Лиза Таддео
Животное
У каждого есть выбор: стать добычей или хищником

Моей матери и моему отцу

Lisa Taddeo

Animal

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2019 by Woolloomooloo, LLC

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Глава 1

Я села в машину и выехала из Нью-Йорка, города, где прямо передо мной застрелился мужчина. Он был тучен, и кровь, хлынувшая из него, была похожа на свиную. Жестокая мысль, да-да, я в курсе. Человек сделал это в ресторане, где я ужинала с другим мужчиной, другим женатым мужчиной. Понимаешь, к чему я веду? Но я не всегда была такой.

Ресторан носил название «Пьядина». На голых кирпичных стенах висели фотографии старух-итальянок, катающих ньокки в огромных припудренных мукой пальцах. Я ела тальятелле болоньезе. Соус был густой, цвета ржавчины, а сверху его украшала яркая веточка петрушки.

Я сидела лицом к двери, когда вошел Вик. На нем был костюм – собственно, как обычно. Я только раз видела Вика в повседневной одежде, в футболке и джинсах, и это совершенно выбило меня из колеи. Уверена, он все понял. Руки у Вика были бледные и мягкие, и я не могла оторвать от них глаз.

Он никогда не был Виктором. Всегда – только Виком. Он был моим начальником, и долгое время – до того, как у нас все случилось, – я смотрела на этого мужчину c искренним уважением. Очень умный, чистюля, с приятным лицом. Ел и пил, как хищник, но в излишествах Вика присутствовало некое достоинство. Он не был жлобом, накладывал ложкой шпинат в сливках на тарелки всем остальным, и только потом – себе. Вик имел обширный словарный запас, аккуратный зачес, прикрывавший лысину, и роскошную коллекцию дорогих шляп. Еще у моего начальника было двое детей: девочка и мальчик. Сын страдал умственной отсталостью, и Вик не спешил делиться этой информацией со мной и другими подчиненными. На столе у него стояла только фотография дочери.

Вик водил меня по ресторанам – десяткам, сотням ресторанов. Мы ели стейк портерхаус в крупных заведениях «только для своих», где стояли красные банкетки, а официанты флиртовали со мной. Думали, наверное, что Вик – то ли мой отец, то ли муж, намного меня старше, а может, догадывались, что я – любовница. В каком-то смысле мы были друг для друга всем вышеперечисленным. Его настоящая жена сидела дома в Ред-Бэнке[1]. Вик говорил: я знаю, ты мне не поверишь, потому что я такой толстяк, но моя супруга действительно красавица. На самом деле, никакой красавицей она не была. У жены Вика была слишком короткая для ее формы лица стрижка, а кожа – слишком белая для тех цветов, которые этой женщине нравилось носить. Этакая типичная хорошая мать. Ей нравилось покупать маленькие солонки и турецкие полотенца, и в самом начале нашей с Виком дружбы, когда я бродила по городу и мне на глаза попадалась какая-нибудь бамбуковая солонка, я фотографировала ее и посылала боссу сообщение: Твоей жене понравилось бы?

Он говорил, что у меня замечательный вкус, но что это означает?

Дружба с человеком намного старше, который тобой любуется, кажется такой безопасной. Где бы ты ни была, если что-то пойдет не так, можно просто набрать номер – и приедет мужчина. «Мужчиной, который приезжает» следовало бы быть отцу, но в то время у меня отца не было, как не будет его и у тебя.

В определенный момент я начала полагаться на Вика во всем. Мы работали в рекламной фирме. Он был креативным директором. У меня отсутствовал всяческий опыт, когда я начинала, зато имелся, по словам Вика, нужный талант. Начальник повысил меня, сделав из обычной помощницы копирайтером. Поначалу я млела от похвал Вика, а потом мне начало казаться, что я заслуживаю всего, что у меня есть и что он не имеет к этому никакого отношения. Чтобы так случилось, потребовалось несколько лет. В этом временном промежутке мы и стали любовниками.

Я многое могу рассказать тебе о том, каково спать с человеком, к которому ты не привязана. Такой секс – исключительно твое собственное дело, твое собственное тело и то, как оно выглядит со стороны, как двигается над мужчиной, который – для тебя – всего лишь зритель.

Тогда я не сознавала, как это на меня влияло. И заметила только спустя несколько лет, когда стала мыться в душе по три раза на дню, и мне все равно было мало.

Первый раз случился в Шотландии. Наша компания получила заказ от производителя пива «Ньюкасл», и Вик предложил мне возглавить проект, ездить на все совещания и приводить в движение шестеренки. Это был важный контракт, и остальные сотрудники исходили завистью. А я – новенькая: и в этой компании, и в этой работе вообще. Со мной перестали дружески заигрывать и начали вести себя так, будто я была исполнительницей экзотических танцев: одновременно дроча на меня и осуждая.

«Ньюкасл» поселила меня в роскошный отель на выезде из Эдинбурга. Холодный камень, большие окна, центральный вход – круглая площадка, усыпанная гравием. Из своего номера я смотрела на проезжавшие машины: и старые антикварные, и блескучие черные «Гелендвагены», и маленькие юркие серебристые «Порше». Кровать была укрыта клетчатым пледом, телефон – в форме уточки-кряквы. Номер в отеле стоил 1400 долларов за ночь.

Я провела в Шотландии около недели, и тут на меня начала наваливаться хандра. Я привыкла быть одна, но в чужой стране одиночество ощущается иначе. Солнце за все время ни разу не показалось – впрочем, дождя тоже не было. К тому же я была очень наивна и неопытна в работе, и представители «Ньюкасла» это видели. Я позвонила Вику в офис. Я не хотела плакать, но разревелась. Сказала, что скучаю по отцу. Разумеется, я скучала и по матери. Но совсем по-другому, и ты потом поймешь почему.

Вик прилетел в Шотландию следующим вечером. Его взятый в последнюю минуту билет стоил заоблачных денег, 12 тысяч долларов с гаком, и мой босс заплатил за него из собственного кармана, потому что я до дрожи боялась, что наши коллеги решат, будто я запорола дело. Ни на какие совещания Вик не ходил. Лишь набрасывал для меня тезисы. Он снял для себя номер дальше по коридору. В первый вечер мы поужинали и выпили в лобби отеля и разошлись по своим комнатам. Но во второй вечер Вик проводил меня в мою.

Умные немолодые мужчины знают, как забраться тебе под юбку. Поначалу ты ничего не подозреваешь, может даже показаться, что это была твоя инициатива.

На мне было кремовое шерстяное платье, ноги – голые. Я никогда не носила ни колготок, ни легинсов, даже зимой. Еще я надела черные туфли «Мэри Джейн» на высоком каблуке.

Вик был в костюме. Он всегда – неизменно – одевался, как мужчины из рекламы сигарет. Меня не влекло к Вику, но запах его одеколона действовал успокаивающе. Мы смеялись, идя по зеленому с золотом коридору. С нами разминулась какая-то пара, и я помню, как посмотрела на меня женщина. Это ощущение надолго осталось со мной.

В моем номере мы откупорили две среднего размера бутылки красного вина из мини-бара и три самолетные бутылочки скотча, которые Вик выпил «в одно лицо».

Я не помню, как именно это началось, – наверное, сработал инстинкт самосохранения. Уверена, что немалая роль принадлежала мне, проверявшей границы своей сексуальной силы. Степень своей красоты. Но что я помню с безжалостной отчетливостью, так это зеркало на стене напротив окон, из которых я целыми днями слышала, как похрустывали по гравию ухоженные машины. Я поднялась, чтобы взглянуть на себя, потому что Вик сказал, что у меня уголки рта перепачканы красным вином и что я похожа на наркоманку. Ха-ха, ответила я. Но этому мужчине никогда не удавалось заставить меня чувствовать себя уродиной.

Вик подошел к зеркалу и встал за моей спиной. Его голова рядом с моей выглядела ненормально огромной. Мои длинные темные волосы составляли элегантный контраст сливочному цвету платья. Мужчина положил одну руку мне на плечо, а другую на волосы рядом с ухом, наклонив мою голову в сторону. Я наблюдала за выражением глаз Вика, когда он коснулся тонкими губами моей шеи. От этого по позвоночнику вниз пробежала дрожь – отчасти от отвращения, но была в ней и непроизвольная сексуальная реакция. Вик снял с меня платье через голову. Я стояла в туфлях, белом кружевном лифчике и белых трусиках с маленькими красными бантиками по бокам. В те дни я еще наряжалась для кого-то, и мне нравилось верить, что этот кто-то – я. Однажды в небольшом магазинчике кухонной утвари в Сохо я купила фартук с принтом из кроликов, домиков и маленьких девочек, облизывающих мороженое в вафельных рожках.

Потом последовали поездки в Саюлиту и в Скоттсдейл за отличным спа. Там были ванные, отделанные голубым кафелем, и замечательно вкусные суши. Гуакамоле, который готовили прямо рядом со столиком, танцовщицы, исполнявшие танец живота, полное обслуживание.

Со временем отвращение окончательно меня одолело, но долгое время я с ним справлялась. Да и в целом телесности у нас было не так много. Тебе сойдет с рук много разных разностей, если будешь играть правильно. Особенно если мужчина женат – можно говорить о нравственности и о том, что подумал бы твой покойный отец. Можно заставить любовника испытывать трепет, когда он просто берет тебя за руку. А ты между тем проводишь время в теплых краях с пальмами и машинами для гольфа.

Все эти годы я не переставала встречаться с другими мужчинами. Была парочка увлечений, но ни одного по-настоящему серьезного. О некоторых я рассказывала Вику. Я утверждала, что это мои друзья, и позволяла ему самостоятельно справляться с подозрениями. Но в основном лгала. Говорила, что собираюсь встретиться с подругами, а потом ускользала из офиса и бежала к подземке, то и дело оглядываясь через плечо, боясь, что Вик последует за мной. Потом встречалась с каким-нибудь нехорошим парнем, а мой босс ехал домой и патрулировал интернет, ища признаки моего присутствия в соцсетях. Писал мне около одиннадцати: Что поделываешь, ребенок. Вопросительный знак не ставил, чтобы было меньше похоже на допрос. Когда тобой одержим немолодой мужчина, начинаешь понимать человеческую природу на клеточном уровне.

Статус-кво был терпимым. Мы оба получали то, в чем нуждались, хотя я могла бы без Вика обойтись. Вот только оказалось, что он без меня не мог. Свои отношения со мной Вик уподоблял легенде об Икаре. Он был Икар, а я – солнце. От такого сравнения, в которое я искренне верила тогда и продолжаю верить сейчас, мне становилось дурно. Какой девушке приятно быть солнцем над землей, которую и посещать-то не хочется?

Несколько лет все шло отлично, пока не появился тот мужчина из Монтаны. Я называла его Биг-Скай – Бескрайнее Небо – и поначалу так же звал его Вик. Я столкнула своего любовника в глубины того, что способен стерпеть мужчина. Не советую тебе поступать подобным образом, и ты должна знать, чтó это делает с человеком.

Я думаю, что тем вечером Вик пришел застрелить меня, – вот что я думаю.

Глава 2

Если бы кто-нибудь попросил меня описать себя одним словом, я бы сказала – развращенная. Развращенность была мне на руку. В каком плане, я не могу сказать. Но я выжила, пройдя через худшее. Выжившая – второе слово, которое я бы использовала для себя. Я уже сталкивалась с тяжелой смертью, когда была ребенком. Я расскажу тебе о ней, но вначале хочу поведать о том, что последовало за вечером, который изменил ход моей жизни. Я сделаю это так, чтобы ты могла придержать свое сочувствие. Или, может быть, не испытать никакого сочувствия вообще. Я не против. Куда важнее развеять несколько заблуждений – в основном касающихся женщин. Я не хочу, чтобы ты продолжила замкнутый круг ненависти.

Меня называли шлюхой. Меня осуждали не только за то, что я сделала другим, но и – как это ни жестоко – за то, что случилось со мной.

Я завидовала людям, которые меня клеймили. Тем, кто проживал свою жизнь чистоплотно и предсказуемо. Правильный колледж, правильный дом, правильный момент для переезда в дом побольше. Социально одобренное количество детей, которое в некоторых случаях составляет два, а в других – три. Готова биться об заклад, что большинство этих людей не пережили и одного процента того, что выпало на долю мне.

Но я впадала в бешенство оттого, что они смели называть меня социопаткой. Некоторые даже считали, что это – бесспорная реальность. Я – человек, который полагает, что знает, каким людям следовало бы умереть, а каким – жить. Я еще много что и много кто помимо этого. Но я не социопатка.

Когда Вик прострелил в себе дыру, кровь вытекала из нее, словно крепкое спиртное из бутылки. Я не видела такой крови с тех пор, как мне было десять. Она словно открыла некий портал. Я увидела в этой крови отражение своего прошлого. Я увидела это прошлое отчетливо – впервые. Копы явились в ресторан, фоня сексуальным возбуждением. Всех попросили выйти вон. Мужчина, с которым я ужинала, спросил, справлюсь ли я. В этот момент он натягивал пиджак. Мой спутник имел в виду, справлюсь ли я с одиночеством – сегодня и до конца моей жизни, поскольку его я больше никогда не увижу. Как-то раз этот мужчина поинтересовался, кто входит в мою группу, и я тогда не поняла, что он имел в виду, а теперь поняла. Мертвый человек на полу и был моей группой. Я была частью группы, не признанной Дартмутом. После того как уехали копы, я отправилась к себе в квартиру пешком. Была уверена, что дома никаких углеводов нет, но обнаружила в морозилке упаковку тако. Худшее в переедании – то, что клонопина требуется больше обычного. Моего «прихода» хватило ровно настолько, чтобы обрести решимость. Я решила, что обязательно найду ее.

Вик к тому времени, наверное, уже остыл. Я представила себе его холодные щупальца. Когда человек душит тебя тем, что сам считает любовью, то, даже если кажется, что тебе перекрывают кислород, ты, по крайней мере, чувствуешь, что находишься в чьих-то объятиях. Когда Вик умер, я осталась совершенно одна. Мне не хватало энергии, чтобы заставить кого-то еще любить себя. Я была инертна. Vuota – пуста. Слово, которое использовала бы моя мать. Она всегда умела подбирать самые лучшие слова.

Оставался только один человек. Женщина, с которой я никогда не встречалась. Это пугало, поскольку представительницы моего пола меня всегда терпеть не могли. Я была не из тех женщин, которых любят другие женщины. Она жила в Лос-Анджелесе. Я никогда не понимала этого города. Города лиловой штукатурки, преступников и блесток.

Я не думала, что понравлюсь Элис – так ее звали – но надеялась, что эта женщина, по крайней мере, захочет меня увидеть. Ее имя было известно мне много лет. Я была почти уверена, что моего Элис не знала. Впервые за долгое время я ехала куда-то с конкретной целью. Я понятия не имела, как пойдет дело в Калифорнии. Не знала, буду ли я с кем-то трахаться, кого-то любить или причинять кому-то боль. Я знала, что буду ждать звонка. Я знала, что буду беситься. Денег у меня оставалось по нолям, но я не исключала перспективы поплавать в бассейне. Мой путь мог пролегать по самым разным дорогам. Я не думала, что какая-либо из них приведет меня к убийству.

Много лет она была неуловима: ни соцсетей, ни сделок с недвижимостью. Время от времени я пыталась ее искать. Но у меня было слишком мало информации, а кроме того, я до смерти боялась.

Потом однажды я отправилась к стоматологу, потому что мне выбили два зуба. Это сделал мужчина, но, строго говоря, не в припадке насильственной ярости. Стоматолог был дорогой, но человек, ответственный за потерю этих зубов, оплатил его услуги.

Я прождала в приемной больше часа, листая один из вдохновляющих журналов для людей, которые зарабатывают больше пяти миллионов долларов в год. И там была она – на обложке, с четырьмя другими красотками, лучшими в фитнесе, аштанге, айкидо и прочем в Лос-Анджелесе.

Ее внешность настолько привлекла меня, что я прочла статью и увидела в тексте ее имя, которое хранила на клочке бумаги больше десяти лет. Я ахнула, и воздух свистнул в дыре, образовавшейся между моими зубами.

Она выглядела красивее, чем я могла себе представить. Ее груди были само совершенство. Мой прежний бойфренд – даже не бойфренд, а один из поставщиков многочисленных и невнятных утренних пробуждений – однажды сказал так об актрисе, которая обнажила бюст на съемках какой-то сцены. Ее груди, поведал мне парень, поедая дешевое ванильное мороженое, – само совершенство. Я его не убила – и до сих пор горжусь своей выдержкой.

Я годами грезила о ней. Часто мечтала причинить боль. В остальное время это было что-то другое, столь же тревожное.

Через пару дней после смерти Вика моя квартира зияла пустотой. Я была специалистом по отъездам и уходам. Я не знала, где буду жить. Обзвонила несколько хозяев квартир, сдававшихся в аренду недалеко от места ее работы. Но денег у меня было – кот наплакал, и на мой бюджет нашлось не так много вариантов. Дошло до того, что я позвонила в одну квартиру с сайта недвижимости, на главной фотографии которой красовалась ванная с плесенью в швах между плитками, с бутылкой «Селсан Блю»[2] в душевой кабинке и… собственно, все.

Я нарисовала на карте дикий, совершенно непрактичный маршрут и выехала в Калифорнию на своем «Додже-Стратус». Это была машина донельзя уродливая, но вместительная, и внутрь нее влезала целая куча всякой всячины. Украшения моей матери в серо-коричневой жестянке. Мои лучшие платья, каждое в пластиковом футляре, сложенные поверх пассажирского сиденья. Еще книги Деррида́, фотографии и меню из ресторанов, где я проводила памятные вечера. Душистые масла из святого места во Флоренции. Комочек марихуаны, трубка, 96 таблеток разных форм и цветов, от кремового до голубого. Очень дорогие медного цвета штаны для йоги и горчичного цвета бралетт. Коробки с копченой солью «Молдон» и 20 приземистых картонок пастины, – ее, как я слышала, не бывает в «Ральфс» или «Вонс»[3]. Я взяла вещи, которые могли ехать только со мной, которые нельзя было отпускать путешествовать под опекой кого-либо другого. Мой любимый шарф, моя панама. Моя Диана Арбус. Мои мать и отец.

Они оба находились в полиэтиленовых пакетиках. На мой взгляд, для отца с матерью это был самый безопасный способ путешествовать. Пакетики лежали в старой картонной коробке из-под клементинов, стоявшей на полу у пассажирского сиденья. Отец некогда называл меня Клементиной – или, во всяком случае, пел эту песенку. Возможно, и то и другое. У него была бородка-эспаньолка, и когда он целовал меня в лоб, я чувствовала себя ангелом.

На Пасифик-Коуст-Хайвей скопилось примерно восемьдесят миллионов машин. Солнце так бликовало на их капотах, что казалось еще более жарким, чем было на самом деле. Пляж в отдалении гляделся сухой, еще более блескучей поверхностью, чем холодная голубая глубина. Прямо перед поворотом в каньон я заметила открытый рыночек с мебелью и украшениями для дома, с дуплистыми дубами, превращенными в столы, с головами богов, отлитыми из эпоксидной смолы.

Я завернула туда, потому что мне нужны были новые вазы для праха. Старые я выбросила. Естественно, для меня это было ужасно – то, что приходилось возить с собой останки в пакетах. Но бесконечно больше меня удручал тот факт, что вместе с вазами я выбросила налипшие на стенки и дно частички праха. Я не могла отделаться от мысли, что они пропали навсегда. В вазе мог остаться палец ноги. Треть лобной кости.

Я выбралась из «Доджа» и пошла мимо высоких стеклянных подсвечников. Провела пальцем черту в пышной пыли на «магическом шаре». Миновала топазовых морских коньков, мексиканские сахарные черепа, аквамариновое морское стекло в веревочных сетках.

Приблизилась к круглолицему пареньку, одетому в толстовку с капюшоном – в такую-то жару.

– Мисс, – промолвил он, – я могу вам помочь?

По радостной улыбке паренька казалось, будто он не ведает, что творится в этом мире.

– Не можете, – ответила я. Я сказала это мягко, но в тот период моей жизни порог толерантности к ненужным разговорам у меня был низок, как никогда.

У этого рыночка была общая парковка с магазином «Малибу Фид Бин». Семечки для птиц, чаны с зерном для лошадей. В каньоне лошадей было много. Женщины с длинными косами ездили на них по скалам. Я представляю тебя одной из них, выше меня, полную достоинства во всех отношениях.

Внутри павильона рядом с висящими петуниями и пыльными розами обнаружились вазы. Одна была черная с желтыми цветами. Стеклянная лягушка с оранжевыми глазами и человеческими пятками, свисавшими с губы. Ваза смотрелась вульгарно, такие можно увидеть в доме каких-нибудь стариков во Флориде. Меня к ней сразу потянуло.

Молодой человек на кассе заметил меня и потом уже не отводил глаз. Я была в белом платье, похожем на ночнушку, тоненьком, как дым. Парень теребил прыщ на подбородке и пялился на меня. Каждый день случается по сотне таких мини-изнасилований.

Я взяла вазу и стала бродить вместе с ней, делая вид, что любуюсь садовыми подушками и нефритовыми собаками фу. Прыщавый кассир разговаривал по телефону. Я слышала за спиной движения еще одного парня, переставлявшего морских коньков с места на место. Люди редко считают, что ты можешь украсть что-то крупнее твоей собственной головы.

* * *

Загрузившись с вазой в машину, я почувствовала, что теперь у меня есть все важные и нужные мне детали. Представители компании-перевозчика должны были встретить меня в доме с итоговым счетом. Полный грузовик предметов, на которых я сидела. Начался подъем по каньону. Жухлая темная зелень пробивалась из засыпанных песком трещин между камнями. Там росли ясенец, венерин волос, ложное индиго и полевица. Местами попадались и цветные пятна, но в основном картинка была коричневой, оливковой и не ухоженной сверх всякого ожидания. Дома, просматривавшиеся с дороги, представляли собой здания в стиле семидесятых, построенные из древесины и замызганного стекла. Виды из них открывались на гремучих змей и выгоревшую траву. А виды в каньоне имели большое значение. Риелтор Кэти повторяла это слово снова и снова. Вид. Под конец оно стало казаться мне совершенно незнакомым.

Еще риелтор говорила о койотах и гремучих змеях. «Но не волнуйтесь», – успокаивала Кэти. Во время разговора по телефону я представляла ее себе рыжеволосой и красивой. Не волнуйтесь, Кевину нравится ловить гремучек и увозить их в более благоприятное место, никаких проблем.

Кевин был бывшей звездой рэпа, жил на снятом мной участке. Интересно, сказало бы тебе что-нибудь его имя? Актуальность мимолетна. Был еще молодой человек по имени Ривер, который обитал в юрте на лугу. Хозяин проживает тут же, рядом, сказала мне риелтор. На случай если какие-то проблемы возникнут. Вам здесь точно понравится. Это ж гребаный рай.

Я карабкалась по дороге-серпантину, пока не увидела указатель на Команч-Драйв. Меня объял ужас, поскольку эта улица вовсе не казалась очаровательной. На ней не было ни одного деревца, а дом стоял у верхней точки крутой гравийной подъездной дорожки. Это была самая высокая точка каньона Топанга, чуть ли не пронзающая собой облака. Больше всего мое новое жилище напоминало подходящее место для метамфетаминовой лаборатории.

Парковки как таковой здесь не было, так что я припарковалась рядом с черным «Доджем-Чарджер» на полоске земли перед крутым обрывом. Вблизи участок с домом напоминал фотки, которые отправляла мне риелтор, но не в том, что было действительно существенно. Она прислала мечту. Кэти прислала вид из стеклянных окон и печь, которая топилась пеллетами. Она не прислала ржавую ванну на улице у входной двери, полную побуревших суккулентов. Рядом с ванной-клумбой обнаружился кованый стол с двумя стульями. Имбирного цвета песок был усыпан галькой, так что ни стол, ни стулья установить ровно не удавалось. Окна в засохших мотыльках. Дом – темно-оранжевый, сложенный из саманного кирпича в форме океанского лайнера. В дизайне не было ничего привлекательного, ничего симметричного. И снаружи, и внутри жилища царила одуряющая, убийственная духота. Как представлю тебя одну на такой жаре – в которой пришлось быть мне, – сразу заставляю себя подумать о чем-нибудь другом.

Мне были даны инструкции – постучаться в дверь Кевина. Он жил в почти прилегающем к моему новому жилью строении. Полагаю, это был дом с двумя квартирами, но с виду так и не скажешь. Кевин должен был выдать мне ключи. Его сценический псевдоним – Уайт-Спейс – Белый Космос. Кэти говорила о Кевине так, как белые женщины определенного типа говорят о чернокожем мужчине, достигшем славы.

Прежде чем постучаться, я обошла участок. Риелтор была права. Вид открывался поистине театральный. Каждый раз, когда мы с Кэти разговаривали, я представляла ее на солнце, за садовым столиком, поедающей маленькими кусочками гравлакс. Уверена, если бы мы с девушкой познакомились поближе, я бы ее возненавидела.

Под горой был виден океан, а на другой стороне каньона – узкие параллелепипеды города, вздымавшегося за деревьями. Линия горизонта не производила особого впечатления. Я дошла до самой высокой точки участка. Он был неизмеримо – на мили и мили – выше шоссейной пробки из телефонизированных машин. Вокруг парила тонкая дымка – думается, облака. Когда мне было десять, тетка Гося объяснила, где теперь мои родители. Там, в облаках. «Но они ведь там вместе?» – спросила я, и она подхватилась с места, чтобы то ли помыть тарелку, то ли закрыть окно.

В этой самой высокой точке обнаружилась костровая яма. Вид у нее – благодаря большим камням и обугленным дровам – был средневековый. Под черным брезентом прятался гигантский запас дров. Бутылка из-под пива «Микелоб», наполненная дождевой водой.

В долине, в пяти сотнях футов подо мной приютилась парусиновая юрта. На поросшей травой тропинке в противоположном направлении стоял маленький красный домик-солонка[4]. Он выглядел как деревенский нужник, типа того, что можно купить в магазинах «Все для строительства и ремонта», но побольше и позатейливее. Это был единственный уголок на всем участке, где росла трава – благодаря дубам. Во всех остальных местах земля выглядела сухой, коричневой, орехового оттенка, но вокруг «большого нужника» травка оставалась сочной и зеленой. По обе стороны голландской двери[5] стояли два цветочных ящика с бархатцами. Меня встревожила мысль, что этот крохотный домик принадлежит хозяину. Мне не хотелось жить так близко к нему. Но Кэти не обмолвилась о таком тесном соседстве. Ни единым словом.

Я отодрала от тела платье, которое тут же прилипло обратно, ложась на клейковину моего пота. Тогда я еще не знала, что в каньоне душ никакого облегчения не приносит. Через считаные мгновения футболка на теле становится прозрачной.

Я постучалась в дверь к Кевину. Услышала какой-то блюзовый рэп, через пару минут постучала снова, погромче. Кевин приоткрыл дверь всего на четверть и тут же загородил ее своим телом. Внутри пахло какой-то химией.

– Мир вам, мисс Джоан, и добро пожаловать в наши места.

Мужчина был очень высок, красив, глаза смотрели дружелюбно. Правда, не на меня. Сквозь – как будто меня там и не было.

Я протянула руку, Кевин выступил за порог и прикрыл за собой дверь. Мне случалось видеть его на сцене, скорчившегося над микрофоном. Стробоскопы и девчонки в коротеньких шортиках из лайкры. Человек, стоявший передо мной, выглядел так, словно никогда в жизни не танцевал и не разговаривал в полный голос.

– Как добрались?

Я сказала, что хорошо.

– Ох, обожаю ездить на машине! Сто лет не катался. Самолеты меня доконали.

Кевин изобразил длинными руками крылья. К этому времени у меня вспотел даже скальп.

– Меня тоже.

– Вы хотите ключи, как я понимаю? Нужно помочь перенести какие-то вещи?

– Ко мне приедут грузчики, спасибо.

– Ладно, хорошо. Жаль, не могу угостить вас лимонадом – у меня его нет. И тортик с меренгой я не испек. Но я что-нибудь для вас раздобуду. Это будет здорово. Вам здесь понравится, мисс Джоан. Нам всем здесь нравится. Мы как маленькая семья. Вы уже познакомились с Леонардом? А с Ривером?

– Пока ни с кем.

– Вжик, – сказал Кевин. – И влетает леди, – его ладонь порхнула вниз и рассекла воздух у моей талии, – под покровом ночи. Я сейчас принесу вам ключи, мисс Джоан. Идите, устраивайтесь. Приводите дом в порядок.

Вернувшись, мой новый сосед протянул мне два ключа, стянутых вместе изолированной проволокой.

– От почтового ящика, – сказал Кевин, ткнув пальцем в один. – От дома, – указывая на другой. – Нет, погодите, наоборот! – и с удовольствием рассмеялся. – Я сегодня не в себе. Простите, мисс Джоан. Всю ночь просидел над записью. Работаю, а потом весь день отсыпаюсь. Для меня сейчас часов пять утра.

Я взяла ключи, наши руки соприкоснулись, я вздрогнула и подумала: о, ради всего святого. Я посмотрела на Кевина: он оценивал меня; я видела, как этот человек взглядом снимает с меня мерки. Потом мужчина улыбнулся. Он себя преодолел.

Всю дорогу мне хотелось переспать с настоящим ковбоем, с мужчиной, у которого не было соцсетей. Секс позволял мне чувствовать себя красивой. К тому времени как я добралась до Техаса, с этим желанием было почти покончено. Мужчину, с которым я трахнулась, звали Джон Форд. Он был одет в ковбойскую куртку и прижал мою ладонь к своей ширинке в лобби отеля «Тандерберд». Стены в нем были оттенка морской воды, пол устлан коровьими шкурами. Джон Форд сказал, что однажды работал на ранчо. Но оказалось, что это был всего-навсего бойскаутский поход, который запомнился мужчине так, будто он случился вчера. Так-то «ковбой» торговал винно-водочной продукцией где-то под Чикаго. Слыхом не слыхивал о режиссере, своем полном тезке. Как и о Долине монументов, где снимались все эти фильмы – грандиозные вестерны, которые я смотрела вместе с матерью. Мужчина дважды рыгнул, слишком громко, чтобы не обратить на это внимания, и заказал пиццу на тонкой лепешке с маринованным луком. Но его звали Джон Форд.

Глава 3

Внутри дома пованивало марихуаной. Почему в переезде на новое место есть что-то такое, от чего хочется покончить с собой? Наверное, у женщин, чьи коробки помечены ярлычками, такого желания не возникает. Женщин, имеющих мухобойки и убирающих зимнюю одежду на летнее хранение. А у меня были щипцы для завивки ресниц, принадлежавшие моей матери. У меня были старые пожелтевшие лосьоны из уже не существующих магазинов. Моим нераспакованным коробкам предстояло так и стоять нераспакованными. Полными памятных вещиц, полными запахов, в частности, острой вони нафталиновых шариков, которые моя мать клала внутрь своих сумок. В детстве я думала, что эти шарики сделаны из хрусталя.

Мое новое жилье было гигантской сауной – три этажа из чистого дерева. Дом мог бы быть красивым. В каком-то смысле он красивым и был. Но, как и многим запущенным зданиям с потенциалом, здесь нужна была рука мастера. Способность разместить определенные ковры и лампы. Не придавать значения грязи в местах, до которых все равно невозможно добраться. Элис представлялась мне одной из таких людей.

Первый этаж состоял из кухни, гостиной и единственной ванной. В гостиной печь черного цвета была наполнена вместо дров сиреневыми кристаллами. Сторона дома, выходившая на устье каньона, состояла из сплошных окон. На фотографиях, которые прислала мне риэлтор, был виден высоченный фикус и разнокалиберные опаленные жарой пальмы. Но без растений раскаленное добела солнце проявляло деспотичный характер. Оно высвечивало пыль в отверстиях розеток.

Посудомоечной машины в кухне не имелось, и шкафчики были все разномастные. Внутренность ящиков – клейкая и липкая, словно туда пролили мед и пытались стереть его просто водой. Я не смогла бы готовить в такой кухне сложные, чудесные блюда. Исходящие паром мидии или шкворчащую курицу. Это была кухня для сэндвичей с индейкой. Как-то я встречалась с парнем из Ирландии, который готовил школьные бутерброды с лежалыми помидорами и дешевым копченым мясом, лоснившимся от жира и пропитанным нитратами. Приготовив сэндвичи, мой бойфренд так и оставлял индейку на столе до самого утра, и только тогда он ее убирал.

Моя новая кухня напомнила мне этого парня. Принцип «сойдет и так». В первую ночь, когда мы занимались любовью, в квартирке бойфренда над железной дорогой было так жарко, что он обильно потел надо мной. Пот капал с волос, слипшихся в кисточки, на мои лицо и грудь.

Второй этаж предназначался для спальни. К ней надо было подниматься по винтовой лестнице. Места внутри хватило только на кровать. Еще там был маленький сосновый шкаф. Атмосфера наводила на ассоциации с Колорадо. На одну из потолочных балок было заброшено старое ковбойское седло. Я могла представить себе другую жизнь – лыжи «Россиньоль», выстроившиеся вдоль стен.

Я забралась по короткой чердачной лесенке на третий этаж, который в объявлении был назван кабинетом. Там находились самодельный стеллаж, оставшийся от прежнего съемщика, пара старых конвертов от грампластинок, в налипших песчинках и чужих волосах. Ощущение было такое, словно я вошла в парную. К этому времени из моих подмышек уже выкатывались капли и плюхали на пол.

Я села, подвернув под себя тонкий подол. Я почувствовала, как щепки занозистого пола проткнули шелк, и знала, что, стоит мне встать, платью придет конец. Я проехала в нем через всю страну, один раз постирала в Терре-Хоте, а потом еще раз, в Марфе, в раковине отеля Джона Форда. Тем утром я натянула на себя платье еще влажным, и ему пришлось сохнуть прямо на моей коже, под солнцем. Платье принадлежало моей матери. Она столько лет хранила его в безупречном – муха не сидела – состоянии.

По моей коленной чашечке шустро пробежала чешуйница, а потом кто-то заколотил в дверь. Я сбежала вниз и открыла, обнаружив за порогом двух широкоплечих мужчин в черных рубашках и джинсовых шортах. Я всегда думала: если бы мне пришлось трахнуться с одним из присутствующих, чтобы спасти свою жизнь. Если бы меня собирались стереть в порошок. Которого бы я выбрала?

Глядя на этих двоих, я не могла определить, кто из них безопаснее. Тот, с татуировкой на шее, выглядел как человек, который позволит псу сношать свою ногу, пока в один прекрасный день кто-то не увидит, и тогда ему придется застрелить пса.

Мужчины спросили меня, куда заносить вещи. Когда увидели винтовую лестницу, тот, что с татуировкой на шее, издал стон. Первые пару минут я чувствовала себя с ними то богатой старухой, то нянькой. Ни той ни другой мне быть не хотелось.

Второй мужчина, с золотой фиксой на переднем зубе, так часто переводил взгляд с моих глаз на груди, что мне даже показалось, что у него тик. Лифчика на мне не было, так что соски торчали, точно прыщи. Не знаю, откуда взялись эти мысли, но я представила себе, как меня нагибает над неглубокой кухонной раковиной и насилует тот, что с золотым зубом. По моей логике, тогда мне не было бы неудобно попросить его собрать мою мебель из «Икеи».

В процессе разгрузки я сообразила, что мужчины в моей ванной закидываются метом. Они уходили туда один за другим каждые тридцать минут, а на выходе напоминали гоблинов. Даже не знаю, что тебе рассказать про наркотики. Я глотала таблетки, я курила марихуану, и порой случались такие месяцы, когда я в одиночку нюхала кокаин по ночам. Я снюхивала его со старинного ручного зеркальца, принадлежавшего моей матери, через свернутую в трубочку пятисотдолларовую купюру от «Монополии». А потом не спала до трех-четырех часов, выбирая в интернете платья. Но в основном это были таблетки. Я чувствовала себя недостаточно сильной, чтобы идти по жизни, не имея возможности засыпать по команде. Я надеюсь, тебе таблетки принимать не придется. Я мечтаю о том, чтобы ты была гораздо сильнее меня. Однажды на каком-то острове я плавала в зеленой лагуне и сквозь чистоту и прозрачность воды видела свои конечности – как простой факт. Я наблюдала, как фиолетовые, красные и голубые рыбки двигались вокруг моего тела, и долго-долго подгребала руками, держась на плаву. А потом легла на песок и сосредоточилась на солнце, согревавшем мои колени и плечи. Такие моменты я могу пересчитать по пальцам – и двух рук вполне хватит. Моя мечта – пусть у тебя подобных событий будет много, так много, чтобы ты замечала только те, другие, когда ты соскальзываешь в собственный разум и распознаешь в этих ситуациях ловушки, коими они и являются.

В гостиной, пока мужчины затаскивали в дом крупногабаритные вещи, стеная и злясь на тяжесть моей жизни, я вытряхнула своего отца в вазу-лягушку и поставила ее на верхнюю крышку отопительного котла. А мать временно оставила в пакете рядом.

Я обошла дом в поисках всякого интересного. Но холодильник оказался не из тех, в которые так и просятся внушительные пучки салата ромэн. Он был не для кейла и не для листовой свеклы. В лучшем случае туда зашли бы упаковочки с чищеной беби-морковью. В кладовой едва хватило места для пастины и пакетов с консервированным бульоном. В детстве я дружила с девочкой, чьи родители были бедны, как нищие в девятнадцатом веке. В их кладовке стояли ящики с просроченными продуктами, которые приносили прихожанки церкви. Однажды, когда я осталась ночевать у этой подружки, ее мать вскрыла к ужину упаковку готовых макарон с сыром и обнаружила в ней молочного цвета личинок, которые ползали, шурша друг о друга. Женщина поковыряла пасту, сбрасывая личинок в раковину, и включила горячую воду, чтобы расплавить сыр. Потом моя подружка смотрела на меня через стол яркими влажными глазами. Семейство стало произносить молитву, я задрала подбородок и сделала вид, что закрыла глаза, но на самом деле смотрела на свою тарелку, следя, не появится ли там шевеление. Рука подруги в моей ладони была маленькой и теплой. После того вечера мы больше никогда вместе не играли. Наши отношения только начинались и были на такой стадии, когда это еще не ощущалось как травма. Но теперь я думаю о той девочке постоянно. Я думаю о ней каждый раз, когда открываю коробку с пастой.

– Это куда? – спросил тот, что с татуировкой на шее. Грузчики держали двухместный диванчик «Плум» цвета бургунди, бархатное гнездышко без подлокотников, которое подарил мне Вик. Он не раз имел меня на нем. Такова была цель многих подарков.

Я хотела, чтобы грузчики отнесли диван на третий этаж, но они все взмокли. Бисерины пота поблескивали на лбах, как те личинки.

Я встряхнула жирными волосами, распустив «конский хвост», и потерла плечо.

– Вы такие силачи, но, наверное, невозможно будет занести диван на третий этаж?

– Нет ничего невозможного, – сказал тот, что с золотым зубом.

Я улыбнулась и поблагодарила его. Затрепетала ресницами. То есть на самом деле! Потом развернулась и чувственно поплыла к кухне. Я не считала, что в умении пользоваться сексом есть что-то дурное. Знаю, некоторые люди думают по-другому, но не понимаю почему. Моей наставницей была тетка Гося. Она не являлась моей тетей по крови. Гося была второй женой брата моего отца. Австрийка, сногсшибательно красивая: блонд помпадур, черные костюмы от «Дольче и Габбана», перебор с филлерами. Гося муштровала меня в искусстве сексуальных сражений. Учила, что женщины должны задействовать все свои сильные стороны, чтобы одержать победу. Тебя будут обзывать по-всякому, говорила она. Только потому, что сами себя ненавидят.

Когда грузчики проходили мимо меня с диваном, я увидела выцветшее местечко, с которого оттирала сперму Вика. Поначалу меня воротило от этого пятна, но в последнее время оно превратилось в полинялый знак отличия.

– Йоу, а вы в курсе, что там, под вами, живет Уайт-Спейс? – спросил татуированный загривок.

Я сказала, что в курсе.

– Гребаный псих, – буркнул тот, что с золотым зубом. – Что это вообще за притон? Какое-то дерьмо вроде коммуны художников?

– Понятия не имею, – пожала я плечами. Оба они вдруг показались мне уродами. Я выглянула в окно, снова пожалев, что не переехала куда-нибудь, где идет снег, где большие желтые «бобкэты» ревут во вьюжные утра. Я обожала огни фар в метели. Но я приехала в Лос-Анджелес не от нечего делать. Я и так слишком надолго засиделась в Нью-Йорке, в то время как следовало бы попытаться найти Элис. «Большое яблоко» – лживый город, вот что я тебе скажу. Всякий мегаполис обманывает по-своему, но Нью-Йорк побил все рекорды по вранью. Я не рассчитываю, что ты ко мне прислушаешься. Каждый узнает это в собственный час и на собственной шкуре.

Грузчики заметили, что я перестала играть роль. Ух, как они этого не любят. Я всегда боялась разозлить мужчину. Не быть податливой женщиной. Я всегда боялась быть убитой. Чтобы задобрить собственное чувство вины из-за того, что я не продолжила флирт с грузчиками сексом, я дала каждому из них по пятьдесят долларов чаевых. Интересно, этим ребятам приходилось покупать свой метамфетамин или они готовили его в заржавленном трейлере? Я представила себе, как грузчики едят устричные крекеры за стойками угрюмых продуктовых магазинов в Долине.

Бывали в жизни времена, когда я сотню баксов ни в грош не ставила. Но сейчас, когда эти полтинники покинули мою ладонь, лоб вспыхнул жаром. Я ощутила привычный страх. В один из месяцев я каждый вечер ездила на автозаправку и в лотерейном автомате покупала билетики, с которых надо было соскребать защитный слой. Я соскребала его под антимоскитной лампой рядом с насосом для шин. Десятицентовиком, потому что у него были рисочки на ребре. Однажды весенним вечером я выиграла пятьдесят долларов, и меня охватила такая эйфория, что я могла бы баллотироваться в президенты.

Я подумывала о том, чтобы не давать грузчикам чаевые, сказав, что у меня нет при себе наличных, что я пришлю деньги почтой. Размышляла – с неким извращенным облегчением – что, если в ближайшее время все будет складываться совсем ужасно, если я не сумею найти работу, то смогу делать минеты на диване цвета бургунди. Я усажу на него разносчика пиццы и доставщика газовых баллонов, раздвину их гигантские колени и позволю нажимать на мою голову, как на сливную кнопку унитаза.

Глава 4

Я знала, где искать Элис, но не следует лезть к незнакомке, пока не поймешь ее мир. Никому не позволяй иметь над тобой преимущество.

Я подъехала к заведению под названием «Фрогги», выстроенному на самом крутом повороте бульвара Топанга-Каньон. Кэти говорила мне, что именно туда ходят все местные. Это был бар, музыкальная площадка и рыбный магазинчик – все в одном. Декорирован он был как мексиканский ресторан под водой. Там подавали устриц на половинках раковин, паровых моллюсков в сетках, тако с карнитас, тилапию в кокосовой корочке. Я села рядом со сценой, на которой по выходным играла живая музыка. Заказала кесадилью с креветками, просто чтобы передо мой стояла тарелка с едой. И «кровавую Мэри». Это был единственный напиток крепче вина, который мне нравился. Наверное, из-за того, как густота томата сглаживала водку, а возможно, дело в том, что такой коктейль заказывал мой отец. Я обычно съедала сельдерей из его бокала и оливки, фаршированные перцем.

За одним из ближайших столиков сидела пожилая пара со своим тридцатилетним-с-чем-то сыном, который выглядел как больной церебральным параличом. Его волосы были подстрижены коротко, по-военному, и когда мужчина встал, конечности у него болтались, как у марионетки. Отец помог сыну дойти до туалета. Мать, бледная и красивая женщина лет пятидесяти с чем-то, со стеклянными глазами, сидела за столом, пока ее мужчины отсутствовали, и выжимала лимон в кока-колу. «Вот человек, – подумалось мне, который, возможно, меня поймет».

Я смотрела, как немолодая официантка говорит бартендеру:

– Тебе придется взять на себя мои столики. Мне нужно в подсобку. На какое-то время. Кажется, я что-то не то съела.

Официантка бегом бросилась в кухню, ее седой конский хвост мотался из стороны в сторону за спиной. Теперь, глядя в том направлении, я заметила очередного «не того парня», сидевшего у стойки, с грязно-пепельными волосами и светлыми глазами оттенка голубой гортензии. Молодой человек посмотрел на меня в ответ, улыбнулся, потом вдруг расплылся в улыбке еще шире и двинулся в мою сторону.

– Привет, – сказал он. – Я видел, как ты шла к своей машине, там, у дома. Я бы зашел к тебе, но был…

Предложение незнакомец не закончил. Это был один из самых сексапильных мужчин, каких я только видела живьем. Ему даже не нужно было ничего делать – разве что не оказаться жестоким.

– Прошу прощения. Я Ривер. Живу в юрте. А ты, должно быть, Джоан.

– Должно быть, – отозвалась я, мысленно закусив губу.

– Не против, если я присяду?

Молодому человеку было двадцать два, как сказала мне Кэти, которая к тому же назвала его «усладой для глаз». У Ривера были розовые щеки и полная нижняя губа, и я подумала, что усвоила урок. Парень принес с собой свою кружку пива. Манеры Ривера были мягкими, но отличались безразличием – тем душераздирающим безразличием, что так свойственно молодым.

Я сказала, что не против, хотя он начал усаживаться, не дожидаясь ответа. Зазвучали «Лондонские оборотни»[6]. За головой Ривера на стене висел гигантский серебряно-голубой марлин. Молодой человек спросил, что привело меня в Калифорнию, и я сказала: актерская карьера. Это я говорила каждому, когда хотела, чтобы меня оставили в покое. Логика такая: попытки стать актрисой в сорок без малого годков – стыд-позор вполне достаточный, чтобы не приставали с дальнейшими расспросами.

Риверу нравились японские народные сказки. Он продавал солнечные панели знаменитостям в Каньоне. Компания, где работал молодой человек, принадлежала двум братьям из Санта-Моники, и они обещали ему долю в деле. Ривер водил служебный грузовик по будням, а по выходным у него был велосипед. Если парень встречался с друзьями, то они за ним заезжали. Ребята добирались до Каньона из Западного Голливуда, из центра Лос-Анджелеса или из Калвера и направлялись в Бангалоу, где пили виски у воды. На прошлой неделе Ривер продал целую партию панелей Лизе Боне. Волосы актрисы представляли собой сплошь мелкие косички, а одета она была в одежду из шелка-сырца. Вокруг Лизы мельтешили детишки, чуть ли не сотня, и они держат коз, и дети пьют козье молоко. Ривер его пробовал и решил, что у того травяной привкус.

– Как же ты добираешься домой по ночам из голливудских баров? – спросила я. Кэти говорила мне, что нет таких такси, которые ходили бы из Голливуда до самого Каньона. Или если и были, то драли за это сотни баксов.

– А я обычно и не возвращаюсь, – сказал Ривер. И, конечно, я поняла, что это значило.

Мой новый знакомый был родом из Небраски. Он рассказывал о том, как ходил охотиться на оленей с отцом и продавал мясо местным поставщикам.

– Там, в наших местах, – говорил Ривер, – оленину можно купить на заправочных станциях. Платишь прямо у колонки, и кто-нибудь выйдет к тебе со здоровенным пакетом мяса.

Я представила себе окровавленный пакет и снег, который валит на заправочной станции на сельской дороге. Ривер облокотился на спинку своего барного стула и поставил одну ногу на нижнее кольцо моего. На молодом человеке были очень светлые джинсы, которые не показались мне стильными. Каждый раз, как подумаешь, что повидала уже все разновидности мужчин, встречаешь какую-нибудь новую.

Снова зазвучали «Лондонские оборотни». Должно быть, в системе что-то заело.

– Хорошо, что мне нравится эта песня, – вздохнула я.

Ривер рассмеялся, и по тону его смеха было ясно, что парень ее никогда не слышал. Иногда я мечтала выйти замуж за Уоррена Зевона, трескать с ним наркотики под деревом джошуа и есть карри из картонок в жирных пятнах под дождями Шордича[7].

– Ты уже познакомилась с Ленни? – спросил Ривер.

– Нет.

– Он тот еще чудак. Пару месяцев назад потерял жену. И до сих пор пипец как из-за этого переживает.

– А как ты думаешь, сколько людям следует скорбеть?

– Мой отец умер полтора года назад. Вот поэтому я сюда и перебрался.

– Мне жаль.

– У отца случился сердечный приступ, когда он кидал лопатой снег. Я приехал домой и нашел папу на подъездной дорожке. В некоторых местах было видно асфальт. Отец почти закончил.

Я жалостливо покачала головой. Искренне. Я очень сопереживала Риверу, но я всегда была более чувствительной, чем следовало бы, когда речь шла о смерти. Подошел бартендер и забрал нашу грязную посуду. Я как раз собиралась попросить повторить, когда Ривер сказал, что ему пора. Чтобы проехать на велосипеде эти две опасные мили вверх, требуется выносливость.

– Могу тебя подвезти, если хочешь.

Парень немного подумал и ответил, что это было бы здорово. В третий раз грянули «Лондонские оборотни». Я сказала Риверу, что, надеюсь, эта песня будет звучать вечно, и тут же осознала, насколько по-дурацки при этом выгляжу.

– Значит, никто не рассказывал тебе, из чего здесь складывается счет за коммунальные услуги, – заметил мой спутник.

Я ответила, что нет. Слово «счет» наполнило меня страхом. Я была в долгах, как в шелках, по всем своим многочисленным кредиткам. Я продала некоторые вещи из тех, что покупал мне Вик, и оплатила переезд через всю страну, грузчиков, два месяца аренды.

– Работает это так: ты, Кевин и Леонард пользуетесь одними и теми же источниками газа, воды и так далее. Я к ним не подключен, так что каждый месяц снимаю показания собственного счетчика. Мое общее потребление киловатт-часов где-то чуть выше двух тысяч ста. Последние показания были две тысячи восемьдесят пять. Итак, за последние двадцать четыре дня я использовал девяносто семь. Общая производительность моих солнечных батарей составляет девятьсот восемьдесят семь. Это означает, что я произвел сто тридцать семь киловатт-часов за последние двадцать четыре дня, и это напрямую вычитается из группового счета. Так что я ответствен за минус сорок киловатт-часов. Я должен ноль долларов, и десять долларов было вычтено из счетов. Понятно?

Я могла только смотреть на Ривера.

– Я экономлю вам денежки, ребята. Я произвожу энергию.

– А мы, остальные, сосем ее, как телята.

Парень рассмеялся.

– Хорошо, что нам нравится эта песня, – сказал он.

Я оставила на столике две двадцатки и вышла вслед за Ривером в теплую, ароматную ночь. У гардероба мы встали за мужчиной лет шестидесяти и женщиной лет двадцати. На женщине было розовое платье-чулок и дешевые туфли. Ладонь мужчины лежала на ее ягодицах. Подушечками пальцев он описывал концентрические круги. Гардеробщику чаевых не дал.

Ривер перевел взгляд с них на меня и улыбнулся. Мало найдется афродизиаков более сильных, чем вид другой парочки.

В машине колени Ривера касались моих. А его рука дотронулась до моей, когда я заезжала на парковку. Что-то в юношеском духе этого парня заставляло меня думать о прекрасном времени до того, как случается что-то ужасное.

– В Каньоне полно потрясающих местечек. Отличные маршруты для пеших прогулок. Я подумываю о том, чтобы завести собаку. Но койоты…

– И змеи? – поддержала я.

Велосипед Ривера болтался сзади в машине. Я ехала медленно, потому что багажник был открыт. Первое, что сделал Ривер, – это опустил стекло до упора и выставил в окно локоть.

– Змеи не так страшны, как койоты. Слушай, будь поосторожнее с Леонардом. В смысле он отличный мужик. Но очень уж эмоционально зависимый.

– Ладно, – сказала я, размышляя о том, как молодые боятся эмоциональной зависимости. Я сосредоточивалась на поворотах, которые меня пугали. Казалось, что машина боком задевает поверхность скал. На мне по-прежнему было то же самое белое платье, но я добавила небольшие штрихи: нанесла на шею и запястья лаймовое масло, а на руку надела мамин тонкий золотой браслет.

Ривер рассказал мне, что отец Леонарда мечтал о чем-то вроде коммуны – в те времена. Банкир маккартистской эпохи. Видела ли я японскую купальню позади жилища Леонарда? Одно время через этот дом струился ровный ручеек загорелых леди, порнозвезд, почитателей Сатаны и вообще всяких любительниц повеселиться. Их большие прыгучие груди плавали по черной поверхности бассейна.

Ривер рассказывал о запуске ракет в Северной Корее. Он говорил об этом так, как молодые мужчины говорят об угрозах, с политической страстью и без всякого страха перед радиоактивной смертью. Ривер был бессмертным, метка бессмертных была мне знакома. Они ели горошек с васаби и вытирались одним и тем же нестираным полотенцем неделями.

– Я практикую стоицизм, – сказал мой спутник.

На подъездной дорожке мы на пару минут задержались в машине. Он говорил о Роттердаме. Мне пришло в голову, что было бы славно заняться сексом, в основном потому, что я думала о том, что Ривер потерял отца, и от этого казался мне милым. Проблема в том, что очень трудно найти человека, который способен прочувствовать твою потерю вместе с тобой. Те же люди, рыдающие в кинотеатрах, и глазом не моргнут, если ты расскажешь им о своей трагедии. Они скажут: соболезную твоей утрате. Словно ты проиграла тысячу долларов на скачках. Словно это можно возместить. Мелочь в масштабах вселенной.

Иногда он целыми днями не выходит из дома, говорил Ривер о Леонарде. Но наблюдает из окна, так что не делай ничего такого, что не должны видеть другие. Типа не развешивай белье в бикини и не загорай топлес.

Я представила, со сколькими девушками переспал Ривер. Наверное, парень видел голых женщин по нескольку раз в неделю. Мне понравилось, как он сказал «топлес» – как будто это так, пустячок. Я пыталась объяснить другим женщинам то ощущение, когда тебя привлекают мужчины, которые не заняты активным поиском секса. Большинство представителей противоположного пола – крабы, ползающие с выставленными клешнями.

Я скосила взгляд в сторону и сделала то, что делала всегда, въезжая в новое тесное жилье. Я представила себе люльку рядом с кроватью. Как безумно и абсурдно она бы выглядела. Как ужасно было бы подниматься и спускаться по лестнице с младенцем. Какую угрозу все представляло бы в этой крысиной норе. Как утомительно было бы пытаться ее обезопасить. Люльку я всегда воображала плетеной и белой, иногда старомодной, из тех, которые покачиваются, стоит только войти в комнату. У меня люльки никогда не было. Я спала между родителями – дольше, чем это диктует здравый смысл. Они передавали друг другу красные «мальборо» через мое крохотное тельце. Я помнила длинную тонкую материнскую руку над собой, которая все тянулась и тянулась к моему невысокому, но мускулистому отцу. Он стряхивал пепел. Пепельница всегда стояла на папиной стороне. «Мими», – окликала его мать, когда сигарета зависала в ожидании над моей головой. «Да, Чичи», – отвечал отец.

Я хотела рассказать Элис все подробности до того, как жизни, какой я ее знала, придет конец. Мне приснилось в ту ночь, что эта женщина – Антихрист, что она будет жестока и попытается причинить мне боль. Какая-то часть меня хотела причинить боль ей. Иногда меня целыми днями снедало желание причинить боль всем.

Я проснулась в поту в три часа ночи. Меня разбудила не жара, а пронзительный дьявольский звук – нечто среднее между плачем младенца и лаем маленькой собачонки. Вой казался таким близким, что я не решилась включить свет. Боясь обнаружить на постели комок серебристого меха.

Я выглянула в окно своей спальни, откуда был виден только один койот, но там находились и другие, невидимые. Тот, которого я разглядела в темноте, стоял на самом высоком холмике, примерно в пяти сотнях футов от меня. Зверь оказался более поджарым, чем я себе представляла. Я смотрела на койота, потом он посмотрел на меня, и тогда этот звук внезапно прекратился. Такая мирная картина. Ветра не было, и ничто вокруг не шевелилось, словно это был не ландшафт, а пейзаж, написанный маслом. Потом животное задрало голову, разомкнуло челюсти и издало вой, подобный скрежету камней, трескающихся в пламени. К нему присоединился хор незримых подпевал.

Я обежала весь дом, захлопывая окна. На травяном пятачке увидела свет, зажегшийся в халупе Леонарда. Изнемогая от жары, содрала с себя платье и впервые заметила кондиционер на стене между первым и вторым этажами. Риелтор сказала мне, что кондиционера в доме нет. Вероятно, он просто не работал, но я подтащила к двери обеденный стол. На стол взгромоздила стул и взобралась на него. Стоя на цыпочках, можно было достать до выключателя. Дважды я чуть не свалилась. Потом дотянулась, щелкнула выключателем, и аппарат заработал с приятным рокотом. Сперва запахло осыпавшейся краской, но вскоре я ощутила прохладный воздух. Я была так счастлива, что заплакала.

Из жестянки для рецептов с узором в ромашку, стоявшей рядом с тостером, я извлекла две 10-миллиграммовые таблетки амбиена[8]. Раскусила одну пополам. Полторы – таково было мое волшебное число для большинства таблеток. Больше необходимого, но при этом не слишком много.

В своих снах я редко бывала так одинока, как в жизни. Я носила бейсболки, и со мной был ребенок, почти всегда девочка. Во сне мои груди ныли, словно отяжелевшие от молока. Девочка была слишком большой, чтобы питаться моим молоком, но у меня всегда присутствовало ощущение, что я укладываю дочку в постель с собой, притягиваю к груди. Кровать стояла у окошка-бойницы в каком-то греческом или итальянском прибрежном городке. Ребенок был в белом платьице и почти всегда в опасности. В других снах мы радостно ели еду, купленную в закусочной, пока внезапно за нами не останавливалась машина, и я понимала, что кто-то приехал, чтобы забрать у меня дочь. Я просыпалась с назойливой тихой болью: мне не хватало чьего-то смеха. Но было еще и облегчение. Мне не надо ни о ком заботиться. Некого бояться потерять.

В первое утро в Каньоне я проснулась оттого, что кто-то колотил в дверь. Судя по звуку, стучать начали задолго до того, как я это осознала. Однажды так будил меня Вик. Он сказал, что подумал, будто я умерла. Я несколько дней не отвечала на его звонки. Когда я открыла дверь, Вик смутился, но при этом злился. Потом, отослав его и взглянув в зеркало, я поняла почему. У меня под глазами растеклась тушь. Рот казался истерзанным поцелуями. Я ни с кем ничем не занималась накануне ночью, но Вик бы мне не поверил. Ему отчасти хотелось думать, что я с кем-то была.

Бах-бах-бах-бах. Пауза, а потом еще четыре удара.

Из открытого чемодана на полу я вытянула колючий свитер длиной по колено. Открыла дверь и обнаружила за ней старика.

Он явно был зол, но потом моргнул. Опустил взгляд на мои длинные ноги.

– Джоан, – сказал старик.

Я кивнула и прищурилась. Когда я под амбиеном просыпалась слишком рано, внутри всегда рождался дрожащий ужас: с кем я трахалась вчера вечером, что ела?

– Я Леонард.

– Приятно познакомиться.

– Извините, кажется, я вас разбудил.

– Все в порядке?

– Ну… – сказал мой собеседник, протискиваясь в дом без приглашения. Леонард опирался на тросточку. На нем были стариковские кроссовки, бежевые «нью-бэланс». Тростью указал на кондиционер. Этим прибором, сказал Леонард, пользоваться нельзя. Это очень опасно. В нем есть асбест. Он вызывает рак. Кондиционер небезопасен, и фильтр в нем ни разу не менялся. Этот агрегат не одобрен городской службой.

– Ага, – сказала я. – Тогда почему он здесь висит?

– Давно нужно было его снять. Разве вы не видели в договоре аренды упоминания насчет кондиционера?

– Я думала, что все договора пишутся по стандарту.

– Ну да, это стандартный документ, но у всех договоров есть условия.

Леонард сказал это таким тоном, словно я была тупицей.

– Одно условие – насчет кондиционера, – продолжал он. – Другое – насчет животных. Животные женского пола должны быть стерилизованы.

– Из-за койотов, – понимающе кивнула я. Риелтор Кэти объяснила этот момент подробно. Она сказала, что любую тварь в течке койоты порвут в клочки. Дала мне инструкции насчет того, как утилизировать тампоны. Складывать их сразу в три пакетика для собачьего дерьма.

Леонард кивнул. Я поставила стул на стол.

– Что это вы делаете? – нервно спросил хозяин дома, когда я взбиралась на неустойчивую конструкцию. – Не делайте этого, – сказал он, – я попрошу Кевина выключить кондиционер.

– Кевин, наверное, спит. Он всю ночь записывает музыку.

Я проговорила это, балансируя на шаткой спинке. Белья на мне не было, и я ощущала взгляд старика между своими бедрами, словно язык пламени.

Когда я слезла, Леонард пыхтел так, словно сам карабкался по стульям. Какой дешевый мелкий ублюдок, подумала я. У нас общие счета. Вот причина, по которой он не хочет, чтобы я пользовалась кондиционером. А я не могла предложить доплату. В моей жизни случались периоды, когда я покупала что-нибудь в каждом магазине, в который заходила. Я приобретала мебель, большие эдисоновские лампочки для старинных чугунных светильников. Я покупала музейные вакуумные пробки для вина, хотя мне ни разу не случалось не допить бутылку в тот же вечер, когда она была откупорена. Но наступил совсем другой период. Я должна была выключать старые кондиционеры. Я должна была страдать от причуд сломленных стариков.

– Вот, – сказала я. – Все в порядке.

– Извините, что я вас разбудил.

У Леонарда были славные мягкие волосы и лицо патриция, но на самом деле он был просто очередным мужчиной, способным учуять на мне этот дух – утрату отца.

– Я опаздываю на прослушивание, так что мне все равно надо было вставать, – соврала я.

Леонард все еще кивал, когда я закрыла дверь у него перед носом.

Глава 5

Лицо Элис в том журнале подтвердило все, чего я всегда боялась. Она была красивее. В дороге, остановившись передохнуть в Аламогордо, я услышала, как четырехлетняя девочка говорила своей матери, что мама ее подружки «красивше». Мать девочки улыбнулась и сказала: да, мама Ванны действительно хорошенькая. Нет, возразила девочка, она красивая.

После того как убрался мой жестокий мелочный арендодатель, я оделась. Нанесла одинаковый розовый бальзам на щеки и губы. Я старалась выглядеть привлекательно, но знала еще до личной встречи с Элис, что она была – и всегда будет – красивше.

Мысль о том, чтобы столкнуться с этой женщиной лицом к лицу, была почти невыносима. Мне хотелось откладывать и откладывать встречу – бесконечно. Но я не могла. К тому моменту решение уже стало необратимым. Встреча с Элис должна была стать ключом не к моему выживанию, а к твоему. Иногда ты – всего лишь дымчатое привидение, как марево, которое поднимается от щебеночного покрытия перед машиной. Я не провела еще и двух дней в Каньоне, а ты уже начала свое существование. Я не могла разглядеть твою форму, но чувствовала, что ты ускользаешь от меня. Я ощущала, что кто-то – что-то – оттаскивает меня от тебя. Тянет меня в белую комнату, в то время как я ору, требуя тебя. Верните ее мне!

Я сожгла бы весь мир, только бы получить тебя обратно. Но что, если бы не смогла?

* * *

Лос-Анджелес оказался и более примечательным, и менее красивым, чем я ожидала. «Кайенны», узкие улочки, костлявые женщины и атмосфера снобской таинственности. Величественные особняки Беверли-Хиллз при ближайшем рассмотрении выглядели отвратно: с них слезала краска, и все казалось пустым, словно внутри в эту самую минуту умирали некогда знаменитые актеры.

Каньон был другим. Оранжевым и скалистым, и его зелень: крестовник, амброзия и лебеда – была не плюшевой, а сухой, бурой или обожженно-желтой. Между камнями пробивались осока и бакхарис иволистный. На виденных мною фотографиях были крупноплановые изображения кастиллеи, вырвиглазная желтизна примулы вечерней и ковры калифорнийского мака – словно нарисованная фломастерами страна Оз. Но теперь я созерцала Каньон таким, каким он являлся. Золотистый тысячелистник, кишевший змеями.

Парой недель раньше Каньон был бы прекрасен. Мне всегда грело душу знание, что, пока я способна наскрести денег на бензин, могу и перемещаться на машине. Я могла посетить Гранд-Каньон. Я могла переночевать в туннеле Арго и встать рано утром, до того как по нему пойдут туристические группы. Но я не могла уехать из Лос-Анджелеса. Это был последний пункт назначения, и я это знала. И вот теперь я оказалась в самой странной его части. Мне было необходимо найти дом в считаных минутах от работы Элис. В детстве я хотела получить теннисную юбочку и теннисные кроссовки еще до того, как первый раз ударила по мячу. Став взрослой, я ничуть не изменилась. Мне надо было чувствовать, что дом принадлежит мне, прежде чем я могла воспользоваться туалетом.

В каньоне Топанга не было ядра, не было центрального поселка. Только кучки торговых точек, отделенные друг от друга не менее чем милей пути.

Старый магазин инструментов казался пришельцем из иного мира. Он не являлся калифорнийской жемчужиной, но не был и пережитком пятидесятых. Внутри пахло мелом. Я любила запах таких магазинов почти так же сильно, как любила запах хлорки.

Я остановилась у секонд-хенда, битком набитого балетными пачками, и платьишками в блестках, и брюками палаццо из полиэстера, и винтажными поздравительными карточками, и почтовыми открытками, некогда дорогими чьему-то сердцу.

Милая мама!

Погода стоит прекрасная, даже зимой. В университете все хорошо. Здесь в магазинах торгуют 24-каратным золотом по хорошей цене, и я прилагаю к письму ожерелье для Сюзан к Рождеству. Пожалуйста, передай его Сюзан, мама. Скажи папе, что я здесь видел «Феррари-312», который колесил по улицам центра Падуи. Вишнево-красный, с внутренней отделкой из золотистой кожи. Люблю вас всех.

Джек

Не так давно все писали от руки. Мой отец писал от руки. Я когда-то думала, что у него самый красивый почерк в мире. Но такой был у всех людей папиной эпохи.

Я ездила туда-сюда по улицам, где невозможно ничего увидеть за поворотом. Казалось, люди здесь водили машины вслепую, интуитивно. Время от времени попадался какой-нибудь впечатляющий дом, отделанный испанскими изразцами, пасущиеся лошади. Там были арт-инсталляции и пацифики, выложенные из колпаков для колес. Там были бамбуковые изгороди и небо без единого облачка. Проголодавшись, я остановилась у ресторанчика под названием «Ла Чоса», рядом с химчисткой. Я была все в том же белом платье. От него разило пóтом, но пока я не столкнулась ни с кем, кто бы это заметил.

Мексиканка за раздачей ждала с широкой оловянной ложкой в руке. На куске картона были написаны инструкции к заказу. Выбери ОДНО: адобо из курицы[9], стейк, овощи-гриль.

Я хотела половину порции курицы и половину порции овощей-гриль. Риса я никакого не хотела.

– Вы выбирать только одно, – сказала женщина.

– Можно мне по половине от курицы и овощей, а чек пробить на курицу, которая стоит дороже?

– Нет, вы выбирать одно.

На голове у женщины была сетка для волос.

– Но я хочу по половине от каждого блюда, и вы – магазин – на этом только выгадаете. Потому что курица стоит дороже, а я возьму ее меньше. Понимаете?

Женщина покачала головой.

– Почему? – спросила я. – Можете объяснить мне почему?

Женщина положила ложку и отерла полиэтиленовые перчатки о фартук, весь в пятнах от желтых и бурых соусов. Снова взяла ложку и стала ожесточенно скрести ею в судке с рисом.

– Я не хочу рис, – сказала я.

Тогда женщина ушла в кухню. Я так и осталась голодной.

Вернувшись в машину, я тронулась с места, слушая Марианну Фейтфул и Джони Митчелл. Я составлю для тебя список всех песен, которые что-то для меня значили.

Я припарковалась у кафе здорового питания рядом с ее студией, которая, как оказалось, пользовалась мировой славой. «Силовая йога Рода Рейлза». Род Рейлз был одной из дутых звезд сообщества любителей йоги. С голым торсом, с длинными волосами, с кривоватой, как косточка от стейка портерхаус, эрекцией – это я узнала потом. На одной фотографии держит на руках отощавшего ребенка в Непале, на другой обнимает за костистые плечи пожилую актрису. Рейлз преподавал дважды в месяц, но в основном путешествовал во всякие горные святые земли и продавал франшизы. Большую часть занятий вели девушки вроде Элис. «Горячие девчонки», которые в жизни не выкурили ни одной сигареты.

Я пошла к двери. Ноги дрожали, и я чувствовала себя никем. Мало того, я даже не придумала, что буду говорить.

На двери висело расписание. Я поискала фамилию Элис. Был вторник. Ближайшим днем ее занятий оказалась пятница. Я почувствовала такое облегчение, что все внутри меня немедленно успокоилось. Я вернусь сюда в пятницу, сказала я себе. Но мне вовсе не нужно было туда возвращаться. Я могла найти славного торговца подержанными машинами, позволить ему купить нам разноуровневый домик в Болдуин-Парке[10] и отказаться трахаться в любой позиции, кроме как раком.

Другим делом, которое мне всегда хотелось отложить на потом, был поиск работы. После того как кончились деньги, оставшиеся от продажи родительского дома, я где только не работала. Часто вообще нигде. Продавала что-нибудь из того, что дарил мне очередной мужчина, и на эти деньги можно было продержаться несколько месяцев.

Свернув к соседнему зданию, я прошла сквозь занавеску из бус, заменявшую дверь в кафе здорового питания. Внутри жужжали жирные мухи. В кафе продавали комбучу, веревочные корзинки, сборники стихов местных авторов, шоколадные батончики с орегонской перечной мятой. Ярко-розовым блеском сияла кофемашина La Marzocco. Молодая девушка в ковбойской шляпе и с двумя длинными косами стояла за стойкой. На незаламинированном бейджике, приколотом к груди, значилось имя – Наталия. Она была достаточно юна, чтобы быть моей дочерью, если бы я забеременела лет в семнадцать.

– Можно мне фриттату? – спросила я.

– Шпинат или кейл?

– Шпинат.

– Она подается с кукурузными котлетками.

– Мне они не нужны.

– Я могу завернуть их вам с собой.

– А вы хотите забрать их с собой? – спросила я.

Я заказала американо, чтобы посмотреть, как продавщица включает эту ярко-розовую кофемашину. Девушка была красива той простой, бесспорной красотой, какой у меня никогда не было. Я была сексуально привлекательной. Иногда другие женщины этого не видели.

– Можно мне еще бланк заявления о приеме на работу?

– Прошу прощения?

Я постучала запыленным ногтем по табличке «Требуется помощник». Продавщица перегнулась через стойку, выворачивая шею, чтобы рассмотреть надпись. Груди у девушки были большие и от этого движения сплюснулись вместе. На ее шее на кожаном шнурке висел Будда из розового кварца.

– Ой, и вправду…

– Так как, не нужен помощник?

– Нужен. На самом-то деле я уезжаю в колледж.

– Отлично.

– Сколько бланков вам дать?

– Только один.

– Вам фриттату с собой или будете здесь?

– Здесь.

Я вышла с бланком и кофе на частично крытое патио с яркими креслами-бабочками, старыми подставками от швейных машинок и круглыми деревянными столиками, на каждом из которых стояла бутылка соуса чолула. У меня возникло ужасное предчувствие. Они случались у меня всю жизнь, а мне почти никто не верил, потому что я всегда рассказываю об этом постфактум. Я не настолько доверяю себе, чтобы говорить что-то в тот момент, когда у меня появляется предчувствие. Так что в этот раз, как и во все остальные, я постаралась по мере сил успокоить свой разум. Сосредоточилась на лежавшем передо мной листке бумаги. Я не заполняла такого рода заявлений с тех пор, как была подростком. В нем были вопросы: могу ли я работать по выходным, в праздники, сколько часов хочу брать в неделю. Какие предметы я изучала в школе. Да, да, много, писала я, и историю искусств.

До Вика я некоторое время пинала мужчин по яйцам туфлями на шпильках. Один из любовников подарил мне картину, которую я продала за 25 тысяч долларов. Другой – винтажную серебристую репродукцию «Вдовы в спальне» Дианы Арбус. Я дорожила этой фотографией. Иногда мне казалось, что она – лучшее, что во мне есть.

Вдруг на дороге раздался страшный шум. Должна тебе сказать, что вокруг меня всегда случаются ужасные вещи. Я с десяти лет была меченой. Люди не желают знать, что множество скверных событий могут происходить с одним человеком или вокруг одного человека. Случается какая-нибудь гадость, и коллеги толпятся вокруг твоего рабочего места, раздражающе похлопывая тебя по плечу. Случается еще какая-нибудь гадость – и ты больше не тот человек, на котором они будут испытывать свое безмерное великодушие. Ты – смятая сигаретная пачка на хайвее.

Та девушка, Наталия, вышла из кафе с моей фриттатой в тарелке. «Шеви-Тахо» лоб в лоб въехал в желтый «жук». «Жук», такой похожий на человечка, сплющился, его физиономия была всмятку. Раздавался визг тормозов других машин, прогудел одиночный клаксон, но в остальном снежное спокойствие воцарилось над Каньоном. Я смотрела на девушку, а девушка смотрела на меня.

Водителю потребовалось немало времени, чтобы выбраться из «Тахо», и когда ему это удалось, он оказался весь покрыт морозной пылью. Мужчина заковылял к «жуку». Это была модель семидесятых, с ручкой на капоте и фарами, похожими на глазки божьей коровки. Из машины валил темноватый серый дым.

Казалось, водитель «Тахо» шел несколько часов, но все равно не успел дойти до другого авто раньше, чем приехала «скорая». Пожалуй, она приехала быстрее, чем это вообще возможно для «скорой». Водитель «жука», женщина, напоминала сожженный тост. Ее уложили на носилки. «Скорую» оставили для другого пассажира. Я как раз повернула голову, когда широкоплечие мужчины вынимали из машины креслице для новорожденного. Я увидела малыша, который не плакал. Я ощутила вкус металла и слез его отца в это утро.

У девушки рядом со мной приоткрылся рот, но и только: она не прикрыла глаза ладонью, не издала ни звука. Наверное, еще никогда не видела смерти. Так и стояла с этой белой тарелкой. Наталию учили выкладывать на краешек дольку помидора. Мне хотелось ткнуть ее носом в потек крови. Но я не могла. Пришлось позволить этой девушке вечером прийти домой, сесть на родительский диван и рассказать бойфренду, что сегодня на ее глазах мать с новорожденным погибли на дороге. А бойфренд спросит, какие машины участвовали в столкновении.

Вернувшись к себе, я обнаружила, что мой арендодатель сидит за столом рядом с дверью моего дома. Перед ним стоял кувшин и два хрустальных бокала.

– Джоан, – обратился ко мне Леонард. – Этот стол – наш общий. Я передвинул его ближе к вашей двери, где есть тень, но, если вы не хотите, чтобы он здесь стоял, могу убрать его обратно. Если вам не нравится компания.

Было жарко и безветренно. Я не оплакала автокатастрофу и теперь думала, что, если приду домой одна, у меня будет срыв. Я приму таблетку и сяду на одну из своих коробок. Мне казалось, что я могла как-то это остановить. Я знала как данность, что могла бы спасти своих отца и мать. Я предпочитала думать, что мне было позволено пережить собственный кошмар ради того, чтобы, вероятно, когда-нибудь я оказалась способна предотвратить страдания какого-то другого человека. Но младенец погиб. Мать погибла. Я наблюдала. Заканчивала заполнять заявление о приеме на работу.

– Как прошло ваше прослушивание? – спросил Леонард. Наполнил для меня бокал. Мечтательно сказал: – Лимонад Ленор.

– Мое прослушивание, – тихо сказала я. – Вероятно, я его не прошла.

– Вы довольно возрастная. Ничего, если я спрошу, сколько вам?

– Лет на тридцать меньше, чем вам, – ответила я, и Леонард улыбнулся. Чем старше мужчина, тем мне с ним проще. Я знала: когда я однажды встречусь с Богом, все пройдет как по маслу.

В лимонаде отчетливо чувствовалась водка. На поверхности плавали ошметки мяты. Я подумала о радио в машине, о том, что слушали в дороге мать и ребенок. Как мне представилось, это были «Питер, Пол и Мэри», и песня теперь будет жить в воздухе над дорогой вечно. Звуки не умирают.

Хозяин дома попросил меня звать его Ленни и спросил о том, что хотят знать все. Откуда ты родом, чем зарабатываешь на жизнь, почему одинока. Я выдала ему список случайных занятий. Нянька, флорист. И еще тот период, когда я делала макияж мертвецам.

Земля под нашими ногами зарокотала, и я вскинула глаза к небу. Землетрясение было одной из моих самых ярких фантазий. Но оказалось, что это всего лишь проснулся Кевин и повернул серебряную ручку громкости на огромной колонке.

Колено Леонарда начало мелко подрагивать. У него было лицо актера из старых фильмов, этакого Пола Ньюмана. Это было интересное лицо, и теперешний Ленни понравился мне больше, чем утренний – со своей тогдашней тросточкой и металлическим дыханием. Он выглядел свежо. На нем была белая толстовка и серые брюки. Стариковские кроссовки куда-то подевались. Их место заняла пара хороших лоферов. И все равно щиколотки этого мужчины выглядели так, словно их выкопали из земли.

– Вы еще не разобрали вещи после переезда?

Там были коробки, которые я не стала бы распаковывать никогда. Шесть больших коробок. В них лежали вещи типа гостиничных квадратных пакетиков с шапочками для душа, которые сохранила моя мать. И рыхлая черная коса, оставшаяся со времени, когда она впервые обрезала волосы.

– Да, – сказала я. – А вы живете в том деревенском сортире?

Леонард улыбнулся и кивнул мне, типа «знаю я таких женщин, как ты».

– Это не деревенский сортир. Просто крохотный домик. Мне не нужно много места. Я раньше жил здесь, где теперь живете вы.

– Почему переехали?

– Мне не нужно столько места, – повторил он.

Я видела, что зашла слишком далеко. И пожалела, что мне не все равно.

– Вы всегда хотели быть актрисой?

– Нет. Я не хотела конкурировать со всеми остальными красивыми девушками, когда была молода. Поэтому стала ждать. Решила, что в этом возрасте буду интереснее. Я ждала своего часа.

– Кэти сказала мне, что вы проделали весь путь сюда в одиночку.

– Я была за рулем.

– Она была за рулем, – повторил Леонард, поглаживая оправу очков. И посмотрел на меня. Знакомым таким взглядом.

Я допила свой лимонад и встала. Ленни положил два пальца на мое запястье и налил мне еще со словами:

– Птичке на одном крыле не летать, друг мой. Хлопать одним крылышком можно, но не летать на нем.

Я снова села. Аура у Ленни была властная. Когда-то он был главным во всем: в семейных деньгах, наследстве, нефтяных фьючерсах, для жены, для любовницы – а такие старики, как Леонард, никогда не перестают применять свою предполагаемую власть. Порой, когда он вел себя галантно, то напоминал мне моего отца, но отца напоминали мне и все остальные мужчины. Долгое время я выводила слово «папочка» на запотевших дверцах душевых кабин. Это когда я жила в местах, где были стеклянные дверцы. В квартире в Джерси-Сити я писала его в стольких разных местах, что, когда солнце пробивалось сквозь затуманенное окно, буквы разбегались во все стороны, точно кроссворд.

– Моя жена умерла, – сказал Леонард, – чуть больше года назад.

– Сочувствую.

Он кивнул. Кажется, был уверен, что мне следует ощущать эту боль наравне с ним.

– Ее звали Ленор. Ленни и Ленор. Хотите знать, как мы познакомились?

– Разумеется, – сказала я. И ведь действительно хотела. Все всегда хотели знать, как знакомятся остальные. Казалось, ключ к жизни обретается по весне на углах улиц, где мужчина поднимает женский шарфик с тротуара.

– Это случилось на «Любовной связи». Такая телепрограмма.

– Ого!

– Снимали первый сезон эфира. На Ленор был пурпурный костюм с юбкой и маленькие белые туфельки на каблучке-рюмочке.

– Она была красива?

– Не просто красива. Более чем. Чак Вулери спросил, есть ли у Ленор какие-нибудь фетиши. Она сказала: да, два. Первый – то, что рубашки и носки должны сочетаться по цвету. Ленор не нравилось, когда на мужчине была белая рубашка и черные носки. Она считала это небрежностью. Тогда Чак Вулери опустил взгляд – и на нем были черные носки и белая рубашка! Ленор рассмеялась. Не думаю, что хоть один человек на свете еще будет смеяться так же волшебно. Крутое заявление, сказал Чак, из уст человека, который носит одежду с узором из ромбов. На этот раз она не рассмеялась. Ленор умела держать мужчину в напряжении. Это редкий талант. Я ревновал к Чаку с самого начала. Я всегда опасался – поначалу, что Ленор полюбит кого-то получше меня.

– А какой у нее был второй фетиш?

– Вторым фетишем были ковбойские сапоги. Ленор говорила, что они ей не нравятся. Вызывают отвращение. Напоминают о гадостных сигарах, о колбасе Джимми Дина.

– Похоже, – заметила я, – ваша жена не понимала смысла слова «фетиш».

Ленни моргнул.

– Ленор была молода. Ей и двадцати четырех не было. Мне тогда было под сорок, наверное, столько, сколько сейчас вам.

– Вы переспали с ней на том свидании?

Вот что меня всегда интересовало в «Любовной связи».

– В те времена люди делали ровно то же самое, что и сейчас.

– Значит, вы трахнулись сразу.

Кевин, только что после душа и во всем черном, вышел наружу в самый пик дневной жары. Поздоровался с нами обоими по пути к машине. Я почувствовала себя шлюхой.

Глава 6

В ту пятницу, когда работала Элис, я нарядилась в штаны из лайкры и маечку на бретельках. Нанесла тушь и уложила волосы, зачесав назад. Подъехала к студии. Я потела так, что теплые ручейки струились по моим предплечьям.

Никаких признаков катастрофы не было. Ее стерли из Каньона. Воздух по такому раннему времени был прохладным, и солнце выглядело величественно, как в голливудском вестерне. В Нью-Йорке солнце с дробину. Мы оправляемся от смерти так, будто она случилась всего лишь в кино.

Глядя в зеркало заднего вида, я собрала жир со щек и носа напудренной, пахнущей розой промокашкой. Уставилась на свое лицо и смотрела, ненавидя его, так долго, что мне стало стыдно, словно другие люди наблюдали за тем, как я себя ненавижу, и осуждали меня за это. Потом вышла и неторопливо двинулась к двери – совсем другой человек, нежели тот, которым я была в машине. Когда я распахнула дверь, дилинькнул латунный колокольчик. Как и все остальное в Лос-Анджелесе, студия оказалась не такой, как я думала. Я ожидала увидеть белые глянцевые стены и орхидеи цвета заката. Вместо них там были пыльные сансевиерии и маммиллярии в терракотовых горшках. Со стен отшелушивалась зеленая краска, а пахло внутри так, как пахнет в летнем лагере. Стоя в очереди на оплату, я смотрела, как выходили потные худые женщины с полотенцами на шеях и скатанными ковриками на шнурках через плечо. И думала о том, как мужчины говорят о дамах, утративших красоту. Я знала, чтó они имеют в виду, потому что это происходило со мной. Было потускнение блеска в глазах и общее иссушение, как у старого апельсина. Но я полагала, что это не столько физические изменения, сколько побочный продукт того, как женщины видят, что их мужья с ума сходят по молоденькой няньке, словно она решила нерешаемое уравнение или договорилась о мире во всем мире, а не просто заплела их дочке косички так, что та не заплакала.

Я заплатила за одно занятие, отдав из комка наличных 26 долларов, каждый из которых ощущался как последний вздох. Указала свой возраст, и эти цифры взглянули на меня в упор. Сквозь стеклянную дверь я увидела Элис. Поначалу я разглядела только ее затылок и была сражена наповал. Иногда для этого достаточно чьего-то затылка. Даже не нужно гадать, столь же потрясающ этот человек с лица или нет. Когда Элис повернулась, я ахнула. У нее была такая внешность, которая встречается очень редко, даже в местах, где полным-полно красоток. Элис была настолько безоговорочно безупречна, что мне захотелось ее ударить.

Моя тетка Гося была той, кто рассказал мне об этой женщине или, во всяком случае, подсунул мне информацию о ней. Когда тетка с моей матерью сблизились, я испытала только отвращение. Гося была незваной пришелицей, второй женой, и я ревновала. Очевидно, они часто разговаривали по телефону, по три раза в неделю, а то и больше, в то время, когда я была в школе. Я не могла поверить, что не знала об этом. Я была плотно вплетена во все составляющие распорядка жизни моей матери – к ее все возраставшему раздражению. Я даже прокладку поменять не могу без того, чтобы ты сунула свой нос в ванную.

После того как умерли мои родители, я поселилась у Госи. Но жизнь с ней была не похожа на жизнь с опекуншей или матерью. Она была похожа на жизнь со случайной подругой. Мы вместе ходили по магазинам одежды, Гося говорила мне, что я сексапильна – даже в мои десять лет, и показала мне, как этим пользоваться. Она позволила мне расти в одиночестве. Я ходила в школу и возвращалась в ее дом, и ела ее свекольный суп со смешными грибными клецками, но если мне не хотелось его есть, меня никто не заставлял. Лето я по большей части проводила в Италии с кузинами матери. Там вообще царила расхлябанность, я была не обязана приходить домой, если не хотела. Но Гося дарила мне любовь всегда, когда я в ней нуждалась. Если я хотела, чтобы по мне скучали, она по мне скучала. Если нет, оставляла меня в покое. Этого я не смогу тебе дать.

Гося также вручила мне все родительские деньги, которые я должна была получить не раньше, чем мне стукнет двадцать один год. Она не считала, что меня должен кто-то контролировать: правительство или они с дядей. Я выбросила прорву денег на шмотки, обувь, на отели с телевизорами в ванных, на икру и фуа-гра, на стейк-тартар и устрицы.

После окончания школы, которая слилась для меня в одно размытое пятно из плохих оценок, дурацких челочек и сигарет, я переехала в Манхэттен. Гося не заставляла меня поступать в колледж. Моя первая квартира была на Ривингтон. Кухонька представляла собой узкую полоску пластика с желтым, как сливочное масло, холодильником и проржавелой белой плитой, но я ею гордилась. Я вешала драгоценные мамины венецианские посудные полотенца на стальной прут на дверце духовки. Приходила Гося, и мы с ней шли в «Барниз», и пили чай, и ели припущенного лосося. Она давала мне по паре сотен долларов в месяц, несмотря на то что я еще не успела промотать свое наследство. Гося покупала мне дорогую обувь. Она была первой, кто это делал. «Маноло» и «Лубутен». И одну пару босоножек без задников от «Шанель» цвета розовых лепестков, которые я ношу только в великолепную погоду.

Гося рассказала мне все, что знала, но она не могла подготовить меня к реальности Элис.

У Элис был длинный, почти мужеподобный нос, но его затмевала огромность голубых глаз и полнота губ. Это была наживка. Здоровенный нос создавал ощущение, что нужно продолжать смотреть на эту женщину, чтобы определить, чтó в ее внешности такого ошеломительного. Волосы у нее были густые, длинные, цвета кока-колы. Элис была в спортивном лифчике и штанах из лайкры. Ее тело выглядело идеально, так, как рисуют в комиксах. Элис имела фигуру типа «песочные часы», и бедра ее были впечатляюще широки. Я могла себе представить, как кто-то берется за них сзади. Ей было двадцать семь.

Элис начала занятие с приветствия солнцу. В отличие от других инструкторов не стала разглагольствовать об энергии или благодарности. Она вообще почти ничего не говорила, зато когда говорила, шелест ее голоса действовал гипнотически.

Члены группы использовали небольшие утяжелители для рук и ног, пятифунтовые мешочки на липучках вокруг щиколоток. Музыка была тщательно подобранной и разнообразной: стимпанк, блюз, грайндкор, индийская газель.

Я изо всех сил старалась выглядеть в позах элегантно. Во время «вóрона» осознавала ложбинку между грудями. Наблюдала за мужчинами, проникала внутрь их голов и видела способы, которыми им хотелось бы нагнуть молодую инструкторшу. Это было эротично и отдавало бойней.

Во время позы трупа Элис поставила песню «Мороженое с белым перцем» группы Cibo Matto. Она подходила ко всем лежащим телам, присаживалась на корточки у их голов и расплющивала плоть между их плечами и грудями. Когда Элис проделала это со мной, мои глаза непроизвольно открылись, и мы посмотрели друг на друга. Я увидела отражение ее голубых глаз в своих. И едва не потеряла сознание. Вскоре после того я встала и покинула занятие до намасте.

После этой встречи я чувствовала себя так, будто мне все шестьдесят. Я хотела позвонить Вику. Я хотела позвонить Госе. Мне нужен был кто-то, кого я уже знала, чтобы вернуть себе равновесие. У меня ничего не осталось, кроме Элис.

После этого я поехала на Родео-Драйв, потому что моя мать его обожала. Ей невозможно было угодить, ее невозможно было восхитить, но существовали места, которым она поклонялась так, словно они были отлиты из золота, и Лос-Анджелес являлся одним из них. Моя мать в молодости пересмотрела великое множество фильмов нуар: «Двойную страховку», «Бульвар Сансет» – и Лос-Анджелес был их богатым бархатным сердцем.

Я считала пальмы и не скучала по Нью-Йорку. Я не могла отделить то, что случилось в Нью-Йорке, от остального Нью-Йорка, от бара на Брум-стрит с его медными чашами и сексуальным бартендером, от «Спринг-Лаунж» в тот вечер, когда я влюбилась в самого соблазнительного мужчину на свете. От полночи на Бродвее, ближе к центру, где Манхэттен напоминал Рим, широкий, каменный и утоляющий боль. Весь этот город – теперь – был измазан в обильной яркой крови Вика.

Мы гуляли по Родео, когда мне было девять, и родители купили мне платье за 425 долларов, под которое следовало носить комбинацию. Черное, с крохотными белыми цветочками и воротником, как у Питера Пэна. Мать рассердилась из-за этого платья, но ей самой досталась пара серег с рубинами, и это было справедливо, сказал мой отец. Да рубин даже не ее камень, выплюнула я, обращаясь к отцу, но глядя на мать. Ее камень – гранат. Когда я вижу тебя в своих снах, ты одета во все платья, которые я когда-либо хотела.

Я выехала по Пасифик-Коуст-Хайвей на Сансет. Если бы кто-то сказал мне, что это и есть ад, я бы не удивилась; эти пальмы вполне могли вздыматься из-под земной мантии. Но если это был ад, то приятный – ощущение перейденной границы. Я вспомнила одно из последних унижений с Джоном Фордом: как я чувствовала себя каналом, по которому проходил этот маленький лысый человечек. Я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как его подлые гляделки забегали, точно барабаны слот-машины, когда он кончил.

Ты проститутка? – как-то раз спросил меня незнакомый мужчина. Я сидела одна у стойки в дорогом ресторане и ужинала. У меня был полный рот бургера. Бургер был ужасен, отдавал кислятиной. Я укрыла голые ноги свитером, как одеялом. Ты выглядишь как Сильви, сказал незнакомец. Тебя зовут Сильви?

Я любила только одного мужчину. Любила – неподходящее слово. Он меня не любил. И по сей день я не могла себе в этом признаться. Он полюбил бы Элис.

Я ужинала с этим мужчиной, единственным, в ком я души не чаяла, когда пришел Вик и застрелился. Он выстрелил себе в нос. Я говорю – в нос, потому что подробности важны. Брызги крови на стене имели форму кленового листа. От лица Вика остался один намек. Однажды я, когда работала в больнице, видела плод, его изображение на ультразвуке, и у этого младенца не было носа. Мать, тяжеловесная бразильянка, отреагировала на новость, переведенную ей молодой медсестрой. Безмятежно кивнула. Como Deus quer, сказала бразильянка.

Все по воле Божией.

Солнечный свет в Беверли-Хиллз был белым, в то время как в Топанге он был оранжевым и газообразным. Я постепенно начинала понимать, что Лос-Анджелес составлен из разных государств, которые разделены считаными минутами езды. Даже не государств, а экосистем. Бездомные просят милостыню по-разному в каждом городке.

Я вошла в бутик «Ланвен». На мне по-прежнему было все то же белое платье. Оно позволяло мне чувствовать себя молодой. Еще при мне была парусиновая сумка, которую носят поперек туловища. На ногах – старые грязные босоножки. Женщины умеют определять уровень достатка по обуви и сумке. На тело можно натянуть хоть брезентовый мешок, но туфли и сумка должны соответствовать. Я это понимала, когда меня поприветствовала молодая блондинка в боевом раскрасе.

Было время, когда мне хотелось иметь много денег. Я желала самого лучшего во всем, потому что пришла к осознанию, что дорогие вещи на самом деле сделаны качественнее, дольше живут сами и помогают дольше жить тебе. Средства для уборки по более высокой цене не провоцируют рак. Лак для ногтей от «Шанель» держится как минимум на четыре дня дольше, чем тот, что используется в обычных салонах.

Это по-прежнему было так, но теперь я думала о жизни иначе. Больше всего в тот период – который, как я чувствовала, мог оказаться последним годом моей жизни – я хотела быть бедной, с ребенком. Подъезжать к окну для автомобилистов в ресторане фастфуда и заказывать две позиции из секретного меню и одну кока-колу на двоих. Сидеть в «Додже» вместе на передних сиденьях, притворяясь, что мы едим культурно, словно на чаепитии у королевы, а не на парковке все той же закусочной. Желтый выплеск света от вывески освещал бы грязь в держателях. Утром мы завтракали бы молоком и печеньем – тем, которое дают бесплатно на завтрак в домиках для туристов.

В магазине я примерила красивые изумрудно-зеленые замшевые слингбэки. Продавщице ничего не оставалось делать, кроме как следить за мной. Ступни у меня были пыльные. Я приподняла платье, чтобы посмотреть, как будут смотреться в этих туфлях мои лодыжки.

Я стала расхаживать в изумрудных слингбэках туда-сюда. Пыталась чувствовать себя нормальной или даже не нормальной, а как минимум той девушкой, которой я являлась до знакомства с Виком. Разумеется, я знала, что к моменту встречи с ним уже была наполовину мертва: очень-очень много моих составляющих представлялись мне в виде ромовой бабы, которую некогда обожала моя мать, маленького дрожжевого кексика, щедро пропитанного алкоголем. Мои легкие, например. Когда по ночам я не могла вдохнуть, я воображала свои легкие вымоченными в сладком ликере.

К тому времени как я добралась до Калифорнии, стало еще хуже. Я ощущала стыд даже просто за мысль, что я могла бы быть матерью. Стремление быть красивой вытеснила низменная боязнь выглядеть уродливо. Но встреча с Элис сотворила что-то такое, чего я никак не ожидала. Ее красота заставила меня вспомнить мою собственную.

Запиликал телефон, и я ответила, потому что номер выглядел знакомо, и мне вдруг показалось, что это может быть моя тетка, хоть она и умерла.

Звонила женщина, с которой я никогда не разговаривала, зато много о ней знала.

– Это Джоан, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Кто это?

– Меня зовут Мэри. Я жена… Я была женой Вика.

В первый раз секс у нас с Виком был в Шотландии, но секс имеет мало отношения к любому первому разу. Для некоторых он означает положить руку на колено. Убрать прилипшую прядь с чужого лба.

Весь коллектив приехал на конференцию на остров Джекилл. Я уже начала воспринимать номера с видом на океан как должное. В первое утро я пропустила общий завтрак и отправилась одна в столовую под названием «Жасминовая веранда», заказала там сладкий чай, кукурузную кашу и кусок окорока по-деревенски с подливой. Я сидела в просторном зале и смотрела на всех этих людей, которые не так много жили. В основном они были старше меня, но я видела, что они впервые в жизни пьют из бокала с глазированной орхидеей внутри.

Я была загорелой, юной и беспечной. Официант наполнил мою большую кофейную чашку из полированного серебряного кофейника. Я увидела женщину лет тридцати с небольшим, которая вошла в ресторан, опираясь на две трости. Муж и ребенок шли впереди нее, следуя за старшей официанткой к столику, а старуха, наверное, ее мать, поддерживала женщину под локоть. У меня возникло импульсивное желание прислать им что-нибудь в подарок, например французские тосты. В конце концов, наше питание оплачивала компания. Я подозвала официанта, но не успела обратиться к нему с просьбой, как материализовался Вик.

Жаль, что я не могу вставить сюда его фотографию. У меня нет ни одной. Иногда Вик был скорее ощущением. Красивые, но великоватые ему костюмы. Столько костюмной ткани, целая фабрика.

– Привет, ребенок, – сказал Вик, маяча передо мной.

– О, привет.

– Наслаждаешься в одиночку?

– Не хотелось компании.

– Мне тоже. Не против моего вторжения?

У меня был с собой номер журнала Departures, и я отчаянно жаждала одиночества. Я знала, какого именно цвета кофе люблю и как получить оргазм меньше чем за тридцать секунд. Все в мире – включая официантов – были нужны мне меньше, чем я была нужна им.

– Конечно, – сказала я.

– Конечно, против или?..

Вик ужасно боялся меня. Он был самым потрясающим слушателем на всем белом свете.

– Конечно, не против.

Как Вик меня нашел? А как он всегда меня находил? Однажды – необъяснимо – этот мужчина обнаружил меня на втором этаже гастронома с островками старой, но поблескивающей курицы в апельсиновом соусе.

Вик уселся, и я позабыла о том, что хотела послать французский тост той женщине-калеке. И вспомнила об этом только поздно вечером в гигантском номере моего начальника, где прямо под нами дышал океан. Я никогда не жила в таких отелях вместе с родителями.

Мы сидели в номере вчетвером: он, я и другая девушка из копировального центра, которая подала жалобу о нежелательной сексуальной агрессии в кадровый отдел, и тот молодой человек, что-то вроде Виковского лакея – впрочем, такими были они все. У Вика была бутылка «Джонни Уокер Блю», и мы пили его на балконе из бокалов для виски с рифлеными донышками. Моему боссу полагался сьют, так что у него был диван в номере, и еще мы вытащили из спальни два кресла. Вначале на диване сидели мы, две девушки, но потом произошла перегруппировка, и уже Вик был на диване со мной. Я выпила два бокала скотча плюс к трем бокалам вина за ужином. Не знаю, сама ли я положила голову. Догадываюсь, что Вик выверенными промежуточными движениями помог мне ее опустить: ой, бедненькая усталая деточка. Помню только взлетно-посадочную полосу его коленей, темно-синие мили. Шуршание океана. Остальные двое смотрели, как я лежу поперек Вика. Ничего такого не происходило, но уже само положение моей головы на его коленях было чем-то вроде изнасилования. Вик так спокойно загонял меня-дичь, что я позволила своей холке попасть в зубы какому-то дураку. Я прикрыла глаза, чтобы это происходило только для других, а не со мной, и вот тогда-то вспомнила о женщине-калеке. И опечалилась оттого, что все-таки не послала ей французский тост с ванильным кремом и лавандовыми цветочками сбоку. А мгновением позже подумала: да сто лет ты ей не нужна, дура. У этой женщины есть мать и ребенок. У тебя нет ничего.

Это и был первый раз с Виком. Он ласкал мои волосы. Мочку уха, которая после этого казалась шлюшьей и больной.

В общем, как раз об этом жена Вика – Мэри – как раз об этом она и спросила меня:

– Как все началось?

Я попросила Мэри подождать. Это, мол, займет некоторое время.

Я вышла из «Ланвена» в туфлях, которые мерила. Легче всего красть, когда сама не сознаешь, что крадешь. Та сильно накрашенная блондинка следила за мной все время, но в тот момент, когда я выходила, она энергично с кем-то переписывалась. Это были туфли с витрины, так что они не пискнули на выходе, когда уносили меня из магазина.

Внезапно я оказалась в ярких, красивых слингбэках от «Ланвен» под горячим солнцем. Их ремешки обвивали мои щиколотки, как тоненькие змейки. Туристы выбирали капкейки в торговом автомате. Они говорили по-итальянски и хохотали. Туфли понесли меня в «Спаго». Меня усадили во дворике. Там было безветренно. Я рано заявилась на обед, и всем, казалось, доставляло наслаждение мое присутствие, особенно водителям автобусов. Я заказала салат с мэнским лобстером и бокал вина Dr. Loosen. Снова включила звук на телефоне.

– Простите, – проговорила я. – Можете повторить вопрос?

– Я хочу знать, как все началось.

Я долго ничего не говорила, прижимая телефон к уху и закрывая рукой микрофон, пока официант наливал мне вино. Он заговорщицки улыбнулся мне, словно мы с ним тут предавались вакханалии, а женщина на другом конце, возможно, складывала белье после стирки.

– Вы понимаете мой вопрос?

– Да, прекрасно, – ответила я. – Наверное, мне бы тоже хотелось это знать. Все началось у него на коленях.

Мэри издала звук, выражавший отвращение, а заодно служивший упреком. Типа глупо было с моей стороны класть голову на колени женатого мужчины.

– Ты, конечно, знаешь, что мой муж мертв. Но знаешь ли ты, что мой маленький сын месяц назад стал жертвой несчастного случая, и теперь он тоже мертв? Ты этого не знала, нет? Ты пизда!

Вплоть до этого момента я и так и этак старалась не думать о детях.

Поскольку я заказала холодное блюдо, которое нужно было только собрать, и поскольку я была первой посетительницей после полудня, мой салат с лобстером принесли быстро. Яркие дольки авокадо. Стручковая фасоль была лаковой и темной, бекон – хрустким и рыжевато-коричневым, а лобстер – настолько свежим, что казался сырым.

– Не знала. Как…?

– Он утонул.

Теперь Мэри на том конце начала издавать характерные тихие звуки, похожие на писк морской свинки. Вик познакомился с ней еще в школе. Он говорил мне, что никогда не изменял жене ни с кем, кроме меня. Может, и врал, но я так не думаю. До Мэри Вик спал, наверное, с пятью-шестью девушками; школьницы шестидесятых, отсутствие презервативов, и я так и представляла себе, как девочки просто приходили домой и подставлялись под кран, чтобы вымыть из себя то самое. Вероятно, не обошлось и без одного-двух абортов. Готова спорить, я была первой женщиной, в которую Вик не кончал, а для мужчины все новое может стать эротическим открытием.

У меня потекли слезы. Я кое-что знала о мире, в котором теперь жила Мэри. Сердечные таблетки, которые мужу больше не нужны. То, что лежит в холодильнике, хуже всего, потому что это нельзя хранить бесконечно долго. А что, если умерший вернется и захочет свой кофейный йогурт?

Но ребенок! Я не могла себе представить. Или могла представить. Еще до того, как найти тебя, я представляла, как теряю тебя. Ощущение было такое, словно кто-то подает мне мое сердце на тарелке и заставляет отрезать пульсирующие куски и поедать их без приправ.

– Почему ты плачешь?

– Простите, – сказала я. – Мне не следовало плакать. Я не вешалась на Вика. Я так соболезную по поводу вашего сына!

– Ты лживая пизда!

Мэри бы не поняла. Если бы я сказала Вику, отправляйся домой к жене, ты, свинья, он захотел бы меня еще больше, а ее – еще меньше. Такое нельзя говорить ни одной женщине, тем более скорбящей.

– Мне жаль, – произнесла я еще тише.

– Я звоню, – сказала Мэри, – по другому поводу. Моя дочь, Элинор… это на случай, если он никогда не называл тебе их имена… я не знаю, где она. Элинор тебя ненавидит. Она сказала, что хочет тебя убить. И я вот тут думаю. Если дочь придет к тебе. Если она придет к тебе, ты окажешь мне честь, сообщив об этом?

Я кивнула в трубку.

– Слышишь меня, ты, пизда?!

– Да, – сказала я. Подумала о слове «честь», и мне захотелось себя убить.

Глава 7

По пути домой я приняла два миллиграмма клонопина. Этого хватило, чтобы чуть-чуть забыть о ребенке. Но мысль о нем возвращалась в ужасных образах – анимешные глазки, моргающие внутри детского гробика.

Войдя в дом, я обнаружила, что на моем диване сидит хозяин участка. Меня объял страх, а бежать было не к кому.

– Милая! – сказал Ленни, вставая. – Мне так жаль, я ужасно переживаю! Я был здесь, ходил из угла в угол и хотел покончить с собой.

– Леонард?..

– Да, моя милая. Все кончено? Ты это сделала?

– Сделала – что?

– Ты этого не сделала, и хорошо. Это замечательно, дорогая. Мы справимся. Мы переживем. Иди, присядь рядом со мной, жизнь моя. Давай-ка славно поужинаем и посмотрим смешное кино.

В одной руке у Леонарда был бокал со спиртным, а в другой книга. Уильям Карлос Уильямс «Весна и все остальное». Волосы Ленни были взъерошены. На белой рубашке с воротничком – зеленые пятна.

– Ленни, кажется, вы что-то перепутали.

– Да, и тебя я перепутал. Я ужасный человек, Ленор, и я не заслуживаю нашей жизни. Иди ко мне поближе, тело мое. Моя женщина в голубом.

Я пару месяцев проработала в супермаркете в Юте, упаковывая в пластик куриные грудки. Моим начальником был мужчина в ковбойской шляпе и галстуке боло, который всегда держал руки в карманах. В один прекрасный день он рехнулся и выстрелил жене в шею. Разумеется, такие вещи случаются не в один день. Вероятно, у мужчины накипало месяцами, но как я могла это заметить, упаковывая курицу и подолгу не глядя на часы, чтобы потом приятно удивиться, узнав, как много времени прошло? Но когда приехала полиция и начала задавать вопросы, я вспомнила, что мой босс несколько раз называл меня Шелли: Шелли, нам нужно еще грудок в холодильник, а вчерашние надо переложить в секцию со скидкой. Я его не поправляла. В тот момент не видела в этом смысла.

– Ленни.

– Да, любовь моя?

– Леонард, – сказала я. – Я не Ленор. Думаю, у тебя эпизод.

Я сказала это спокойно. И стала наблюдать, как разум возвращался в тело Ленни. Когда реальность прокралась внутрь, с него разом слиняли все краски. Лицо обвисло, и Леонард, казалось, в одночасье постарел на десяток лет.

Мой арендодатель обвел взглядом комнату, осознавая, что это его старый дом и что он здесь больше не живет.

– О, боже!..

– Все в порядке. Почему бы вам не присесть? Я принесу стакан воды.

– Иисусе. Какой позор! Мне так стыдно.

– Не надо.

– Скорбь проделывает с человеком странные вещи.

– Могу только вообразить.

– Это ужасно. Вот сегодня она орет на тебя за то, как ты водишь машину. А на следующий день ты свободен.

Я принесла Леонарду теплой воды из-под крана в пыльном стакане.

– А помимо скорби, – проговорил он, – еще и наркотики, которые я употреблял в юности.

– Какие именно?

– ЛСД. Мескалин. Пейот. И так далее. Они заставляют меня терять разум на какой-то период. Время от времени.

Я подумала о продуктах, которые купила по пути домой, о молоке, греющемся там, на жаре. Смерть этого второго ребенка выкручивала мне внутренности. Поход по продуктовым магазинам был одним из лучших известных мне способов успокоиться. Чистые, прохладные ряды. Все ярко освещено в любое время суток.

– Если вы не возражаете, Ленни, мне нужно достать продукты из машины. Я сейчас вернусь.

– Давайте я их принесу. Позвольте мне побыть джентльменом, чтобы я не чувствовал себя позорищем.

– Нет. Останьтесь.

Было почти четыре часа, и я решила приготовить Леонарду ужин. У меня было много свежих овощей, и все они не влезли бы в холодильник.

Поначалу я всегда готовила Вику в своей квартире. Тебе не стоит этого делать. Если готовишь для мужчины и готовишь очень хорошо, как я, он решит, что ты ему принадлежишь. Истина же заключается в том, что я всегда тренировалась готовить ради человека, которого могла бы полюбить по-настоящему. Ради Бескрайнего Неба, например. С каждой хрустящей перепелкой, которую я запекала для Вика, я оттачивала свою технику для Бескрайнего Неба. Были бы длинные дубовые столы, накрытые к Благодарению в его роскошном доме в горах. Были бы повсюду раскиданные прутья и сосновые шишки, никаких скатертей и свежая минеральная вода с лаймовой кожурой.

Ленни уселся на один из моих современных барных табуретов, которые были не к месту в этой деревенской хибаре. Стал смотреть, как я измельчаю чеснок. Моя мать измельчала чеснок очень быстро, так быстро, что я всегда проверяла, все ли ее пальцы были на месте, когда она заканчивала. Я не торопилась. В отличие от матери у меня не было ребенка, ползающего под ногами, и мужа, едущего с работы домой.

Но на этот раз я измельчала чеснок небрежно. Едва не порезала палец. Мои мысли были в том телефонном разговоре. Я не думала о людях, которых оставил Вик, во всяком случае, думала недостаточно, пока не услышала голос Мэри. Когда настрадаешься столько, сколько настрадалась я, начинаешь видеть все в перспективе. Точно знаешь, как именно люди будут жить дальше, и уверена, что они снова научатся смеяться. От этого их нынешние страдания кажутся прозаичными.

– Что вы готовите?

– Обжариваю брокколи в панировочных сухарях с чесноком и красным перцем.

– Остро даже на слух.

– Вы из тех стариков, которые не переносят острое?

– А в вас есть некоторая жестокость.

Вот что я тебе скажу: мужчины обожают жестокость. Она напоминает им обо всех тех моментах, когда их отцы или матери думали, что эти парни недостаточно хороши. Жестокость к лицу женщине больше, чем идеальное платье.

– Как насчет глютена? Соли? Сердечко не шалит?

Леонард постучал по груди.

– Оно сильное, – сказал он. – То немногое, что у меня есть, еще полно сил.

Я понимала: Ленни имел в виду то, что у него между ног. Мне хотелось, чтобы этот старик узнал, что в мире не осталось ни одной женщины, которая пожелала бы с ним трахаться.

Мы откупорили бутылку вина. Чеснок подпрыгивал на сковороде. Когда я покрошила туда же толстые стебли порея, Ленни сказал: «Ценность женщины можно определить по тому, сколько продуктов она выбрасывает». Бывали такие моменты, как этот, когда мне хотелось его придушить. А потом Леонард делал мне комплимент, говорил, что мои волосы подобны ониксу, или тянулся старческой рукой, чтобы наполнить мой бокал.

Я спросила о Ленор, потому что мне было приятно слышать, как люди рассказывали о любви так, словно она была реальной. Я хочу, чтобы ты знала о Ленор, о тех женщинах, которые, как убеждают тебя мужчины, лучше, чем ты. Я хочу, чтобы ты знала обо всем, чему я, возможно, не сумею научить тебя сама.

Ленни с радостью ухватился за эту просьбу. Они были знакомы всего месяц, когда Леонард попросил Ленор выйти за него замуж, а свадьба состоялась две недели спустя. Далее старик стал рассказывать об их медовом месяце на Ангилье. Плаванье с маской и сливочно-ананасные коктейли. Друг помог им снять сьют в одном из лучших отелей. Две спальни, две гигантские ванные в мраморе. Ленор говорила, что могла бы делиться девичьими секретиками со второй ванной как минимум еще дней десять. Новобрачные занимались любовью в обеих кроватях; бедная горничная, сказал Леонард с ухмылкой, словно его возбуждало то, что приходилось перестилать сразу две грязные постели. На балконе было джакузи, каменное и круглое. Прямо под их номером пальмы и белые муслиновые зонтики обрамляли гигантский голубой бассейн. Там были ведерки с игристым вином, и бикини ярких цветов, и женщины – их было больше, чем мужчин – в солнечных очках и соломенных шляпах, читавшие толстые глянцевые журналы, и ни одного несчастного человека, насколько хватало глаз, никого такого, кто только что выписался из больницы или знал, что ему, возможно, придется туда вернуться. Ленни говорил, что смотрел на всех этих женщин в купальниках, некоторые были в трусиках-танга с обнаженными красивыми ягодицами, и ни одна из них, по его словам, даже рядом не стояла с Ленор. А чуть подальше, сразу за этой роскошью, лежало Карибское море, зеленовато-голубое и бесконечное, мягко накатывавшее на голый берег.

– У вас когда-нибудь были сомнения? – спросила я. – Вы ведь знали ее не так долго?

– Позвольте, я вам вот что скажу, – проговорил Леонард, глядя мне в глаза, как последняя сволочь. – Если мужчине требуется больше двух-трех месяцев, чтобы сделать вам предложение, то он вас не любит. И никогда не будет любить. В вашей жизни есть мужчина?

– До недавнего времени был.

– Он обеспечивал вас – с финансовой точки зрения?

Я на секунду задумалась. Вик действительно меня обеспечивал. Несколько раз давал мне повышение. Покупал мне авиабилеты, диваны и компьютеры, тонкие вина и вместительный винный холодильник, в котором следовало их хранить.

– В каком-то смысле я не нуждалась.

– Значит, этот мужчина вас обеспечивал?

Я кивнула.

– Это вы бросили его в Нью-Йорке? Или он вас бросил?

– Полагаю, в каком-то смысле мы бросили друг друга.

– Так не бывает.

Старики так уверены во всем. Леонард закидывал брокколи вилкой в рот. Я пыталась определить, есть ли у него протезы. Или коронки. Ленни был из богатой семьи. А теперь его беспокоили кондиционеры, но этим заканчивают все старики. Вернее, чем летим мы к смерти, мы к скупости бредем.

– Он покончил с собой, – сказала я.

Глава 8

Когда мне было десять лет, я пила граппу в Гроссето. Удрав от родителей и кузенов вниз по горе в поле, которое не имело ничего общего с фермами или лошадьми; зато там было полно стогов сена. Стоял конец сентября. Горизонт – частокол кипарисов, пара разбросанных облачков и сухое поле. Остатки древней оливковой рощицы.

Я познакомилась с мальчиком по имени Масси, это уменьшительное от Массимильяно. Макс, говорила я потом подружкам дома. Он был намного старше – четырнадцать лет. Рыжие волосы мальчишки были слишком густыми, но все остальное было сознательно подобрано Богом специально для того, чтобы в это влюбилась маленькая американка. Масси был последним, с кем я чувствовала себя достойной, кто возвел меня на пьедестал так, как Ленни возводил Ленор. Разумеется, это ощущение самоценности совпало с тем фактом, что в аду я еще не побывала.

Мы были на сельской вечеринке, которую устраивали богатые дальние родственники моей матери. Тот день длился вечно. Струнный квартет играл «Аллилуйя» на высокой хрусткой траве. В ней лежали фиги, тяжелые, как сердца.

Я видела, как этот мальчишка играл в футбол, смотрела на его сильные, загорелые ноги и умелое владение мячом. Что любит девочка в десять лет? Что будешь любить ты? Я любила сам воздух вокруг этого мальчишки. Он был смешан с крепкими сигаретами мужчин, цветочными духами женщин и лимонами на деревьях.

Я смотрела на Масси, сидя рядом с отцом. И чувствовала себя малявкой оттого, что папина ладонь лежала на моем плече, пока он разговаривал с сидевшими в кружок мужчинами, которые курили и пили; у большинства из них было заметное брюшко. Я съела столько креветочного коктейля, который передавали по кругу, что один из присутствующих отвесил мне комплимент – я совершенно уверена, сексуальный. Он сказал моему отцу: «Этой девочке нравятся дорогие вещи. Ей придется выйти замуж за мужчину с деньгами». Отец улыбнулся. «Нет, – сказал он на своем достойном итальянском, – Джоан будет сама их зарабатывать». Я потом часто думала о ней, об отцовской вере в меня. Моя мать считала, что мне нужно будет выйти замуж за человека с деньгами, может быть, она делала такой вывод на примере собственной жизни. В любом случае тот мальчик, Масси, был из богатой семьи. Я думала о том, чтобы угодить матери. А сверх этого – или из-за этого – я хотела целоваться с ним больше, чем когда-либо чего-либо хотела, если не считать любви моей матери.

Масси несколько раз бросал на меня взгляд. Юные итальянцы знают толк в переглядывании. Я выглядела старше своих десяти лет в платье, спадавшем с плеча, с длинными темными волосами и коралловой губной помадой, добытой из материнской сумочки. Я мечтала влюбиться с самого детского сада. У меня всегда были увлечения, мне нравились мальчики, начиная с Джереми Бронна с его мозолистыми большими пальцами. Четырьмя годами раньше в отделе белья универсального магазина я сняла с вешалки сапфировое тедди с тоненькими чулочными подвязками и сетчатым корсажем. Я умоляла мать купить мне его, и она, то ли восприняв просьбу как невинную, то ли проявив уникальное понимание, позволила мне заполучить эту шелковую будуарную штучку. Дома, уединившись, я натянула ее, мешковатую и яркую, на свои жеребячьи ножки и плоскую грудь.

Я наблюдала, как пьянела моя мать. Она смеялась громко, нехарактерно для себя, разговаривая с музыкантами. Бóльшую часть времени мать простояла рядом с красивой женщиной с каменным лицом, державшей сигаретный мундштук из слоновой кости. В тот день я почувствовала, как во мне вздымалась ненависть, та, что вечно таилась внутри. Мать частенько запиралась от меня в спальне по ночам, и я плакала и умоляла под дверью, упираясь подушечками пальцев в дешевую сосновую доску, а где был в это время мой отец? Тогда я не могла думать, ведь это было так давно, но мне помнилась злость, которую я ощущала, и она вернулась теперь, при виде того, как моя мать шутила с новыми знакомыми и смеялась блудливым смехом. С костяным ожерельем на шее. Ах! Костяное ожерелье моей матери.

И потому, когда этот мальчик, когда Массимильяно подошел ко мне со своими густыми рыжими волосами, и своей уверенной походкой, и своими попытками говорить на моем языке – Не желать ли прогуляться со мной? – я ушла с ним. Отец отвлекся, к тому же он всегда считал меня маленькой девочкой – бесполо прекрасной, – и мы ушли, скрывшись от взглядов гостей, вниз, в прохладную тень кипарисовой рощи. Масси подобрал в траве пару фиг и сложил их мне в ладони. Потом стянул с одного стола полбутылки граппы. Это показалось бы худшим поступком на свете, будь Массимильяно одним из моих кузенов, но я не просила, только подумала об этом, и мои щеки запылали, точно обогреватели, которые были в нашем доме в горах Поконо, стеклянные, без железа, которые раскалялись и краснели за спиной.

«Подожди меня», – сказал Масси – и ушел, и вернулся с двумя стаканами для сока. Взял из моих ладоней фиги, положил их в стаканы и влил туда граппы на два дюйма. «Твое здоровье, да?» – произнес мальчик, и мы пригубили напиток, и я едва не задохнулась, но первая любовь, такая как эта, ко всему приучает.

Это было за год до того, как умерли мои родители, и если бы я только знала. Но я знала. Я знала это весь тот солнечный день; когда вечером мы вернулись к фигам, и они разбухли, пропитанные одним из самых крепких спиртных напитков, я знала. Когда этот мальчик поцеловал меня – язык и губы, более чувственные, чем я могла вообразить, – меня накрыло более зрелым хмелем, чем любое опьянение, которое мне предстояло испытать в будущем, и я знала, что это первый и последний идеальный день моей жизни. Я хотела рассказать Элис о том дне. Я хотела повозить ее лицом по истоптанной коровами траве. Я хотела, чтобы эта женщина узнала обо всем, что отняла у меня.

Глава 9

На следующий день меня взяли на работу в магазин здорового питания. Еще ничто на свете не давалось мне так легко. Позвонил мужчина. Его звали Джимом, и мы с ним так и не встретились. Разговаривая со мной, он одновременно дрочил. Этот телефонный разговор задумывался как собеседование, но, казалось, Джим решил нанять меня еще до того, как мы поговорили.

– Нам нужно, чтобы кто-то работал каждый день. Вы можете в ближайшее время выйти на полную ставку?

Я жарила яичницу на своей желтой плите. Каждый раз, соглашаясь на новую работу, я ощущала страх, словно меня вот-вот отправят в тюрьму. У большинства это не так. Деньги освобождают, поэтому люди видят в рабочих часах выход. У меня странные отношения с деньгами, как я уже тебе говорила. Мне вручали в виде подарков вещи, за стоимость которых можно было целый год кипятить молоко в какой-нибудь кофейне.

– Да, – сказала я. Перевернула яйцо, желток потек. Это так меня расстроило, что я перестала слушать, пока Джим не озвучил почасовую оплату. Меньше, чем половина занятия йогой в студии. В новостях на той неделе один законодатель сказал, что обездоленным американцам, которые жалуются на высокие цены в здравоохранении, следовало бы отказаться от покупки нового телефона, который им захотелось, и потратить эти деньги на медицинскую страховку.

– Как, по-вашему, неплохо?

Из окна я видела Ривера. Он грузил тяжелые на вид панели в кузов своего рабочего грузовика. На боку машины было написано «Солнечный форвард». И солнышко толкало газонокосилку. На Ривере были бандана и белая футболка. Я смотрела, как ходили ходуном его руки в солнечном свете.

– Да, – сказала я. – Когда мне следует выходить?

– Завтра.

– Отлично.

Я рассудила, что отказаться успею всегда. На самом же деле мне просто хотелось закончить разговор. Накануне вечером Леонард не уходил до тех пор, пока я не зевнула трижды, в последний раз очень агрессивно. Я перемыла всю посуду. Я стучала всеми возможными сковородами и кастрюлями, но он либо не понимал намеков, либо не хотел понимать. После того как Ленни ушел, я приняла две таблетки и попыталась не думать о сыне Вика.

Я вышла во двор. Прошла мимо Ривера, когда он был у кузова своего грузовика, и открыла собственную машину. Брать оттуда что-либо не имело никакого смысла. Я прихватила пачку жвачки с мохнатой консоли.

– Привет, – сказал Ривер. Бодрый такой. Я улыбнулась, прикрыла глаза ладонью от света и возненавидела себя за то, что просыпаюсь поздно почти каждый день своей жизни.

– Так странно, мне приснился сон о тебе.

– Да?

– Ага. Ты была такая волчица. Ха! Не в плохом смысле слова. Из-за этой песни, наверное. Ты металась по всему дому, ища одеяла, а это сущее безумие, учитывая, как сейчас жарко.

Тот парнишка в Нью-Йорке, Джек, был точно таким же. Молодые ребята заставляют почувствовать себя желанной, но при этом ты понимаешь, что им все по фигу. У Джека были длинные яйца, вислые, как знаменитые часы Дали. Он ни капли их не стыдился. Джек приезжал ко мне из дома в Хобокене, который делил с двумя другими парнями. Говорил, что моя квартира – грубое нарушение закона о веселье. Она месяцами не получала достаточно веселья. Соскучившись по Джеку, я писала, сплошь маленькими буквами, что-нибудь о чем-нибудь таком, что я хочу ему показать.

Ты пытаешься заманить меня в свою городскую крепость? – отвечал он.

Не знаю, а что, похоже? Просто эта городская крепость рушится под весом грубого недонарушения закона об отсутствии веселья, его необходимо грубо нарушить…

Вик знал о Джеке. Это он дал Джеку прозвище «ребенок». Вик называл так меня, пока я не начала встречаться с этим молодым парнем. «Тебя на выходных разоряет ребенок?» – интересовался Вик. Я рассказала ему о висячих коралловых яйцах Джека. Вик спрашивал, даю ли я ребенку молоко с печеньем после того, как мы заканчиваем трахаться. Если чувствовал, что я злюсь, то говорил: «Просто шуткую, ребенок. Такая женщина как ты, будет девочкой всегда. Он будет счастливейшим придурком на свете, пока ты с ним не покончишь».

Ривер был еще привлекательнее Джека. Я высмеяла этот сон, хоть он и возбудил меня. Пожелала хорошего дня на работе и пошла к своей двери походкой, которая должна была заставить Ривера глядеть на мою задницу. Я была в маленьких серых пижамных шортиках. Таблетки подействовали, и голову повело.

Едва переступив порог, я прижала двумя пальцами местечко на сходе бедер. Я могла бы кончить вот так, в тот же миг. Я хотела это сделать, а потом позвонить Вику, сказать, что у меня появился новенький-свеженький. Меня замутило.

Я не знала, как одеться в первый день на работу в кафе здорового питания. Всегда жалела, что мне не наплевать. У меня есть одежда моей матери, которую я подарю тебе, и пара моих любимых вещей. Ты можешь их выбросить, но я всегда считала, что ткань иметь хорошо. Она хранит воспоминания в доступной форме.

Я зарулила на маленькую парковку. Мой «Додж» смотрелся старым и печальным рядом с двумя бесстыдными кабриолетами. Я прошла мимо студии, но внутрь не заглянула. Знание, что Элис там, меня терзало. Я представляла ее сидящей на скамье, сделанной из цельного дерева, а по бокам – своих мать и отца. Они разговаривали обо мне так, словно я чего-то не понимала. Представлять их втроем вместе – это была одна из самых гадких вещей, какие я когда-либо проделывала.

Когда я вошла в кафе, Наталия полоскала кружки в громадной серебряной раковине.

– Как дела? – спросила я, глядя в большие, как у Бэмби, глаза.

– Э-э, хорошо, – отозвалась девушка и спросила, хочу ли я кофе, что было мило с ее стороны. Похоже, мы собрались сделать вид, что катастрофа, которой мы вместе были свидетелями, вообще не случалась. Я видела, что Наталия нервничает из-за необходимости обучать женщину на два десятка лет старше себя.

Я вполуха слушала обо всем, кроме кофемашины и кассового аппарата. Обе вещи состояли из множества частей, и я нервничала, боясь совершить ошибку. Наталия была не лучшим учителем. Она говорила слишком тихо, слишком быстро и торопливо проскакивала важные вещи по верхам. Чтобы помочь девушке расслабиться, я спросила, откуда она родом. Наталия была такая тупенькая.

– Из Салинаса, – ответила она. – Мой папа работает на ферме.

Большего девушка не решилась рассказать. Обо мне абсолютно ничего не спросила.

Наталия подошла очень близко ко мне, показывая круглую ручку под кофемашиной. От девушки пахло ванильными духами – из тех, какие продаются в аптеках. Когда она набирала сообщения на телефоне, ее красивые розовые ноготки проворно тыкали в экран. Я пролистала руководство по кофемашине. Прочла ингредиенты на шоколадных батончиках.

Около полудня колокольчик на двери зазвенел, и вошел мужчина. Посетителю было за пятьдесят, он был потрепанным, жалким и красивым.

– Как жизнь, Наталия? – спросил мужчина.

– Хорошо, спасибо, – ответила она.

Он посмотрел на меня.

– А у вас как?

Мужчина проговорил это так, словно ему не нужен был ответ, но мне этого хватило. Я кивнула и улыбнулась.

Я переставила высохшие кружки с сушилки на полку. Мужчина заказал у Наталии зеленый суп. Повариха, сообразительная мексиканка по имени Рита, варила его каждые три дня, и он жил в бидоне. Это было пюре из спаржи, кейла и лука с щедрым добавлением сливочного масла. Весь Каньон сходил по этому супу с ума. Мужчина вышел и сел на веранде.

Он чем-то меня поразил, и я внезапно поняла, чем именно. Этот человек напомнил мне Бескрайнее Небо: так Бескрайнее Небо стал бы выглядеть через десять лет, если считать от нынешнего дня. Элис заставила меня понять такие вещи, мою склонность к определенному роду мужчин, определенному типу дебильного саморазрушения.

– Он здешний завсегдатай? – спросила я Наталию.

– Дин. Да. Он когда-то был знаменитым.

– Как его фамилия?

– Э-э, не знаю. Но он был из «Доктора Джонсона». Их солист.

Когда суп был готов, я сказала Наталии, что отнесу его сама. Я мало что знала о «Докторе Джонсоне». Помнила песню «Отец Джессики», и еще – что они пели стихи Шела Сильверстайна.

Мужчина сидел, откинувшись на спинку стула, расставив джинсовые ноги. Его лоферы были дорогими, а брови рыжеватыми, словно Дин пытался краской скрыть седину. Я видела, что он делал себе подтяжку век. Не могу объяснить, почему меня тянуло к старым, молодящимся мужикам. Еще мне нравились большие носы, бессовестные лица. Мужчины равнодушные, но дружелюбные. Эгоисты. Бывшие школьные квотербеки. Изменники.

– Суп богини, – объявила я, ставя перед Дином керамическую тарелку.

– Благодарю. Вы новенькая?

– Так и есть.

– И в Каньоне тоже новенькая?

– Да.

– И как вам здесь нравится?

– Ой, не знаю.

– Это был дурацкий вопрос. Ненавижу, когда люди задают мне такие вопросы.

Дин улыбнулся. Я отчетливо разглядела в нем его молодое «я». Я видела пожилых мужчин такими, какими они по-прежнему видели себя. Вот почему старики меня так любили: я была солнечной панелью, впитывавшей, преломлявшей и снова заряжавшей энергией.

– Здесь может быть непривычно, – сказал Дин, – зато лучшая атмосфера в Лос-Анджелесе.

У него был тот же акцент, что и почти у каждого мужчины, который мне когда-либо нравился.

Акцент у Бескрайнего Неба, разумеется, был. Он вырос на юге. Его голос звучал героически. Акценты – это тоже ложь.

Я познакомилась с Биг-Скаем в одном славном баре на Уолл-стрит, полуподвальном, с висячими лампами и красными кожаными банкетками. Это случилось во времена Вика. Почти всегда в моей жизни присутствовал один мужчина, которого я желала и тот не давал мне ничего; и в то же время имелся другой, на которого я плевать хотела, но от кого я брала очень много.

Биг-Скай был в кашемировой куртке. А под ней – рыбацкий жилет. Стоило мне только увидеть этого человека, как я в ту же секунду подумала: «Вот лучший мужчина на всем Манхэттене». Наши взгляды сцепились через тридцать футов. У Бескрайнего Неба тоже были голубые глаза, даже более глубокого голубого оттенка, чем у моего отца. Когда мужчина зашагал в мою сторону, я начала потеть. Мгновенная влажность под мышками. Передо мной стояли тарелка устриц и бокал гевюрцтраминера. Бескрайнее Небо направлялся в уборную. Намеренно остановился возле меня, и бартендер познакомил нас. Мы поздоровались и оба сразу поняли, что между нами происходит.

Возвращаясь из уборной, Биг-Скай поинтересовался, как мне устрицы. Как последняя засранка, я заговорила о том, почему предпочитаю Западное побережье Восточному, вежливо, но бессмысленно спросив, хочет ли он попробовать. Мужчина с хлюпаньем всосал устрицу с ее каменного бережка, словно понял, насколько сильно я уже хотела его.

Биг-Скай был там с другом – блондином, женатым и жившим в пригороде. Разница между ними ощущалась, как небо и земля. Тот друг был обычный парень в обычном галстуке. Он ездил на работу на электричке, и у его жены не было повода для беспокойства.

Интересно, подумала я, есть ли повод для беспокойства у жены Бескрайнего Неба. Я видела ее фотографию, когда он показывал мне своего маленького сына. Длинные каштановые волосы, подтянутая, неинтересные ноги. У жены Биг-Ская раньше была хорошая работа в городе, что-то творческое, но потом она бросила ее ради ребенка. Эта женщина была из какого-то большого города, из семьи, которая давала Бескрайнему Небу основания ею гордиться. Каждое утро бегала в парке.

Биг-Скай ткнул в своего друга великолепным большим пальцем.

– Он до сих пор в Великий пост отказывается от всякого дерьма, представляешь, какая трагедия?

Я рассмеялась – слишком громко.

В баре, куда в основном заходили расслабиться после работы, народ начал рассасываться около девяти. Бартендер распахнул дверь, и я ощутила прохладный весенний воздух. И озябла. На мне было платье без рукавов. Один из посетителей бара, мой знакомый, подошел ко мне со своей курткой, толстой, из лоскутной кожи, и набросил ее мне на плечи. Куртка была тяжелая и властно погребла под собой мою хрупкую фигуру. Ничего милого в этом жесте не было. Парень словно выкатил свои шары и обмазал меня всю клейким тестом. Мужчины всегда набрасывали мне на плечи свою одежду. Они так метят территорию. Лучше уж до смерти замерзнуть.

Бескрайнее Небо то ли был в уборной, то ли разговаривал по телефону, и я только о нем и думала, но при этом терпела разговоры других людей, потому что в первый день знакомства с таким мужчиной у тебя еще хватает чувства собственного достоинства, ты все еще питаешь какой-то интерес к жизни, не ограниченной завитками его волос.

Биг-Скай вернулся и фыркнул, мол, это еще что такое, содрал с меня кожаную куртку и заменил ее своей кашемировой; он набросил ее мне на плечи, и один из пальцев мужчины мазнул по моей коже, и Бескрайнее Небо сказал: «Так-то лучше, правда?»

Друг ушел, чтобы не опоздать на электричку. Мы проговорили еще час. Биг-Скай был финансистом. Откровенно говорил о том, что происходит, о коллапсе Уолл-стрит.

Бескрайнее Небо посмотрел мне в глаза, прихлебывая свое горько пахнувшее пиво, и сказал, что он и все остальные мужчины в этом баре – жалкая горстка неудачников.

– Мы ни хрена не производим, – прошептал Биг-Скай мне в рот. – Мы торгуем бумагой. Все это ничего не стоит.

Примерно то же самое говорил и Тим, но Бескрайнее Небо зарабатывал еще больше денег. Его бесчестье было величественнее, сексуальнее.

Когда мужчины говорят тебе, что они – куски дерьма, когда они говорят тебе, что они – ничтожества, то делают это потому, что подсознательно знают: ты клюнула. И тогда ты садишься на крючок еще плотнее. Мужчины отталкивают тебя, чтобы притягивать, и самое ужасное – то, что они делают это даже без какой-то конкретной цели.

Я сказала Бескрайнему Небу, что мне нужен бухгалтер, что у меня свой собственный финансовый коллапс. Мужчина улыбнулся и ответил, что у него есть самый лучший на свете счетовод. Сказал, что сам даст мне разумную консультацию по вложениям. Сказал, что этот бухгалтер – тот самый тип, по которому тюрьма плачет, но никогда не получит.

– Напиши или позвони мне, – произнес Биг-Скай. – Я тебя познакомлю.

А потом мужчина сказал, что ему тоже пора идти. Записал свое полное имя, номер и адрес электронной почты на бланке заказа.

В тот вечер я ехала домой, чувствуя себя красивой.

Через пару дней я написала Бескрайнему Небу. Тон моего послания был очень деловым, и мужчина ответил: Как насчет выпить чего-нибудь в следующую среду?

Он не придавал особого значения пунктуации, что мне понравилось, потому что это демонстрировало уверенность и беззаботность. Конечно, ответила я, там же?

Биг-Скай написал: Как насчет спринг лаунж?

Этот бар был примерно в двадцати кварталах к северу от тех людей, с которыми Бескрайнее Небо работал, и от места, где я жила.

Весь путь туда я проделала пешком. Был солнечный день, начало весны. На мне был кожаный открытый топ, джинсы и сапоги для верховой езды. Волосы я собрала в две свободные косы. В голове мелькали ипохондрические мысли. В основном о раке. О черно-синем пятне на внутренней стороне предплечья, которое, как мне думалось, могло быть первым признаком рака крови. Острая головная боль означала, что теперь он распространился и в мозг. Я успокаивала себя мыслью, что, если я умираю, то вскоре придет конец всему, включая и невозможность заполучить этого мужчину – единственного мужчину, к которому я испытывала столь сильные чувства после всего одной встречи.

У меня мелькнула мысль повернуть назад. Но я хорошо выглядела, и какая-то часть меня знала, что мне это необходимо, что нельзя отворачиваться от таких чувств, даже если они беззаконны. Я позвонила тетке, которая велела мне войти внутрь и не валять дурака. Ради бога, это же такой прекрасный день.

И я вошла. И сразу увидела его. В «Спринг Лаунж» были эти старые панорамные окна с мушиными крылышками, застрявшими в швах, и пасхальное солнце светило Бескрайнему Небу в лицо. Вся тревога покинула меня мгновенно. Мужчина выглядел нереально, одетый в тот же рыбацкий жилет и брюки карго. Мне предстояло узнать и полюбить их как его обычную форму одежды. Биг-Скай взял нам по пиву и занял столик в углу.

– Надеюсь, ты не против, – сказал он, – я взял на себя смелость заказать тебе «Стеллу».

Я поздоровалась, поблагодарила его и сказала, что мне нужно в дамскую комнату. Там я посмотрелась в зеркало и вскрикнула при виде своего отражения. Джон Фогерти[11] заглушил мой вопль. Я влюбилась.

Мы выпили по паре кружек пива, и не было в баре посетителей, сильнее кипевших радостным возбуждением, чем мы. Мы сияли вместе. Я многим гордилась в себе. Тем, что я всегда знала, как улучшить вкус блюда солью, куркумой, пармезаном, лимонной цедрой или кардамоном. Тем, как я умела заставить другого человека ощутить комфорт или почувствовать себя приниженным. Тем, как редко я напивалась или не владела собой. Я гордилась даже своей болью. Она делала меня загадочной и осознанной. Но я никогда не относилась к себе лучше, чем в тот момент, когда солнечный свет падал сквозь грязные красивые окна, когда я сидела рядом с этим мужчиной.

– Ты говоришь, что твой бухгалтер способен оказать мне неоценимую помощь. Я впуталась в несколько невозможных ситуаций.

– Слушай, – сказал Биг-Скай, наваливаясь грудью на стол. – По правде говоря, я не просто пытаюсь помочь тебе. Видишь ли, я волновался, идя сюда. Ждал этого всю клятую неделю.

Я вспыхнула, а потом мы сделали то, что делают люди во всяких незаконных ситуациях. Мы сделали вид, что не было сказано ничего неприличного, но наслаждались теплом, окутавшим нас со всех сторон.

Я несколько раз порывалась заплатить за его пиво. В качестве благодарности, говорила я. Но мужчина все время повторял: «Нет, это так не работает. Джентльмены платят».

– Я – женщина определенного типа.

– Ладно, угостишь меня выпивкой где-нибудь еще, женщина определенного типа. В этом месте становится людно.

Мы дошли до «Тома и Джерри», бара, в котором год за годом за стойкой стоял один и тот же бородатый бартендер. Бескрайнее Небо выкурил по дороге косяк. Он курил хорошую травку. Это показалось мне сексуальным. Мы прошли мимо церкви в Сохо, и Биг-Скай рассказал мне о ее гравюрах. Он разбирался в истории разных мест. Знал хорошие бары. Бескрайнее Небо был человеком неопределенного достатка, что-то между квартирой с двумя спальнями в Челси и классической «шестеркой» на Верхнем Вест-Сайде. Я сказала что-то смешное, и Биг-Скай рассмеялся, а потом он остановил нас обоих в том квартале Манхэттена, по которому я – в безнадежном будущем – бродила снова и снова, пытаясь воссоздать ощущение того первого вечера. И останавливаясь на том самом месте, где Бескрайнее Небо остановил нас.

– Это так странно! Серьезно. Типа лучшее первое свидание в моей жизни. Вот только я женат.

Я была так счастлива! Я была слишком счастлива. Мне следовало бы сыграть невозмутимость. Я бы отдала что угодно за то, чтобы вернуться назад и сыграть невозмутимость. Мы пили джин с тоником. Бескрайнее Небо хвалил мои волосы и интеллект. Наши бедра соприкасались, мои джинсы со свободными хаки Биг-Ская. Я чувствовала жар его ноги сквозь материю. Я никогда никого не хотела сильнее.

– Я никогда никого не хотел сильнее, – сказал мужчина. – У меня дома жена и младенец. Мне пора убираться отсюда.

Он расплатился, и мы вышли, а снаружи начался дождь, сделавший улицы темнее. Тому маленькому отрезку Элизабет-стрит предстояло стать святыней. Через считаные месяцы возникнет ощущение, будто любовь моей жизни похоронена под сигаретными пачками и опавшими соцветиями магнолии. Биг-Скай стал ловить такси. Одно, не останавливаясь, пролетело мимо.

– Ну, не больно-то и хотелось, – сказал он, смеясь.

Подъехало второе, остановилось, и Бескрайнее Небо открыл для меня дверцу. Когда я садилась, он придержал меня за плечо.

– Слушай, – сказал Биг-Скай.

Иисусе.

Лицо у него было волчье. Длинный нос и умные голубые глаза. Этот мужчина не был похож на лжеца. Его эгоцентричность была сексуальна.

– Можно мне поцеловать тебя в рот? – спросил он.

Нетерпение водителя было осязаемым, но все остальные сейчас не имели значения.

– Да.

Биг-Скай наклонился. Мое сердце превратилось в камень, колотившийся в груди. Поцелуй был с открытыми ртами, но без языков и длился не более трех секунд. В нем было больше секса, в этом поцелуе, чем в любом сексе в моей жизни. Возможно, это и не была любовь, но я не знаю, как назвать то, что я чувствовала внутри себя в тот момент.

Видишь, какой получается замкнутый круг? Я стояла у кафе с солистом фолк-группы семидесятых. Меня влекло к этому линялому мужику, потому что он напоминал Бескрайнее Небо, потому что я жаждала мужчин, которые жили большой счастливой жизнью, частью которой я никогда не буду. Приключение с Биг-Скаем проткнуло меня насквозь. В каком-то смысле он был в ответе за смерть Вика. Один такой мужчина может быть в ответе за все большие и малые вещи в жизни женщины. Женщины, на которой он не женат, о которой вообще не так уж много думает. Но мужчина в этом не виноват. Он – ничто. «Что» – это то, чего тебе, как ты думаешь, недостает внутри. Могу тебя заверить, в тебе есть все, что нужно.

Я не знала, вынесу ли новую встречу с Элис. Мне больше нравится думать, что я затаилась в засаде, точа нож, но на самом деле всего лишь откладывала последнее, чего мне еще оставалось бояться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ред-Бэнк – округ в штате Нью-Джерси, США.

Вернуться

2

«Селсан Блю» – шампунь от перхоти.

Вернуться

3

«Ральфс», «Вонс» – сети супермаркетов в Южной Калифорнии.

Вернуться

4

Домик-солонка – распространенная в США разновидность домов, по форме напоминающих старинные деревянные солонки, – двухэтажные с фасада и одноэтажные с тыльной стороны.

Вернуться

5

Голландская дверь – дверь, разделенная на верхнюю и нижнюю половины, которые можно открывать по отдельности.

Вернуться

6

«Лондонские оборотни» – песня американского исполнителя Уоррена Зевона.

Вернуться

7

Шордич – хипстерский арт-район в Лондоне.

Вернуться

8

Ambien (англ.) – седативное средство, используется для лечения бессонницы.

Вернуться

9

Адобо – филиппинское блюдо, обычно подается с рисом.

Вернуться

10

Болдуин-Парк – город в округе Лос-Анджелес.

Вернуться

11

Джон Фогерти – американский певец и гитарист, автор большей части песен группы Creedence Clearwater Revival.

Вернуться