Валерий Бестолков
Тридцать семь

«В тревоге чувств» Валерия Бестолкова, как в жерле спящего вулкана

Новая книга Валерия Бестолкова «Тридцать семь» во многом оправдывает свое название. Автор в сборнике представляет на суд читателя целый пласт своего творчества, стихов и поэм, написанных в разные годы. Книга состоит из четырех частей, и каждая часть по времени и содержанию довольно органична и хорошо подобрана, что говорит о серьезном подходе поэта к своему творчеству. Само название «Тридцать семь» органично вписывается в систему координат нашего времени, когда человек, как на вулкане, живет среди различных потрясений, катаклизмов, полный неуверенности в исходе завтрашнего дня. Но герои Валерия Бестолкова, живя в реальном мире, вполне осознанно готовы противостоять вызовам времени, они наполнены честолюбивыми идеями, замыслами, постоянно находятся в состоянии влюбленности, готовы к подвигам и житейским бурям. Первая часть книги по эмоциональному накалу самая живая, в ней много любовных признаний, лирических волнений и ожиданий героев стихов. С самого начала первой части автор увлекает читателя в мир любовных грез и событий. Женские образы предстают перед нами, увлекая своим очарованием:

Вы приглашаете на танец,
Пусть это будет белый вальс,
Пускай застенчивый румянец,
Как бриллиант, украсит Вас…

Женский образ не перестает волновать лирического героя и в других произведениях. Поэзия Бестолкова балансирует на грани творческих экспромтов и надрывно увязает в желании лирического героя испытать всю гамму любовных чувств.

Но автор в своих стихах не ограничивается только эмоциональным уровнем восприятия мира. Это происходит лишь на начальном этапе. Об этом ярко говорят стихи «Баня», «На смерть человека», «Высший смысл» и другие. В этих стихах немало философских размышлений, анализа всего нашего бытия.

Во втором разделе книги, который назван «Минуту за минутой торопя», ярко выражается гражданская позиция автора. Об этом явно говорят стихотворения «Всем погибшим тридцатого мая в минском метро». Простые, грустные строфы, через которые проявляются свойственные нашему народу чувство сострадания, обиды на судьбу, на саму жизнь, которая порой так несправедлива к человеку.

Уже неважно, кто и почему
Их выманил на улицы из дома,
В тот миг глухих к разумному всему
Их гнал в нору последний рокот грома.

Такой же грустью наполнены строки стихов «Памяти погибших на подлодке «Курск» посвящается», другие произведения. Стихи этого раздела «с отточенными рифмами и слогом» повествуют о нашем недавнем настоящем и написаны автором в начале нынешнего века. В них немало патетики, философских размышлений и тайной тревоги за судьбы Родины в новой эпохе.

Третий раздел книги «Граница таинства и сна» более жанрово разнообразен. Есть здесь и посвящения, и басни, и лирические стихи. Интересны читателю, несомненно, будут басня «Баран, пастух и овцы», и стихотворение «В тревоге чувств». В этом несомненно программном для автора произведении есть любопытные строки:

Нет, я жизнь не дроблю на номера.
И дни не расставляю по ранжиру,
Жизнь – это сгусток планов и программ,
По свету разносящихся как вирус.

Раздел 4 завершает книгу четырьмя поэмами автора, написанными в разный период его творчества и с разным размахом идей, образов и событий. Среди них «Вещий сон», «Сказка современных дней», «Пленница Кавказа», «Князь». В жанре поэмы автор пытается проанализировать знаменательные события из разных эпох в синтезе с нашей современностью. Поэмы наполнены эмоциональным содержанием, философским анализом многих исторических событий, порой граничащих с космизмом и мифологизацией образов.

В результате книга Валерия Бестолкова «Тридцать семь» получилась довольно содержательная и насыщенная персонажами, событиями и чувствами. И главное – лирический герой Бестолкова вполне живой и неравнодушный персонаж, эмоциональный, задумчивый и в чем-то романтический. А это значительно добавляет достоинства книге, которая будет интересна для тех, кому интересна сама жизнь.

Вячеслав Корбут

Раздел I. В тревоге чувств

Снегурочка

От будней грустных нелегко уйти,
И в дни такие, под дождем блуждая,
Снегурочку в толпе людской найди,
И пусть она подольше не растает.
Она из детской сказки возникает,
Когда-то в душу ранившей тебя,
И памяти крупицы теребя,
Опять она – родная и живая.

Тебе подскажет сердце: в этот миг
Оно вдохнет желанную прохладу,
Как страждущий готов обнять родник
И быть всегда с истоком жизни рядом.
Под бархатным ее лучистым взглядом,
Эмоций бурю усмирив в груди,
Навстречу этой девушке иди
И принимай желанную награду.

Ей ново все, не различая зла,
Она тебе по-детски свято верит,
Но подхватила жизнь и понесла,
В волнах своих родной скрывая берег.
Она возникла в нашей бурной эре
Слезинкой незапятнанной небес.
Снегурочка, оставь свой дивный лес;
Пусть будет домом ей твой царский терем.

Она войдет сюда и аромат
Весенних трав заполонит светлицы,
Сквозь ставни золоченые палат
Любви огонь не перестанет литься.
Лишь с ним столкнувшись, будет пепелиться
Любое зло в зародыше своем.
И где вы не появитесь вдвоем,
Он будет нимбом над тобою виться.

Снегурочка еще совсем дитя: —
Наивна и по-детски непослушна.
Доверчиво ее глаза глядят,
Душа щедра и ко всему радушна.
Не будь к ее проблемам равнодушен
В мужском высокомерии своем.
Ты стал теперь опорой для нее.
И всем пожертвуй, если будет нужно.

Она из снега соткана и льда —
Хрустальный лепесток зимы суровой.
Ей жар огня не причинит вреда,
Пока он не исполнен смысла злого.
Ее испепелит дурное слово,
Изрежет душу в кровь недобрый взгляд,
Как каждого из нас испепелят
Носители увечия земного.

Уютная сторожка, лес молчит,
Лишь дым ласкает прядь пушистой ели.
Ко мне прижавшись, беззаботно спит,
Подобная младенцу в колыбели,
Пленительная девушка. Уже ли
Сбывается мой самый лучший сон?
Её устами что-то шепчет он,
Призвав любовь господствовать в постели.

1993–02.07.1995 г.

Влюбленным

Я поднял бы все небо над собой,
Чтоб дать простор, где выше и быстрее
Из грешников летать бы мог любой,
Который от печали не стареет.
И именем одним надежду греют,
Связавшись с ним на век одной судьбой.
Я поднял бы все небо над собой:
Берите, Вам Господь не пожалеет.

Я солнце даже в ночь поднять готов.
Наполнит пусть страдальцам и поэтам
В лачугах мрачных сел и городов
Их страждущие души ярким светом.
Не скрылось чтоб, не затаилось где-то
Ни тени зла, ни ярости следов.
Я солнце даже в ночь поднять готов.
Спасибо Вам, влюбленные, за это.

Я звездами хочу украсить ночь,
Когда, презрев квартиры и постели,
Вы крадучись из дома мчитесь прочь,
Украв у сна минуты, дни, недели,
Которые мгновеньем пролетели,
И рядом с вами взрослый сын и дочь.
Я звездами хочу украсить ночь.
И песню петь у детской колыбели.

Я жизнь вдохну в бескрайние поля.
Ее подхватят и моря, и небо.
Периной вам расстелится земля,
Давая вдоволь молока и хлеба,
Куда б не шли Вы, не остались где бы,
Любой недуг навеки исцеля.
Я жизнь вдохну в бескрайние поля.
И этим не боюсь прогневать небо.

Влюбленные, судья ли Вам сам Бог?
Он не укажет, лишь поможет свыше
Встать на одну из тысячи дорог,
Что б на другом конце любовь услышать.
Скажи, кто этим в юности не дышит?
И кто укажет юности порог?
Влюбленные, судья Вам только Бог,
Он в этот час добрей, нужней и ближе.

30.08.1990 г.

Женись!

Одни мне часто говорят: – Женись, уже седой!
И предостерегают божьей карой.
Одни мне говорят: – Ну, до чего ж ты молодой!
Другие же судачат: слишком старый.
Легко сказать – женись, я, что ли, зря победовал?
По сеновалам спал, в палатках ветхих тоже спал,
Бывало, что не ел, бывало, просто голодал.
Подумал я, похныкал и не стал.

Чтоб жить с женою, мужем можно вовсе и не быть —
Как в старину гусарским офицером.
При эдаком раскладе можно женщину любить
И реже называть ее мегерой.
Есть в паспорте моем одна любимая графа.
В ней значусь холостой. Вот это повезло – лафа!
Я прокляну тот день, когда скажу себе – женюсь!
Детей люблю, но досмерти боюсь.

Грудному-то дитю еще попробуй угоди…
Вари ему всю ночь супы и каши.
Он много ест, а до горшка не может сам дойти,
И вскоре вспоминает про папашу.
Прикинь, мужик, подходишь с добрым трепетом к пивной…
Друзья глядят, как ты ползёшь уныло за женой.
Но не свернуть, не подойти не можется никак,
Смертельный враг, какой я был дурак!

К чему я все? Я за тебя волнуюсь, юный друг,
Смотри, не подставляйся под удары.
Как нижнее белье, меняй по графику подруг,
Через неделю, заменяя старых.
Пою, а сам боюсь, – ну бог не дай, услышит кто.
Мгновенно разорвут и изнасилуют за то.
Но ради дела я готов публично пострадать.
Готов отдаться и себя отдать.

12/12–1993 г.

Белый вальс

Я опьянел от вдохновенья
И от вина в моем бокале.
Я запинался от волненья,
Но говорить Вы мне не дали,
Вонзив кинжалы поцелуя
В полоску губ моих усталых.
Не оставляйте, Вас прошу я,
Вино затворником бокала.

Вы приглашаете на танец.
Пусть это будет белый вальс.
Пускай застенчивый румянец,
Как бриллиант, украсит Вас.
Взлетит смычок, вздохнет оркестр.
Я не устану говорить:
– Не закружите нас, маэстро,
Мы будем бережно парить.

Ваш голос лишь прольется – тает,
Пленяет опиум духов,
Я строки лучшие читаю
Для Вас написанных стихов.
И меркнет свет дневной при этом.
Со мною Вам не до него.
Не покидайте же поэта
Июльской ночью одного.

31.12.1992 г.

Откровение

Я злой магнат, я беспощаден к вам,
Посланники блаженства и порока.
Не верю ни поступкам, ни словам,
И часто исповедую жестокость.

Ваш ум – всего лишь утешенье вам.
Он столь же редок, как и нереален.
Я вашим не завидую правам
В любом углу планеты, кроме спален.

Я слишком часто к вам несправедлив,
Чтоб вы меня же этим попрекали.
И жажду затянувшейся петли,
Объятий и супружеских регалий.

Я ваших возражений не терплю,
И, может, этим достигаю цели,
Когда лукаво о любви молю, —
Рабом, сопровождая вас к постели.

Вы днем надменны, злы и холодны,
И я готов вас растерзать за это,
Но уязвимы и обречены
Оплавиться в объятиях поэта.

Сжигаемый азартною игрой,
Иду ва-банк, затраты презирая,
Но выигрыш обходит номер мой,
Попридержав счастливый шар у края.

Я жертвую фигуры на доске
На качество для нового сраженья
И балансирую на волоске,
Намеренно не прекратив движенья.

Я вам смеюсь в лицо в секунду ту,
Когда вы мните легкую победу.
Я презирать способен красоту,
Которой внутренней опоры нету.

Я щедр на проявления любви,
И скуп на рядовые комплименты,
Ваш каждый дерзкий взгляд готов ловить,
А голый секс не удостою центом.

Я не способен жертвы принимать,
И жертвую собой для ваших целей,
Голгофой мне является кровать,
Наградой – наслаждение в постели.

Я эстетичен при подборе мест:
Блаженство сочетается с уютом,
А в одиночестве сырой подъезд
Нередко может стать моим приютом.

Вы мне нужны, как пища для ума,
Как панацея от вселенской стужи.
Не там зима, где властвует зима!
Не там метель, где страсть в объятьях кружит!

Пусть будет эта страсть меня сильней.
Испепелит пусть, разорвет на части, —
Я снова устремлюсь на встречу с ней,
Всецело оставаясь в вашей власти.

03.03.1996 г.

Сказка о королевском языке

Жил да был на земле
Говорливый король,
Он судьбу на сто лет
Предсказать мог порой,
Он умён и красив,
Доносила молва,
Только слишком спесива
Его голова.

В самом малом беда:
Где бы он ни бывал,
Головою всегда
Разжигался скандал.
Хочет та обуздать
Его длинный язык,
То пытаясь глотать,
То обрезав о клык.

А язык, хоть и глуп,
Зато боек и дик,
И всегда из-под губ
Слышен был его крик.
Раз открыт головой
Был закон, а он глух,
А на утро, как свой,
Громко высказал вслух.

Стал он нравиться всем,
И однажды нашло,
Будто думать совсем
Языка ремесло.
А когда вновь возник
Их обыденный спор,
То безмозглый язык
Вынес свой приговор.

Вот что я, голова,
Тебе нынче скажу,
Я теперь, как глава,
На двух стульях сижу.
Больше жизни любя
Болтовню и резню,
В это утро тебя
Я, пожалуй, казню.

И когда опустился
Зловещий топор,
Навсегда прекратился
Бессмысленный спор.
Лишь мгновенье он выл,
До конца не поняв,
То, что без головы
Не протянет и дня.

Как печален финал,
Как печален урок,
Поздно он осознал,
Да исправить не смог,
Озаренный на миг
Правотой ключевой:
Королевский язык —
Не в ладах с головой.

28.10.1990 г.

«Я сил прошу, когда в пылу утех…»

Я сил прошу, когда в пылу утех,
И ими порожденных ласок женских,
Сползаю, увлекаемый во грех.
Я грех хочу назвать венцом блаженства.

Сквозь оргий облегающий туман,
Меня оберегая, совесть душит,
Чтоб алчущая плоть в нагой обман
Не вовлекла хмелеющую душу,

Купившись на потоки сладких фраз,
Так быстро увлекающих твой разум,
Не распалялась, в силу их приказов,
Желание завидев в блеске глаз,

Пронзающих, живых, жестоких, властных,
Рождающих стихию и прекрасных,
Повелевающих, шальных – лишь им
Обязан я влечением своим.

Но сторонюсь я девичьих очей,
Как, в прочем, сторонюсь и тел их нежных.
Когда по строгой логике ночей
Обязан их вкушать тепло и свежесть.

Когда клонюсь, как слабый скальный куст,
С ладони их вкусив чумного зелья,
Когда Господь велит избытком чувств
Делиться с ближним в славный миг веселья,

Когда уже почти готов забыть,
Презреть, постыдно пренебречь зароком,
Пусть данным необдуманно наскоком,
Теряюсь – что мне делать, как мне быть?

Еще вчера я мир не осуждал
За спектр проявлений его скотских
И с наступленьем сумерек страдал,
Сжигаемый в порыве бури плотской.

Пусть знают, кто меня возьмут на смех:
Я отвергаю безыдейный грех,
Чтоб в одиночку воевать с постелью.
Я вас не приглашаю в свою келью.

Крадется мрак, случаен каждый шум,
Но за ночь возмужал невинный шелест,
Сквозь темноту в грядущий день гляжу,
В который сна меня влекут качели,

Невероятно в рое звезд кружа,
И в этот самый миг твоя душа
Из тела рвется к непонятной цели,
Из скучной, опостылевшей постели,
От сладкого волнения дрожа,
В расставленные сети миража.

Но как бы ни были сильны виденья,
Их наполнитель безыдейно пуст.
Того, кого пущу в свои владенья,
Меня испепелит в горниле чувств.

И я дождусь, как узник жаждет воли,
И рвется вдаль, ее заполучив,
Так жажду я укрыться от застолий
И от себя кому-то дать ключи.

Но, видимо, пока живу в пустыне,
В необитаемом никем краю,
Я ваш, мои безвестные богини,
Но дешево себя не продаю.

27.12.1995 г.

Ответ на все ваши вопросы

Я устал, обессилил от частых измен,
Изменяю ли я, изменяют ли мне,
Только в жизни своей не хочу перемен.
И когда-нибудь снова случиться весне.

Ты лежишь, упиваясь дыханием трав.
Пышат легкие плавным дурманом цветов.
Сколько в мире об этом написано глав,
Песен соткано сколько и трепетных слов.

    Не спеши пробудить меня к жизни, творец,
    Я примерил давно этот славный венец.
    И не смею дышать, чтобы вдруг не пропал
    Из объятий моих мой живой капитал.

    Я ладонью ловлю трепет девичьих чувств,
    А в постели пустой как безумный мечусь.
    Я свершенье желаний бы вам даровал
    Столько раз, сколько ваши уста целовал.

Но опять окунаюсь в колючий туман —
Это слезы нелегкие женской судьбы.
На ранимой душе отогрелся обман:
Как хочу от невзгод вас избавить любых.

Я спиной оттолкнулся от вмятых травин
И взлетел, чтоб разбиться о блеск ваших глаз,
А, упав, захлебнуться в объятьях любви,
Преступая один беспощадный наказ.

    – Ты еще не король, ты ничтожная вошь,
    Ты гордыню смири, идеал уничтожь.
    Не срывайся на плоть – самый главный запрет,
    А иначе почишь на зоре своих лет.

    Отрекись от крамольных поступков и фраз,
    Вспоминай наш наказ, повторяй наш наказ,
    А иначе покинем тебя насовсем.
    Будь покорным, как все. Будь смиренным, как все.

Только крови послушной нет в нашем роду.
Кровь моя – это импульс, питающий грех.
Все равно я к ногам твоим, жизнь, упаду,
А объятья вдохнут в меня новый успех.

Жадно выпью до дна, обжигаясь, отвар
Колдовской красоты, распаляющей страсть.
Только этот пьянящий, волшебный нектар,
Проникая в мой мозг, утвердит вашу власть.

    Вы не в силах понять, вы не в силах постичь,
    Что способен я с этой подпиткой достичь.
    Я во власти ее, на погибель, всегда.
    В ней мой пламенный слог и живая вода.

    Я, как узник, смирюсь перед силою той,
    Что способна умы подавлять красотой.
    Я творю вашим именем, и видит бог —
    Вас не будь, кто-то б выжил, а я бы не смог.

Есть ревнитель один у порочной души.
Я зачем-то ему интересен пока.
Длиннокрылая тень надо мною кружит,
И сжимаюсь, как нерв от укола клинка.

Мы соперники с ним, он всесилен, как враг,
И лишь с вами посильно его побороть.
С этим вылепил женщину Бог из ребра,
Чтобы Дьявол не мог отыскать мою плоть.

    Так обвейте лианами, спрячьте меня
    От небесных чертей, от котлов и огня,
    От несчастий и тьмы, а за это пускай
    Я вам путь укажу: через тернии в рай.

    Я бы так вас любил, как способен любить.
    Чем отшельником быть, так уж лучше не быть.
    Я бы вас не бросал, я бы только просил —
    Дать нектара глоток, дайте мне новых сил.

Нахожу в темноте гибкий девичий стан,
Из живых лепестков нам постель изготовь.
Я сегодня твой бог, твой факир, твой султан,
Ты сегодня моя непокорная кровь.

Не гоните меня: я – всего лишь ваш раб.
Меня создал Господь и для ваших грехов.
Только в жизни моей вы не главный этап,
Потому что я – больший раб этих стихов.

16.02.1993 г.

Баня

Мне б завлабом быть, когда бы
Не зазвали к нам, на грех,
Англичанина с арабом
В белорусский политех.
Мой начальник был в Иране,
Зам его с его женой,
Ну а я повел их в баню,
Что поблизости с пивной.

Ни кому не отвертеться,
На Руси обычай есть:
Предлагают вам раздеться,
Не затронув вашу честь.
Бани есть и в глухомани,
И в столице не «фигня»,
То ошпарит, то поманит —
Много дыма без огня.

Я смекнул умом бывалым:
Надо баню – хоть куда,
Ведь народ, поди, усталый,
Ехать по морю сюда.
Англичане – люд суровый,
И второй привык к жаре.
Эй, Антипыч, дай здоровый,
Чтоб до косточек прогрел.

Я с британца снял рубашку,
Веник в руку и вперед.
Пусть царапины на ляжках
Бабе в Лондон привезет.
Чу, араб под боком стынет:
Видно сразу – не лихой.
Тут не буря вам в пустыне,
Здеся пар идет сухой.

Снял их быстренько с полога,
И к бассейну, закалять,
Палец опустил по локоть:
Где-то около ноля.
Окунул их по два раза:
Открывать пора бы счет.
Не глотай, Фархад, заразу —
Налакаемся еще.

Пульс прощупал – нет такого,
А не так давно мычал.
Эй! Антипыч, пару снова!
Но араб вдруг закричал.
Прослезился торопливо,
Англичанин засопел.
Мужики, айда на пиво,
Пиво – это «вери вел»!

22–23.12.1992 г.

«Не праздность и бессмыслие забав…»

Не праздность и бессмыслие забав,
Не залпы сокрушительных орудий
Меня подводят к написанью глав:
В них изучения источник – люди.

Как главный наполнитель бытия,
Как плазма существующей эпохи,
Как зеркало, в котором вижу я
Лицо судьбы при каждом новом вдохе.

Среди ее неубранных седин
Барахтаются в поисках теченья,
Не в силах кислород скопить в груди,
Объекты страсти, грез и обольщенья.

Их быт рознит и существо рознит,
Но, словно мотыльки, к огню слетаясь,
Они бегут от кухонной возни
И на костре блаженство обретают.

Которых ослепляет яркий свет,
Которым искры прожигают крылья,
Тем скрыться предстоит в густой траве.
И задыхаться придорожной пылью.

Другие согреваются, но дым
Их легкие безжалостно питает,
Их мысли блеклы, а глаза пусты,
И красота их быстро увядает.

Есть и такие, что, завидев свет,
Сквозь пламя не летят, почуяв жженье.
Им громких в жизни не снискать побед,
Но также не познать и поражений.

Что ж, пестрому такому большинству
Я не скриплю пером глубокой ночью,
Лишь потому, что в их среде живу:
Душа моя их принимать не хочет.

Хотя, быть может, я у них в долгу,
Но тяготит меня их жизнь пустая.
За кем охочусь я, за кем бегу,
А, догоняя, снова отпускаю?

Я ради вас склоняюсь над столом,
Кто мой уклад и мой покой нарушил,
Кто наслаждался дымом и теплом
И обжигал мальчишескую душу.

Вставал на раскаленные угли
И поджигал от них же сигарету,
Купался в пепле и чумной пыли
И оставался свеж и чист при этом.

Кто вламывался в душу мне сквозь сон,
А позже заключал в свои объятья,
Взрывал дремоту эрогенных зон,
Едва касаясь тела легким платьем.

Кто выбивал из моих твердых рук
Уже почти добытую победу,
Целителей моих душевных мук,
Прекрасных героинь моих сонетов.

Я буду вечно бескорыстно ваш,
Но неизбежно обречен проститься.
Мне гонор ваш не брать на абордаж,
И ваша спесь не мною укротится.

Теперь не вам я посвящу стихи,
Желая в них увидеть совершенство,
Свои не с вами разделю грехи
И миг не с вами назову блаженством.

Нет, не ищите близости со мной.
Пусть в памяти мелькают ваши лица,
Я выбрал путь принадлежать одной,
И Бог не дай мне где-то оступиться.

25.06.1997 г.

На смерть человека

Памяти Сергея Русецкого посвящается

Я не как друг скажу все это, нет.
Кем для тебя я был – теперь не важно.
Ужасно умереть в расцвете лет,
И жить с такою смертью рядом страшно.

На нашем, на студенческом веку
Мы сталкивались редко и немного.
Как человек, молчать я не могу.
Ты слабость эту мне прости, Серега.

Прости, что я тебя так мало знал,
Что не был твоим другом верным, старым.
Прости, что в этот день не распознал
Симптомы наступавшего кошмара.

Ты руку жал мне искренне вполне,
Поздравив чепуховой, доброй фразой.
Ты повтори ее, братишка, мне,
Ты гаркни в ухо мне ее, заразу.

Когда я пол шампанским растворял,
А ты с улыбкой наблюдал в сторонке,
Тот выстрел пробки у меня застрял
Навеки в барабанной перепонке.

О! Господи, тот день мне возврати,
Минуту ту, где мы стоим со всеми.
Серега, ты нас всех сейчас прости,
Что не были с тобой все это время.

Я не могу, я не хочу понять,
Мириться страшно: в двадцать два от роду
Не в праве мы судьбу свою менять
На жуткую истерику природы.

Она скупа, рехнувшаяся дрянь,
Взбесилась ненароком от испуга.
Она уже забыть успела грань,
Где жизнь и смерть должны сменять друг друга.

Зачем-то мы рождаемся на свет?
Растем зачем-то, учимся, взрослеем…
Уж точно не за тем, чтоб в двадцать лет,
Жизнь не прожив, уже расстаться с нею.

24.06.1993 г.

Высший смысл

Намотавшись за день, я изрядно устал
И, стремясь осадить назревающий стресс,
Я поплелся лениво с собакою в лес,
Чтобы тот мне осенний мотив нашептал.

Как же сказочен он этой странной порой,
Как контрастно и неповторимо красив,
И, гармонией красок тебя поразив,
Заполняет твой разум волшебной игрой.

Запах пряной листвы проникает в дома,
Небо солнцем мелькнет и печалится вновь,
В эту пору осмыслишь большую любовь.
И обильную пищу найдешь для ума.

Осень, понял я, ты исцеляешь людей
От прокуренных дымом больших городов,
От их серых вокзалов и тесных портов,
И философам импульс даешь для идей.

Сброшу тяжесть с себя, как деревья листву.
Я от тяжести этой изрядно устал.
Я в берлогу залег и весь год не писал,
Но сегодня пишу, но сегодня живу.

Я, как губка, в себя все способен впитать,
Все, что может мне дать с информацией мир,
Все, что смыслом твоим наполняет эфир,
Заставляя любить, заставляя мечтать.

Я ожил, позабыв про наивность и лень,
И, взирая на пик социальных высот,
Я созрел, чтоб начать к ним крестовый поход,
Взяв за точку отсчета сегодняшний день.

Осень – мудрость Земли и стабильность Земли,
Ее потенциал для дальнейших побед,
Пессимистам бесчисленным твердый ответ,
Чтобы верить, любить и работать могли.

Здесь не тления пропасть, а фонд семенной,
Обреченный взойти из-под самых снегов,
К солнцу вперив макушки ржаных колосков,
И отметить рождение ранней весной.

И набрел я так с псом не на кучу листвы,
Не на ветер, играющий над головой,
А на шифр, открывший вопрос ключевой,
Поминутно звучащий в рассудках живых.

Даже зверь мой прозрел и, виляя хвостом,
Разогнавшись, в листву, словно в воду, залез.
Не печалься без нас, удивительный лес.
Для писателей – друг, для философов – дом.

14–16.12.1994 г.

Раздел 2. Минуту за минутой торопя

Синусоида

Я стойко перенес судьбы каприз,
Исследуя закономерность жизни:
То синусоида уходит вниз,
То вдруг взлетает, на верху зависнет,

И рушится сквозь нулевой порог,
Стремительно меняя плюс на минус,
Взрывая ось ухоженных дорог
И погружаясь гибельно в трясину.

Из перекрестка жизненных путей,
Пространство уносящих в бесконечность,
От самого рождения детей
Она дрейфует, подпирая вечность.

Но смертны мы, и с тем обречена
Считаться, зародившись лишь, кривая,
О том заботясь, где теперь она
Возникнет вновь, однажды затухая.

Чтоб дальше плыть в эфире бытия,
Рождая новый импульс в мире новом,
О том и грежу, и беснуюсь я,
В суть углубляясь жизненным основам.

Листаю их, не отметая тех:
Ничтожных, мелких. Суть и в них найдется.
Наш график – это накопленье вех,
Через которые кривая вьется.

Родители твои, друзья, твой дом,
И далее – семья, работа, дети,
Всего, чего достиг своим трудом,
Суммируются в колебанья эти.

Кем был любим и сам кого любил?
Кому солгал, но не был кем оболган?
На что не пожалел потратить сил?
Что превзошёл и в чём погряз надолго?

Что в кошельке твоем, а что в душе?
Богатства эти ли соизмеримы?
И так в тебе ль нуждаются уже
Все те, тобой которые любимы?

Кто за тобой прейдет с твоим мечем,
В кого вдохнул ты по крупицам душу,
Нес мир или являлся палачом?
Что создал ты на свет и что разрушил?

И мечется кривая через ось,
Не встретив в пике доброго начала.
Стремится в минус вылить желчь и злость
И вверх взмывает в поисках причала.

И я мечусь, пытаясь рассмотреть,
Где мой конец, как скоро затуханье?
Она прошла, как минимум, на треть,
Мне в нижнем пике перебив дыханье.

Приоткрывая истину: К чему
Скитаться нищим по земельной тверди?
Вся жизнь людская сведена к тому,
Чтобы успеть создать задел для смерти.

Да только, видно, залегла на дне,
Застряла судьбоносная кривая.
В огромной беспорядочной стране
Хватаю воздух ртом и не вдыхаю.

К тебе я, смерть, сегодня не готов.
А часто ль к ней бываем мы готовы?
Довольно среди нас голодных ртов,
Поникших духом и лишённых крова.

Кто не имеет матери с отцом,
Детей иметь не может и не смеет,
Кто потерял давно свое лицо,
Уже не в силах обрести новее.

Но беспощадно подгоняя смерть,
Я рвусь к вершинам этого движенья,
С ней в споре, затевая круговерть,
Достойное в ней вижу завершенье.

Святая гибель, это для тебя
Держусь за жизнь когтями и клыками,
Деяньями своими укрепя
На будущее свой могильный камень.

Останется в истории девиз
Считать кончины наши роковыми.
Не правда, смерть не стягивает вниз,
Она увековечивает имя!

Да, стоит жить, чтоб с честью умереть,
За каждый день борясь, как за последний,
Чтоб не стыдились на тебя смотреть
Ни современник твой, ни твой наследник.

Минуту за минутой торопя,
Я крою некролог козырной картой,
В бессмертие забег себе трубя,
В котором смерть являться будет стартом.

07–08.05.1996 г.

«Отнюдь не долгий мягкий дрейф к сединам…»

Отнюдь не долгий мягкий дрейф к сединам
Являет нам история собой.
Вся наша жизнь – жестокий поединок
С невероятной собственной судьбой.

Мы без неё устойчивы едва ли.
Пока ногами тщетно ищем твердь,
Она, как смерч, нас тащит по спирали,
Ежесекундно нагоняя смерть.

Гудящий вихорь чередует сферы.
А в жизни – годы, вехи, рубежи.
Числительные уникальной меры —
Богатства знаний, полноты души.

Я рвусь угнаться за его напором,
На новом цикле не прервав борьбы.
Жизнь – это буря шквалов и повторов,
Важнейших кадров ленточной судьбы.

С колен вставая после неудачи,
Карабкаюсь сквозь вереницу лет
За тем, чтоб разыграть уже иначе
На новом поле старый свой билет.

А годы пусть текут неукротимо.
Им с юностью моей назначен спор,
Чьё превосходство объективно мнимо.
Как и неубедителен напор.

Судьба нам представляется слепою,
Но будущее строится тобой…
Мне жизнь важна, как бой с самим собою,
Непримиримый зачастую бой.

Но меркнет всё, едва касаюсь взглядом
Знакомых рук, лица, волос и плеч.
Мне ярости твоей, судьба, не надо.
Напором твоим, вихорь, не увлечь.

Пускай подхватит на отрезке малом,
Уходит вниз еще одна ступень.
Порой есть смысл всё начать сначала.
И записать в дневник свой первый день.

Сегодня только день, а завтра годы…
Задуманное пусть бы в них сбылось.
Жизнь штормом необузданной природы
Обрушилась на временную ось.

Судьба ее прочертит, шторм окружит,
Виток к витку нанизывая вновь.
Здесь вьются потревоженные души,
Здесь гаснет и рождается любовь…

10.10.1997–3.12.1999 г.

Всем погибшим тридцатого мая в минском метро посвящается…

Чем ты разгневал, маленький народ,
Создателей трагедий и увечий?
Предсказанный волхвами страшный год
Бедой тяжёлой лёг на наши плечи.

Пытаясь дотянуться до того,
Что пестуешь на рубеже столетий?
Дороже и страшнее нет чего? —
Когда в эпоху мира гибнут дети.

Уже неважно, кто и почему
Их выманил на улицу из дома.
В тот миг, глухих к разумному всему,
Их гнал в нору последний рокот грома.

Разломам выступавшей из земли,
Раскрывшей смертоносные десницы,
Они остановиться не могли,
Вливаясь в вековую боль столицы.

Дурную память этих берегов
Лишь летописи вынесли и книги.
И снова не росу из родников,
А кровь несёт течение Немиги.

Выкладывая из разбитых тел
Подножие кровавого кургана.
Кто Вас коснуться в этот день посмел?
Кто Вас не спас из этого капкана?

Вас, будущих прекрасных матерей,
Растерзанных за несколько мгновений,
Родивших бы таких же дочерей,
Но вжатых в мрамор и гранит ступеней.

Мой мужественный маленький народ,
Не постыдись склонить свои головы
У берегов ушедших в землю вод
И выплакать свои глазницы снова.

Не поскупись на свечи и снопы
Цветов плакучих и венков у гроба,
И берегись безумия толпы,
Детей твоих не поглотило чтобы.

31.05–2.06.1999 г.

Родное человечество

Родное человечество, ты слепо
И беспощадно к собственным глазам,
В ранг книжной догмы возведя нелепость,
С забытой штольней путаешь Сезам.

Где Гамлеты твои? Толпой безликой
Ты втаптываешь праведников след,
И укрываешь за Господним ликом
Своей духовной немощи скелет.

Родное человечество, ты слепо
И вольно в слепоте своей карать.
Мы называем дом отцовский склепом
И рвемся на чужбину умирать.

Кичась патриотизмом и стремленьем
Отчизны горсть спасти в стране чужой,
Лелеем нам чужое поколенье
С чужим менталитетом и душой.

Родное человечество, ты слепо,
А кто, скажи, из нас сегодня зряч:
Слепая жертва слепоты свирепой,
Слепой ловец или слепой палач.

Ты зрение теряешь и рассудок,
И лишь тогда сжимаешь кулаки,
Когда привычно не набит желудок
И холод раздирает на куски.

Родное человечество, ты слепо,
Когда трибунов слушаешь вранье,
И миллионом шляп, платков и кепок
Приветствуешь позорище свое.

Когда становишься единогласно
Под их знамена и под их пяту,
Когда за нищенский паек согласно
Слова признания жевать во рту.

Когда хмелеешь от ничтожной воли,
Зло брошенной в тебя из-под небес,
Когда чужой не замечаешь боли,
И, собственной стыдясь, уходишь в лес.

Задетое едва обидой мелкой,
Становишься в своей любви черствей,
Когда на грязную введешься сделку
С не очень чистой совестью своей.

Ты в рай стремишься и страшишься рая,
Пугаешь адом, но сползаешь в ад,
Материю живую отторгая,
На смену библии призвав булат.

Занятием за этим вы, миряне,
Забыли назначение свое,
И те, кто веру обретал в Коране,
И те, кто во Христе искал ее.

Ты веришь в бесполезные приметы
И от безверия готово выть,
Рисунки смотришь Нового завета,
Не потрудившись прочитать главы.

Ты рвешься к власти издавать законы,
С принятием которых не спешишь,
И в тот же вечер продаешь иконы
В обмен на пистолеты и гашиш.

Ты забываешься в плену дурмана
И изгоняешь этот же дурман,
Из своего красть не стыдясь кармана,
Уже пустой латаешь свой карман.

Заботишься о собственном здоровье
И разбазариваешь этот клад,
Долги и совесть погашаешь кровью,
А кровь опять-таки низводит в ад.

Ты рвешься слиться со вселенской пылью,
Чтоб разум в этой отыскать пыли,
И тут же лучшим обрезаешь крылья,
Чтоб высоко подняться не могли.

Твоих устоев мир рутинно крепок
И не приемлет лишней суеты.
Родное человечество, ты слепо,
А может, рождено для слепоты.

10–25.02.1996 г.

Памяти погибших на подлодке «Курск» посвящается

Опомнись, Родина, ещё какую плату
Ты примешь за бессилие своё?
Могущество России – мирный атом —
В который раз не мирным предстаёт.
Уже не тянет порохом в просторе,
И окружающий нас мир другой,
Но, не давая матерям покой,
Их топишь сыновей в холодном море?

Ты губишь лучших, их ли в том вина,
Что докатились беды и до флота,
Собой укутав за тебя, страна,
Реактор, словно амбразуру дота,
Выдавливая влагу из груди,
Солёный кислород деля на крохи,
Они считали выдохи и вдохи
И верили, что их должны спасти.

Но не досталось на их долю фарта:
Нет не на шельф и не на глубину,
Они легли на стол разменной картой
Не за свою переплатив вину.
За чью? Мы не услышали ответа,
Должно быть минимальная цена,
Как в прежние лихие времена, —
Лишь человеческая жизнь за это.

Тяжёлый ком, мешающий груди
Одной шестой вздыматься части суши.
– Как уязвимы вы морей среди,
Так уязвимы ваших близких души.
Им не хватает вашего тепла,
Как вам не доставало кислорода.
Судьба безвольно всматриваться в воду
И их, и вас до смерти обрекла.

Вам, странникам безжизненных причалов,
Расписываясь в немощи своей,
С деньгами неохотно власть вручала
Свою вину за ваших сыновей,
Супругов и отцов. Кто им послужит
Проводниками? – Океан велик…
Но, может быть, он шлёт дельфиний крик
Из моря и тумана в ваши души.

20.08–10.9 2000 г.

Деду

Позволь мне поклониться, дед,
Твоим сединам и наградам
В честь оглушительных побед
Под Курском и под Сталинградом.

В честь тех, кто вырос на руках,
К успеху приведён тобою.
Своих вершин добился с боем.
Я о твоих учениках.

Теперь всё в них, что воспитал,
По-миру разнеся десантом:
Бесценных знаний капитал
И кладезь собственных талантов.

И я впитать все это смог,
Едва родившись: дух спортсменов,
Большой набор спортивных генов
И даже этот ровный слог,

Который нёс до взрослых лет,
Не расплескав и не растратив,
В своих стихах фамильный след…
Не для себя – потомков ради.

Которые уже растут,
Доверчиво бросаясь в руки.
Уверен, дед, не только внуки
Готовы подписаться тут.

Надеюсь на прямую связь,
Берущую начало где-то,
Сквозь поколенья воплотясь
Всем лучшим в правнуков от дедов.

А значит – это знак судьбы:
Свои стихи шептать губами,
Ходить по лесу за грибами,
Купаться и варить супы.

19.12.2002 г.

Мегаполис

Я утром удивлюсь, открыв глаза,
Внезапно оказаться в мире новом.
Прислушиваясь к тихим голосам
В объятиях спокойствия лесного.

Когда уже не нужно за собой
Недобрые ловить чужие взгляды.
Когда сменяющийся ритм любой
Периферийным зрением не надо

Распознавать, едва произойдет,
Предвосхищать, как в шахматном сраженье.
И понимать, что больше не гнетёт
Мгновенное отсутствие движенья.

Когда не нужно всячески хитрить,
Во лжи потребности гнетущей нету.
Когда не тянет нервно закурить
Последнюю сухую сигарету.

Когда не нужно забегать вперед,
Ждать, затаясь, пропитываясь потом,
И уповать, что кто-то не прервёт
Большую многолетнюю работу.

Но что-то в этом беспокойстве есть,
Источнике неистребимой боли.
Мой мир, питающий движенье здесь —
Асфальтово-бетонный мегаполис.

Спросив себя, опять сюда вернусь
Слегка уставшим, но готовым к бою.
И со всего размаха окунусь
В безумный бег из мнимого покоя.

Сегодня я минуты тороплю.
И в их потоке бурном существуя,
Я в том лишь мире беззаботно сплю.
Но только снится мне, как здесь живу я.

25.5.2002 г.

Одна Великая цель

посвящается моей жене

Мои глаза сухи, но речь дрожит.
Едва видны написанные строки.
Теряет смысл необходимость жить,
Лишенная его в самом истоке.

Истерзанная женская душа,
Незнающая трепетного счастья
Носить под своим сердцем малыша,
Быть существом всем малой его частью.

Застигнутые страшною бедой,
Десятки тысяч пар в минуты эти,
Как мы с женой, остались на пустой,
Никем необитаемой планете.

Их не тревожат бури и шторма,
Их ураганы с шатких ног не сдуют.
Безжизненны сегодня их дома.
И вынужденно детские пустуют.

Вдруг просочится слабый, но живой
Веселый гомон детворы шумящей.
Но давит свод небес над головой,
Не позволяя сердцу биться чаще.

И будет жизнь теперь подчинена
У них двоих одной великой цели.
Но как же далека от них она!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.