# Чудеса села Ругачёво

Надежда Александровна Белякова

«Чудеса с русским размахом» – так отзываются об этой книге прочитавшие ее ценители. В книге описан один из многих городков в современной глубинке, в которой живут-уживаются и соседствуют: любовь и разлука, чудеса и неурядицы, бедность и душевное богатство – все то, что насыщает событиями повседневную жизнь людей. А события превращаются в истории, забавные и удивительные, собранные автором в эту книгу. Главные герой этой повести – старый Юрка, который уныло «донашивал свою жизнь», пока в его жизнь не ворвалась сама любовь, опрокинувшая все в его жизни, преобразившая всё вокруг до неузнаваемости, потому что там, где живет любовь, там и чудесам всегда место найдется.

Давно овдовел старый Юрка. И теперь это был – одинокий, обветшалый человек без возраста. И для всех было загадкой, как и чем он жил. Из года в год, в любую погоду-непогоду упрямо бредущий по обочине вдоль дороги за водкой в Ругачёво и обратно, с каким-то особенным выражением лица. То – глубочайшей задумчивости, то – с ухмылкой весёлости, словно завелись у него в голове, щекочущие изнутри старого Юрку мыслишки. Эти, веселящие, идущего вдоль обочины дороги Юрку, мыслишки-щекотунчики возникали каждый раз, когда весёлой гурьбой снисходили на него частушки, как шальные незваные гости, вышедшие покурить в разгар праздника, да, возвращаясь не туда, перепутав дверь. И так угодили в голову обычно мрачного Старого Юрки. Но не только частушки «посещали» Юрку, были и серьезные стихи, без «смехотЕни», как говаривал он сам. Тогда Юрка становился так глубоко задумчив, шагая низко опустив голову, что местные таксисты, знавшие его с детства, проезжая мимо него, предпочитали предложить подвести его; из опасения, как бы не сбили глубоко задумавшегося старика.

Его частушки и стишки, были не подлежавшие девальвации валютой, которой он «расплачивался» с подвозившими его дачниками или с

сердобольными таксистами, веселя их до хохота. Из тех, кто давно его знал, и подвозили старого Юрку в ближайший магазин за водкой, иной раз бестактно спрашивали его, повторяя одно и то же:

– Юрка! Да ты бы запас её побольше! – и получали его неизменную «ответку» с его искренним удивлением:

– Водку-то?!! Так разве ж ею напасешься?! – отвечал им старый Юрка. И в благодарность за то, что подвезли, читал им на распев:

– Куда б не катилась Россия,


А катится только вперёд!


Иного вектора жизни


История нам не даёт.

Там, в магазинах Ругачёва, обычно Юрка ничего, кроме бутылки, не брал. Ну, разве что буханку чёрного хлеба – для «занюха» и «закуси». Но в последнее время он и без буханки обходился. Продавщицы приметили это и даже от себя по доброте предлагали Юрке буханку, но он совершенно равнодушно отказывался – «за ненадобностью».

Осенью, когда весь «дачник схлынул», в магазине покупателей мало. И потому продавщицы становятся особенно словоохотливы и приветливы. И Юрка «с порога» веселил продавщиц, приветствуя их свежими своими «стишатами», порой только, что по дороге им сочиненными, в ответ на их задорное:

– Ну, жги, дядь Юр! – и старый Юрка в ответ нараспев, коряво отбивая чечётку, «жёг»:

– Говорят, что олигархи в койке

Очень даже сладки….

– Ну, нет, дядь Юр! Ты нам, что-нибудь приличное прочти! – возразили хором продавщицы и уборщица. И Юрка сразу же «исправился», прочитав:

– Прилетят НЛО, уберут всю картошку!


А бабла подарят, сколько пожелай.


И тоску развеют; всей деревней будем


на тарелках ихних в небесах летать,


Самогон заправим в звёздные леталки,


станет Ххо-Рро-Шшо!


И тоска осенняя зазвенит весною!


Пусть потом родится малышня зеленая,


А то врут вокруг, что сизые-зеленые


все мы от питья!


Мы тут всех научим


верить в чудеса!

И продавщица Машка, дама в годах и в целом степенная, но годившаяся ему в дочери, в тот день отпуская Юрке бутылку, вдруг расшутилась по поводу увиденной по телевизору телепередачи про всякие там расчудЕсины, от которых наука немеет и ничего толком объяснить не может. И потому назвала Машка старого Юрку по-чуднóму:

– Ну, ты прям наш «солнцеед»! Не ешь, а только пьёшь!

– Какой я тебе солнцеЕд?! Откусил я у тебя чего иль недосветило тебе в жизни? Скажешь тоже! – обиделся и заерепенился в ответ старый Юрка.

– Да ты, дядь Юр, не обижайся зря! Это люди такие удивительные есть – «солнцееды» называются. Они ничего не едят, а только солнечной энергией живы! Они её впитывают. А ты-то, правда… пьешь.

– Ага! Вот ею-то родимой и жив! На своих двоих до сих пор из Петрова пешком хожу, почти каждый день, и обратно! Без автобусов всяких и в любую погоду. Во как! Я этот… солнценюх! Вроде как на закусь; на солнышко гляну – и порядок! Так что пора и меня по телеку показывать!

– Точно, дядя Юр! – рассмеялись в ответ продавщицы.

А передача та, в которой по телику про солнцеедов рассказывали, как-то всем запомнилась у нас; и в Ругачёве, и в округе. Смущало, правда, то, что те солнцееды вовсе ничего не ели-не пили. Так что негласно в Петрове было соседями решено, что и наш старый Юрка из этих – из солнцеедов. И это как-то всё поставило на свои места.

А наш Юрка пил. Но не воду, а одну только водку. Поэтому у нас в Ругачёво и от Ченяево до Деденёва спорили: можно ли считать Юрку полноценным солнцеедом, если он пьет одну горькую, без закуси? И все сходились на том, что солнцееды, о которых в газетах-журналах писали, всё больше иностранцы, а наш старый Юрка – местный. А что за русский да без водки?! Да это же смешно! Так что «русский солнцеед» наш Юрка. Это точно!

Спорил-то народ по-соседски, а Юрка, не озадачиваясь: феномен он или нет, солнцеед или обычный алкаш русской глубинки, так же, как и раньше, в любую непогоду шёл за своим источником энергии, своим внесезонным солнцем – пешком из Петрова до Ругачёво и обратно, с каким-то особенным видом то – глубочайшей задумчивости, или – с ухмылкой веселости.

Только летом в его дом приезжала вдова сына с двумя веселыми, но, вечно дерущимися на заднем сиденье её автомобиля, мальчишками. Она откармливала, отмывала старика и весь его дом, хозяйничая в его доме всё лето, как на даче. Но к 1 сентября увозила ребят до следующего июня. И вновь Юрка шёл пешком тем особым неторопливо-размеренным шагом вдоль дороги по обочине в Ругачёво за водкой, под дождями, потом под снегами, потом опять под дождями, и так до следующего лета, придумывая свои стишата.

Но наш Юрка не всегда был таким. Была у Юрки в молодости любовь. Олюшка. Поженились они, и все вроде бы путем шло. Сына родили, но как-то не задалась жизнь. Жена умерла рано. А сын успел и жениться, и двоих сыновей родить, но и сам рано ушел. Потому что, видать, тоже из «местных солнцеедов» был. Было это давно, так давно, что помнилось, но сердцем уже не горевалось, ничего не колыхая, не тревожа в полу отмершей Юркиной душе. Да и весь старый Юрка от питья с годами стал одеревенелой какой-то. Старый пень без корней, бредущий туда-обратно, с пузырём или пока ещё без него, потешая людей своими частушками.

Но однажды, взяв свою «Столичную»-отличную», привычно спрятав бутылку за пазуху, он повернулся, чтобы выйти из магазина. И столкнулся с прекрасной дамой. Нет, вернее, сначала он врезался, как автомобиль в тумане, в облако аромата её духов и особой цветности одежд. Чего-то тающее-сиреневого, ускользающе-сумрачного, дымчато-голубоватого, развевающегося. И только пронзительная синева её глаз, цвета нестерпимо жаркого июльского лета, была отчетливо прекрасна в этом облаке тумана из манящего нездешнего аромата, в котором Юрка внезапно утонул и растерялся. Вынырнул из дивного тумана, словно сбившийся с курса корабль, и очнулся только от тихого и мелодичного звука её голоса.

– Пропустите же меня, пожалуйста! – прозвенело серебряным колокольчиком у дверей магазина.

И оказалось, что прозвучало это для него, потому что он окаменело стоял у входа в магазин. Тут Юрка горько ощутил всю свою окаменелость. Всего себя внутри наросшей, как старая кора, сухой и дряблой кожи, такого обветренного некрасивого, сгорбленного существа. Он ощутил груз того бесчисленно огромного числа безликих дней нелепо прожитой им жизни, сделавшей его тупым и неуклюжим. Он как-то медвежисто попятился назад, неотрывно всматриваясь в её прекрасное, нежно-фарфоровое лицо, утопающее в тени широкополой шляпки, удивительно неуместной в этом сельском магазинчике. Здесь, где ещё совсем недавно было: «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё», тут Юркино лицо; высохшее, изнурённое и одеревенелое, с остановившимся взглядом, было куда роднее и понятней.

А ведь впереди десятилетие, если не больше, когда жизни еще только предстояло сложиться и определиться, «где-чьё?», потому что колхозы распались после перестройки, а Агрохолдинги и новое фермерство еще не сложилось. Магазины сельские ещё не расцвели ни снабжением, ни дизайнерской отделкой, пока «донашивалось» всё советское. И бывшие колхозники зависли в новой реальности в положении «лишних людей», практически без работы в безвременье, перебиваясь и выживая, кто как может.

Маргарита, смущаясь, прошла в магазин, ёжась; от тяжелого Юркиного взгляда, охватившего, вернее, облапившего всю её с головы до пят; от исходившего от него, тяжелого, кислого запаха одинокого мужика. Она и сама понимала, что выйти за хлебом в сельпо можно было и не на каблучках, и без прически, и без макияжа, и даже без шляпки. Можно, но это совершенно невозможно было для Маргариты! А Юрка желал в этот момент одного – слиться со стеной, стать частью этой пропыленной побелки и штукатурки, чтобы, как интересное кино в детстве, смотреть, смотреть во все глаза на это явление красоты в их обшарпанном магазинчике.

– Здрасьте, Маргарита! – услыхал Юрка отрезвляющий его голос продавщицы Машки, обращенный к этой незнакомке.

«Маргарита…» – дивным эхом отозвалось в нем её такое вычурное, нездешнее, но очень красивое имя.

Он вышел из магазина, повторяя про себя, медленно, словно нараспев: «Мар-га-ри-та», – растягивая удовольствие от причудливого сочетания звуков, досадуя, когда это имя затихало внутри него. Как в детстве полученный леденец на палочке – так жаль сразу съесть. А ведь им ещё можно играть и играть. И на солнце можно любоваться сквозь красного карамельного петушка, как сквозь цветное стекло. И дразнить тех, у кого нет такого леденца на палочке. Так и он почувствовал, что у него появилась драгоценность. Её имя – Маргарита!

И он шел обратно, к себе в Петрово, точно с нежданным дивным гостинцем. С именем, которое никто не отнимет, не помешает повторять, наслаждаясь перекатывающимися звуками, как камушки в весеннем ручейке, которое можно нежно и тайно хранить внутри себя, как оберег, как игрушку из почти забытого детства. И на обратном пути вдоль обочины в голове его закрутилось, что-то с привкусом давно забытой нежности:


***

Маргарита появилась в Ругачёво внезапно, как обычно в наших широтах наступает зима, с узорами на окнах и блестками на выпавших в мороз снегах. Или буйство цвета осени. Так нежданно-негаданно она появилась пару лет тому назад. Поговаривали, что жила она в Москве. Была замужем за поэтом. Но, что-то не сложилось, и они развелись. А приехала она сюда с сынишкой Маратом, потому что её сынок приболел легкими и доктора велели «жить на воздухе». Вот так они с мужем и разменялись: однокомнатная в Москве – ему, а небольшой старинный кирпичный домик бывшего директора школы, с палисадником, в нашем Ругачёво – ей с сыном. Рогачёво – полу городок, полу село с деревеньками вокруг: то, что надо.

Выбрала Маргарита наши места потому, что из наших мест её предки. Здесь же в своем доме на первом этаже она устроила салон шляп – ателье «Маргарита». А на втором этаже в двух комнатках устроилась с сыночком Маратиком. Она модистка, прежде даже работала художником-модельером в ОДМО «Кузнецкий мост», о чём с гордостью сообщала изредка заходившим в ее ателье посетительницам. Её многочисленные шляпки, шляпы и тёплые меховые шапки пестрели на полках вдоль стен, как грибы в осеннем лесу. Но посетители были редки. Да и заходили они в основном поглазеть на неё и просто померить шляпки. Но Маргарита в течение каждого дня мужественно ждала настоящих посетителей-покупателей в своем салоне, при полном параде: старательно причесанная, в туфельках, с подведенными глазами и накрашенными пунцовыми губами. В надежде, что праздно любопытствующие и глазеющие больше на неё, чем на шляпы, наконец-то окажутся не просто посетителями, но и покупателями.

Так и текли её дни. Она, сидя на стуле перед большим зеркалом, вышивала тюбетейки. Её бывший муж, отец Марата, был намного старше Маргариты. Он – выпускник литературного института – Нарзикул Давронов, был известным в советское время таджикским поэтом, переводившим на русский язык национальных поэтов Таджикистана.

Тогда он был знаменитым поэтом «солнечного советского Таджикистана». И к тому времени, когда Маргарита ещё только пошла в первый класс, а он уже был знаменитостью: его песни звучали по радио, по ТВ, даже украшали «Голубой огонек». Он был и весьма успешным переводчиком, для которого русский язык был настолько родным, что, устав от поисков самородков у себя в Таджикистане для дальнейшего перевода их виршей и напевов на русский язык, просто писал свою поэзию под чужими именами им же вымышленных соплеменников. Джанибек Умалтуй, Джавдет Джамбаев и другие, чьи имена свидетельствовали о крепнущей дружбе народов, тоже были его творческими псевдонимами. Дружбе, без которой и песни не пелись, а потому лились из радиоприёмников их песни, сочиненные одним автором – мужем Маргариты – Нарзикулом Давроновым. Потому что он отлично понимал, что занятая им ниша переводчика поэзии: была тёплой, сытной и надёжной. А главное – была идеологически востребованной в те времена советской «Дружбы Народов». А вот пробиваться со своей авторской поэзией в издательском мире означало бы начинать жизнь с нуля, а тратить силы на эту борьбу с непредсказуемым исходом и отвлекаться от создания своей поэзии ему было жаль. Поэтому жила его поэзия, как опытный рецидивист, под разными, и откровенно вымышленными именами.

А после перестройки стало совершенно все равно, переводит ли он поэзию других авторов на русский язык или пишет сам, потому что классическое «поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан» – в те после перестроечные времена утратило свой смысл, а новый еще не вызрел. Потому что поэзия перестала быть голосом времени, публикация стихов осуществлялась лишь на средства авторов. И померкли все приоритеты, престиж и значимость былой иерархии ценностей Союза писателей СССР. И он почувствовал себя в этом новом наступившем дне уже не поэтом, не переводчиком, а просто старым, чужим всему новому, ничем внешне не отличавшимся от нового этноса с немецким звучанием – «гастарбайтер». А главное, невольным обманщиком своей молодой жены – Маргариты, которая выходила замуж за известного и успешного, публикуемого поэта, а вышло вот как.

Она, долгое время полагая, что он должен взбодриться, найти новую тему, зазвучать по-новому, словом, уговаривала его больше писать, сочинять. Постараться вновь увлечься творчеством, искать новые формы, рифмы, темы современности. А он понимал, что прежде всего он должен не мешать ей жить своей жизнью – «отступить, но не предать», такое он принял решение.

И всё само так сложилось. Как-то после гриппа у Марата случилось осложнение – пневмония. Лечили долго, пытаясь вытянуть из сильного воспаления. Малыш едва выжил, но последствия остались – астма. Доктора советовали жизнь на свежем воздухе. Вот так и закрутилось всё, придумалась идея со своим ателье шляп. Но аренда в Москве заоблачная, и неожиданно возникшее предложение купить домик в Подмосковье – но не дачку, а именно домик в селе городского типа – оказалось очень кстати. То есть Маргарита и не разводилась, и не обсуждали они с мужем свои дальнейшие отношения. Словом, получилось нечто похожее на «хрустальный развод», полный благородного компромисса. На каникулах Марат жил у отца, да и Маргарита задерживалась порой на недельку в Москве, откармливая старого Нарзикула Давронова после разлуки, приводя в порядок дом, с грустью отмечая полное отсутствие рукописей, даже хоть каких-то обрывком бумаги с беглыми записями рифмованных строк, как в былые времена. Корзина для бумаг пополнялась только листовками рекламы, которыми забивали их почтовый ящик. Но теперь эти её наезды-приезды в Москву воспринимались не так буднично и суетно, а как значительное событие, наполненное сильными впечатлениями от походов на выставки или поэтические вечера, на которые она всякий приезд старательно выкраивала время. Да и в воскресенье Марат частенько гостил у отца, в заставленной книгами квартире. Время от времени в подарок Маргарита привозила ему тюбетейку, которую вышивала с большим мастерством, расшивая разноцветным бисером-стеклярусом, тем более что времени у неё в ателье «Маргарита» для этого было предостаточно.

Подаренные Маргаритой тюбетейки были не только красивы, но и обладали чудесной особенностью. Об этом Нарзикул Давронов рассказывал всем московским знакомым. Стоило надеть такую тюбетейку на голову, всё плохое из головы вылетало прочь, или хотя бы забывалось на время. Поэтому бывший муж Маргариты даже на улице не снимал её и всем знакомым рассказывал об этих удивительных свойствах вышитых Маргаритой головных уборов. Уверял всех знакомых, что даже головную боль как рукой снимает, едва наденешь узорчатую тюбетейку, расшитую руками Маргариты.

Марат тоже ходил в расшитых Маргаритой тюбетейках. И это не осталось незамеченным в Ругачёво. Вскоре в ателье стали заглядывать не местные дамы, жаждущие изыска её шляп, как надеялась Маргарита, а жены и дочери гастарбайтеров. Они приходили покупать именно её целебные тюбетейки, не обращая особого внимания на роскошество, размещенное вдоль стен, украшенное стразами, перьями, бантами, булавками и пряжками. И слава о том, что от её тюбетеек голова не болит, и всякую боль они усмиряют, разлетелась по всему Ругачёво. Да так, что и местные потянулись к Маргарите, чтобы дома ходить в цветастых тюбетейках вместо глотания таблеток «от головы». Так что чуть не впавшая в отчаяние от малочисленности продаж шляпок Маргарита нежданно-негаданно обрела другой источник дохода – тюбетейки.

Словом, ежели, кто-то и не верит в прилет инопланетян, то это зря! Потому что появление Маргариты – из-за её полной инородности в наших местах точь-в-точь, как НЛО посреди улицы Мира в Ругачёво в праздник Первомая.


***

Своё, в самое сердце ранение после встречи с Маргаритой, Юрка ощутил тотчас. Всё вокруг: небо, деревья, стая пролетающих птиц, – всё стало для него воплощением и отражением дивной красоты Маргариты. Всё красивое в его глазах – было красиво, как Маргарита. Поднимет Юрка голову к небу, и смотрит оно на него настороженно, как Маргарита тогда в Сельпо. И пугливо вскрикивает стая в небе – точно, как тогда настороженно вплыла Маргарита в спёртый воздух магазинчика, огибая его, замершего на пороге старого Юрку. Но любовь, как дорога: общая, а направления разные – то она двусторонняя, то, опять же, односторонняя. То есть бывает взаимная любовь, навстречу друг дружке, а случается и безответная. Вот в чём беда! Юрке выпала та сама безответная, вернее, даже «без вопросная любовь».

Потому что он же понимал «что к чему». И кто он? И кто она! Что всё ни к чему, было для него совершенно очевидно. Что и не решится он испугать её своими признаниями, что самое великолепное и сказочное счастье – это только изредка полюбоваться ею издалека, притаившись за витриной сельпо. Как на чудо, как на диковинку.

А ведь в то утро только благодаря тому, что заснул он по привычке советских времен под включенное радио, проснулся, услыхав, что «сегодня 13 октября». И старый Юрка вспомнил, что это день его рождения. С того дня в Юркиной жизни всё изменилось, хотя внешне всё оставалось по-прежнему.


***

Уборщица тётя Клава возражала:

– Зачем злые слова говоришь? Я даже сплю в её шляпке, в фетровой, в синей. Пошла раз в ней мести. Но ветер поля шляпы задувал, и народ идет и смеется надо мной, что вот «выгнали барыню в шляпе улицы мести». Потому не ношу больше, только так – дома перед зеркалом повертеться. А тюбетейки, говорят, ещё сильней действуют! Да, в них сны добрые снятся. Все плохое улетает, – не останавливаясь и продолжая с сопением тереть полы магазинчика шваброй, рассказывала уборщица Клава:

– И чего маешься, раз голова болит? Всего два шага, вон напротив магазина ателье «Маргарита»! И стоит-то тюбетейка не дороже твоих Солпадеинов-Пенталгинов! Уж давно купила бы, и голова не болела бы! Пойди, купи! А я тут, в магазине, присмотрю, пока к ней за тюбетейкой сбегаешь!

Но продавщица Машка только фыркнула в ответ. Клавдия с досадой посмотрела в окно на ателье «Маргарита» и, глядя на играющего рядом с домом в песочнице Марата, продолжила:

– А её сынишка, Марат, рано встает, чтобы лепить дворцы в песочнице, пока другие дети не проснулись. В первый класс скоро, а он все в песочнице играет. Чтобы не смеялись, что он, как маленький, из песочницы не вылезает, рано-рано встает и в песочнице лепить начинает. Я выхожу полшестого, а он уже в песочнице. Вот ведь талант! Ну, все лепят, а он как-то особенно. Украшает свои дворцы! – рассказывала уборщица Клавдия продавщице, не поднимая головы, глядя только на свою швабру, в тот самый момент, когда Юрка замер на пороге магазина, почему-то сразу поняв, что речь идет о Маргарите и её сынишке.

Но, видимо, продавщица Маша в этот день была не в духе и настроена поспорить. Она мрачно посмотрела через плечо в окно, поёжилась от утренней прохлады и ответила:

– Вот он – дворцы свои лепит. Только ничего хорошего от талантов этих! От таланта одни беды! От талантов – мозги в раскоряку!

Юрка вошел и тоже посмотрел в окно. В окне была видна песочница. Шестилетний мальчонка лепил в ней причудливые замки и фигурки животных, украшая их ветвями, выкладывая узоры камушками.

– Так-то: приехал с вокзала – «стройка, ремонт, рынок». Понятно всё! Так жить проще! А талант – что с ним делать? На хлеб талант не намажешь! А он же парень! От таланта же не откусишь! Хоть в ту тюбетейку залезай с ногами от этой жизни. Ни Анальгин, ни Солпадеин не помогают, третий день голова болит! – передернула плечами раздраженная Машка. Но уборщица Клава не унималась: