,
Которое надеется и ждёт
В своей жизни первое свидание.

Она только к ночи отогрелась
Под тонким одеяльцем полумрака,
А то, что плакалось, и то, что натерпелось,
Было розыгрышем мальчика с филфака.

Стопари по сопке – как лава по вулкану,
Трудно в темноте кого-нибудь искать.
Сегодня очень весело студенту-интригану,
Что чью-то душу получилось растоптать.

Часть II. Умеют

Умеют

Она занималась пилатесом,
Подтягивая попку к форме абрикоса,
Была рядом с пятизвёздным статусом
И пила коктейли из молока кокоса.

А беби-бой крутился у шеста,
Он в «коблах» золотых танцевал стриптиз,
А попка у него, как персик, налита
И трепетно готова на любой каприз.

Когда они вдвоём на пляже раздевались,
И в одной вазе были персик с абрикосом,
Все вокруг слюнями обливались —
Такие фрукты пользовались спросом.

В сторонке нервно курят звёзды Голливуда,
И разогнали всех танцовщиц в Мулен Руже:
Ни у кого не получалась такая амплитуда,
В сравнении с ними все казались неуклюжи.

У неё были свои щедрые клиенты,
А у него – свои богатенькие «папики»,
И всюду комплименты и презенты
И по следам бегущие фанатики.

А вокруг друг другу говорят,
Что такие просто жить умеют.
А те, что отвернулись и молчат,
Отчего-то словно школьники краснеют.

Ешь

«Ты – то, что ты ешь» выдал Гиппократ.
Лекарь и философ ясно возвестил,
В чём живёт живое, а в чём уживается яд,
Но почему-то главное он скрыл.

И под влиянием этой доктрины
И с пристальным коммерческим вниманием
Мы сами на себя расставили капканы
И гордо хвалимся хорошим воспитанием.

Одни сеют, жнут и выпекают,
И урожай в смирении ждут,
А есть, которые крадут и убивают,
Но те и те плоды домой несут.

Кому-то всё равно, кто и где кричит
И на какие деньги еды накупили.
Их голод очень страшит,
И глубоко плевать, чем накормили.

Если грязными деньгами расплатишься,
То там, что не доешь, что переешь,
Всё равно никуда не спрячешься
И будешь «тем, что ты ешь».

А если вдруг решили малыша родить
И хотите, чтобы Бог ему воздал,
Решите для себя, с чего он начнёт жить,
И помните, что древний грек недосказал.

Голод

Он туда заплыл в партийных списках,
Запутав всех слащавыми речами,
Но, показав себя в подлогах и приписках,
Был востребован всеми сторонами.

А когда-то был завскладом в магазине,
Считал печеньки и, что льётся,
                   брался разбавлять,
И вот в избранники пролез на вазелине,
Чтобы интересы граждан защищать.

Он был хитёр и очень изворотлив,
В любых одеждах себя чувствовал уверенно.
В быту развратен, а в делах расчётлив,
И вокруг себя гадил преднамеренно.

Он ловко чем угодно торговал,
И у него все получалось «в аккурат»,
Когда по-мелкому с бюджета воровал.
Вот таким был наш районный депутат.

Ему нравилось мандатом щеголять,
Где что-то можно отхватить по дешевизне,
Но струхнула старая цыганка погадать,
Что-то усмотрев в линии той жизни.

У нас беда случилась в зоопарке,
Из вольера тигр голодный убежал,
А там наш депутат гулял по контрамарке,
И уссурийский зверь его на части разорвал.

В кино

Она была стройная и милая,
Но в голове её пристроился фигляр.
Она была избыточно игривая,
А он – тот ещё из себя экземпляр.

Она была мечтательной натурой,
А он – неисправимым гордецом.
Для неё питанье было строгой партитурой,
А он пил на завтрак только кофе с коньяком.

У них весной Париж, а летом – Ницца,
Он подносил ей тысячи цветов.
Это вам не в кулаке синица —
Пляжи белоснежные Гавайских островов.

Он одевался только в белый смокинг
И был жилистым, как Жан-Поль Бельмондо.
У неё не очень получался шопинг,
Но очень нравилось французское кино.

Она умела красочно и сочно фантазировать,
А была училкой географии.
И у неё отлично получалось иллюстрировать
Страницы ей же сочинённой биографии.

Мир иллюзий – это тоже мир,
Он, под настроение, тот или иной,
Но там может тоже всё затертое до дыр,
И будет трудно быть самим собой.

В кустах

Они имеют под себя темы и задачи
И тянут их смиренно изо дня на день:
Кому-то в магазине не додали сдачи,
А кого-то запугала собственная тень.

За благо лень и трусость принимая,
Они ладятся всё видеть наизнанку.
А на ночь беспокойно засыпая,
Надеются, что встанут спозаранку.

Кот нассал в соседские ботинки,
И загнуло флюгер на ветру,
На солнце подсыхают щучьи спинки —
С пивом пожевать в самую жару.

Тут никакие перемены не нужны,
У них от непогод и разных смут
Всегда готовы нужные кусты,
Они там что угодно переждут.

Им всё равно, кто прав, а кто не прав,
Важно, чтобы сам был бодрый и здоровый.
У них выверенный временем устав
И ко всему подход морально-образцовый.

В кадке пыльный пожелтевший фикус,
А по носу размазан вазелин,
И такой бывает в жизни прикус,
Когда не хочешь жить как гражданин.

Водка

Спорили Стандарт с Оригиналом,
Кто из них помягче и сытнее,
Кто является классическим лекалом,
И у кого название умнее.

Стандарт сто раз по качеству прошаренный,
И ГОСТы для него – почти закон.
Возится и чешется, как пчёлами нажаленный,
Его будни жмут со всех сторон.

У Оригинала дела тоже не халва.
Потому его зовут Оригинал,
Что он должен быть сегодня лучше, чем вчера,
И он сам теперь от этого страдал.

Вот так они и говорили про скорбные дела,
И с мыслями, кого в народе предпочтут,
В то же время каждый помнил для себя,
Что где-то рядом есть ещё и Абсолют.

Всё это – напитки на этиловом спирту,
Они в нас сотворяли веселья и печали,
Они под сало, грузди и зернистую икру
Своё очарованье раскрывали.

А кто будет нежелательным продуктом:
Стандарт, Оригинал или Абсолют,
Известно станет только ранним утром,
Кто похмельем не оглушит, того и предпочтут.

Возвращайтесь

Как ещё лечить свои неврозы,
Чем своей утробе угодить?
А попробуйте в крещенские морозы
В лес пойти и птичек покормить.

Все месяцы на Родине холодные,
Вы валяетесь на тайских берегах.
Там вокруг булки загорелые и сдобные,
Да вы уже и сами не совсем в трусах.

Песчаную блоху и черное яйцо,
А под них – соусы, заправки и трава.
К этому подмажут птичье дерьмо
И прямо на тележке доставят до тебя.

Никуда не спрячешься от местных колоритов:
Когда коктейли набуторят из жёлтых ананасов,
Будет шоу из местных трансвеститов
Для наехавших голодных пидорасов.

Марево ночное ползёт по океану,
А небо раскаляется от грохота и света.
Всё, что дышит, погружается в нирвану
Под бесконечный, дикий вой кордебалета.

Возвращайтесь по своим дворам,
Братики родные и милые сестрички.
Вас тут всех узнают по следам,
И уже заждались замёрзшие синички.

«Вот-Вот»

Мы поступать пытаемся чего-то относительно,
И не будем делать, как делают они:
Для них, возможно, это позволительно,
А для нас – «Ни-ни».

У них всегда хорошие дела,
А нам плохая карта выпала вчерась,
И пришли лихие времена.
А вот у них всегда «Вась-вась».

Они плели узоры в Куршевеле,
А наших загоняли под суды.
Они поддакивать и гнуться не хотели,
А у тех везде «Туды-сюды».

Кому достались мухи в сортирах пересыльных,
А им на Пальма-де-Майорке ласковый прибой,
И кофе на верандах в имениях фамильных,
Где ничего не ведают, что значит «Ой-ёй-ёй».

Оказалось, что немногие поняли,
Какой был сделан выбор в романе «Идиот»,
Где за что превозносили, за то и угнетали,
А вдруг чего не ждёшь – оно уже «Вот-вот».

А для «Ни-ни», «Вась-вась»,
               «Туды-сюды» и «Ой-ёй-ёй»
«Вот-вот» песню заунывную споют,
И не будет больше ласковым прибой,
И лакеи кофе мимо пронесут.

Выбор

У музыкантов уличных руки всегда заняты,
И потому им медяки кидают в шляпу.
Они тут сами по себе, никем не наняты,
И работают с душой за свою зарплату.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.