Людмила Старостина
Ильин день

Вместо предисловия

Тверская губерния – древняя, исконно русская земля, богатая лесами, щедро напоенная водами сотен больших и малых рек и озер, покрытая бескрайними лугами и полями. И люди, веками жившие на этой земле, были под стать природе. Климат в этих краях никогда не баловал теплом. Зимы долгие, морозы крепкие. Реки холодные. До сих пор, как говорят местные жители, в глубине лесов есть озера, в которых даже самым жарким летом вода бывает до того холодна, что в нее руку опустить – и то холод пробирает до костей, а о том, чтобы купаться – и в голову никому не придет. Такие озера по берегам окружены густыми зарослями осоки, только самые смелые и отчаянные рыбаки подбираются к таким водоемам и, как говорят, привозят оттуда весьма богатые уловы рыбы.

Если зимы длинные, то лета – короткие. Три, максимум четыре месяца относительно теплых. В прежние времена, когда жители Тверской земли занимались, главным образом, хлебопашеством и скотоводством, в период с мая по сентябрь крестьянину необходимо было и посеять, и вырастить урожай, и скоту дать нагуляться, и сена накосить-насушить для скотины на всю долгую зиму. Условия жизни не располагали к лени и благодушию. Наоборот. Нужно было приспосабливаться, накапливать опыт, знания и умения, чтобы не просто выживать, а жить на своей земле полной жизнью. Чтобы мужчинам хватало сил на весь годовой цикл тяжелой работы, чтобы женщины могли разумно и рачительно вести домашнее хозяйство, чтобы имеющихся небогатых ресурсов хватало на содержание семьи, чтобы дети не умирали от голода и холода и т.д.

Столетиями суровая природа учила людей жить, а люди из поколения в поколение набирались от природы силы, мудрости, твердости духа и уверенности в своих силах перед лицом любых тяжелых испытаний.

В числе несметных богатств, которыми природа одарила тверские земли, одной из главных драгоценностей является великая русская река Волга, исток которой находится на Валдайской возвышенности, в селе Волгино Верховье, расположенном чуть севернее города Твери. Это, так сказать, дар «географический». С незапамятных времен и по сию пору Волгу называют «главной улицей России».

В начале 18-го века жители города Твери и ее окрестностей получили еще один «географический» подарок, на этот раз связанный с географией политической. Царь Петр Первый приступил к освоению северо-западных территорий Российского государства. Началось строительство города Санкт-Петербурга, и главная дорога, ведущая из Москвы в будущую северную столицу России, пролегла прямо через Тверь, поскольку этот город был по тем временам большим, богатым, и имел, как бы теперь сказали, хорошо развитую инфраструктуру. Разумеется, деревни и села, расположенные вдоль оживленного тракта, получили новый «импульс развития», открывались почтовые станции, на которых проезжающие могли отдохнуть и поменять лошадей, строились постоялые дворы, разворачивалась торговля. Таким образом, можно сказать, что три столетия назад по территории Тверской губернии пролегла вторая «главная улица России» – дорога из Москвы в Санкт-Петербург.

Село Едимоново (ударение на втором слоге), которое является географическим «истоком» истории нашей семьи, стояло и по сей день стоит на левом берегу Волги, в Тверской губернии, примерно в 35 километрах ниже Твери. В исторических документах первое упоминание о селе Едимонове относится к 1215 году.

Знаменитейший русский драматург и писатель Александр Николаевич Островский, автор пьес «Бешеные деньги», «Волки и овцы» и многих-многих других, в 50-х годах 19-го века путешествовал по Верхневолжью. В ходе поездки он писал путевые заметки, которые позже были опубликованы под названием «Путешествие по Волге от истоков до Нижнего Новгорода». В главе, посвященной старинному селу Городня, расположенному на правом берегу Волги, упоминается и наше Едимоново: «Долго любовался я живописным видом с обрывистого берега от церкви… За рекой зеленел поемный луг, который расстилался ковром вплоть до высокого, темного соснового лесу. Справа и слева между кустарниками кой-где блестели изгибы и плесы Волги; по крутым берегам далеко виднелись белые каменные церкви сел. Между селами вам непременно укажут Едимоново, замечательное как своею древностию, так и тем, что в нем родилась мать великого князя Михаила Ярославича». (См.: А. Н. Островский. Полное собрание сочинений в 12 томах, т. 10, стр. 335. М., «Искусство», 1978.).

Драматург А.Н.Островский, возможно, не знал, что село Едимоново связано с биографией великого князя Михаила Ярославича не только тем, что в этих местах родилась его мать.

Великий князь Михаил Ярославич почитается одной из крупнейших фигур в истории Тверской области. В течение многих лет он защищал жителей Твери и окрестных городов от полчищ Золотой Орды, при этом проявлял себя не только как бесстрашный воин и опытный военачальник, но и как мудрый дипломат. Однако наступил момент, когда он понял, что его дипломатическое искусство уже не сможет ему помочь. В 1318 году великий князь отправлялся на решающую встречу с ордынским ханом, он предполагал, что ему, возможно, не суждено живым вернуться назад. Неподалеку от села Едимонова, на высоком берегу Волги, на Святой горе, князь прощался с женой Анной Кашинской и сыновьями.

Спустя годы по решению Святой Православной церкви великий князь Михаил был причислен к лику святых, с тех пор его именуют Святой Благоверный князь Михаил Тверской. В память о прощании великого князя с семьей на Святой горе была построена часовня. Она стояла на высоком берегу, среди сосен, много лет. Местные жители приходили к часовне помолиться о благополучии своей семьи, о здоровье близких. В определенные дни в часовне служили церковные службы.

Во второй половине 19-го века в Едимонове существовала традиция: в церковный праздник Вознесения Господня жители села совершали Крестный ход к часовне на Святой Горе. Праздник Вознесения православные отмечают весной, на 40-й день после Пасхи. Крестный ход на Святую гору был большим весенним праздником для сельчан.

Незадолго до революционных событий 1917 года в Едимонове побывал знаменитый русский фотограф С.М. Прокудин-Горский. Он знал об историческом значении скромной часовни и счел нужным сделать несколько фотографий. В начале 30-х годов, когда до отдаленных тверских деревень донесся беспощадный ветер богоборчества, часовню снесли, как и многие другие храмы. Но благодаря профессиональному энтузиазму и историческому чутью Прокудина-Горского мы сейчас знаем, как выглядела маленькая часовня, посвященная трагическому прощанию Святого Благоверного князя Михаила Тверского с семьей.

Примерно с середины 19-го века и до октябрьской революции 1917 года земли, на которых стояло село Едимоново, находились в собственности семьи барона Корфа – русского дворянина немецкого происхождения. В центре села, на высоком берегу Волги, располагалось барское имение, принадлежащее семейству барона.

И теперь, в начале 21-го века, добраться до Едимонова и многих других деревень, расположенных на левом берегу Волги, не очень просто. Могучая река как прежде, так и сейчас ревниво и уверенно отделяет свои заповедные земли от чужих любопытных глаз. Тем не менее, в конце 19-го века Едимоново пользовалось немалой известностью среди людей, представляющих образованный класс и творческую интеллигенцию.

Многие знают, что Николай Верещагин, брат знаменитого художника Василия Верещагина, организовал в Едимонове первую в России Школу сыроварения.

Менее известен тот факт, что с Едимоновым связана история любви и женитьбы художника Валентина Серова. Мать будущего великого живописца в течение нескольких лет снимала в Едимонове дачу на лето. В 1886 году молодой Валентин Серов с компанией близких друзей гостил у матери на даче. Там и произошло знакомство художника с барышней Ольгой Трубниковой, которая впоследствии стала его женой. В числе многих работ, написанных художником в Едимонове, есть картина «У окна», очевидно, вполне соответствующая настроению того романтического лета. На полотне изображена юная девушка, вполоборота стоящая на фоне окна, распахнутого в сад. Окно простое, не крашенное, потемневшее от времени, а за окном – цветущие кусты сирени, влажные от дождя…

В компании молодых художников и писателей в Едимонове у друзей гостил Михаил Врубель. В едимоновской школе учительствовала Софья Перовская, известная как активная участница движения «народовольцев». Можно было бы перечислить еще целый ряд имен известных деятелей культуры и искусства, в разные годы посещавших старинное село на берегу Волги, но пора начать рассказ о коренных жителях Едимонова – людях менее известных, но оттого не менее интересных.

Глава 1. ИЛЛЮМИНАЦИЯ В ЛЕСУ

Мой прадед Алексей Яковлевич Мордаев, потомственный крестьянин села Едимоново, принимал участие в торжествах по случаю бракосочетания дочери барона Корфа с одним из князей Голицыных. Вероятно, дело происходило в 80-х годах 19-го века.

Участие Алексея Яковлевича Мордаева в свадебных торжествах дворянского семейства заключалось в следующем.

Свадебный кортеж, увозивший невесту из имения отца, проезжал по лесной дороге вдоль берега Волги от села Едимонова через деревню Трясцино до села Юрьево-Девичье и дальше, в сторону уездного города Корчевы.

Для справки: старинный город Корчева (ударение на последнем слоге) был частично снесен, частично затоплен водами Волги в 30-е годы 20-го века, это было связано со строительством Куйбышевской ГЭС – крупнейшей по тем временам гидроэлектростанции в низовьях Волги. Сейчас вблизи того места, где находилась Корчева, располагается город Конаково.

Проезд свадебного «поезда» совершался вечером, когда в лесу уже темнело, поэтому вдоль всей лесной дороги (это не менее 10 километров) приказано было устроить своеобразную иллюминацию – жечь бочки со смолой для освещения, для красоты и для наибольшей торжественности события. Управляться с горящими бочками доверили самым серьезным и ответственным молодым мужикам из деревни. В числе таких доверенных людей и был мой прадед.

Я сочла нужным упомянуть об этом факте биографии прадеда для того, чтобы рассказать о такой, на мой взгляд, интересной детали свадебной церемонии, состоявшейся в семье родовитых дворян-землевладельцев. Казалось бы, глухие леса на десятки километров вокруг, дело к вечеру, новобрачным, очевидно, нужно побыстрее куда-то добраться до наступления ночи… А вдоль лесной дороги – яркая иллюминация, народ стоит, огни горят, искры летят! Праздничное зрелище надолго запомнилось жителям окрестных деревень. Ни в мемуарной, ни в художественной литературе мне не приходилось встречать описания ничего подобного, а факт, на мой взгляд, интересный.

Кроме того, этот маленький эпизод – самое раннее событие в глубине времен, о котором можно вспомнить, начиная рассказ об истории нашей семьи. Поэтому оно и стало своего рода отправной точкой моего рассказа.

Глава 2. НЕВЕСТА

Итак, вторая половина 19-го века. Сохранилось совсем немного сведений о том, как жили наши предки в те годы, но кое-что из того, что рассказывали мне мои бабушки, я все-таки помню и постараюсь сохранить в этих записках.

Алексей Яковлевич Мордаев, по рассказам его дочерей, был крупным, красивым, очень строгим мужиком с густой копной рыжих вьющихся волос. Нравом он был крут и горд, с детьми строг, но чтобы кого-нибудь без причины обижал – такого никто о нем не вспоминал. Детей держал строго, его побаивались, но не допускал, чтобы кто-то из соседей ругал его ребят – резко прерывал, не давал своих в обиду никому. И они знали, что находятся под защитой отца, даже если нашалят, отец сам накажет, но чужим вершить суд над его детьми не даст.

Его жена Евдокия Павловна, в девичестве Комоликова, как говорили, была тихой, смирной, очень доброй женщиной, мужу ни в чем не перечила и за мужем жила, видимо, спокойно. По рассказам дочерей, была не лишена чувства юмора. Вспоминали, что с детьми и в последствии с внуками всегда умела тихонько пошутить и посмеяться. Всех детей и внуков любила и жалела, ради ребенка могла согласиться на все, никогда ни к кому никаких претензий не предъявляла.

Евдокия, по-деревенски – Авдотья, Дуня, в раннем детстве лишилась матери, осталась вдвоем с отцом. Ее отец, Павел Комоликов, женился вторым браком на женщине, у которой было своих двое сыновей. Их фамилия была Болотины, звали их Трофим и Иван. Как жилось Дуне с мачехой – неизвестно, но этой женщине, простой крестьянке, удалось внушить своим сыновьям, что их названная сестренка, эта маленькая, слабая девочка, нуждается в их помощи и защите. И сыновья мачехи приняли Дуню как свою родную сестру, любили ее и заботились о ней. Она не раз говорила, что в молодости всегда чувствовала себя под их защитой. И по деревне все знали, что Дуню обидишь – придется иметь дело с ее братьями, поэтому никто не обижал. Говорили даже, что когда молодой Алексей Мордаев женился на Дуне, ее братья, зная крутой характер новоявленного родственника, пришли к нему и сказали – смотри, обидишь Авдотью, поднимешь руку на нее – пожалеешь, ее есть кому защитить. И Алексею пришлось умерить свой крутой нрав. Может быть, поэтому и прожили они всю жизнь до глубокой старости в мире и согласии.

Рассказывали, что Алексей Яковлевич уже в старости, когда бывало застолье, выпьет немного, хочет пошутить с женой, зовет: «Подвенешная моя, ты где?». И его «подвенешная» Авдотья Павловна – маленькая, сухонькая старушка – бежит к нему на зов, улыбается ему в ответ. Старинное слово «подвенешная» означает «подвенечная», венчанная, суженая. В устах пожилого, сурового человека такое обращение к жене можно было расценивать как проявление своеобразной нежности и особого старинного юмора. А братьев Болотиных, когда они приходили навестить сестру, в доме Мордаевых всегда принимали как самых дорогих и уважаемых гостей.

Глава 3. НИКОЛАЙ ВЕРЕЩАГИН: ШКОЛА СЫРОВАРЕНИЯ

С прабабушкой Евдокией Павловной связана еще одна любопытная история. Но прежде чем рассказать ее, придется сделать небольшое отступление.

В 1870 году имение барона Корфа в селе Едимонове посетил Николай Васильевич Верещагин, отставной офицер, родной брат знаменитого русского живописца Василия Верещагина.

Николай Верещагин весьма высоко оценил богатство природы Верхневолжья – бескрайние заливные луга, близость Волги, множество чистейших речек и ручьев, по берегам которых в изобилии росли высокие сочные травы. Все говорило о том, что здесь имеются самые наилучшие условия для разведения коров и получения от них молока наивысшего качества. Верещагин предложил барону Корфу организовать в его имении первое в России предприятие по производству сыров. Предложение было принято, и в 1971 году под руководством Николая Васильевича Верещагина в селе Едимоново начала работать первая на территории Российской империи Школа сыроварения.

Наиболее способные ученики под руководством основателя Школы быстро освоили основные технологические приемы изготовления сыров. Появилась возможность параллельно с учебным процессом наладить производство разнообразной молочной продукции, которая довольно быстро стала пользоваться большим спросом. На базе Школы сыроварения в Едимонове производили сыры известных европейских марок: швейцарский, «бакштейн», «бри», «камамбер», «невшатель», а также зеленый сыр, сгущенное молоко и сливочное масло. Дело пошло весьма успешно, и в течение нескольких лет сыры Верещагина приобрели большую популярность в России.

Для Школы сыроварения в центре села, рядом с церковью, было построено специальное каменное двухэтажное здание. Коренные жители Едимонова между собой всегда называли его просто «сырная». Как ни странно, безжалостное время и бурные события, происходившие по всей России в 20-ом веке, пощадили «сырную». После революции 1917 года в помещении «сырной» работала сельская школа. Позже некрасивое, но прочное и основательное здание «сырной» отдали под магазин (в деревне магазин называется «ларек»), значит, под ларек. В ларьке в течение многих лет торговали продуктами, хлебом, мукой, подсолнечным маслом (в розлив), керосином (в розлив), а также водкой и вином. Вы не поверите, но «сырная» стоит на своем месте до сих пор. Теперь ее окружают дорогие каменные дома – дачи состоятельных москвичей и жителей Твери, поэтому разыскать старенькое, невзрачное здание довольно трудно. И теперь уже нет никого, кто помнит, что это – та самая «сырная». Но она – стоит!

В Школу сыроварения охотно принимали на обучение девочек из крестьянских семей. Девочки учились, подрастали, заводили свои семьи, свои хозяйства. Да и не только девочки, многие жители Едимонова работали на производстве, организованном Николаем Верещагиным. Таким образом, говоря современным языком, технология производства сыров стала достоянием местных жителей. И в течение долгих лет во многих едимоновских семьях сохранялась практика варения собственных домашних сыров. Разумеется, до тех пор, пока были живы старушки, которые в свое время, девочками, прошли обучение в «сырной».

В семье моих предков, Мордаевых, в частности, традиция домашнего сыроварения сохранялась до конца 60-х годов 20-го века. Нам, детям, родившимся в 50-х годах, посчастливилось быть этому свидетелями и даже частенько пробовать этот необыкновенный, всегда свежайший домашний сыр, аналогов которому мне, например, никогда и нигде больше встречать не приходилось. По окончании процесса приготовления домашний (хочется сказать – аутентичный) сыр был белого цвета и имел форму шара (не случайно в старину говорили – «головка» сыра). Когда «шар» разрезали пополам, было видно, что в его центре концентрируется множество дырочек, и мелких, и крупных. По вкусу этот сыр был твердым, солененьким и чуть-чуть сладким, ничего общего не имел с соленой болгарской брынзой или широко распространенным адыгейским сыром. Едимоновский домашний сыр в семье Мордаевых варила Анна Ивановна, жена моего двоюродного деда Ильи Алексеевича, невестка Алексея Яковлевича и Евдокии Павловны. В послевоенные годы она была главной хозяйкой в доме Мордаевых в Едимонове. Но об этом подробнее – позже.

Следует все-таки ненадолго вернуться к истории, связанной с нашей прабабушкой Евдокией Павловной. Итак, специалистом по сыроварению в имении барона Корфа работал Николай Верещагин, брат знаменитого русского художника Василия Верещагина. Для справки: в Третьяковской галерее в Москве картинам художника В.Верещагина отведен целый зал, одна из самых известных его работ – «Апофеоз войны». Художник Верещагин не раз бывал в Едимонове, гулял по окрестностям, писал этюды. И, очевидно, между прочим, заводил знакомство с жителями села.

Судя по отрывочным сведениям, дошедшим до нас, прабабушка Евдокия Павловна в молодости была весьма привлекательной девушкой. Яркие голубые глаза, женственная фигура, густые волосы – эти качества унаследовали от нее все ее дочери и внучки. Художник Верещагин, который, кстати, в эти годы был уже весьма не молодым человеком, видимо, обратил внимание на статную девушку, нашел случай познакомиться и не раз беседовал с ней. Сама Евдокия Павловна, разумеется, понятия не имела, что это за барин с ней разговаривает. Знала только, что он брат Верещагина и что, вроде бы, художник. Много лет спустя она рассказывала своим дочерям, что он говорил ей: «Вот, Дуня, ты сейчас такая милая, такая хорошая, а выйдешь замуж за грубого мужика, он будет тебя бить, обижать, и вся красота твоя пройдет». И далее бабушка с удовлетворением завершала рассказ: «А муж меня не бил и не обижал». То есть гордилась не тем, что была знакома со знаменитым человеком, а тем, что муж достался хороший.

Что имел в виду художник, вступая в разговоры с деревенской девушкой, неизвестно. Возможно, просто любовался ее красотой и непосредственностью. Ни о каких пошлых ухаживаниях, я уверена, речи быть не могло. Во-первых, в наших деревнях нравы были строгие, глаза у деревенских жителей зоркие, и мужики были крутые, за порядком в деревне следили. Не думаю, что какой-нибудь заезжий немолодой человек, хоть немного знакомый с правилами жизни в деревне, рискнул бы морочить девушке голову с дурными намерениями. Во-вторых, наша девушка была строгого воспитания, не балованная, жила при отце, мачехе и взрослых братьях (см. выше). Уверена, что никто никогда не мог ее подозревать в рискованном кокетстве, я думаю, и мы этого делать ни в коем случае не должны. А тем фактом, что наша прабабушка в юности, будучи простой крестьянской девушкой, обратила на себя внимание знаменитого художника, и тот даже имел желание с ней говорить, полагаю, мы можем только гордиться.

Глава 4. ДЕТИ В СЕМЬЕ

Алексей Яковлевич и Евдокия Павловна Мордаевы поженились, вероятно, в 1888 или в 1889 году. Такое предположение можно сделать исходя из того, что в 1892 году у них родился уже второй ребенок. Это была моя бабушка Екатерина Алексеевна. Всего у них было шестеро детей. Первым был сын Дмитрий, далее по порядку – Екатерина, Анна, Илья, Иван и Мария. Промежутки между рождениями старших детей составляли примерно два года, поэтому Екатерина, Анна и Илья, будучи близкими по возрасту, и по жизни, как мне кажется, всегда были очень близки. Иван был существенно младше Ильи. Мария, самая младшая, родилась в 1906 году.

Моя бабушка Екатерина Алексеевна Мордаева, в замужестве Смолина, родилась не в Едимонове, как другие дети семейства Мордаевых, а в местечке Гатчина вблизи Петербурга. Это было связано с тем, что в 1892 году барон Корф должен был на длительное время переехать жить из Едимонова в Гатчину.

Алексей Мордаев работал у барона конюхом. Переезжая всем домом на другое место жительства, барон решил, что, живя в Гатчине, он никак не сможет обойтись без своего конюха, и распорядился, чтобы конюх Алексей вместе со своим семейством перебирался в Гатчину. Таким образом, молодая чета Мордаевых оказалась в Гатчине, там у них и родилась дочь Екатерина. Возможно, об этом факте никто бы никогда не вспомнил, но в нашей семье сохранился документ – Свидетельство о крещении младенца Екатерины в Гатчинской церкви, выданное тамошним священником в 1892 году.

О том, как семья жила в 90-е годы 19-го века, нам придется представить, основываясь лишь на маленьких эпизодах, о которых вспоминали бабушки, дедушка и другие родственники. Мои «корреспонденты», рассказы которых мне посчастливилось слышать и запомнить, в те годы были маленькими детьми и, наверное, через 60-70 лет, когда, собственно, я и была слушателем и «запоминателем» их рассказов, сами мало что помнили о своем раннем детстве. Но, тем не менее, несколько историй остались в моей памяти.

Хочу назвать имена этих прекрасных, умных, памятливых и остроумных людей, благодаря которым мы с вами, дорогие читатели, будем знать живую, реальную историю не просто одной русской крестьянской семьи, но маленькую часть большой истории нашего русского народа. Это, в первую очередь, моя бабушка Екатерина Алексеевна Смолина, в девичестве Мордаева, ее брат Илья Алексеевич Мордаев, их сестра Мария Алексеевна Комарова, в девичестве также, разумеется, Мордаева, и моя любимая мама Анна Ивановна Натчук, в девичестве Смолина. Кроме их рассказов, мне пришлось в детстве и в ранней молодости слышать рассказы и воспоминания множества других наших родных. Все их имена обязательно будут упомянуты в этих записках.

В те годы, когда старшие дети Мордаевых Катя, Нюша и Илюша (Екатерина, Анна и Илья), были маленькими, семья жила, видимо, очень бедно. Зимой ребята на улицу почти не выходили – валенок на всех не было. Как рассказывала моя бабушка Екатерина Алексеевна, при появлении первого весеннего солнышка дети выбегали из дома, как были, босые, садились рядком на завалинку дома и сидели, поджав ножки, грелись на солнышке. А кругом еще лежал снег, он сиял на солнце, и детворе было очень весело и радостно.

Главная улица села Едимоново располагалась параллельно берегу Волги. Дом Мордаевых стоял фасадом на улицу, «спиной» к реке. Позади домов в сторону Волги тянулись огороды. Вдоль всей деревни, между огородами и Волгой, расстилались заливные луга. Поздней весной, наверное, в мае, когда весенняя вода уходила с лугов, из земли тут же появлялись молодые, сочные, сладкие стебли первых растений. Ребята знали, какие побеги самые вкусные, бегали по лугу, собирали их и ели с большим удовольствием. Они ели побеги не потому, что были голодными. Просто весной, видимо, очень хотелось свежего сока, витаминов, а ничего такого не было. О фруктах по весне никто даже и не мечтал. А молодые растения, трава – пожалуйста.

Меня в сопровождении моей бабушки Екатерины Алексеевны стали регулярно возить в деревню с той поры, когда мне было 5 лет. И бабушка, зная, какими сочными и вкусными бывают стебли некоторых трав, показала мне эти травки и научила, как их можно есть. Это уже было совершенно другое время, и меня растили так, что я, конечно, не испытывала острой нехватки витаминов. Но мне очень нравилось находить и жевать вкусные стебли различных травок на диких лугах. И до сих пор, когда в каком-нибудь чистом месте я вижу знакомые травки, я не могу отказать себе в удовольствии сорвать и пожевать несколько стебельков.

Мне запомнился еще один маленький фрагмент из воспоминаний бабушки о ее раннем детстве. В середине лета, когда только начинали копать свежую картошку, самые мелкие клубни картошки, разумеется, варили не чищенными и пускали их на корм скотине, например, курам или поросенку. А те картошечки, что были покрупнее, использовали по прямому назначению – варили в пищу. При этом, несмотря на то, что картошечка в эту пору имеет очень тонкую, нежную шкурку, варить ее не чищенной, видимо, в семье было не принято. Родители хотели, чтобы на стол картошечка подавалась чистенькой и беленькой. Пусть и в чугунке из печки, но уже совершенно готовым блюдом, а не «полуфабрикатом», с которым детям еще потом долго приходилось бы возиться за столом. Поэтому картошку чистили сырой.

Чистить картошку поручали детям. Для тех, кто не знает, следует пояснить, что шкурка с молодой картошки сходит очень легко, ее не надо срезать, как со «старой» картошки, достаточно просто снимать, счищать, это нетрудно, особенно когда картошка перед чисткой немного полежит в воде. Так вот, мать сажала всех детишек в кружок, каждому в руки вместо ножа давала щепочку. И они все сидели, старались, скребли картошечку щепочками и знали, что это так и нужно. Картофелины были мокрые, выскальзывали из детских рук, но что делать? Работа есть работа. Улизнуть от такой работы не пытались, это было бы нехорошо – все работают, а один кто-то вдруг возьмет и убежит. Семья была большая, картошки нужно было много, и для детей это был нелегкий труд. Зато потом, когда вся семья садилась за стол, все знали, что каждый внес свою лепту в приготовление общего обеда, все хорошо поработали, бездельников среди них нет.

Я так детально описала процесс чистки свежей картошки потому, что и мне пришлось учиться этому делу в детском возрасте. Когда мы с моей бабушкой в летние каникулы жили у бабушкиной младшей сестры Марии Алексеевны в селе Видогощи, бабушки частенько заставляли меня делать что-то нетрудное по хозяйству. Таким образом, они старались «подключить» меня к работе по дому, дать мне понять, что есть время побегать и поиграть, но наступает время, когда следует уже заняться делом. В частности, под их руководством я училась копать и чистить молодую картошку, а бабушки при этом рассказывали мне поучительные истории на эту тему.

В семье Мордаевых, наверное, как и в каждой русской патриархальной семье, существовали четкие правила организации процесса еды. Обедали и ужинали всегда все вместе, сидя за одним столом. С завтраком так, видимо, не получалось, потому что взрослым приходилось очень рано вставать и уходить на работу. Брать еду, кому какая нравится, и есть в одиночку было нельзя. Это был один из главных законов семейной этики. Все знали – придет время, все сядут за стол, мать подаст то, что приготовила, и все поедят. При этом, во-первых, никто не останется голодным. Во-вторых, каждый сможет покушать всего, что есть на столе – и картошки, и каши, и сладкой ватрушки. И, в-третьих, такой порядок организации еды давал возможность хозяйке наиболее экономно и рационально использовать имеющиеся продукты питания. Она решала, что следует подать на стол сегодня, что семья будет есть завтра, а что-то, может быть, лучше приберечь до праздника и т.д.

Хозяйка старалась, чтобы на обед обязательно было горячее блюдо – щи или какой-нибудь суп. Горячее подавали в одной большой чашке, которую ставили посередине стола (говорили – по серёдке стола). Мясо, которое было в щах, хозяйка резала на маленькие кусочки и клала в общую чашку перед подачей на стол. Все ели из общей чашки деревянными ложками. Чтобы бульон с ложки не капал по столу, пока ложку несут ко рту, полагалось в левой руке держать кусочек хлеба и капли бульона собирать на хлебушек. Таким образом, и добро не пропадало, и стол оставался чистым. Нельзя было сразу начинать ловить в чашке кусочки мяса. Сначала нужно было поесть бульона с овощами и при этом обязательно откусывать хлеб. Хотя, думаю, что в те времена и в тех условиях жизни никому бы в голову не пришло есть суп или щи без хлеба. Отец решал, когда можно начинать выбирать мясо, и подавал знак – легонько стучал ложкой по краю чашки. И тогда уже все ловили кусочки мяса. Мальчишки были пошустрее, им, может быть, доставалось побольше, девочкам – поменьше. Но все наедались и все, в общем, были довольны.

Детей приучали с уважением относиться к порядку в семье, к старшим, поэтому, разумеется, шалить за едой было нельзя. Но когда за столом на лавке в ряд сидели трое-четверо ребятишек, им, наверное, трудно было удержаться от того, чтобы не начать друг друга толкать, щекотать, хихикать. Отец следил за детьми, видел, кто «зачинщик» баловства и сразу, не говоря ни слова, своей деревянной ложкой стукал шалуна по лбу. Это было не слишком больно, но чувствительно, и за столом моментально воцарялся порядок.

Полагаю, что сейчас нам не следует слишком сокрушаться по поводу того, что дети в деревне получали в пищу не много мяса. В семье обязательно держали корову. А при хорошем уходе, да в тех условиях, что были в наших деревнях, корова должна была давать много молока – три ведра в день. Я это так уверенно пишу, потому что в 60-х годах 20-го века, когда мне посчастливилось бывать в Едимонове, в хозяйстве бабушки Анны Ивановны Мордаевой (которая варила домашний сыр) я видела своими глазами: каждый день, утром, в обед и вечером, корова давала по ведру молока. Поэтому в рационе детей, видимо, главными составляющими были молоко и молочные продукты. Возможно, именно благодаря традиции употребления в пищу большого количества молока наши предки получали замечательную основу для крепкого здоровья.

Глава 5. УЧЕБА И ВОСПИТАНИЕ

Моей будущей бабушке Екатерине Алексеевне (тогда ее еще, разумеется, звали просто Катей) удалось только один год проучиться в сельской церковно-приходской школе, потом надо было начинать работать, помогать отцу и матери. Ее старший брат Дмитрий, очевидно, был очень рано отправлен из дома в Петербург в учение, «в мальчики». Петербург – это особая глава в воспитании детей Мордаевых, но об этом уместно будет рассказать чуть позже.

Таким образом, в отсутствие Дмитрия Катя осталась в доме старшей из детей, и на ее плечи легло очень много обязанностей по дому. Самой тяжелой работой для девочки-подростка была помощь отцу в крестьянском труде. Семья кормилась крестьянским хозяйством, поэтому надо было пахать землю, сеять, убирать с поля урожай – зерно и картошку, косить, сушить и убирать сено для коровы на зиму, ухаживать за скотиной и т.д. У матери было очень много работы по дому – с детьми, с коровой, с огородом, и она не могла уходить из дома на целый день, например, в поле. Поэтому главной помощницей отцу в тяжелом крестьянском труде была Катя. Позже она говорила, что тогда, в молодые годы, временами ей бывало очень тяжело выполнять крестьянскую работу, так тяжело, что иногда просто не под силу. Но у отца в течение нескольких лет, пока подрастали сыновья, другого помощника не было, и ей приходилось делать все, что требовалось.

Она вспоминала такой случай. Они вдвоем с отцом везли на лошади, на телеге, огромный воз сена. Кто не знает – хороший воз сена на телеге бывает значительно выше человеческого роста. То есть, высота телеги подростку примерно по грудь плюс высота воза сена, всего получается примерно около трех метров, если не больше. Сухое сено не тяжелое, поэтому лошади не слишком тяжело тащить такой большой воз, а возить воза меньшие по размеру нецелесообразно, поскольку тогда коню придется делать значительно большее количество ездок. А лошадей крестьяне старались по возможности беречь, у них, бедных, с весны до осени очень много работы, поэтому лишних маршрутов старались не делать. Так вот, везут они с отцом сено. Сверху воза, как положено, лежит длинное тонкое бревно с веревкой для того, чтобы сено с воза не падало, ну, и еще для каких-то технологических целей. Здесь главная проблема – ловкость людей, которые сопровождают воз и управляют лошадью, для такой работы надо иметь особые навыки, которые приобретаются с опытом. А Катюшка – девчонка, и силенки мало, да и ловкости еще не набралась. И допустила она какую-то оплошность, сено посреди дороги с воза поползло, и она удержать его никак не может. Отец это увидел, рассердился, у него в руках вожжи были, и он этими вожжами взял да и стегнул Катьку. Ей больно, обидно, да что же делать, папаша прав, если сено-то с воза упадет, его обратно собирать – целая история. Но отец тут же понял, что она не виновата – силенок не хватило, девчонка, что с нее взять, и не стал больше ругать, поправил дело, как мог, и дальше поехали. Бабушка вспоминала этот случай без обиды, наоборот, гордилась, что отец был хоть и суровый, но справедливый и понимающий.

Кстати, я уверена, что необходимость с самых ранних лет серьезно, по-взрослому заниматься крестьянским трудом давала мощный толчок для развития интеллекта умных от природы и способных к обучению деревенских ребят. В частности, это вполне подтверждает пример моей бабушки и многих ее родственников. Им не удалось получить какого-либо системного образования, но все они за редкими исключениями обладали обширными знаниями во многих и многих сферах реальной практической жизни. И каждый из них до старости был готов набираться нового опыта, который естественно ложился на канву уже имеющихся у них знаний.

Крестьянскому подростку для того, чтобы точно понять, что именно он делает, работая в поле или на покосе, как сделать работу технологически правильно, чтобы получить нужный результат, надо было очень внимательно слушать взрослых, стараться понять, почему это следует делать именно так, а не иначе. Улавливать связь между тем, например, как он держит в руках косу, и тем, насколько быстро и чисто ему удается выкосить делянку. На конечный результат работы влияли и угол наклона лезвия косы относительно земли, и качество заточки лезвия, и время суток, в которое следовало косить. На покос, например, ходили только очень рано утром, часов в пять, а то и раньше. Разумеется, молодым ребятам не хотелось вставать так рано, но все знали, что лучше всего косить, пока на траве лежит густая роса. И никаких возражений не допускалось.

Кроме косьбы было еще десятка три различных видов работ и еще больше орудий труда. Кто сейчас, например, знает, что такое боронить, молотить, как запрячь лошадь в телегу? А крестьянин должен был приобретать такие знания практически в детстве, и вся его жизнь зависела от того, насколько хорошо ему удалось понять суть каждого вида работы. Если вдуматься, то таким образом человек получал целый комплекс знаний и по физике, и по химии, и по геометрии, и по биологии. Одним словом, необходимо было очень интенсивно работать головой. Иначе часто приходилось бы получать вожжами. Со временем все эти базовые знания развивались и складывались в четкую и ясную систему, накапливался собственный опыт. В результате подросток, выросший в крестьянской семье, имел значительную сумму знаний, необходимых для взрослой жизни.

Бабушки вспоминали еще один случай из детства, связанный с младшим братом Иваном, в просторечии, разумеется – Ванькой. Отец во дворе колол дрова. Дров требовалось очень много – большую русскую печку в доме топили круглый год ежедневно, изредка, может быть, только летом, какой-то день пропускали. Поэтому заготовка дров была очень серьезным и нелегким делом. Так вот, дров – большая куча, отец работает, перед ним огромный пень для колки дров, в руках топор. Вокруг бегает стайка мальчишек, возятся, играют, у них своя жизнь. Вдруг отец говорит: «Ванька, сымай штаны!». Ванька решил, что отец сейчас надает ему по заднице, испугался: «Папаша, за что?». Но ослушаться не может, снимает порченки, боится. Отец говорит: «Клади на пень!». Мальчишка расстелил штаны на пне, отец поправил, чтобы штанины лежали ровно, и топором взял и обрубил нижние края штанин. Говорит – все, надевай назад. Оказывается, он увидел, что штаны у сына снизу оболтались, и нитки торчат, и решил, чтобы не усложнять, поправить дело таким образом. Вот такое было отношение к престижу семьи: пусть мы небогатые, но дети у нас должны по возможности выглядеть аккуратно, в рваных штанах бегать не годится. Эту историю я почти слово в слово пересказала так, как мне ее рассказывала моя бабушка.

Средняя дочь Мордаевых, любимая сестра моей бабушки Нюша (Анна Алексеевна, в замужестве Ломакова) была, наверное, самой тихой и робкой среди детей в семье. Бабушка всегда очень жалела младшую сестру, говорила про нее: она безответная. Учеба в церковной школе давалась Нюше с большим трудом. Буквы она вроде бы выучила, а как читать – не понимала. Отец взялся с ней заниматься дома. Рассказывали: сидит отец с ней за столом, перед ними книжка. Нюша пальцем по буквам водит, читает: «сы-а-пы-о-гы-и». Отец спрашивает – что получилось? Она отвечает: «Валенки!». Отец ее ругает, она плачет. Ну, и так далее.

Кстати, и этот забавный случай служит свидетельством тому, что в семье Мордаевых очень внимательно относились к воспитанию детей. Казалось бы, семья была большая, детей много, отец семейства тяжело работал с раннего утра до позднего вечера, чтобы всех прокормить. К вечеру, наверное, с ног падал от усталости. Мог бы и не входить в подробности – хорошо читает дочка или плохо. Ходят дети в школу – и ладно. А Алексей Мордаев, оказывается, и учебу детей старался держать под контролем, не мог допустить, чтобы его дети выросли глупее других. Заметил, что дочка отстает в учебе – сам взялся с ней заниматься.

Глава 6. МАРИЯ – МЛАДШАЯ ДОЧЬ

Младшая дочь стариков Мордаевых Мария Алексеевна (дома ее звала Маня) сохранила совсем другие воспоминания о жизни с родителями. По ее мнению, семья жила вполне благополучно, никто не работал через силу, отец был сильный, крепкий, уверенный в себе, но совсем не строгий. Дочку свою Маню баловал и все шалости ей прощал. Она рассказывала: поссорилась с подружкой, чего-то не поделили. Отец подружки пришел к ее отцу разбираться, говорит: «Я твоей девчонке косы оборву, если еще так сделает». А отец в ответ: «А я, если мою тронешь, твою девчонку за ногу возьму и вон через ту крышу переброшу». И весь разговор. Среди односельчан Алексей Мордаев пользовался авторитетом, за словом никогда в карман не лез, поэтому Маня под защитой отца прекрасно чувствовала себя и в семье, и в деревне. Разумеется, этому были свои причины.

Во-первых, напомню, Мария родилась в 1906 году. Когда она подросла, старшие дети уже были взрослыми, в семье не жили, поэтому, наверное, уже не требовалось чрезмерно много работать, чтобы прокормить семью. Во-вторых, вполне возможно, что к этому периоду времени родителям удалось накопить кое-какой экономический потенциал, и в этом смысле жизнь тоже была уже более спокойной. В-третьих, и это, я думаю, также играло свою роль, Мария более чем кто-либо другой из детей была похожа на отца – и внешностью, и характером. До глубокой старости волосы вокруг ее упрямого лба норовили завиться колечками. Но самое главное – Мария имела крутой и решительный нрав, острый язык, собственное мнение по любому вопросу, свою правоту всегда старалась доказать, в споре никому не уступала.

Так сложилось, что мне пришлось очень тесно общаться с Марией Алексеевной в течение примерно двадцати лет – с начала 60-х годов, когда я была еще маленькой девочкой, до 1980 года, до последних дней ее жизни. Моя бабушка, а потом и мои родители всегда принимали самое горячее участие в ее нелегкой судьбе. Она постоянно жила в селе Видогощи, расположенном там же на Волге, примерно в 10 километрах от Едимонова. Ее сын с семьей жил в Волгограде. У Марии Алексеевны никак не складывались отношения с невесткой, женой сына, она время от времени ездила в Волгоград в надежде, что все наладится, но ничего не налаживалось, и она, обиженная, расстроенная, возвращалась назад. Мария Алексеевна приезжала к нам в Москву как домой, иногда живала подолгу. Мы считали ее практически членом нашей семьи. Мои мама и отец всегда старались по мере сил помогать ей в решении ее сложных жизненных проблем. Пока я училась в школе, и моя бабушка Екатерина Алексеевна была жива, мы с ней ежегодно летом проводили один – два месяца у Марии Алексеевны, в ее доме в деревне Видогощи. Я с детства называла ее тетей Маней, в письмах писала ей: «тетя Манечка». И ей, как мне казалось, это нравилось. Потом, будучи старшеклассницей, студенткой, я часто приезжала к ней и на отпуск, и на каникулы, и на выходные. Когда она стала хворать, мы все старались помочь, чем могли: ездили за ней в деревню, привозили ее в Москву, провожали в Волгоград к сыну, встречали из Волгограда, мы с мамой навещали ее в больнице в селе Городня и т.д. Так и жили, можно сказать, одной семьей.

После 1970 года, когда моей бабушки Екатерины Алексеевны уже не было в живых, мы много времени провели с тетей Маней вдвоем, за разговорами. Не знаю, всегда ли она была этому рада, может быть, ей хотелось другого общества, других собеседников, но другие собеседники случались у нее нечасто и, как правило, на короткое время. А я чаще, чем кто-либо другой, бывала у нее в Видогощах, помогала ей делать какие-то дела по дому и огороду. Пока у нее были силы и желание, мы ходили с ней в лес за ягодами, вечерами гуляли по деревне. Торопиться нам было некуда, и мы много разговаривали – за завтраком, за обедом, за ужином, за чаем, вечером за картами, на прогулках по деревне. Я с удовольствием слушала ее рассказы, она – мою болтовню, мы обсуждали разные события, в том числе и исторические. По некоторым политическим вопросам ее мнение совершенно расходилось с моим, мы спорили, но не ссорились, каждый оставался при своих убеждениях.

Когда в наших беседах с Марией Алексеевной разговор заходил, например, о переменах, связанных революцией 1917 года, я как правильная советская школьница настаивала на том, что новый политический строй открыл множество новых возможностей, внес много позитивных изменений в жизнь простых людей. Она не соглашалась, сердилась и пыталась доказать мне, что до революции крестьянам жилось совсем не так уж плохо, как об этом писали в школьных учебниках. Говорила: «Наша семья жила хорошо, у нас было все, что нужно, все были одеты – обуты, никто не голодал. А мне отец покупал все, что я захочу». Впрочем, ничего другого о своем детстве и молодости тетя Маня не рассказывала, жизнь научила ее лишнего не говорить, «держать язык за зубами», поэтому складывалось впечатление, что в юные годы она, младшая из детей, любимая родителями, действительно, жила беспечно и вольно. Вполне возможно, что так оно и было. Единственное обстоятельство было в ее детстве, о котором она вспоминала и не могла скрыть досады: в семье ее родителей доживал век старый дед Комоликов, отец Евдокии Павловны. Больше всего Мане не нравилось, когда ее называли Машей. А дед, видимо, любил ее подразнить. Она рассказывала: «Слезает с печки и зовет меня – Машка, Машка! Я ему говорю – никакая я тебе не Машка. А он все равно – Машка да Машка. И смеется!» Мне рассказывала об этом, когда ей самой было уже под 70 лет, а все сердилась на деда.

Кстати, каждый раз, вспоминая об этих своих обидах, она начинала рассказ словами: «Слезает с печки…». Я смеялась, не могла понять, почему обязательно слезает с печки. Потом, подумав, поняла: дед, очевидно, действительно главным образом жил на печке. Он был старенький, работать уже не мог. Изба, в которой жила семья, была не слишком просторной, кроме того, в избе происходила жизнь молодых, активных, энергичных людей. Если бы дед день-деньской толкался по избе, разумеется, он бы всем мешал. А на печечке ему было тепло и уютно, он полеживал, мог сверху наблюдать за всем, что происходит внизу, и никому не мешал. Поэтому любое его действие и начиналось с того, что он слезал с печки, иначе никак и быть не могло.

Глава 7. МАТВЕВ

Пока маленькая Маня воевала с дедом в Едимонове, ее старшие братья и сестры жили и работали в Петербурге. Какой бы благополучной ни казалась жизнь в деревне девочке-подростку, любимице отца, родители прекрасно понимали, что судьба крестьянина – тяжелая, безнадежная. Знали, что если есть хоть какая-то возможность избежать крестьянской доли, надо ею воспользоваться и уезжать из деревни.

В семье был пример: сестра Алексея Яковлевича Мордаева, родная тетка его детей, вышла замуж за человека, жившего в Петербурге. Это произошло, вероятно, в 70-80-е годы 19-го века. Мужа тетки звали Иван Матвеевич Смирнов. Он был выходцем из деревни, уроженцем тех же мест, но в молодости уехал в Петербург и сумел там как-то устроиться. Иван Матвеевич с женой сыграли очень важную роль в истории семьи Мордаевых. Они понимали, что молодому человеку из деревни очень трудно самостоятельно устроиться в Петербурге, найти работу и жить в большом городе без пристанища, без поддержки старших. Поэтому они охотно приглашали племянников к себе и брали их под свою опеку. Иван Матвеевич помогал деревенским ребятам найти работу. И все они, живя в Петербурге, знали, что они живут «под крылом» старших родственников. Видимо, это была настоящая искренняя забота и хорошая поддержка, потому что и старшие, и молодые Мордаевы всю жизнь сохраняли к Ивану Матвеевичу и его жене чувства глубокой благодарности.

Как это ни странно по теперешним временам, все были уверены, что никаких корыстных целей чета Смирновых не преследовала, когда брала на себя заботу о своих деревенских родственниках. Очевидно, так оно и было.

Ивана Матвеевича по русской простонародной традиции могли бы называть сокращенно «Матвеич», но в семье Мордаевых его называли еще короче – «Матвев». Это не было прозвищем, это было вполне уважительное обращение, и самому Матвеву это вполне нравилось. Так вот, Матвев в ответ на свои услуги семье для себя никогда ничего особенного не просил и не требовал. Говорили, что иногда он просто любил приехать в деревню, отдохнуть в родных местах. И тогда его принимали в семье как дорогого гостя, впрочем, как и всех, кто когда-либо приезжал в дом к Мордаевым.

Вспоминали забавный случай, произошедший уже в 30-е годы, перед войной. В это время в семье Мордаевых уже выросло следующее поколение молодых ребят – дети Ильи Алексеевича и Анны Ивановны (которая варила домашние сыры): три сына-подростка – Василий, Петр и Константин, дочь Нина и совсем еще небольшой мальчик Витя.

Матвев, который в те годы был уже, наверное, стариком, не древним, но все-таки стариком, приехал из Питера в Едимоново и привез с собой две пустых деревянных бочки, чтобы в деревне набрать грибов, насолить их, наполнить ими бочки и с двумя бочками соленых грибов вернуться в Питер. Разумеется, в собирании грибов он рассчитывал на помощь ребят Мордаевых, потому что для того, чтобы наполнить солеными грибами две бочки, грибов требуется огромное количество. Старику одному собрать столько грибов явно было бы не под силу. Ребята с удовольствием взялись ему помогать, собственно, все шло как обычно, ничего примечательного в этой истории никто бы не усмотрел, и историю эту никто бы спустя сорок лет не вспомнил.

Но этот случай запомнился тем, что в этот раз старик Матвев решил сам поучаствовать в собирании грибов и однажды один самостоятельно отправился в лес. Видимо, когда он уходил из дома, никто не сообразил, какие могут быть последствия, или просто все были заняты своими делами, и никто не видел, как он ушел. Наступил вечер, а старика дома нет. Куда делся? За грибами пошел. Для тех, кто не знает, следует сказать, что деревня Едимоново окружена лесами с трех сторон, с четвертой стороны – Волга. И леса за Едимоновым тянутся на многие десятки километров вокруг. Как искать в таких лесах старика Матвева? Что делать? Ночь наступает, а его все нет. Отец семейства Илья Алексеевич, примерно прикинув, в какую сторону мог податься старик, вместе с сыновьями пошел ночью в лес. Хорошо, что ребята были молодые, веселые, им все – развлечение. Ходили-ходили по темному лесу, кричали-кричали, потом сообразили, что старик-то может быть и глухой. Расстроились, конечно, боялись самого худшего. Вернулись домой, а наутро пораньше опять пошли в лес. И видят – сидит Матвев посреди полянки на пеньке, чуть живой, всю ночь просидел, замерз. Тут его и нашли. Он, оказывается, заблудился, понял, что ему самому из леса не выйти, сел на пенек, помирать приготовился.

Эту историю рассказывал дядя Костя – непосредственный участник всех событий. Он рассказывал весело, смеясь, как забавный случай. Действительно, все хорошо кончилось. Не бросили старика, не поленились искать – и нашли, слава Богу, молодцы, спасли человека.

Но меня, когда я слушала эту историю, потрясло в ней другое. Как старик вез из Питера в деревню две большие деревянные бочки? И как он повез их обратно полными соленых грибов? Представьте: вы едете из Петербурга на поезде до Твери, с вами две бочки. Вы выходите из поезда на вокзале в Твери, за вами выгружают две бочки. Вы нанимаете извозчика до села Мелково, которое находится на дороге Москва-Санкт-Петербург. От Твери до Мелкова примерно 35 километров. Какой должна быть телега, чтобы вы могли проехать на ней 35 километров и каким-то образом еще придерживать рядом с собой две деревянные бочки? А как иначе? Вряд ли в 30-е годы в Твери на вокзале можно было легко нанять грузовик. Да и откуда у старика деньги на грузовик? Дальше надо переезжать через Волгу на лодке. Ну, это еще, предположим, кое-как можно себе представить. А как обратно проделать тот же самый путь, но уже с бочками, полными соленых грибов? Когда я слушала эту историю про Матвева, я пыталась вообразить себе, как это все должно было происходить. И не могла. И сейчас представляю с большим трудом. Вам, например, нужны были бы соленые грибы, добытые такими трудами? А ведь были люди, для которых такая экспедиция была обычным делом – с грибами-то зимовать лучше, чем без грибов. Ведь семья, кормить нужно. Люди трудов не жалели.

Кстати, у нас сохранилась довольно хорошая фотография Матвева с женой и дочерьми. Судя по тому, как одеты барышни, фотография, видимо, была сделана до революции. Семья снималась в фотоателье, карточку наклеили на паспарту и подарили родным на память. Основательный человек – он во всем виден.

Глава 8. В «МАЛЬЧИКАХ»

Итак, дети Алексея Яковлевича и Евдокии Павловны Мордаевых: Дмитрий, Екатерина, Анна и Илья, каждый в свое время, отправлялись на работу в Петербург. Кстати, я не слышала, чтобы они говорили – Петербург, только – Петроград или Питер.

Мальчиков определяли работать «мальчиками». Было такое устоявшееся выражение «отдать в мальчики». О том, что представляла собой работа «в мальчиках», много написано в рассказах Чехова, в сборниках воспоминаний старых москвичей «Московская старина», «Ушедшая Москва», у Гиляровского в знаменитой книге «Москва и москвичи» и во многих других. Маленького помощника, работающего в лавке, в магазине или в мастерской, хозяева могли заставить делать все что угодно. «Мальчики» должны были не только помогать в торговле или в ремесле, но и убирать помещения лавки или мастерской, бегать за водкой и закуской для мастеровых, нянчить хозяйских младенцев, чистить, предположим, селедку (как в одном из рассказов Чехова) и так далее до бесконечности.

Кстати, у моей бабушки в речи сохранилось одно, видимо, очень старинное выражение, связанное с понятием «мальчики». Когда я, будучи здоровой и крепкой девочкой, бывало, заленюсь и прошу бабушку принести мне, например, книжку, кофточку, яблочко – то, что вполне могла бы, поднявшись с места, взять сама, бабушка мне говорила: «Семнадцать мальчиков!». Это означало: у тебя что, есть семнадцать мальчиков, чтобы они бежали и выполняли твои пустяковые просьбы? Нет мальчиков? Значит, поднимись, пойди и возьми сама все, что тебе нужно.

Детей отдавали «в мальчики» очень рано – в 10-11 лет. Мальчики работали в большинстве случаев только за еду, то есть денег за работу им не платили, но хозяин должен был мальчика кормить. Кормили, надо полагать, плохо, а иногда, наверное, и очень плохо. Об этом много написано авторами вышеупомянутых книг. Легко догадаться, что жизнь у мальчиков была очень тяжелой, а временами, я думаю, просто мучительной. Но зато, живя и работая в течение нескольких лет в лавке, в магазине или в какой-то мастерской, мальчик выучивался ремеслу, получал профессию, постигал законы и правила жизни в городе. Хозяин, в принципе, брал на себя обязательства мальчика учить. Но кто мог проверить – учит или не учит? Поэтому, видимо, успехи зависели, главным образом, от того, насколько сам подросток был сообразителен и сметлив, насколько ему самому удавалось «ухватить» суть работы, которой ему впредь предстояло зарабатывать себе на жизнь.

Если мальчик был достаточно умен, терпелив и старателен, то через несколько лет работы и «учебы» в ремесленной мастерской он становился подмастерьем, затем мастером. Самые способные и удачливые открывали свои мастерские, становились хозяевами, предпринимателями. Если мальчик служил по торговой части, не был слишком большим простаком или слишком наглым воришкой, со временем он мог рассчитывать на должность приказчика в магазине. Это примерно то же, что сейчас менеджер. Далее карьера развивалась в соответствии с масштабами торговли. Разумеется, при благоприятных обстоятельствах, постигнув секреты торгового дела, молодой удалец открывал свой магазин или сеть магазинов и т.д.

Судя по литературе 19-го века, через жестокую школу «мальчиков» прошли десятки, а может быть, и сотни тысяч деревенских подростков. Многие из них с годами превратились в настоящих городских жителей, стали мастерами в городских профессиях.

Надо полагать, именно из среды «мальчиков» вырос и российский рабочий класс, и значительная часть купечества. А дети бывших «мальчиков», если имели возможность учиться, уже пополняли ряды разночинной интеллигенции.

Мой родной дед, мамин отец, Иван Васильевич Смолин так же, как и сыновья Мордаевых, был отдан из деревни «в мальчики» в возрасте 10 лет. Но не в Петербург, как Мордаевы, а в Москву. И всю жизнь прожил в Москве, прошел весь нелегкий путь от «мальчика» до настоящего мастера своего дела, стал настоящим москвичом. И никакой другой жизни, кроме московской, практически не знал. Но о нем, следуя хронологии повествования, логично будет рассказать немного позже.

Глава 9. ПЕТРОГРАД

Дмитрий, старший сын стариков Мордаевых, уехал в Питер первым. Его определили работать в пекарню. Вероятно, у него все сложилось, в принципе, неплохо, потому что в родную деревню после отъезда он приезжал всего несколько раз, да и то только поначалу. Говорили, что в годы, предшествующие революции, он приезжал, рассказывал, что живет хорошо, специализируется на изготовлении баранок, сушек и бубликов, намекал, что примкнул к какой-то политической партии, но не к партии большевиков, принимал участие в демонстрациях. Женат не был. Позже, мне кажется, никто ничего о нем больше не слышал.

Девочки, Катя и Нюша, отправлялись в Петроград значительно позже, примерно в 15-16 лет. Та и другая в течение нескольких лет работали, как бабушка говорила, «в услужении» в состоятельных семьях.

Казалось бы, слова «работать в услужении» должны были бы восприниматься мною, советской девочкой, с некоторой долей негатива, но этого не было, поскольку никаких неприятных историй, связанных с этой работой, бабушка мне не рассказывала. Наоборот, мне казалось, что редкие воспоминания об этом периоде жизни доставляют бабушке удовольствие. Позже я поняла, что молодые годы, прожитые в Петрограде, возможно, были действительно самыми легкими и безмятежными в ее многотрудной жизни. Кроме того, в Петрограде деревенская девушка Катя получила возможность увидеть другую жизнь, отличную от крестьянской, погрузиться в другую среду, близко познакомиться с совсем другими – образованными – людьми, пожить рядом с ними, в определенном смысле усвоить их образ жизни. Полагаю, что этот период стал для бабушки следующим этапом ее «образования», поскольку знания, полученные за годы жизни в Петрограде, также не были для нее случайными. Она восприняла их с удовольствием, превратила в свою собственную систему ценностей и пользовалась этой системой ценностей на протяжении всей своей жизни.

Понятие «работать в услужении» мне пришлось вспомнить, читая роман Б. Пастернака «Доктор Живаго». В романе описывается сцена в гостинице, где один из героев романа пытался покончить жизнь самоубийством. Попытка самоубийства не удалась, вызвали доктора, в гостиничном номере суета, служащие гостиницы бегают, выполняют поручения доктора, сами в ужасе, но стараются изо всех сил, понимают, что выполняют важную, необходимую работу, заботясь и о спасении жизни человека, и о сохранении престижа гостиницы. В номер заходит герой романа, в данном случае человек посторонний, он видит переполох и спрашивает кого-то из персонала гостиницы: «Что вы делаете?». Тот ему с большим достоинством отвечает: «Услужаем!». При этом подразумевается, что, дескать, шли бы вы, барин, своей дорогой, нам не до вас, мы тут делом занимаемся, а вы без толку ходите, любопытствуете. И сам исполнен сдержанной гордости перед случайным человеком за то, что он, находясь при своей должности, здесь так нужен, и без него никак. Эта сцена в романе происходит в начале 20-го века. Из этого можно заключить, что в те времена «услужение» вовсе не считалось работой низкого сорта, а наоборот, видимо, полагали, что для того, чтобы на должном уровне «услужать», тоже требуются и знания, и умение, и такой работой гордились. Впрочем, это всего лишь мое толкование сцены из романа, но я думаю, что в принципе именно так и было.

Глава 10. В СЕМЬЕ ИНЖЕНЕРА

Катя Мордаева, будущая моя бабушка, в Петрограде работала в семье инженера. По ее рассказам мы можем составить представление о том, как до революции 1917 года жили люди, представляющие «техническую интеллигенцию». По меркам петербургской жизни, семья не была слишком богатой. Хозяин работал инженером на заводе, получал жалование (мы бы сейчас сказали – зарплату). Семья состояла из трех человек: муж, жена и дочка. Жили в хорошей наемной квартире, в большом каменном многоквартирном доме на Петроградской стороне.

В семье держали прислугу: кухарку (ходила за продуктами, готовила еду), горничную (убиралась в квартире, ухаживала за барыней) и молодую девушку, в обязанности которой входило обслуживание девочки-гимназистки. Третьим номером этой «команды» и была Катя, моя будущая бабушка. Эти три женщины жили в доме постоянно. Разумеется, при необходимости по распоряжению хозяйки все они помогали друг другу. Если ждали гостей, то хлопотали все – убирали комнаты, бегали в лавочки, помогали на кухне, накрывали столы. Кроме того, один – два раза в неделю приходила прачка, которая стирала все белье, что накопилось в семье (никто кроме нее не стирал). И еще при доме работал, очевидно, штатный истопник, который приходил ежедневно, приносил дрова, топил все печи в этом большом доме, следил за состоянием печей, дымоходов и т.д. Кроме него никто до печей не касался, в этом не было необходимости.

Должность, которую исполняла молодая девушка из тверской деревни, вероятно, называлась «няня», хотя точно я этого не знаю, это слово как-то не звучало. Когда Катя начинала работать в семье, девочке, дочке инженера, было примерно 8-9 лет. Очевидно, работой няни Кати хозяева были довольны, потому что моя будущая бабушка жила в семье инженера в течение нескольких лет и, таким образом, девочка практически выросла на ее руках. Девочку звали Анна, Анечка, по-домашнему – Нюрочка. Видимо, девочка была хорошо воспитанная, милая и ласковая. Можно представить, как няня Катя любила эту девочку, если через много лет она назвала ее именем свою дочь. Вероятно, поэтому мою маму в семье с детства называли Нюрочкой, и всем это очень нравилось.

Хозяйская дочка Нюрочка была гимназисткой начальных классов. В обязанности няни Кати входило все, что касалось ухода за девочкой: утром ее нужно было разбудить, помочь ей умыться, причесать ей волосы и заплести косы, проследить, чтобы она позавтракала, привести в полный порядок ее гимназическую форму – платьице и фартук, помочь ей одеться и проводить в гимназию. После занятий в гимназии няня Катя встречала Нюрочку, приводила домой, кормила обедом, сопровождала ее на прогулках, провожала в гости к подружкам и т.д. В обязанности няни также входили заботы о состоянии одежды девочки: пальтишки, шапочки, пелеринки, платочки, ленточки – все должно было быть в идеальном состоянии, почищено, поглажено, подшито. Думаю, что такая работа доставляла молодой и старательной деревенской девушке большое удовольствие. Кроме того, благодаря этой работе моя будущая бабушка приобрела знания и навыки, которые во многом впоследствии сформировали образ жизни всей нашей семьи.

Знания и умения, приобретенные бабушкой за годы жизни в Петербурге, впоследствии во многом составляли основу практической жизни нашей семьи. Это проявлялось, прежде всего, в самом порядке жизни. Бабушка твердо знала, как нужно строить, например, систему питания в семье, как часто необходимо убирать комнаты, менять постельное белье, как стирать белье – обязательно подсинивать, крахмалить и т.д. Как нужно ухаживать за мужчиной – главой семьи, чтобы он всегда был в порядке, чтобы на работу всегда уходил сытый, чистый и аккуратный, и при этом чтобы он никогда не забывал о чувстве ответственности перед семьей, чтобы десять раз подумал, прежде чем, например, решиться выпить с друзьями по дороге с работы домой.

Все эти «теоретические основы» семейной жизни бабушка старалась передать своим дочерям, и они в своих семьях стремились придерживаться этих основ. Наступила очередь внучек – и внучки, по мере сил, стараются не растерять семейных традиций.

Разумеется, бабушка очень хорошо готовила, причем разнообразие блюд было необыкновенно велико. Она, в отличие от многих других наших родных и знакомых, хорошо знала, как правильно накрыть на стол, какие скатерти, какую посуду следует иметь в доме. Например, в конце 30-х годов, когда в семье уж точно не было ни одной лишней копейки, она – чрезвычайно бережливый человек – по случаю купила огромное овальное блюдо для заливной рыбы. Очевидно, она прекрасно понимала, что такое блюдо – нужная вещь в доме. И действительно, почти каждый праздник она готовила заливную рыбу, и это блюдо с рыбой в течение многих лет в Новый год, 1 мая, 8 марта, 7 ноября, в дни рождения и т.д. украшало семейный стол. Если не готовили рыбу, бабушка обязательно пекла пироги. И тогда блюдо также красовалось на столе, полное пирогов. То есть, казалось бы, вещь утилитарного назначения, совершенно не обязательная в скромной пролетарской семье, а всегда была в ходу, не простаивала в шкафу понапрасну. В те же годы были куплены две большие стеклянные вазы для фруктов. Подобных примеров можно привести множество. Думаю, что далее в моих записках мне не раз придется возвращаться к теме необыкновенной осведомленности моей бабушки в практической делах семейной жизни.

Что касается собственно моего воспитания, то бабушка, как я понимаю, и здесь во всем старалась использовать опыт своей петербургской жизни. Разумеется, будучи первоклассницей, я не задавала себе вопроса, зачем бабушка каждое (каждое!) утро грела на плите маленький чугунный утюжок и обязательно (обязательно!) гладила две шелковые ленточки прежде, чем вплести их в мои косички.

Поскольку жили мы довольно тесно, утром гладить на столе не было никакой возможности – там завтракали. Так бабушка приспособилась гладить мои ленточки на стуле, благо был такой стул – единственный, привезенный из деревни, сделанный деревенским мастером. Стул имел совершенно ровное сиденье, как табуретка, но со спинкой, и гладить на нем было удобно.

Представьте: мои родители утром торопятся на работу, завтракают, одеваются. Тут же надо кормить завтраком меня, первоклассницу, надо заплетать мне косы, торопить меня, чтобы я не опоздала в школу. А бабушка здесь же греет утюжок, кладет на стул специальную подстилочку для глажения – гладилку, быстро гладит мои ленточки и только после этого вплетает их мне в косы.

Кстати, что это были за косы! Длинные по пояс, толстые, тяжелые, ровные по всей длине. Мне не раз приходилось слышать, как деревенские приятельницы моих бабушек говорили, глядя на меня: «Косы-то как полено!». Этот замечательный пример деревенской образной речи означает похвалу, комплимент. Такого в деревне зря не говорили. Разумеется, никакой моей заслуги в этом не было, я была ребенок. Это была заслуга моих бабушки и мамы, которые не жалели трудов и внимания, чтобы вырастить мне такие волосы и держать их в идеальном порядке. Но, между прочим, я думаю, что это также было продолжением традиций, воспринятых бабушкой в ее молодые годы. В будни волосы заплетали в две косы, заплетали с утра. Я целый день бегала, ходила в школу, занималась фигурным катанием, хореографией, гуляла, носилась по двору. И вечером перед сном мои косы были в таком же порядке, что и утром, расплетались с трудом. И были еще люди, которые, видя такие косы с шелковыми свежеотглаженными бантами на концах, понимали, что в этом и стиль, и шик, и знак качества, который не купишь в магазине и не приобретешь за неделю, например, как теперь говорят, в спа-салоне.

В третьем классе я стала пионеркой, и бабушка так же ежедневно вместе с ленточками стала гладить мой пионерский галстук. Спрашивается – зачем? Затем, чтобы девочка каждый день приходила в школу в безукоризненном виде. Таким понятиям выучили мою бабушку в юности, и потом она всю жизнь знала, что должно быть именно так, и не иначе. У нас в классе многие девочки носили косички, но таких пышных, всегда отглаженных бантов в косах не было ни у кого.

Для справки: в начале 60-х годов школьная форма у девочек состояла из коричневого шерстяного платья и фартучка. В будние дни следовало надевать черный фартук, в праздничные дни – белый. То же правило касалось и ленточек в косы. В будние дни рекомендовалось заплетать коричневые или черные ленточки, в праздники желательны были белые банты. Эта форма и эти правила полностью соответствовали традициям, существовавшим в российских женских гимназиях до революции 1917 года.

Кстати, могу привести еще один пример, характеризующий эмоциональную сторону работы молодых деревенских девушек в состоятельных петербургских семьях. Бабушкина младшая сестра Нюша так же, как и бабушка, работала няней в семье, где росла маленькая девочка-гимназистка. Видимо, няня Нюша была так добра и ласкова с девочкой, что маленькая гимназистка привязалась к ней так, как ребенок может привязаться только к самому близкому человеку. Тетя Нюша уже в старости не раз буквально со слезами на глазах вспоминала, как девочка встречала ее после какой-нибудь недолгой разлуки, например, после няниного краткого отпуска. Девочка бросалась ей на шею, крепко обнимала ее, целовала и говорила: «Нюшенька моя любимая приехала!». И родители девочки совершенно не были против такой любви ребенка к няне. Дальнейшая жизнь Нюши, Анны Алексеевны Мордаевой, в замужестве Ломаковой, сложилась так, что, видимо, такие минуты общения с маленькой гимназисткой были самыми светлыми и счастливыми ее воспоминаниями. Она прожила долгую жизнь. У нее была семья – муж, дети, шестеро внуков, но вряд ли кто-нибудь из них когда-нибудь хоть раз проявил к ней такую же любовь и нежность.

Глава 11. ИЛЬЯ ЖЕНИЛСЯ

Средний брат бабушки Илья Алексеевич, Илюша, как и старшие дети Мордаевых, когда пришло время, был отправлен в Петроград и определен работать «мальчиком». Его городская жизнь продолжалась достаточно долго – почти десять лет – и окончилась с началом Первой мировой войны, в 1914 году. Когда наши старики вспоминали тот период времени, они называли ту войну иначе – Империалистическая или Германская. Видимо, название «Первая мировая» утвердилось значительно позже.

Илью призвали в армию. Известно, что он служил на Кавказе и находился в войсках до самого конца «германской» войны. В фотоальбоме, хранившемся в семье деда в Едимонове, имелось несколько фотографий, на которых он был снят в форме и фуражке солдата царской армии, в кругу армейских друзей. Никогда никакого слуха не было о том, что Илья Мордаев принимал участие в Гражданской войне. Могу предположить, что, будучи человеком умным и сметливым, Илья Алексеевич приложил все усилия к тому, чтобы остаться в стороне от политических баталий.

В 1917 году, демобилизовавшись из армии, Илья приехал к родителям в Едимоново. Ему очень хотелось вернуться в Петроград, и он собирался это сделать. Видимо, до войны ему удалось вполне хорошо адаптироваться к городской жизни, и он полагал, что в городе у него имеются неплохие перспективы. Однако время было неспокойное, голодное, и он счел за благо пока пожить в деревне. Планов жениться в деревне он не строил. Но молодость есть молодость, и у него случился роман с девушкой Нюшей, Анной Враловой, такой же, как и он, коренной жительницей Едимонова. В семейном фотоальбоме Мордаевых долго хранилась большая общая фотография детей – участников церковного хора местной церкви. На этой фотографии в числе других хористов можно было увидеть и Нюшу Вралову – хорошенькая девочка, нежное милое личико. Деревенские дети на старых фотографиях не всегда выглядели красивыми. А Нюша – красивенькая как кукла, большие глаза подняты к небу, маленький носик, ротик бантиком. В общем, Илья, видимо, влюбился, и его вполне можно понять.

Весной 1919 года (как говорили, «великим постом») у Ильи и Нюши родился сын Василий. Молодые родители еще не были повенчаны. Строгий Алексей Яковлевич, отец Ильи, был очень недоволен, по тем временам считалось, что таких вольностей себе позволять нельзя. Сначала женись. И девушка, конечно, в глазах старших выглядела не лучшим образом. История грозила обернуться скандалом. Но мать Ильи Евдокия Павловна отнеслась к делу с пониманием. Конечно, сильно ругала и сына, и Нюшу, совестилась перед соседями. Боялась гнева мужа, но со своей стороны решила, что нечего раздувать скандал, надо их скорее женить. И дело кончили миром. Таким образом, Илья Алексеевич оказался женатым человеком. Мысль о том, чтобы ехать жить в Петроград, пришлось оставить. И дальше семейная жизнь потекла своим чередом. Молодая семья устроилась жить в доме старших Мордаевых. Вслед за Василием у них родились еще подряд два сына, Петр и Константин, потом дочь Нина, последним в их семье в начале 30-годов родился сын Виктор. Все сыновья были как на подбор – статные синеглазые молодцы, а дочь Нина выросла настоящей красавицей.

Илья Алексеевич и Анна Ивановна прожили вместе 60 лет.

Глава 12. «…НЕ ВЕК ДЕВИЦЕ ВЕКОВАТЬ…»

Можно предположить, что изменения в петербургской жизни, связанные с приближающейся революцией 1917 года, заставили и мою будущую бабушку Екатерину Алексеевну, Катю, уехать из Петербурга. Вернувшись в Едимоново, в родительскую семью, она со всей своей старательностью и ответственностью вновь взялась за крестьянскую работу.

Однако, как сказано у Пушкина в одной из его прекрасных поэм: «Не век кукушке куковать, не век девице вековать. Пора гнездо устроить, чтоб детушек покоить». Мне кажется, эти слова наилучшим образом описывают жизненную ситуацию, которая рано или поздно наступает в жизни каждой девушки.

Пришла пора и Кате выходить замуж, начинать жить своим домом. В 1916 году ей было 24 года. Для деревенской невесты это был уже достаточно поздний возраст. Она с детских лет тяжело работала и прекрасно знала, что выйти замуж и завести свою семью – это не значит открыть двери в рай. Наоборот, это значит взять на себя еще более тяжелый «хомут» обязанностей, трудов и забот по сравнению с тем, что приходилось «тащить», живя в родительском доме. И, видимо, была к этому готова.

В соседней с Едимоновым деревне Трясцыно жила семья Смолиных. Главой семьи был давно овдовевший старик Василий Осипович. Старший сын Василия Осиповича Иван Васильевич, мой будущий дед, как я уже говорила выше, с раннего возраста жил в Москве и деревенским жителем практически давно не был. Но в свое время его женили в деревне, и в Трясцыне у него жила семья – жена и трое детей. Когда его младшей дочке Тоне не было еще и трех лет, жена умерла от туберкулеза. Иван остался вдовцом, дети лишились матери.

Никто не знает истории знакомства моих бабушки и дедушки, но, судя по всему, их просто сосватали, «сговорили». Можно предположить, что у Ивана Васильевича выбора-то особенно не было – какая женщина пойдет замуж на троих чужих детей? Но что заставило Катю согласиться взять на себя такую тяжелую ношу? Об этом мы можем только догадываться. Вполне возможно, что лучших перспектив не предвиделось. Но вся их дальнейшая долгая совместная жизнь показала, что, очевидно, дело было не только в этом. Все, кто знал семью Смолиных, видели, что между Иваном Васильевичем и его женой Екатериной Алексеевной всегда были очень хорошие, теплые и уважительные отношения. В те годы не принято было говорить о любви, тем более, когда речь шла о пожилых людях. Но близкие родные не раз говорили, что Иван Васильевич и Екатерина Алексеевна, очевидно, просто и верно любили друг друга, поэтому и удалось им прожить всю жизнь в мире и согласии.

Взаимное уважение, доброта и забота всегда присутствовали в их семье, и это прекрасно чувствовали их дети и многочисленные родственники. Рассказывали, что когда дед умер в 1951 году, бабушка, к удивлению многих родственников, просто, как говорят, «убивалась» по нему. Ее буквально в полубессознательном состоянии уводили от его гроба. И это несмотря на то, что он перед смертью долго и тяжело болел, несколько лет лежал не вставая. У него было сердечное заболевание – сильнейшая стенокардия.

Дед был 1881 года рождения, старше бабушки на 11 лет.

Глава 13. ПОЛОСА БЕД

Итак, моя будущая бабушка Екатерина Алексеевна вышла замуж в 1916 году. Сразу получила на руки троих детей от первого брака мужа: Раю (Ираиду) 11 лет, Тоню (Антонину) 3 лет и мальчика Леню, который был младше Раи, но старше Тони. Леня несколько лет прожил в семье, о нем нередко вспоминали и бабушка, и Тоня, он, видимо, был ласковым, мирным и спокойным мальчиком, но умер в подростковом возрасте от туберкулеза, как и его мать.

Иван Васильевич постоянно жил и работал в Москве, в деревню приезжал наездами. А его молодая жена Екатерина с детьми жила в деревне Трясцино, в доме свекора, Василия Осиповича Смолина. Дом был поделен на две части. Одна половина дома была отдана семье старшего сына, Ивана Васильевича, в другой половине дома жил сам старик Смолин вместе с семьей младшего сына Александра. Александр Васильевич так же, как и его старший брат, работал где-то далеко от дома и в деревне бывал редко. Его жена Анна Степановна по каким-то причинам, я думаю, прежде всего, по причине своего поганого характера, сразу заняла по отношению к Екатерине, моей будущей бабушке, резко враждебную позицию. Возможно, она претендовала на роль единственной хозяйки дома, а тут вдруг у нее появилась конкурентка. Впрочем, не будем разбирать, что было в голове у этой злой и бессовестной женщины. Факт заключается в том, что она сумела превратить жизнь Екатерины в настоящий кошмар.

Первые годы самостоятельной семейной жизни, прожитые в доме свекора, вероятно, были самыми тяжелыми для молодой женщины, тяжелыми с точки зрения внутреннего душевного состояния. Работы она не боялась, и обиходить троих детей для нее, наверное, не составляло слишком большой проблемы. Но наступила полоса бед. Самостоятельная жизнь началась с трагедии. Катя родила своего первого ребенка – дочку.

Трудно описать, как бабушка в принципе относилась к детям. Сказать, что она любила детей – значит, не сказать ничего. Я думаю, что в душе она считала всех детей кем-то вроде ангелов, восхищалась их чистотой и нежностью и полагала своим святым долгом их защищать от всего, что могло представлять для них, ангелов, хоть какую-то опасность. Видимо, в ее многотрудной жизни было очень мало источников радости, а дети для доброй и сердечной женщины – всегда радость, всегда чудо. Будучи человеком сурового и строгого воспитания, она не говорила лишних слов, не расточала ласк, но всегда, когда требовалось, бросалась на помощь ребенку страстно и безоглядно. Можно представить, какую бурю чувств вызвало в молодой женщине рождение первенца.

В те же дни вторая невестка Смолиных, Анна, живущая в другой половине дома, тоже родила ребенка – мальчика. Отношения между молодыми женщинами в тот момент, вероятно, были еще вполне нормальными, или их на время сблизили общая радость, общие интересы. Так или иначе, Катя была счастлива, атмосфера в доме была радостной и спокойной. Младенцы, мальчик и девочка, родившиеся примерно в одно и то же время, подрастали, им было уже почти по году. Бабушка рассказывала, что им во дворе на траве расстилали одеяла, они играли на одеялах, возились, ползали, а взрослые любовались ими.

В это лето в деревне среди детей началась эпидемия скарлатины. Приближался какой-то церковный праздник. Все собирались идти в церковь, стоять праздничную службу, причащаться и причащать детей. Причащаться – это значит получать из рук священника ложечку специального церковного вина. Подавая причастие, священник зачерпывает вино ложечкой и каждому, кто хочет получить причастие, подносит ложечку к губам. Таким образом, все, кто приходит на причастие, касаются губами одной и той же ложки. Понятно, что при этом весьма велика опасность распространения какой-либо инфекции. Для взрослого человека опасность заразиться, возможно, минимальна. Но в ситуации, когда известно, что в деревне ходит такая опасная болезнь, конечно, причащать здоровых детей не следовало. Кто-то и говорил об этом молодым матерям, но, как вспоминала бабушка, она подумала – не может быть, чтобы Бог допустил ребенку заразиться во время причастия. И обе женщины, Екатерина и Анна, понесли детей к причастию. Дети заразились скарлатиной, тут же заболели и через несколько дней оба младенца умерли.

Бабушка в разговорах со мной вспоминала эту историю всего один или два раза. Я была ребенком и приходила в ужас, когда представляла себе этих детишек, сначала весело играющих на травке, а потом вдруг умерших. Но помню, что когда бабушка начинала говорить об этом, она произносила несколько слов и замолкала, как будто начинала вспоминать и уже ничего не хотела говорить вслух, «уходила в себя» и потом, через несколько минут молчания, говорила со мной уже на совершенно другие темы. Думаю, что от этого первого страшного удара ей не удалось оправиться даже в старости. Кстати, это событие, очевидно, впервые серьезно пошатнуло ее веру в то, что Бог есть.

Глава 14. С РЕБЕНКОМ В БОЛЬНИЦЕ

В 1919 году у Екатерины родился второй ребенок – мальчик Костя. Наконец-то ее страстная душа обрела свой собственный, только ей принадлежащий объект любви, заботы и восхищения. Но и этот подарок судьбы дался ей не даром – мальчик родился с «заячьей губой». Это такой дефект в строении рта и носа, который в самом раннем возрасте обычно исправляют хирургическим путем, губку ребенка зашивают, и потом на ней остается всего лишь маленький шрамик. Это сейчас легко сказать, а каково было решить эту проблему в 20-е годы, в глухой деревне, молодой женщине, у которой кроме малыша на руках еще трое детей и большое хозяйство? Думаю, мы не можем себе представить, каких страданий стоило бабушке все это пережить и преодолеть. Но она сделала все, что требовалось.

Ребенок был совсем маленький, и чтобы сделать ему операцию, матери необходимо было лечь в больницу вместе с ним, чтобы кормить его и ухаживать за ним в процессе лечения. Медицинское учреждение, в котором лечили мальчика, находилось в Корчеве. Что представляла из себя больница в уездном городишке в первые послереволюционные годы, лучше не говорить. Но, тем не менее, даже в тех условиях врачи сделали для ребенка все, что требовалось. Губку зашили, все зажило так, как надо, младенца там не простудили, ничем не заразили. Проблема была решена своевременно, и о ней потом больше не вспоминали. Но иногда бабушка вскользь рассказывала, что в этой больнице ей, как и другим матерям, в течение нескольких дней, может быть, неделю, сколько требовалось для лечения ребенка, приходилось жить совершенно без всякой еды. Детям еще кое-какое питание полагалось, может быть, варили какую-нибудь кашу. Но для матерей не было предусмотрено ничего, время было голодное. Сельские жители сами перебивались кое-как. Но женщинам, которые находились в больнице с детьми, при том, что в деревнях у всех оставались семьи и дети, не приходилось ждать, что какую-то еду им принесут из дома. И персонал больницы, зная, что женщины голодают, мог предложить им только одно – картофельный крахмал, чтобы варить из него кисель. Разумеется, ни ягод, ни сахара для киселя взять было негде. И матери больных деток варили для себя кисель из крахмала и воды и ели его, и это помогало им продержаться столько дней, сколько было нужно, чтобы врачи могли вылечить их детей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.