Против всех
Рашит Сайфутдинов

Все персонажи, названия, места действия и события являются вымышленными, а любые совпадения случайны

© Рашит Сайфутдинов, 2023

ISBN 978-5-0059-6731-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Против всех

Пролог

И кто сказал, что я на это способен?

Вот Шура Скат, он способный малый. Не чокнулся, когда узнал правду о теневом, потустороннем мире вурдалаков и вампиров. Даже организацию сколотил. Столько жизней спас. Воинов воспитал. Не сам лично, но в его команде есть воины гораздо лучше меня. Ник Скворцов, например. Или Янка Мать. Уж не знаю, с фига ли Мать… Не старше меня, детей нет, замужем не была… Да и ладно. Вон, Серега Антиупырь. Ну тот, что Мясника замочил. Фактически с обездвиженными руками. А? Как вам такое? А ведь Мясник – это злыдень среди монстров. Маньячила безжалостный. И очень резкий в бою – на такого только с отрядом идти. Но никак не в одиночку, как Серега. Антиупырь, одним словом. Мастер своего дела.

Ну а я?

На первой в жизни операции меня чуть не замочили. Мало того – чуть не замочили полкоманды. Из-за меня. Я не особо способный. Каждый день, с утра почти до ночи, меня тренируют, наставляют, мутузят, снова тренируют. А толку? Я все равно чувствую, что на серьезную операцию по обезвреживанию нечисти не готов.

И что не так со мной?

Вот взять парнишку, которого год назад спасли и завербовали. Вроде дрищ нескладный, а и тот – уже на что-то годится. Быстро учится и все схватывает на лету. Злющий, как голодная собака – но это и понятно. Огонь. Тут нужен огонь, чтобы бороться и давать отпор врагу. Врагу человечества. Человечества, которое, мать его, дрыхнет в неведении. Закрывает глаза на факты. Не верит в то, что чудовища-то рядом…

Наивные, полагают, что средневековье и темные времена прошли. А вместе с ними исчезли и твари, что охотятся в темноте. Твари, чьи клыки и когти страшнее, чем у обычных хищников. Мерзкие и кровожадные твари. Разумные и полуразумные. И тупо безмозглые, живущие на инстинкте жрать и убивать.

Кладбищенские упыри – низший уровень, как говорим мы. Вот что это такое? Да это, бля, самая мерзкая, кошмарная, подлючая и неубиваемая штука, с которой я сталкивался. Всегда – всегда! – смертельная. Я каким-то чудом стал исключением, но… Сколько людей, которые даже не подозревали ничегошеньки, не знали об этой опасности… стали жертвами этого безмозглого, совершенно неразумного, но жутко опасного и первобытно-смертоносного порождения тьмы? Именно тьмы… Не могла ведь мать-природа сделать такое сама, по естественному отбору? Тут явно что-то стороннее вмешалось. Сторонне, темное и могучее.

В тот день я наконец-то, с две тысячи пятисотой, наверное, попытки, но уговорил Шуру Ската отпустить меня. Куда-нибудь. До жути достал этот непрерывный карантин. Я был изможден физически. И морально тоже. Из меня выколачивали дурь и делали воина. Но такой шаолинь как-то не помогал мне, в отличие от остальных. Нужен перерыв. Глоток жизни. Настоящей жизни. Пусть даже после пережитого – это всего лишь иллюзия. Нормальная жизнь – это ширма. Ширма, за которой прячется мрак. Но правда так осточертела, что я готов был на все, чтобы хоть ненадолго ее забыть.

– Что ж… – сдался в итоге Скат, включив свой дзен в башке. Честно, иногда он поражал спокойствием и пофигизмом. А иногда – упертостью долбанутого барана, который добивается своего любыми путями. Странный он. Но такой, какой есть. И даже когда он сдавался, а упертость превращалась в спокойствие, это все равно означало победу. Его победу. – Ты уверен?

– Да. – Но победу сейчас чувствовал я.

– Точно?

– Абсолютно.

– И ты хочешь умотать в глухую деревню, чтобы немного прийти в себя?

– Да.

– А ты в курсе, что от правды не убежишь?

– Скат, мы тысячу раз уже это обсуждали. От себя не убежишь. Я слишком слаб. Мне надо быть здесь. Мне надо укреплять тело и дух. Мне нужно учиться бить врага. Я должен стать воином, чтобы выжить. Это моя судьба. По-другому никак. И бла-бла-бла… Но. Я не готов.

– Да, ты не готов, – подтвердил Скат.

– Бляха-муха… Я реально не готов!

Шура усмехнулся и кивнул.

– Но я серьезно.

Он снова кивнул.

– Ты зануда, Шур.

– Знаю. Но это правда. А она бывает занудной…

– И страшной, жуткой, выворачивающей… Я все это слышал. И каждый день слышу! Черт, дружище, мне надо просто отвлечься… Сменить эту рутину на что-нибудь. И раз уж мне нельзя выходить в город открыто, так дай мне хотя бы залечь на дно там, где людей почти и нет, где все тихо. На недельку. Всего на одну неделю.

Скат посмотрел на меня странно. И снова кивнул.

– Хорошо. Вали. Но возвращайся живым. Ты нам нужен.

– Договорились.

Три степени паранойи

И вот я в той самой глухой деревеньке на краю света. Три улицы с обычными, порой неказистыми домиками. Кое-где люди обустроились прилично, даже построили коттеджики. На краю деревни – леса, овраги, опять леса… И тихая, размеренная жизнь. И дом мой – на отшибе.

Здесь у меня уже давно стоял неплохой домишка, куда я не наведывался невесть сколько. Крепкий, ухоженный, потому что на время моего отсутствия здесь жил Степаныч – мой давний кореш и заодно двоюродный брат. Старше меня на несколько лет, хозяйственный, но одинокий. И потому роль человека, который бы умело и надежно следил за домом, ему подходила.

Когда я некоторое время назад дал ему задание поставить мощную, непрошибаемую, надежную дверь, да еще дополнительно укрепить ее, и вдобавок защитить окна внутренними ставнями и решетками… Степаныч сильно удивился. Но сделал все как надо. В этот раз я привез с собой кое-какие приспособления, от которых братан наверняка бы покрутил у виска. Поэтому я показал ему далеко не все. Пока я тут, я ему втолкую все как есть. И куда пропал, и как выжил, и почему никому нельзя говорить, что я жив. Пусть считают пропавшим без вести, как ни горько это для близких. Брат тайны хранить умеет, и на странности реагирует терпимо.

– Ну, за приезд, брат, – он поднял рюмку с самогоном. Чокнулись, выпили. Крепкий, зараза. Пробирает до костей. Я давно не употреблял алкоголь. Непривычный. Да и Скат такое строго запрещает. Но закусывать не стал. Только мотнул головой:

– Уууххххх!

Степаныч посмотрел на меня с усмешкой.

– Молодца, не все вы там городские слабаки.

Сам он закусывал, не стесняясь. Стол накрыл хороший, отменный, без полуфабрикатов и всякой хрени, к которой я привык в городе. А внутри потеплело, и стало как-то лучше. Я вроде как начинал расслабляться.

– Ну, как ты там поживаешь, братишка? Рассказывай, что ли… Так давно не виделись, только все обещаешь объяснить да скрываешься, как уголовник. Натворил чего? Ууууууууу, бандюга, – он потрепал меня по плечу и рассмеялся.

Я вздохнул.

– Вовка… Вот ты почему Степаныч? – не в тему спросил я. – Отчество ведь у тебя другое.

– Да старая это история. Приклеилось как-то. Стереотипы из далекой молодости.

– Да ладно, так уж и далекой?

– Да вроде и не очень, а только жизнь потрепала. И годы нелегкие были, сам знаешь. Да и война эта гребаная, никому не нужная.

– С армейки ведь приклеилось?

– Да, с армейки. Но ты с чего спросил об этом? Тему меняешь.

– Нет, брат. Это вступительное слово. Нелегко мне рассказывать то, что хочу рассказать. Да и поверить в это трудно. Нереально. Понимаешь?

– Да ты всегда сказочником был, Андрюха. Вот и чудишь еще в последнее время. От кого обороняться собираешься? – Он взглядом красноречиво указал на мои пожитки и распакованные приспособления. – Пороги вон с серебряным вплавом заставил делать. Решетки с той же хренью. Распятия велел разместить, хоть не верил раньше ни в черта ни в бога…

– Как думаешь, зачем? – строго спросил я.

– От вампиров? – усмехнулся Степаныч.

– А что если… да?

– Тогда я тебе больше не наливаю, брат. Ты и так либо бухой, либо под наркотой, либо двинулся. – В его голосе гуляла беспечность. Но глаза смотрели уже серьезнее.

– Пожалуй, что и не надо больше. – Я уловил эту серьезность и поддерживал. Помолчал. – Я не тронулся. Нахожусь в здравом уме и трезвой памяти. И хочу, чтобы ты воспринял мой рассказ без шуток. Поверишь мне на слово, брат?

– А когда я тебе не верил? Рассказывай давай свой бред.

Ух, как я благодарен, что есть на свете хотя бы один такой вот свой, надежный человек…

И я начал нести бред. Бред, который является правдой.

– Тогда слушай. Долго рассказывать не буду, потому что надо нам с тобой дело доделать и дом укрепить. До ночи. Понимаешь?

– Нет. Но ты рассказывай.

– Так вот… Я потерялся три года назад. Внезапно. Бесследно. Несколько раз находили трупы, но то был не я.

Степаныч кивнул.

– Решили, что я просто пропал, потому что верных сведений не было. Я и на самом деле пропал. На меня было нападение. Сначала слежка, потом они напали. И чуть не убили.

– Кто – они?

Я внимательно посмотрел на него. Выдержал паузу. Потом заставил себя сказать, просто и ясно:

– Вампиры.

Степаныч промолчал. Переваривал. Потом кивнул.

– Не крути у виска, брат.

– Не кручу, как видишь. Так говоришь – в трезвом уме?

– Да. Я отдаю отчет каждому слову. Звучит как дичь редкостная. Но вампиры напали на меня в ту ночь. Сразу убивать не стали, оглушили и утащили в какое-то… логово. Там хотели принести в жертву. И чуть не принесли. Меня спасли.

– Так… и кто же тебя спас?

– У них своя организация. Они охотятся на вампиров. И если бы я не видел все своими глазами, брат, то не рассказывал бы тебе все это. Меня хотели принести в жертву. Жутко. Кроваво. Медленное расчленение заживо. Ты представляешь это?

– Нет.

– Но ты видывал жуткие вещи, что творит человек на войне.

– Видывал.

– Теперь смотри.

Я расстегнул толстовку до живота. Корявый, неровный, уже не открывающийся, но и не заживший до конца, рубцеватый шрам – тянется от груди, почти под шеей, до живота и ниже.

– Все показывать смысла нет. Как ты думаешь, что это?

Степаныч присвистнул.

– Да. Реально походит на попытку прирезать тебя. На очень серьезную попытку. Но с чего ты взял, что это вампиры, а не люди?

– Этого я тебе наглядно показать не могу. Но я все видел. Видел рожи этих нелюдей. Видел тварей, которые мутировали и которых они разводили, как более низшую касту. Это не люди, брат.

– Ну… тебя убивали. Медленно. Ты был не в себе. Привиделось?

– Нет, брат. Как ты думаешь, почему я пропал после всего этого? От кого скрывался?

– Ну, понятно, что от них.

– Да. От них. И еще… я охотился на них.

– Охотился? Да тебе кукушку снесло, видимо.

– Да, охотился. С теми, кто меня спас. Я убивал этих тварей. Мы их убивали. И всегда – это были не люди. Человекообразные. И еще были не похожие на человека – упыри, словом.

Степаныч помотал головой. Открыл рот, хотел сказать – хрень полнейшая. Но не сказал. Махнул рукой. Я продолжил.

– Я мстил. Не очень умело. Кое-чему меня научили, чтобы умел выживать. Но не боец я, понимаешь?

– Это понимаю. Остальное – пока еще нет.

– Но ты веришь мне, брат?

– Верю. И ты скрывался, потому что эти твари не могли тебя отпустить так просто. Скрываешься до сих пор.

– Да.

– И почему ты тут тогда объявился?

– Это… Это трудно объяснить. Я долго бесился и пытался привыкнуть к новой жизни. Меня закрыли в этой их организации. Приютили, дали кров. Но по сути это была изоляция. Чтобы выжил. И стал сильнее.

– И ты… стал? Сильнее?

– Вроде как…

Степаныч помрачнел.

Я продолжал:

– Впутывать родных я не мог. Да и не давали мне выйти на связь. До поры до времени. И то – втихаря. Я держу связь только с тобой…

Я помолчал и сморщился, опустил взгляд. Потому что следующая мысль причинила физическую боль, как и всегда, когда посещала.

– Брат… Как там… Аришка?

Брат тоже выдержал паузу. Тяжелую, тягучую паузу. Мрачную. Потемнел как-то. Потом выдавил:

– Аришка? Да она до сих пор убивается по тебе, козел ты этакий. Даже не спрашивай про нее. Уехала она в итоге. Далеко, очень далеко. Чтобы тебя забыть. Но я знаю, что не забыла. Нет-нет да и осведомляется, что нового про тебя известно. Даже частное расследование оплатила. Но без толку. Я не рассказывал ничего и не выдал тебя. Хотя… я тоже козлина распоследняя и сволочь после этого…

Степаныч стал еще мрачнее и замолчал.

Козел – это еще мягко сказано. Я знал, что она меня искала. Но надеялся, что забудет. Отпустит. Надо было отпустить, а она… Упертая. Не отпускает. И не отпустит никогда, ни за что. И я ее не отпущу и не забуду. Хотя надо. Ради нее. Но я не могу забыть и отпустить. Потому что это – как оторвать руку. Или как разрезать тот самый незаживающий шрам, разрезать тупым ржавым ножом, им же распилить грудную клетку – и вырвать сердце…

Мы использовали все основные и остро необходимые приспособления, чтобы защититься. Не максимально. Но необходимо.

В первую очередь я заставил Степаныча надеть обереги. На шею, на руки и ноги. Серебро, чесночный экстракт, особые заклинания и руны, закреплено, сплавлено, на надежном креплении. Ручные и ножные – на ремнях. Когда протянул ему облегченный комплект из «кожи» для защиты груди и спины, он сказал:

– Паранойя.

Коротко и ясно. Но я возражать не стал. Пусть говорит что хочет. Пока не столкнется лицом к лицу с этой гадостью, не поймет. Но лучше ему не сталкиваться.

Степаныч служил в спецназе, участвовал в боевых операциях и долго был в горячих точках. Обезвреживал вредителей. Проливал кровь – свою и чужую. В подробности он не вдавался никогда, что, где и как. Он умел рассказывать все так, чтобы со стороны казалось, что все и так ясно. Служил, воевал, пороха понюхал. Травил военные истории, байки и анекдоты. Но самого страшного не выдавал. Умело все это скрывал от любопытных. И от меня скрывал тоже. Но то, что мужик он неубиваемый, это я знаю точно. Я тренировался дни напролет почти три года. Жестко. Дисциплинированно. Но знаю, что Степаныч меня – да и любого другого – уделает за секунду. Тем более, что ученик я плохой.

А брат умеет чуять опасность и готовиться к ней.

Поэтому, хоть и паранойя, но меня он слушается. Не совсем верит пока, чую это, но слушается.

– Теперь – дом. – Я тоже надел комплект «кожи». Обереги не снимаю уже который год, а тут ношу одежду, которая скрывает руки и шею. Обереги для дома повесили над входом и у окон. Вход в дом один. Черный блокирован, но и там мы его укрепили и защитили, как могли. Настало время ловушек.

– Реальная паранойя, – снова резюмировал Степаныч, когда мы закончили и принялись за ловушки и приспособления для двора и забора. Поставили, закрепили, замаскировали. Видя, что все серьезно, брат не стал подбирать название для третьей степени паранойи. Если я считаю, что нужна оборона – значит, нужна оборона.

Эта ночь была темной, как черное полотно. Непроглядной. Глухой. Тучи заволокли небо, ни звезд, ни луны, ни уличных фонарей, которых никогда и не было около моего дома – ничего. Только тьма.

В эту ночь не спится. Лезут в голову ненужные мысли и воспоминания. Зачем? Зачем именно сейчас? Не знаю. Все как всегда. Я хотел убежать. Но пока Скат прав – от себя и от правды не убежишь. Не так-то это просто. Но я все равно пробую. Здесь глухомань, никаких происшествий не было и нет. Вампиры не проявляются. Значит, я могу считать себя здесь… в безопасности. Могу ли? Не факт. Ведь не зря же я переполошил Степаныча и поставил защиту.

Все равно лучше, чем ничего. И хоть Степаныч не до конца во все это поверил, против вампиров он теперь не беззащитен. Сила силой. Навыки навыками. Но воевал-то он с людьми, а не с тварями. Тварями, которые гораздо гнуснее, коварнее и опаснее. И против которых обычное оружие и приемы не помогают. Надо усилиться. Нужна специальная защита. Иначе – дело дрянь.

Да, вампиров и упырей тут пока вроде нет. Любое подозрительное происшествие будет заметно, потому что все вокруг всех знают. И поползут слухи, начнется возня. Это в большом городе на пропавших похрену. Да, их ищут те, кому полагается. Но в городе с населением в несколько миллионов каждый день кого-то насилуют, убивают, похищают. Это обыденность. Здесь же все по-другому.

Но мне все равно не спится. Я думаю. И жду. Чего? Пока не совсем ясно, чего именно. Внутри шебуршит какое-то непонятное, тревожное чувство.

Впрочем, оно проявляет себя чуть ли не каждый день. Стоит ли сейчас обращать на это внимание? Может, нужно, как и планировал, просто забить на все, наслаждаться иллюзией нормальной жизни и осмыслить произошедшее? Не думать о будущем. И о прошлом тоже. Потому что именно эти мысли и заставили меня бежать и скрыться здесь.

Стало тихо и хорошо. Потому что она рядом. Снова рядом. И она все поняла. Простила. Снова захотелось жить.

Я тонул в этих бездонных, магически-зеленых глазах. Она улыбается. Нежно. Блаженно. Что-то шепчет – что? Никак не пойму. Слова вроде бы и близкие, понятные по смыслу. Но не разберу никак. Как будто ускользает в последний момент самое важное, сокровенное.

Я переспрашиваю. Но звука моих слов нет. Пытаюсь переспросить еще раз. Но рот не открывается. Нет ни слов, ни звука. Только ее шепот сначала перерос в пришептывание с каким-то шипящим оттенком, потом в ненавязчивое шипение. Странно… Шипение становится настойчивее, даже агрессивнее. Почему?

Вдруг нежные теплые руки превращаются в стальные и холодные – и хищно сжимаются прямо на горле. Я сначала недоумеваю… Потом леденею. Разрез нежных глаз искажается – они становятся больше, глубже, но уже не человеческими. В них загорается нехороший огонь. Лицо тоже меняется – темнеет, покрывается противной, мокрой, какой-то гнилой блестящей чешуей… Растут хищные клыки. Нет, это уже не Аришка… Это снова она! Она, монстр из кошмаров. Потусторонняя тварь, которая пыталась меня убить еще тогда, три года назад. Но почему она здесь? Откуда? Этого не может быть, бред! Как моя Аришка могла превратиться в эту дрянь?

Оскал приближается к горлу. Шипение становится невыносимым, клыки впиваются в горло, пронзая кожу, вгрызаясь в артерию… Хлестнул темно-красный, багровый поток… Я пытаюсь орать, но крик застревает в этом потоке, захлебывается. В диком, конвульсивном рывке я пытаюсь вдохнуть, но не могу – вместо этого вырывается булькающий хрип. А багровый поток заливает все…

Я резко открыл глаза, дернул рукой, пытаясь убрать то, что их залило… Наконец-то удается вдохнуть. Но хрип все еще слышен – даже громче, чем раньше. И издаю его не я. Хрипит где-то в другом конце комнаты. Точнее, не хрипит. А храпит. Степаныч.

И я окончательно прихожу в себя.

Сон. Это был просто сон. Мне снилась Аришка. А потом вампирша. Та самая. Которой меня хотели принести в жертву. Их так называемая богиня. Но не в человечьем – в искаженном обличии монстра.

Я долго лежу и не могу уснуть.

Под утро, когда странный, какой-то серый туманный рассвет пробил темноту, я уловил шум. Настораживающий. Я не знаю, как это объяснить. Но почувствовал дрожь. Знакомую дрожь. Так было перед первой охотой. Той самой, когда из-за меня чуть не угробили половину команды.

Я не воспринял это как сигнал, хотя стоило бы. Потому что наутро выяснилось кое-что.

– Просыпайся, беглый каторжник, – голос Степаныча был бодрым. Как всегда. Я даже не заметил, как вырубился и провалился в забытье – кажется, что не надолго.

Степаныч сидел у стола. Несмотря на голос, вид у него напряженный. Я собрался. В окно бил свет – проглядывало утреннее солнце. Глянул на часы – около десяти утра. Видимо, меня все-таки нормально так вырубило.

– Что случилось?

Степаныч помолчал. Потом сказал:

– Пойдем. Сам все увидишь.

Мы собрались и вышли на улицу. Погода стояла вполне себе мирная, вконтраст настрою. Мирный, тихий деревенский денек, поздняя весна. Рай на земле. Ни тебе шума большого города, ни вечно снующих, бегущих куда-то и откуда-то людишек, настроенных на суету и вечный пофигистический эгоизм. Благодать!

Когда вышли за ворота, внимание привлекла странная деталь – глубокий след-царапина на воротах. Вчера его не было. И след был реально как будто от… Я замер и сглотнул подкативший к горлу кислый ком. Унял зародившуюся было опять дрожь где-то в груди и руках. Достало уже. А след… как от когтя упыря. Того самого, кладбищенского, низшего уровня. Страшное безмозглое и неостановимое чудовище, несущее смерть. Порождение тьмы, с которым я хочу столкнуться меньше всего.

Ну только не здесь! Не тут, посреди рая на земле, посреди этой благодатной тишины и глуши, куда я все-таки сбежал. Сбежал ли? От правды не убежишь. Догоняет, падла…

Но не стоит паниковать. Да, я слышал шум на рассвете. Да, включилась чуйка. Но ведь самого упыря не видел никто. И последствий от него пока нет. Надо просто принять еще немного мер предосторожности и быть наготове. Расслабиться, но быть наготове. Вот и все.

Степаныч заметил мой обеспокоенный взгляд. Тоже приостановился. Потом мотнул головой: «Пошли» – и двинул вперед.

Я отвернулся от следа на воротах. Пошел за братом, пытаясь взглядом заприметить другие следы – уже на земле. Должны остаться. Здесь не асфальт, просто трава и обычная земля, кое-где грязь, лужи после недавнего дождя. Упырь оставил бы следы. Следы, которые я худо-бедно, но научился отличать и находить. Поначалу их не было. Я даже подумал, что слишком сильно себя накручиваю. Но потом присмотрелся внимательнее. И нашел. Скрытый, неявный, замаскированный. Почти неприметный. Будто кто-то специально заметал отпечатки лап. Да, а вот и еще один – отпечаток когтистой большой лапы, прямо в грязи, сверху притоптанный человечьим следом, растертый…

Ошибки нет. И сомнений никаких нет. И быть не может.

Степанычу пока говорить не стал, просто ускорил шаг и припустил следом.

Так мы прошли пустырь и пару домов. Потом спустились в овраг по крутому склону – прошлогодняя трава, старая и жухлая, но почему-то высотой до колена местами, примятая, вперемежку с редкой здесь, еще какой-то неуверенной свежей зеленью. Весна все-таки.

Спустившись вниз, набрели на заросли кустарника, переломанного, но густого. Что тут росло, я не разбирался особо. Что навалено – тоже. В этом месте райского уголка почему-то была свалка всякого хлама. Небольшая, но все же.

Не это было сейчас важно.

А то, что прямо под кустами, на земле, валялось тело. Точнее, части тела. Разодранные и раскиданные. Собака. Большая.

Чуть не стошнило, но нашел в себе силы и пригляделся. Жуть. Тем не менее. Сейчас надо быть особо внимательным. Как бы не воротило от этой поганой необходимости.

В конце концов меня вырвало, когда мы отошли достаточно далеко.

– Эти твои вампиры. Пьют кровь, так? – спросил Степаныч, когда я оклемался более-менее.

– Тупой вопрос, – буркнул я. Чувствовал себя погано. Не столько из-за тошноты, сколько от осознания, что правда быстро догоняет беглеца. А тошнота, похоже, была из-за этой ебаной правды. Они тут. Они тут есть. И никуда я не сбежал…

Добавил мягче:

– Да, вампиры пьют кровь. Кровь людей.

– Животных тоже?

– Да, животных тоже.

– Хреновый из тебя охотник. Трупов не видал никогда, что ли, тошнотик? – Может, Степаныч и пытался ободрить, но как-то специфически. По крайней мере, в этот раз я его шутку не воспринял. Если это была шутка.

– Дело не в этом, – сказал я, мотнув головой и пытаясь собрать мысли в порядок.

– А в чем?

– Есть вампиры. Они просто пьют кровь. Чаще всего. А есть… упыри.

– Упыри. Отлично. В чем разница?

– Они… они жрут. Понимаешь?

– Нет. Не понимаю.

– Рваные раны. Пьют кровь. Рвут на куски. Жрут.

Степаныч притормозил ход. Передернул плечами. На лице скользнуло отвращение, но привычка не отражать эмоции, особенно страх, взяла свое. А Степаныч боялся. Как и все нормальные люди. Но если он просто боялся и контролировал страх, как положено воину, даже перед лицом смерти, то мне все больше и больше хотелось вопить и кричать во всю глотку, бежать отсюда без оглядки, зарыться поглубже или провалиться сквозь землю. И все это одновременно. Чертовы нервы… И не просто так. Ведь я уже видел то, что сейчас пытался объяснить брату. Видел, что оставалось от людей. А он – нет. Хотя кто его знает, что там было на той треклятой войне.

– Это упырь? – уточнил он.

– Да.

– Почему упырь не сожрал собаку? Разорвал. И как можно это сделать, чтобы не было крови?

– Можно. А вот как – не знаю, спроси у упыря. Хотя не стоит, они не могут разговаривать по душам, ни души у них нет, ни мозгов, – попытался улыбнуться я.

– Ха-ха, – отозвался Степаныч на мой взаимно хреновый юмор. – Кровь все же была, хотя и слишком мало. Я рассмотрел.

Я не ответил.

– И если бы не это, – продолжил Степаныч, – я бы просто подумал на лесного хищника. Или нескольких хищников. Но они здесь не водятся. Упыри – тем более. До твоего приезда я о них даже и не слышал. И подобных находок не было. Сечешь?

Не сразу, но я просек.

– Они пришли за мной, – озвучил я свой вывод.

– Если ты за ними вел охоту, то и они могут. Но ты говорил, что они без мозгов. Способны только убивать. Преследовать кого-то, но только в пределах определенной, своей территории. Не сходится.

– Сходится, – еще один гадкий вывод. – Безмозглыми могут управлять вполне разумные. Те, которые вампиры, а не упыри. И если они пришли за мной, то дело дрянь.

– С другой стороны, это опять паранойя.

– Хорошо бы, брат. Хорошо бы…

Труп собаки не вызвал особого ажиотажа и уж тем более паники – почти ни у кого, кроме меня. Подумали на лесных хищников, по случаю добравшихся до наших краев. Вызвали участкового, наряд службы контроля диких животных из ближайшего городка, насторожились… Но что тут сделаешь дальше? Жизнь продолжается. Немного осторожности и запрет шататься в одиночку по ночам, тем более по окраине. Любители поохотиться взбодрились. Будет чем заняться в ближайшее время.

А вечером произошло кое-что посерьезнее.

Участковый хорошо знал Степаныча, они частенько общались по старой дружбе. Вечером, после рабочего дня, он как раз заглянул.

– Здорово, Витек. Как дела? Лица нет на тебе.

– Привет, Степаныч. Зайдем в дом. Переговорить надо. – Он бросил взгляд на меня. Я стоял в сторонке, надвинув капюшон чуть ли не на лицо, и курил. Третью сигарету подряд.

Хотя три года как бросил – Шура Скат за курение за яйки подвесит. Это смертельно опасно для окружающих. Не из-за того, что Минздрав предупреждает, вовсе нет. Запах сигарет усиливает твой собственный запах. Запах человека. И ты для вампиров как мишень становишься. Яркая такая мишень, красная большая точка на открытом белом поле. Окружающие тоже. Не так сильно, но тоже. Это риск для всех… Но я курю. Нервно. Злобно. Чтобы взять себя в руки. И… еще есть замысел. Безумный. Дикий. И очень, очень дебильный.

Степаныч выходит мрачнее тучи. Участковый Витек – тоже. Распрощались, пожали руки. Участковый ушел.

Я докуриваю последнюю, бросаю бычок и затаптываю. Потом спрашиваю Степаныча:

– Переполох из-за собаки?

– Если бы.

– А что еще?

– Люди. Пропали люди. Два подростка. Парнишка и девушка. Обоим лет по семнадцать.

– Хреново. А ты тут причем?

– А притом. Парнишка был хозяином той… собаки. Пропали вчера еще.

Я замолк. Черт. Становится все поганее…

Степаныч продолжал:

– Витек давний мой кореш. Иногда я ему помогаю в кое-каких… делах. Вот и заглянул он ко мне. В обычных обстоятельствах никто бы не поднимал шума раньше времени. В розыск официально пока не объявляли…

– Ситуация хреновая, брат, – перебил его я. – Я не хочу в это верить. Но, боюсь, что и пропажа тех малых, и собака – все связано. Это упырь. И не один.

– Спятил? – с последней надеждой в голосе спросил Степаныч.

– Рад бы, но нет. – Я злобно пнул окурок на земле. Сжал до хруста кулак. Дебильный план горел в мозгу ярким пламенем, пугая и заводя одновременно. – А теперь ответь мне на вопрос, брат. Ты засаду устраивать умеешь?

Безумный план и его последствия

Это всегда жуткое место – особенно ночью. Заброшенное кладбище за лесом, далеко от деревни, поросшее густой растительностью и почти ставшее само лесом. Глухое место, куда никто не ходит и не ездит, даже стороной. Потому что заросли и заброшены дороги, их практически нет.

Дикая луна только усиливает жуть. Потом скрывается.

Порыв ветра пробрал до костей. Но настоящий холод не от ветра вовсе. Это неземной, жуткий холод, от которого не укрыться. Очень хочется верить, что он заморозит страх. Страх, который сводит с ума своей мистической хваткой. Любой человек, оказавшийся здесь в таких обстоятельствах, поседеет за час-два. Или просто даст деру. Побежит, не оглядываясь, не останавливаясь, не замедляя шаг, глотая сбившееся холодное дыхание, в липком поту, из последних сил… Если у него хватит ума не торчать тут, а именно бежать. И бежать подальше. А если он не настолько туп, чтобы переться сюда, то просто никогда, ни при каких обстоятельствах не окажется здесь.

Я не воин. Я плохо держу контроль над собой. Я жутко боюсь.

Но я здесь. И бежать не собираюсь.

Я знаю, что ищу тут. И я знаю, что это тоже ищет меня. И сегодня я дам этому бой. Смертельный бой.

Не в первый раз. Жутко, мерзко, опасно и с жертвами, никак не героически. Но не в первый раз. В отряде охотников я всегда считал себя слабым звеном. Всегда до одури боялся. Но как-то держался. И пусть не благодаря мне, а скорее вопреки, мы охотились. Бойцы Ската свое дело знают. Даже такой балбес и паникер, как я.

Будет бой. Не в первый раз. И не в последний, надеюсь. Я держу панику мертвой, ледяной хваткой и не даю ей вырваться наружу. Чувства, как всегда, обострились. Левая кисть чуть подрагивает. Дурацкая дрожь, чтоб ее. Но я снова делаю три глубоких вдоха. Биение сердца чуть успокаивается. Совсем немного, буквально чуть-чуть, но я овладеваю собой. Так надо.

Я здесь. Я не побегу. Я вызываю огонь на себя.

И скоро твари придут. Совсем скоро… Ну, где же вы?

Прошлой ночью они ходили у дома, но внутрь не пробились. Сработали обереги и защитные меры. Они ходили вокруг да около, оставив явный след – глубокую, длинную царапину-порез на заборе. Но почти не оставили следов вокруг. Что ж…

Хватит юлить. Хватит терзать случайные жертвы, которые не нужны. Вас послали за мной… так вот он я. Чего ждете?

Запах сигарет усиливает мой запах. Запах тела. Запах человека. Я не стал применять ни маскировочных спреев, ни «кожи».

Снял все обереги. Я открыт.

Стоять на месте жутко холодно. И я медленно двигаюсь между корявыми, высохшими, какими-то мертвыми и жуткими деревьями. Ветки в темноте, как кривые когти, тянутся, пытаясь дотронуться. Но это лишь деревья.

Страх достигает предела. Пытается душить. У него это не получается. Все. Точка. У меня уже нет сил бояться. Дебильный, безумный план. Вот так вот открыто вломиться прямо в самый гадюшник.

Упыри, если и обитают, то именно в таких местах. Низший уровень. Кладбищенские твари. Мерзкие, дикие убийцы и потрошители. Отродье, укус которого всегда смертелен.

Я прохожу несколько метров. Ноги начинают увязать в чем-то. И чем дальше, тем больше понимаю. Это не просто грязь. Эта мерзкая, вязкая, полужидкая масса – верный признак того, что я не ошибся.

Мне ни разу не приходилось выманивать упырей из такого логова. В ночь той операции я был на прикрытии. Однако Шура Скат обеспечил всем не только физическую, но и теоретическую подготовку. Истинное знание порождает эффективные навыки. Особенно в нашем ремесле.

Здесь тихо. Неестественно, жутко тихо. Тишина режет по нервам. Режет ножом. Плохо заточенным ножом в руках садиста, который орудует упорно, жестоко и беспощадно, но неспеша.

Я слышу шорох – как гром. Вздрагиваю, чуть ли не подпрыгнул. Сердце забилось. Контроль летел ко всем чертям.

Снова шорох – тихий, вкрадчивый. Потом наглее. Уже не шорох – шорохи. Они идут. Один – сзади. Второй – чуть левее. Третий. Мать твою, четвертый! И пятый… Заходят с разных сторон. Окружают. Это… это пиздец.

Зубы стучат чечетку. Я пытаюсь закрыть глаза и унять ебучую дрожь – не получается ни то, ни другое. Крадутся, как падальщики. Но нет. Это не падальщики. При сегодняшних обстоятельствах – они хищники. Тупые, но ведомые кем-то хищники. И я их цель.

Стук сердца. Второй. На третий молнией пронзает порыв – бежать! Бежать отсюда нахрен! Куда угодно, но быстро! Прорываться сквозь эти мертвые деревья, прорваться, бежать, бежать, спасаться…

Но я не побегу.

Шорохи уже не шорохи, а шаги. Они приближаются, не крадучись. Смело. Уверенно. Увереннее с каждым шагом. Я резко смотрю вниз – в неверном проблеске выскочившей из-за туч луны становится светлее, и я вижу это. Вижу оторванную, нет, отгрызенную жуткими, мутантскими, кривыми и рвуще-острыми зубами – человеческую кисть. Рядом ошметок. Чего – не знаю и не хочу знать. Но пропавшая днем парочка, как я и догадывался, уже не найдется…

И в глубине, в темноте среди деревьев, прямо напротив меня – два красных, жгуче-потусторонних, и одновременно леденящих, злобных глаза. Я уже видел эти глаза. Встреться с ними один раз, и пропадет сон. Вглядись в них, и рассудок захочет съебаться.

Но я не побегу.

Страху уже больше некуда расти. Это предел. Я снова нахожу в себе силы, чтобы сохранить власть над разумом. Потому что еще точно такая же пара глаз светится справа, и слева тоже, и…

Они приближались. Чувствуя, что жертва совсем без защиты.

Впереди забулькала, потом взбурлила полужидкая земля, брызнуло во все стороны, рвануло… и резко выбрался страшный, огромный, упырь. Он был реально огромен. Больше остальных. От него разило гнилью. Кривая, шишкастая голова с массивной челюстью, прожигающие огни-глаза – в них безумно пылает, кипит обжигающе-леденящая, парализующая злоба. Мощные лапы и уродские когти, которые, блядь, не только способны взмахом выпустить кишки – именно этими когтями, лапами, этот ублюдок разрывает и потрошит…

Ублюдок завыл истошно и адски, вой перешел в рык и какой-то утробный хруст, и он бросился прямо на меня.

Сделал прыжок – всего один прыжок, с которого можно достать, задеть.

Но я резко отпрыгнул в сторону, уходя с траектории прыжка. Каким чудом – не знаю… И все же, каким бы ни был я плохим учеником, но кое-чему научился, видимо. Ублюдок пролетает мимо, толкает меня – и скорее всего это не толчок, это рана, большая глубокая рана от когтей, но я пока не чувствую это.

Я умудрился сгруппироваться и перекатиться, встать на ноги. Обернулся – ублюдок взвыл еще громче и прямо-таки гадко, задергался в сети-ловушке. Сверху с легким хлопком прозвучал выстрел, потом второй. Серебряные пули вошли в башку ублюдка-вожака, внутри провернулись и разорвались, выплюнув вонючее содержимое из угластого жуткого черепа, который секундой позже разорвало. Брызнуло. Упырь дернулся и упал, задрыгался. Он издыхал.

Степаныч сработал четко и метко.

Но некогда оценивать результат его работы – остальные упыри уже несутся ко мне, несутся дико и быстро. Один попался в капкан передней лапой, перевернулся по инерции кувырком, резкий визг-вой. Задержит это его не надолго, но задержит.

Еще двое попались в сеть. Один напоролся на выскочивший остро заточенный кол. А вот другие… Обходят ловушки, гады. Но не все ведь должно идти идеально гладко, верно? Один особо гнусный и ободранный, горбатый в середине позвоночника упырюга попался в капкан, но лишь чуть-чуть, кусок стопы оторвало, это добавило ярости, и он дико бежит прямо на меня, даже не прихрамывая, не замечая, – адская бесчувственная тварь. Двое других поблизости, один в прыжке…

Еще выстрел. В шею – упырь летит подбитый, но еще живой. Степаныч херачит разрывными, но их немного. Я еле уклоняюсь от летящей туши, хватаю рукоять кинжала, и меня настигают еще двое упырей. Я падаю, но с подвохом, тут же перекатываюсь резко, мимо мелькают адские когти, что-то впилось в ногу… лишь бы не зубы! Я ору от ярости, изгибаюсь и вонзаю в адски горящий глаз кинжал – пол-лезвия ухнуло внутрь, пытаюсь дернуть назад – застряло, черт…

Ногу пронзает боль – я кричу и изворачиваюсь, пытаясь понять, что это – зубы, когти, просто резануло, оторвало? Снова выстрел, летят куски черепа и мозги. Тот, кто меня цапнул, отлетел на метр и свалился в грязь. Хорошо, что просто цапнул. Хотя это и плохо – гадины, как правило, ядовиты или просто жутко заразны, и даже обычные раны, даже поверхностные, чаще всего гноятся и становятся смертельными, если вовремя не обработать. И это только когти. Про укусы молчу. Тут уже что-либо делать бесполезно, это кранты.

Я отдышался, как-то краем сознания отмечая еще выстрелы – Степаныч добивает попавшихся в ловушки. Один гад вырвался, но ненадолго. Брат стреляет без промаха.

Слышу дикий хруст веток, снова выстрел – к корням более-менее прочного и ветвистого дерева валится туша упыря, который пытался вскарабкаться наверх. Он обнаружил укрытие Степаныча. Но Степаныч – спецназ. Тут же быстро спустился и спрыгнул следом, на землю, упруго и профессионально.

Подбежал ко мне.

– Ранен? – спросил машинально, видя раны.

– Жить буду. – Повезло. Никто не укусил. Только когти.

– Надо гнать, брат, – он уже открыл флягу со спец раствором, который нейтрализовывал яд упыря и заодно обеззараживал. Четко полил на раны. Нога, спина, бок. Действовал быстро и аккуратно. Потом подхватил под локоть и дернул:

– Погнали.

И мы погнали. Вот сейчас самое время бежать! Бежать без оглядки из этого чертова логова. Приманка сработала, мы разворошили осиное гнездо, убили вожака и положили большую часть стаи. Обычно больше пяти-семи особей упыри не уживаются, даже если есть сильный, огромный вожак. Но это обычно. Не как сейчас.

Бежать относительно немного, но надо быстро. И надо бежать! Каждый шаг пронзала боль. С каждым шагом становилась сильнее. Что-то хрустнуло при очередном шаге, я оступился и упал. Привстал на руки, поднялся – Степаныч уже тут как тут, своих не бросает – наоборот, рывком поднял и чуть ли не пинками погнал дальше. Ранен? Похуй, пока можешь бежать, а бежать надо. Быстро.

Бежать я, оказывается, мог.

Мы выбрались из проклятой чащи, преодолели поляну, проскочили, прорвались через небольшую посадку – и достигли транспорта. Большой джип Степаныча – вездеход, надежный и мощный. Степаныч сам за ним следит, сам проводит апгрейд, где надо. Еще днем, перед вылазкой, я разместил там обереги. Да, паранойя. Но необходимая. Степаныч, думаю, об этом не знает пока что. А я ему ничего и не говорил. Потому что машина – как жена, кого попало к ней он не подпустит. Даже меня.

Но я очень ярко помню случаи, когда вампиры проникали в незащищенные от них – запертые, но не защищенные – машины. Легкая, блядь, добыча…

Поэтому – паранойя спасает.

Уже в машине, когда Степаныч дал по газам, я обернулся. Сзади темнота.

– Врубай заднее освещение! – командую я.

Он врубил. Мощное, хорошее специальное освещение. Твари боятся света. Я боялся преследования. И недаром – вдали, на окраине посадки, чуть впереди деревьев, мелькнул гадко-серый в ярком свете силуэт, жуткие глаза хищника. Догонять и преследовать он не стал. Пропал за деревьями. Я выдохнул. Но чтобы хоть немного успокоиться, пришлось приложить титанические усилия.

Ехали мы долго. Быстро, но долго. В пути я еще, в этот раз нормально и неспеша, обработал раны. Где смог, перевязал – как доедем займемся более серьезной обработкой. Раны глубокие. Как бежал – не знаю, и охреневаю от этого. Но врубилось самосохранение, и мы выжили.

Натерся маскирующим бальзамом. Больше вызывать огонь на себя смысла нет. Пора отбить запах.

Натянул обереги. Успокоился. Вроде бы.

– А ты прав, брат, – проронил Степаныч.

– Что? – не понял я.

– План реально был дебильный.

– Да. Реально.

– И ты сказал, что их будет пара-тройка.

– Ошибся малость, – соврал я.

– И ничего не говорил про того огромного хрыча, который первым напал.

– Я и сам не знал, что он будет. – Вероятность вожака я действительно не принял всерьез, потому что ведомые вампирами, низшие упыри, как правило, сброд. И вожака из их расы у них нет. Видимо, я ошибся. Это просто стая. И никто их на меня не натравливал. Целенаправленно на меня никто не охотился.

– И ты не говорил, что они такие…

– Я говорил, что жуткие.

– Не то слово. Совсем не то. – Брат задумчиво помолчал, выруливая на более-менее нормальную дорогу. – И чего мы всем этим добились?

Я тоже подумал.

– Многого. Мы уничтожили стаю упырей.

– Не поголовно. Остались еще.

– Последние, остатки. Они, возможно, уйдут. Но это вряд ли.

– Сжечь бы нахрен то место… – высказал дельную мысль Степаныч.

– Разберемся. Вызову наших. Чистильщиков.

– Чистильщиков? – усмехнулся Степаныч. Даже поглядел на меня недоверчиво.

– Да, их самых. Как только поймаем нормальную связь.

– Согласен. Чем быстрее – тем лучше.

Дозвонился до базы я уже дома. В дороге связь затерялась куда-то.

Когда мы подъехали, кромешная темень стала еще гуще. Въехали в гараж и наглухо заперли все. После контрольной проверки снова включили сигнализацию и зарядили ловушки.

Дома уже почувствовали себя надежнее и спокойнее. Степаныч, как всегда, излучал хладнокровное спокойствие. Пусть внешне. Это его натура. Но я-то знаю, каково это внутри – когда сталкиваешься с монстрами и упырями. Когда уничтожаешь их, а потом уносишь ноги, осознавая, что их больше, что ты не истребил эту гадость, что они выжили и могут догнать, настигнуть, растерзать и сожрать…

Я занялся перевязками.

Кинул бинт Степанычу – тот умудрился глубоко оцарапать руку, на все предплечье.

– Где это ты так? – спросил я обеспокоенно. – Не упырь, надеюсь? Если упырь, то не тормози, я тебе все рассказывал про них. От царапин тоже умирают.

– Нет. Не упырь, – успокоил брат. – Видимо, об дерево или еще когда.

Скорее всего, так и есть. Брат в контакт с упырями не вступал, он прикрывал. Причем отлично прикрывал.

– Обработай, – настоял я. – Запах крови их тоже привлекает и может навести на след.

Может навести… Хотя какая разница? Они ведь были тут. Они знают, что я здесь. С другой стороны, как выяснилось, разумный антропоморфный вампир не вел стаю. Стаю вел такой же кладбищенский упырь, крупный вожак. Значит, версия с разумной слежкой и преследованием отпадает… Но как же тогда замаскированные следы?

– Понял. – Раствор для обработки был у Степаныча под рукой. – Что там твои чистильщики?

– Прибудут скоро, – заверил я. Ребята реагируют оперативно. – Скат обещал организовать выезд максимально быстро. Обещания он держит.

– Вот и хорошо. Как-то все это жутковато. Не находишь? – Степаныч уже даже слегка улыбался.

Я покачал головой. Мне бы такую выдержку…

– Жутковато. И все? Все, что ты можешь сказать?!

– Нет, – пристально взглянул Степаныч. – Не все. Но я лучше обдумаю и промолчу. Эмоции потом. Сейчас важно одно. Враг опасен и не добит. Чистильщики могут помочь. Но их сейчас тут нет. Ты говоришь, что запах крови наведет их на след. Но они и так уже были тут. Были у дома. Верно?

– Да, были.

– И почти не оставили следов. Это нормально?

– Нет. Не нормально. Я поначалу сделал вывод, что их ведет разумный вампир. Но на том кладбище у упырей был вожак. Насколько я знаю, если у стаи есть вожак, то вампир не может их вести и наводить на жертву целенаправленно.

– Почему? – Степаныч задал вопрос, который крутился и у меня в голове тоже. Ответ пока – потому что я получил такие сведения, обучаясь на опыте и знаниях других охотников и воинов. Но сегодня факты меня путали. Может, все-таки есть из этого правила исключения? Ведь кто-то замел следы. Почти все, кроме случайно обнаруженных, незаметных. И кроме отметины на заборе.

– Надо с этим что-то делать, – жестко резюмировал Степаныч.

– Надо, – коротко согласился я. Толком пока не разобравшись, что именно делать. А Степаныч как будто мысли читал:

– И что именно?

– Пока – ничего, – ответил я, поразмыслив. – Зализывать раны. Ждать.

– Ждать? – не согласился он. – Тут мирные жители, брат. Они не знают о враге. Они в опасности. Жертвы уже есть – и будут еще.

И он прав, чертовски прав. Но не побежишь же прямо посреди ночи, израненный, уставший и измученный, будить и предупреждать каждого об опасности. Добивать нечисть на ее территории? Как бы ни был крут Степаныч, ему это не сделать в одиночку. Со мной – тем более. Меня хватило на безумство с приманкой и бойню. Хватит ли на большее? Сейчас, без перерыва, пожалуй, что нет.

Остается только разумный вариант.

– В эту ночь твари вряд ли сунутся сюда, – рассудил я. – А чистильщики будут уже к утру. Предлагаю сидеть за баррикадой и не высовываться.

После сегодняшнего я бы вообще никуда не высовывался, если честно. У меня это чувство каждый раз после боя. Никуда не высовываться. Никогда. Сидеть в своей норе. Откат.

– Что, весь пыл пропал? – Степаныч заметил это, и не упустил шанс поерничать. Для поднятия боевого духа.

– Поугасло чуток, – признался я.

– Не мудрено. Без оберегов, без оружия… Ты псих, брат. Ты сунулся в их поганое гнездо с одним, блядь, кинжалом.

Я и сам в шоке, что решился на такое. Но что-то в этот вечер перевернулось во мне. Где-то глубоко внутри проснулся кто-то безбашенный и неостановимый. И он заставил обычно осторожного меня внаглую пойти на врага и ликвидировать на его же территории. Причем ночью, в самое опасное время, когда твари активны и им не страшен свет, потому что его нет. А можно было днем…

– А ты думал, что один ты на голову отмороженный? – неожиданно бросил я.

– Думал, что да. А оказывается, это заразно. Сказать честно?

– Скажи.

– Ты ебнутый. Слышишь? Не отмороженный. А ебнутый. Полностью.

– Какой есть, – криво усмехнулся я. Понимая, что точнее слова не подберешь.

– Никогда не ходи в дом врага безоружный. Если хочешь жить. Лучше прихвати с собой все самое мощное и смертельное для него, и никогда не ходи один. Простое правило.

– Я и был не один. Меня прикрывал ты.

– Все равно ты ебнутый. А если бы я промазал? Хоть один раз?

Степаныч не промахивается. Никогда. Даже в темноте. Оказывается, даже когда стреляет в нежить, которая одним только видом способна повергнуть в шок и оцепенение, так, что ты не можешь пальцем шевельнуть.

– Меня бы на куски разорвали, – честно признался я.

– Точно.

– Но не разорвали же. – И этот факт приятно радовал. Могли, могли на куски порвать! Или просто цапнуть зубами, а не когтями.

– А обереги? Мне ты запретил их снимать. Зачем сам тогда снял? – почти возмутился Степаныч. И протянул к моему носу кулак – мол, еще раз такое выкинешь, сам лично прибью. Заботливый старший братец, блин.

– Я был приманкой, – нашелся с ответом. – Приманка с оберегами – подозрительна, даже для безмозглых упырей.

– И они бы не напали?

– Напали. Но тут они нападали без страха и осторожности, и часть попались в ловушки.

– Не рискуй больше так. Понял?

– Понял. Не буду.

Степаныч, нахмурившийся было и сбросивший маску спокойствия, посмотрел в глаза пристально. Потом как-то подобрел чуток.

– Смотри у меня, – проворчал мирно.

Мой дом – моя крепость

В этот раз подозрительный шум не стал дожидаться рассвета.

Ночью мы еще раз проверили решетки, закрыли ставни покрепче. Прежде, чем немного отдохнуть, обошли и проконтролировали весь дом и входы-выходы заново. Настоял в этот раз не я, а Степаныч. Одно дело слышать про угрозу, другое – увидеть ее и столкнуться с ней лицом к лицу. Свет не вырубали. Сон был чуткий – я, как и в прошлый раз, расположился на диване у глухой стены без окна, Степаныч в другом конце комнаты на каком-то матрасе на полу.

Шум повторился. Снова. Я вскочил, готовый ко всему. Шум повторялся стуками, шебуршанием. Кто-то приближался, шагал по двору, скребся о стены. Кто? Я пожалел, что не установил у дома и во дворе камеры наблюдения в свое время, а сейчас – просто не взял их с собой, дурень. А надо было. Но кто проник внутрь? Местные не могли – незачем, тем более посреди ночи. Да и чутье… Оно говорит о другом. Знакомый, сжимающий страх. Нет, иначе быть не могло! Это они. Упыри. Но как? Ловушки во дворе надежные, хоть и скрытые. Защитные амулеты и обереги, специально развешанные и установленные во дворе, у ворот и по периметру забора, исключали возможность прорыва. Да, твари могли приблизиться. Но пройти внутрь? Нет. Ни за что.

Тем не менее, они во дворе, вот тут, рядом, прямо под окнами. Скребутся, уже даже ломятся, рвутся! Как же так? Что происходит?

Степаныч наготове, схватил лежащую рядом заряженную специальными антиупырскими пулями винтовку, модифицированную в нашей мастерской до уровня совершенства. В руках профессионала, который умеет ей пользоваться, эта штука может творить чудеса – как сегодня. Похоже, пора сделать чудо еще раз…

– Это то, о чем я подумал? – осведомился Степаныч, проверяя заряд и снимая с предохранителя.

Я судорожно сглотнул.

– Да. Это они. – Брат заметил, как я бледнею.

– Не ссы, – усмехнулся он. – Мы уже отделали их сегодня. Отделаем еще раз. Как они могли сюда пробраться?

– Не знаю, – я лихорадочно ломал над этим голову, но долго головоломками заниматься нельзя. Надо в полную боевую готовность. Надо обороняться. – Схалтурила защита.

– Ты говорил, что эти твои ловушки-безделушки надежные.

– Выходит, что нет.

Степаныч кинул мне обойму с патронами.

– Запасайся, братец. – И подлил масла в огонь. – Ненадежные. Или их вывели из строя.

Я недоуменно посмотрел на него.

– Вампиры и упыри не могут…

– Зато человек может.

Как молнией ударило. Человек! Человек может, на него «ловушки-безделушки», как выразился Степаныч, не действуют. Ну, кроме самых прямых и надежных – сети, капканы, выстреливающие колья… Хотя последние мы во дворе не ставили. Но вот обереги, которые накрывают нечисть, дезориентируют, вводят в ступор, отпугивают и вредят – на людей они не действуют.

Но какой нормальный человек способен на это? Кто будет убирать обереги, пока нас нет? Да и вернувшись, мы все проверили… Значит, пока дрыхли. Кто будет подставлять нас под удар – намеренно, зная, что удар этот будет нанесен?

В дверь грохнули – с яростной, безумной, дикой силой. Потом раздался жуткий, протяжный скрежет. Скрежет когтей. Нечеловеческих и убийственных.

– У тебя есть тут недоброжелатели? – спросил я.

– Да вот они, прямо за стенами.

– Нет! Из людей…

– Ну как тебе сказать… Открытых вредителей нет. Стараюсь дружить с местными. Пытаешься вычислить предателя?

– Да. Но это сейчас неважно, – новый, сотрясающий удар в дверь. Потом что-то с разлета врезалось в окно – так врезалось, что вдрызг разбилось и разлетелось стекло за решеткой, а ставни затряслись. Я подпрыгнул и чуть не поседел. Раздался вой-хрип – тяжкий, душераздирающий, яростный… Упырь со всей дури атаковал окно, наплевав на ауру оберегов, обжигаясь о металл. И решетки, и ставни – прочные, насколько это возможно. Стальной спецсостав с покрытием из серебра. Упырю досталось, нехило досталось. Он ранен. Он вообще не должен идти напролом, не должен атаковать такую защиту! Инстинкты самосохранения сильнее тупой ярости и жажды кровищи и мяса. Но он лезет, атакует снова – ставни дрожат, вой раздирает слух.

Вздрогнул и чуть пригнулся Степаныч, когда такой же мощный и безумный, просто невероятный удар, который противоречил логике, раздался со стороны другого окна. Снова протяжный вой, булькающий, злостный… И снова! Они бьют по окнам. Они их прошибают! Пытаются прошибить. Калечатся, боятся, впадают в безумную ярость… Но не отступают.

– Хуйня вся эта твоя защита, – буркнул Степаныч. – Их надо крошить в фарш.

– Стой, – смутная догадка сверлила мозг. Откуда эта ярость? Откуда эти калечащие, самоубийственные атаки? Почему тупые твари, да еще и без вожака, готовы жертвовать собой? Что-то глушит их инстинкты. Кидает на амбразуры, так сказать. Что? – Я понял! Их подчинили и заставляют атаковать защищенные места. Они хотят пробить защиту дома и взять нас. Их кто-то ведет!

– Противоречишь, брат. Вожака мы положили. Их осталась пара-тройка от силы. А на нас сейчас явно десяток-другой тварей навалится.

И то правда – массированные атаки на окно не прекращаются, ставни и решетки вот-вот не выдержат. Дверь! Они колошматят дверь, орут, жутко воют, шумят, рычат… Мы на отшибе, но они переполошат всю деревню. Капец… Лишь бы никто из местных смельчаков не вышел полюбопытствовать или разбираться. Да какой там… От такого шума хочется прижаться в темном углу, отгородиться от мира в самой глубокой конуре на сто засовов, и сидеть тихо-тихо… Да о чем это я? Мысли путаются…

– Степаныч… Я мудак. Я ошибся! Их все-такие ведет…

Дверь с невероятным, резким, неожиданным грохотом, поддаваясь чудовищному тройному удару орущих тварей, не жалеющих ни себя, ни преград, никого и ничего, – вдруг резко прогнулась. Черт… Надежная, прочная петля как-то жалко скривилась и наполовину слетела. Стальная поверхность вздулась, потом вздулась в еще одном месте. Еще удар – прочная непрошибаемая дверь почти слетела с петель, образуя брешь – проход для тварей. Я уже вижу гнусную клыкастую рожу, которая заглянула внутрь. Ее оттолкнула и сменила другая рожа, в брешь полезли лапы, противные, облезлые, рваные и обожженные, но могучие тела…

Грохот – и ближайшая морда разлетелась в клочья.

Пока я был в ступоре, Степаныч приступил к делу – стоя на широко расставленных ногах, он начал крошить тварей в фарш, как и обещал. Еще выстрел разнес и выдрал когтистую лапу. Я сосредоточился и прицельно выстрелил в проем, в снова лезущие рожи и тела – они отзывались, огрызались, летели клочья густой вонючей нечистой крови, полугнилой плоти, когти, кости…

Чудовищный удар все-таки вынес ставни – голодные, яростные, безумные горящие глаза, корявая башка с непомерной челюстью и мутантскими зубищами рванула в окно, продираясь через остатки решетки, ревя и безумно рыча, брызжа слюной… Я разнес эту башку выстрелом.

– К стене! – орет Степаныч. – Оборона, брат! – Он выстрелил, кровь и ошметки. А твари все лезут, лезут в дверь, в пробитое окно – и рвутся, бьются в трещащие по швам ставни, не щадя себя. – Мочи их! И не вздумай подыхать, кто еще таких уродов кроме тебя…

Он не договорил – разлетелось еще одно окно, прочные ставни полетели на пол вместе с решеткой. Степаныч выстрелил в показавшегося монстра, потом еще. Развернулся – зафигарил выстрел по тому, кто показался в двери. Я успеваю держать оборону второго окна, но черт возьми, они прямо лезут друг на друга! И дверь, дверь – я тоже стараюсь контролировать ее, прикрывать! Да сколько их там? Не может быть стая такой огромной, просто не может! Это подлинное безумие. Возможно, я переутомился за долгую дикую ночь, и мне все снится?

Огромный, костлявый, какой-то несуразный упырь пробился и впрыгнул в окно, упал на простреленную ногу. Уставился на меня горящими жуткими глазами – но в гляделки играть не время. Я выстрелил в эту уродливую башку – ее разнесло, мерзкие брызги ударили в лицо и заляпали нас с братом. Нет, это не сон. Это жизнь. Это правда. Гребаная, кошмарная правда!

Я стервенею от выстрелов, от крови. От стоящей вокруг трупной вони и противных, горячих, дымящихся внутренностей, оторванных грязных и изуродованных конечностей, которые дрыгаются, кривятся, содрогаются… даже ползут! Оторванная лапа с кривыми, но убийственно острыми когтями, крючит пальцы и ползет, оставляя черный кровавый след. Степаныч умудрился выстрелить в еще одного запрыгнувшего упыря – в грудь, потом добавил в шею – оторванная голова летит куда-то в сторону, скаля непомерные зубы – такая пасть не может быть у обычного, земного хищника, даже самого страшного. Это пасть потусторонней жуткой твари, которой дорога одна – в ад! В кромешный ад! В преисподнюю, откуда она выползла! Бить их! Мочить нахрен! Но патроны не бесконечные…

– Прикрой! – орет Степаныч, быстро, профессионально перезаряжая оружие. Готово – он снова вскидывает винтовку, снова стреляет, брызги, вой, скрежет, осколки…

– Да сколько вас там, – зло рычу я. – Прикрой, брат!

Теперь перезаряжаюсь я. Разрывные кончаются. Это последние – если тварей и дальше будет столько, то наступит пиздец, просто серебряными пулями их не возьмешь с одного выстрела, обычными – тем более, да и боеприпасов у меня не на полк… А их тут как раз полчища!

Еще две твари прорвались в дом – одна через дверь, другая в окно. Мы стреляем. Я промазал – тварь прыгнула, в полете сверкнули когти, зловонная смрадная пасть готова впиться в горло… а скорее откусить полбашки с мозгами впридачу. Степаныч резко повернулся и толкнул меня на пол, в сторону, сам метнулся в другую. Умудрился выстрелить дважды – тварь с развороченным боком врезалась в стенку. Но не сдохла! Вываливая кишки, противно урча, она дергалась, махала лапами, мотала пробитой головой… Я успеваю разглядеть мельком ожоги, рваные, пузырящиеся – тварь пробивала защиту и была повреждена. Но их две! Прорвались две…

Вторая дала о себе знать быстро, атакуя без прыжка, внаглую, упорно и быстро. Выстрел – снесло полрожи, челюсть клацнула совсем рядом, тварь по инерции прокатилась до меня. Я быстро встаю, и добиваю ее контрольным, потому что этот упырь тоже пытался встать. Уму непостижимо! Что это такое вообще? По всем законам тварь должна отбросить копыта, но еще корячится. Я снес ей голову нахрен, но упырь атакует – бесполезно атакует стену, врезаясь в нее рваной хренью на месте шеи, корябая судорожно лапами.

Степаныч добил второго. Выстрелил по твари в окне. Грохот – резко вылетают еще ставни с другой стороны. Показывается рожа – стреляю я.

Потом окончательно вылетает дверь – с силой, отлетев метров на пять. Мы еле успели отскочить, а стальная тяжелая дверь впечаталась в стену, размазав остатки так трудно добитых тварей. Проход открыт.

А новые… Новые лезут и лезут. На этот раз в доме трое. Четвертый. Степаныч палит по ним, почем зря. Я стреляю тоже. Не подпускать их! Держать на расстоянии! Стрелять до последнего! Но это конец…

– Хуй вам, засранцы, – зло хрипит Степаныч, утирая кровь с разорванной щеки – его задело, сильно задело в пылу боя – плечо разодрано, весь в погано-густой крови. Снова выстрел. Обрывки плоти. Но твари наступают. Недобитки дергаются, не торопятся сдохнуть. – Хуй вам. – Выстрел.

Потом – резкий, нервный звук. Щелчок. Режет по самым жилам. Противно. До остервенения.

– Держись, братишка, – сплюнул кровь Степаныч. У меня вместо выстрелов – тоже щелчок. Патроны закончились. Перезаряжать нечем. Степаныч бросает ружье и достает нож. Он готов драться. Грызть зубами этих тварей, если понадобится. Рвать голыми руками. Сдохнуть, но прихватить их с собой побольше, как можно больше. Странно, но я ощущаю то же самое. Вместо ебучего страха, который обычно всегда рядом, внутри. Я не боюсь. Уже нет. Мне все тупо похрену. Подыхать – так с музыкой.

– Заберем их побольше, брат. – Я сам удивляюсь, что говорю это.

Мы снова пятимся к стене. Твари пока не атакуют. Наслаждаются моментом. Видимо, на это они способны. Что ж. Въебем им пиздюлей по самое не хочу. Обломаем клыки. А сожрут – так пусть подавятся.

– Я задержу их, – сквозь зубы говорит Степаныч. – Прорывайся к черному ходу. В машину. И деру отсюда.

– Охренел? Я не сбегу.

Степаныч оскалился, бормоча матюки себе под нос. Хотел возразить, прогнать меня, но не стал. Он понимал, что это последние секунды. Что никого он в одиночку не задержит. Что я не сбегу. Что призрачный шанс на спасение – спасение хотя бы одного – ничего не даст. Я тоже это понимаю.

Но почему не нападают упырюги? Они наготове. Оскаленные пасти. Из челюстей капает на пол противная, желтая пенящаяся слюна. Лапы скребут пол, оставляя глубокие следы. Они ступают на останки своих же, вязнут в развороченных ошметках, делают шаг-два вперед – и спустя миг отходят, переминаются.

Они ждут. Чего?

Давай. Атакуй, гнида. Хватит ждать…

Их как будто что-то сдерживает. Амулеты? Они на мне, на Степаныче тоже. Но это не останавливало их яростного натиска несколько секунд назад. Даже как-то наоборот – они будто нарочно рвались на эти преграды, ломали их, плевать хотели на отпугивающую ауру. Дичь какая-то!

И тут… Со стороны двери показался силуэт – бесшумный, явно не звериный. Человеческий. Шаги тихие, вкрадчивые. Неспешные.

Силуэт остановился в проеме, где должна была быть дверь. Огляделся. Потом поднял руки – послышались хлопки. Человек хлопал в ладоши – демонстративно, ритмично, неспеша.

– Эт-то что за пидор? – вырвалось у Степаныча.

Человек вроде даже как обиделся – прекратил хлопать. Вошел наконец в дом. Сложил пальцы домиком. Бледный, худощавый.

– Ну зачем так грубо, – явно обиженно произнес он. – Я к вам со всей душой, открыто. Вон, даже собачек прислал, чтобы вы не скучали…

Степаныч опять сплюнул. В сторону вошедшего. Он начинал догадываться.

– А вы не скучали, господа охотнички.

Я наконец-то вгляделся в эту рожу. И узнал. Остолбенел. Нет, только не это. Не может быть! Я уже за сегодняшнюю ночь так думал о многом. И всегда это «не может быть» творилось рядом или говорило упрямыми фактами. А страх и паника опять оживали и поднимались. Волосы на затылке шевелились и кровь стучала в голове.

– О, Андрей, ты узнал меня? В прошлый раз моя госпожа не завершила жертвоприношение. Пришло время закончить начатое.

Степаныч кинул взгляд на меня. Увидел, как я поменялся в лице.

– Заткнись, говнюк. У тебя изо рта воняет на километр, – не унимается он. Нарочно злит его, но зачем? Отвлекает, тянет время?

А тот шевельнул рукой слегка – ближайшая тварь резко подскочила к Степанычу, встала на задние лапы, приперла к самой стене, придавила лапами, разинула до предела пасть – и приблизила прямо к лицу, вплотную. Брат сморщился и зажмурился на несколько мгновений – вонь была невообразимая, а сама тварь – настолько гнусная, что лучше и не видеть вовсе, особенно так близко.

– Нюхни это, козел. Как тебе? – Худощавый не упустил возможность позлорадствовать. В его гребаном стиле. – Думаю, нам пора идти.

И он улыбнулся. Обнажив длинные, острые, клыки. Клыки настоящего, человекоподобного вампира.

Жертва

Приглушенный красный, какой-то туманный полумрак. В уши бьет пульсирующий, ритмичный, не сразу понятный звук. Мерное гудение – и одновременно шепот. Непривычный, несвязный. Но затягивающий. Гипнотизирующий. Как гудение может быть шепотом? Не знаю. Но это есть. И это бьет по мозгам…

Я вспоминаю, что это. Не просто шепот. Ритуальные слова нараспев. Заклинания. И произносят их… В прошлый раз нашептывали с десяток антропоморфных вампиров. Паства. Стая. И их пастырь, предводитель, жрец. У этих гадов есть свой культ. Страшный и малопонятный, но суть я знаю.

Периодически им надо приносить жертвы – своим потусторонним божествам, что, возможно, сотворили их. Дают им силы. Порождают их магию.

Три года назад они нашли жертву. Такая не каждый день попадается. Жертва с особой энергетикой. Та, которую нельзя упускать. Та, которую надо непременно принести воплощенной богине.

В тот раз они упустили свою особенную жертву. Шура Скат не дал свершиться их треклятому жертвоприношению.

И все было хорошо… Пока жертва не спятила и не сбежала из надежного укрытия, не появилась в поле зрения и, преследуемая, не попалась в ловушку. Правда, преследование было действительно мастерским. Несложно сложить два и два. Преследовали меня, скорее всего, от самого города. Кто-то выследил и засек. Первой ночью в деревне пришла «разведка». Несколько упырей бродили по округе, управляемые – теперь без всяких сомнений – разумным вампиром. Тем самым худощавым. А может, не только им. Вон тут их сколько… Задрали собаку и молодую парочку. Дальше, во время рейда на кладбище, мы потрепали стаю упырей. После чего какая-то падла сняла обереги и часть ловушек во дворе. А управлявший упырями худощавый натравил на нас целую кучу кладбищенских мутантов. Откуда он их тут взял? И вообще, где я сейчас?

Неважно.

Я снова попался. Жертвоприношение свершится. И, очень, очень не хочется, чтобы это у них получилось. Сам виноват… Хотя что толку теперь в самобичевании? Надо попытаться действовать. Пока паника не захлестнула полностью, не накрыла черной пеленой, не лишила воли и возможности предпринять… А что предпринять?

Пытаюсь вырваться – руки вывернуты в запястьях и крепко зафиксированы вверху. Боль. Попытка отзывается такой острой, жгучей, сумасшедшей болью, что я чуть не завыл – но до крови прикусил губу. Помогло. Сдержался. Не дождетесь! Сдохнуть – так достойно. Руки, понятное дело, затекли. Ноги тоже. Они прикованы к каким-то креплениям, прочно и фундаментально стоящим на полу. Однако, в пол ноги не упираются. Я завис. Все как и в прошлый раз.

Пытаюсь отыскать глазами Степаныча. Где ты, брат? Жив ли еще? Ведь ты-то им не нужен, могли и на месте порешить… Хотя тогда почему не порешили? Ведь был момент. На Степаныча бросился зверюга-упырь, уродище ебаное, недобитое и адски яростное. Но худощавый вампир остановил уже готового оторвать башку упырюгу.

Присматриваюсь. А вот и он, брат. В углу, неподалеку. Я едва разглядел его в этом полумраке. Связанный и без сознания. Связанный – значит, живой. Значит, шанс есть.

Нет у тебя шансов, гнусно прошептало внутри. И у него шансов нет. Это только на время. Мучения продлили. Сначала медленно начнут убивать тебя. Ритуально. Не особо спеша. Брат это будет видеть. Они заставят его смотреть. А когда будешь издыхать, истекая кровью и почти сойдя с ума, расчлененный заживо, они возьмутся и за него… Нелюди! Скоты! Ну зачем, зачем вам все это? Сразу прикончить трудно что ли? Нормальные враги, даже самые лютые, безжалостные, так не поступят. Найдется хоть капля жалости, чтобы прибить побыстрее. Потому что люди. А эти – только человекоподобные внешне.

Я все-таки застонал от бессилия. Дернулся нервно – боль снова прошибла скрученное, затекшее тело.

А шепот-гудение продолжался, гипнотизировал, завораживал, куда-то нес. И вдруг резко затих.

– Очнулся, – прозвучал негромкий голос. Это худощавый. – Ты зря сбежал тогда.

Я взглянул на него. Тощий козлина, прихвостень «богини» и ее жреца. Но врет, гадина – сбежал я не зря. Не напрасно. После моего побега три года назад перебили почти весь клан. А долбаная башка жреца слетела с плеч – ее залихватски, несмотря на магию и гипноатаки, снес Серега Антиупырь. Сереге самому, конечно, досталось тогда. Но треть этой гнусной шоблы положил именно он. А вот тощий, как оказалось, тоже сбежал – и уцелел, несмотря ни на что. Скользкий, гад.

Да… и что это поменялось в его облике? Напялил нелепую черную сутану. Красный, с жуткой змееподобной рогатой мордой медальон на груди. Так одеваются жрецы. Их жрецы.

– С повышением, скотина, – зло сплюнул я.

– О, благодарю, – отозвался тот самодовольно. – Только я сомневаюсь, что ты забыл мое имя.

– Сукин сын твое имя, – я борзею. Похоже, что от безысходности. Похуй. Уже на все похуй. В глазах тощего сверкнул огонек – огонек ненависти. Ладони судорожно сжались в кулаки. Ну, давай. Зачем тебе ритуалы? Просто разозлись и прибей.

– Ты прав. Мое прежнее имя не имеет значения. Раньше меня звали тем именем, которое носил человек, слабый человечишка. Мелочный и бессильный кусок мяса. Даже после обращения я носил то жалкое имя. Но теперь… Теперь я доказал, что достоин быть лучше. Что меня обратили не зря. Я получил… новое имя. От самой богини! Теперь я…

– Говна кусок, – я злорадно усмехнулся. И нарвался – в голове будто кровавая бомба взорвалась, меня так сильно приложили, что красный полумрак вспыхнул, зазвенело в ушах. Когда начало проясняться, перед глазами маячила искаженная злобой харя. Багровые зрачки, в которых не осталось ничего человеческого, просто полыхали жаждой крови и ненавистью, прожигали насквозь. Харя исказилась гримасой ярости, зловещие острые клыки, поблескивая, тянутся к моему лицу, верхняя губа дергается, изо рта воняет. Будто только что проглотил кило гнилых кишков. Что-то сдерживает его от порыва – взять все и закончить одним махом, одним укусом.

Еле тормознув и взяв себя в руки, тощий чуть помедлил и отошел. Гримаса разъяренного убийцы постепенно сходила. А потом он расхохотался – расхохотался жутко, длинно, от души. Ржал, наверно, с минуту, запрокинув голову и сотрясаясь. Это было диковато и несвойственно его сдержанным манерам. Впрочем, как и порыв ярости. Чуть успокоившись, но продолжая смеяться, этот гад захлопал в ладоши.

– Браво! – Выдавил он. Сука, опять аплодирует! Задрал уже. – Отличная шутка. Но… – смех оборвался, голос изменился на металлический. – Последняя. Смотри!

Он подошел к брату. Схватил за волосы, дернул вверх и назад, открывая незащищенное горло.

– Ты предназначен богине, нашей госпоже. Тебя я не трону. Но вот это… этот кусок мой. Его кровь моя.

Я молча смотрю. Где страх? Вместо него тупая апатия. Все. Они победили. Я не буду дергаться и сопротивляться. Они принесут свою жертву. Пускай.

А потом… Потом возьмутся за брата. Если повезет, сначала убьют. Потом тело растерзают. А если не повезет, то будут рвать живьем…

– Нет!

Я снова дергаюсь всем телом – и все тело скручивает судорога.

– Вот и отлично, – проговорил тощий, когда судорога затихает. – Скоро госпожа прибудет сюда. И начнется ритуал. Ну а сейчас… – Он посмотрел куда-то в темень, вдаль. Туда, где проклятый полумрак сгущался в черноту. Я невольно посмотрел туда же, насколько позволяло зрение.

– Выходи, раб! – протянул тощий гадко. – Выйди из тьмы и грязи! И удостойся чести перестать быть жалким рабом.

В темноте послышалось шарканье. Какие-то неуверенные, глухие шаги. Медленно, нерешительно, как-то побаиваясь, из темноты вышла фигура. Невысокая. Сгорбленная. Голова опущена вниз. Но человек! Не вампир. Точно, человек. Странный. Ссутулившийся. Глядит под ноги. И неуверенно, но верно, идет вперед.

Тощий обернулся к нему, махнул рукой – жестом пригласил подойти ближе. Тот послушался и зашагал быстрее. Человек? Нет. Уже нет. Продавшаяся, подлая скотина.

– Ты сделал то, что от тебя требовалось. Ты проявил покорность и услужливость. Ты старался и ждал. И сегодня пришел твой час…

Сутулый выпрямился. И взглянул на меня. Расправил плечи. Не такой уж и невысокий. Крепко сбитый. Знакомый взгляд, знакомое лицо… Черт, слишком уж много знакомых за последнее время. Но нет – этого типа я впервые увидел недавно. Сегодня вечером. Перед рейдом на заброшенное кладбище. Он заходил к нам.

И сейчас смотрит мне прямо в глаза.

– А, ты, – узнал наконец я. – Товарищ участковый… Неожиданно.

Тот промолчал. От нерешительности не осталось и следа.

– Что они пообещали тебе, товарищ участковый? Вечную жизнь? Власть? Новый мир? Почем родину продал?

Предатель молча смотрел мне в глаза. Потом, словно обдумав тщательно ответ, проговорил:

– Ничего. Просто… свободу.

Я прихренел.

– Что? – переспросил хрипло.

– Свободу. Жизнь. Настоящую жизнь. В которой я хозяин. А они – они все жертвы. Ну, ты понимаешь.

– Понимаю, – согласился я. Сволочь. – Про обереги… они подсказали или сам прочухал?

– А какая разница? Просто пришел и убрал кое-где, вот и все. И зря вы со Степанычем поехали на кладбище, ох, зря. Хотя…

– Брат верил тебе, – зло прошипел я. – Считал другом. А ты…

– Я выбрал лучшее. Вот и все.

– Но как, бля? – не унимался я, хотя в глазах темнело. Трудно было сосредоточиться. И осознать тот факт, что давний кореш Степаныча, которому он доверял, в итоге оказался предателем. Подлым вражиной. Даже хуже! Ведь враг – он и есть враг. Видно сразу. Вот он. Бей и не щади! А когда друг оказывается врагом, это встократ, в тысячу раз страшнее… Да, жизнь полна сюрпризов. – Зачем? Ты предал всех…

– Кого? Жалких неблагодарных слабаков? – Нагловато оправдывался бывший друг и кореш. – Недалеких дебилов, которые косячат, бьют и режут друг дружку? Богатеньких сволочей, которые ничем не гнушаются, чтобы отмазать своих детишек-наркоманов от заслуженного наказания за кровавые шалости?

– Друга, – яростно прошептал я. – Ты предал друга, который верил в тебя. Которого сегодня убьют из-за тебя. Страшной смертью убьют, не по-людски. И тебя убьют. Слышишь? Я лично тебе башку сверну.

Участковый хмыкнул. Он видел, что это лишь слова. Слова обреченного. Что может сказать победитель обреченному? Да особо ничего – он уже все сказал. После жертвоприношения его обратят. Заслужил. Денек-другой его будет колбасить дико и беспощадно. Но если выживет, то станет вампиром. Одним из них. И участи его я не завидую – в стае он будет в самом низу цепочки. Так что хрен там, а не свобода. Это будет пополнение, пушечное мясо. Чуть выше рангом, чем подчиненные упыри. Но ему, понятное дело, этого не говорили. И я не скажу. Пусть получает по заслугам. Долгую жизнь, силу, ловкость, звериную выносливость. Но первое время он будет их рабом. Так со всеми новообращенными. А дальше – уже как получится, как пробьется и прислужится. Но мне похрен… Ярость поглощает разум. Если каким-то чудом я вырвусь, пусть на миг, на краткую долю секунды… Первым и единственным будет одно – уничтожить этого гада.

И вдруг взор режет яркая белая вспышка – я от неожиданности закрыл глаза. Ничего не поменялось – только вспышка резанула сильнее, даже сквозь веки. Еще сильнее, потом начала меркнуть… Что происходит? Я отвернулся. Это не помогло. А вспышка превратилась в постоянный, белый, нереально яркий среди этого полумрака, свет. Хотя какой там полумрак! Свет разорвал его в клочья, порвал, разметал без остатка.

Так может действовать только световая бомба.

Штука, которую иногда использовали особые бригады Шуры Ската. Использовали при штурме. Но как? Вот ведь… молодцы. Вовремя!

Лишь бы успели. Пусть сейчас этот бесноватый предатель или худощавый педрила-вамп убьют меня, если найдут возможность. Лишь бы Скат с командой спасли брата. Он заслуживает жизнь. И он будет бить гадов. Бить смертным боем! Из него-то уж не надо воспитывать воина. Он и есть воин. Воин от природы. Эффективнее, смелее, круче меня. Он будет спасать жизни. Не боясь. Не подводя. Не жалея себя. Но сейчас брат без сознания. Я должен во что бы то ни стало освободиться и помочь ему. Вот только как? Я снова рвусь из оков. Снова боль…

А чистильщики не заставляют себя ждать – звуки взрывов, выстрелы, крик и рычание, визг. Чистильщики наводят шухер. Такой шухер, что держись! Держись, нечисть! Сопротивляйтесь. И сдохните! Чистильщики умеют задавать жару. Световая бомба ослепит, обожжет и обездвижит вампиров. Дальше их надо будет просто добить. Без жалости и без пощады. Кто посильнее, будет драться. Пусть попробуют. С ними надо только так, и никак иначе – безжалостно и быстро. Пока есть возможность. Потом может быть поздно.

Сквозь яркую белизну на меня резко бросается патлатая белокурая рожа. Сверкая клыками, почти достает горло. Вампирша. Одна из тех, что была в зале. Я ожидал, что это будет тощий. Нет, не он. Рожа тут же исчезает в белой тьме, слышится визг, хрип – последние звуки твари. Чистильщики знают свое дело крепко. А тощий – сыкло, спасает свою вонючую шкуру, успел достаточно шустро смыться… Опять. Хотя я не знаю это сейчас наверняка.

Еще какое-то время слышатся звуки боя. Беспощадного и кровавого истребления. Мочите, мочите их, братва! Пока есть возможность. Пока фактор внезапности на вашей стороне, пока есть преимущество. Я бы рад помочь, и плевать, что помощник из меня не ахти какой. Но чертовы оковы…

Спустя время ко мне опять пробивается физиономия – и на этот раз я счастлив. Хитрая улыбка. Скат собственной персоной.

– Здарова, дурень, – говорит он задорно. – Жив еще?

– Да, – выдавил я.

Визг распиливаемого металла – кто-то из отряда режет цепи. Знали, что меня прикуют и попытаются принести в жертву. Подготовились. Но откуда? Неужели предвидели? И потому отпустили с базы погулять – в глушь? Черт ногу сломит. Потом будем разбираться.

Рука свободна. Снова металлический визг, уже с другой стороны.

Белый свет постепенно рассеивается.

Справа слышу чудовищный крик и вой. Добивают вампа. Чисто, беспощадно, отлично. Я рад этой эффективной беспощадности. Ох, как я рад! Крик обрывается на внезапной, истеричной ноте – и я вижу струю черной, бьющей фонтаном крови. Оторванная башка с кроваво-красными глазами, скалящая в последний раз жуткие нечеловеческие клыки, отлетает в сторону. Тут же какая-то тварь набрасывается на высокую фигуру с мечом. А меч – он как продолжение руки, быстро, изящно, в каком-то нереальном взмахе-пируэте срезает эту тварь, хлестко, кроваво, почти перерубая шею. Тело глухо падает и дергается. Фигура резко уходит в сторону и в движении перерубает в колене ногу еще одному вампу. Серега Антиупырь работает на славу.

Скат тем временем аккуратно, но сноровисто перепилил крепление второй руки. Я тяжело осел. Скат принялся освобождать ноги. Его помощник не подкачал – оба орудуют ловко. Скат еще и умудряется болтать со мной. Видимо, чтобы не отключился. Так и есть.

– Держись там, понял?

– Понял. Как… как вы нашли нас? – спросил я, все еще не веря своему счастью.

– Позже объясню. Сейчас есть задачи поважнее.

– Какие еще задачи? – истерически смеюсь я. Потому что искренне уверен в этот момент. Они пришли спасать нас с братом. Освободят – и валим отсюда! И тут же обрываю свой бред. Реально дурень. Мы-то, может, и свалим. Но чистильщики – нет. Их задача действительно поважнее нас. Надо перебить тварей. И еще – их богиня. Она здесь. Ее упускать нельзя!

– Шура, – успокоившись, говорю я, уже без оков. – Я знаю, где она… и как ее достать.

Он посмотрел на меня пристально. Ему не надо объяснять, кто.

– Готов? – спросил он, будто зная ответ заранее.

– Да. – Я киваю, понимая, что инстинкт самосохранения нахрен спятил. Молчит пока, зараза. Значит, надо переть напролом. Как с тем дебильным планом, с упырями и заброшенным кладбищем.

– Тогда погнали.

Его напарник – я не знаю, кто это – передал мне оружие.

– Пистолет с рунными пулями, – пояснил. Даже не серебро.

– Лучше бы пушку посерьезнее, с разрывными, – бросил я. Рунные помогут остановить вампов, замедлить, но смертельными не будут. Если не попасть в голову.

– Ну… что есть.

Я кивнул. Деваться было некуда.

Весь в бурой кровище, с яростным холодным взглядом, подходит Серега Антиупырь. Страшный, как черт. Взмах клинком в сторону – с лезвия слетели капли крови. Взглянув на меня, Серега кивнул.

Я осматриваюсь с тревогой. Где брат?

Он появляется следом за Серегой, потрепанный, но живой. Ему-то как раз выдали оружие посерьезней. Ну и отлично. Я вздохнул с облегчением. Потом глянул на Ската:

– Вперед.

Богиня

План достать эту сучку был прост, как и все гениальное. На живца. Я приманка и сигнал. Ей нужен я. Мне уже не привыкать. Прилив адреналина глушит боль. После висения на цепях меня еще мутит, но чувствую себя уже лучше. Я на взводе.

На кладбище я пошел на безумный поступок, здорово подставил себя, став приманкой, – понадеялся на Степаныча. Брат не подвел, прикрыл и спас. Сейчас тоже прикрывает – но с ним отряд еще из пяти бойцов, тренированных и опытных, привыкших мочить тварей любой категории сложности.

Я чую, куда идти, и иду. Не жду врага. Та, кого называют богиней, по сути – вампирша, тоже человекоподобная, но древняя, чистокровная, не из обращенных. Богиней ее зовут не напрасно – она обладает нетипичными способностями, даже для вампов. Усиленное гипновлияние. Может внушать любую хрень. Телекинез в пределах определенной территории. Может исчезать из поля зрения и материализоваться внезапно. Но опять же, это не беспредельная возможность. Способность менять обличие, перевоплощаться из человековидного существа – в реального монстра. Знаю, что бестия в таком виде больше смахивает на летающего рогатого змея с похожим на человеческое лицо.

В общем, интересная тварь.

Однако, без жертвоприношений способности богини со временем слабеют. А для их восстановления жертва нужна, причем с особой, подходящей энергетикой.

Мне довелось с богиней столкнуться как раз в роли жертвы… И этот шрам, который еще не так давно был жуткой раной, разрезом, вскрывшим плоть – яркое напоминание тому, что лучше забыть. Я чувствую богиню. Между нами осталась связь – и теперь я это заново понял, ярко, кристально и осознанно. Вот почему кошмары не покидают до сих пор. И вот почему они такие реалистичные. Она тоже чувствует меня. И преследует. Она где-то рядом, близко… ждет меня. Нас. И дождется. Не сбежит.

Мы спустились в подвальные помещения, не знаю, откуда они и зачем – я не расспрашивал, где мы. И неважно. Здесь тихо и пусто, мы идем, не встретив ни одного вампира или упыря. Остальные чистильщики задали им жару наверху и теперь добивают гадов, пытающихся ускользнуть.

Вспомнился предатель-участковый. Тот еще тип, а еще в полиции служит. Служил. Среди добитых я его не видел. Как и тощего. Что ж… Будем надеяться, их не упустят. Особенно тощего – в этот раз он не должен уйти.

Вот поворот. За ним что-то есть… Это что-то зовет. Ждет, когда я приду. И я иду, опередив на несколько шагов отряд прикрытия. За поворотом натыкаемся на железную дверь. Не дожидаясь, резко пинаю по ней – дверь с грохотом открывается внутрь, бьет по стене. Внутри темнота. Я шагаю туда. Отряд следом. В темноте они видят, надели спецприборы. Все, кроме меня. Дьявольская связь не просто ведет меня. Сейчас она позволяет видеть. Видеть все четко в этом кромешном мраке, чувствовать каждое его движение, шорохи, запах… Да, этот запах… его не спутаешь ни с чем.

Пройдя несколько шагов, встаю как вкопанный. Поднимаю ногу из чего-то вязкого. Лужа. Большая лужа. Крови. Я бы даже сказал – кровищи… а чуть впереди, насаженная на большой деревянный кол, голова.

Ясные, некогда чистые голубые глаза искажены жуткой нечеловеческой болью, вылезли из орбит, один закатился. Рот распахнут. Язык выпал. На подбородке густое пятно крови, выплеванное, когда голова отделялась от тела. Кровь на рыжих волосах – там, где они когда-то были светло-рыжие, теперь темно-бурые. Гримаса черной, смертельной боли. Девушка была молода и красива. Еще совсем недавно. Пока адская тварь не убила ее. Голова не отрублена милосердно и быстро. Она оторвана. Грубо, жестко, кроваво, мучительно. Я отмечаю все это машинально, чувствуя, что сейчас блевану…

Парням из отряда немного повезло, они не видят того, что вижу я во всех деталях. Но я держусь. Не время проявлять слабость и эмоции. Время делать дело. И мстить. Я догадываюсь, кто это. Похоже, та самая девушка из парочки, пропавшей сегодня. Парнишку растерзали на заброшенном кладбище упырюги. Девушку замучили здесь… сквозь ужас мелькает мысль – да, я действительно вижу все очень, очень четко. В деталях. Почти чувствую вкус и запах крови. Успеваю ощутить холодную ауру ужаса, которая застыла тут и сковала пришедших…

Резкий шипящий звук слева – что-то пролетело в темноте и врезалось в шею одного из отряда – никто не успел среагировать, из пробитой насквозь шеи хлестанула кровища. Черт, нас отвлекли! Отвлекли от главного, выставив останки жертвы, наслав гипновнушение, заставили застыть и растеряться…

Снова шипящий звук, уже с другой стороны. Звук стали в ответ, лезвие мелькает сбоку. Антиупырь отбил большой острый шип, летевший в нас. В этот раз реакция не подвела.

– Там, вверху! – Успел крикнуть Степаныч и выстрелил в потолок – большой черный силуэт мелькнул и скрылся из виду. Это она. Та, кого мы искали. Та, кто меня ждет.

Выстрелы последовали за силуэтом.

– Круговая оборона! – рявкнул Скат. – Впустую не стрелять! – Быстро хлопнул по плечу одного из парней – тот отступил на шаг, присел. Отряд сгруппировался и образовал кольцо, занимая оборону и внимательно следя по сторонам и удерживая верх. Помещение было достаточно просторным, но захламленным. Тварь могла укрыться где угодно. Все это знали и смотрели в оба. Лишь бы помогло…

Чуйка бьет тревогу. В голове эта тревога отзывается ударами молота. Чертова связь с богиней усиливает ее телепатическое давление на меня. Она врывается в мозг и пытается заглушить все, подчинить, одурманить. Я замечаю, что почти то же, но только в меньшей степени, происходит и с остальными. Они держатся, сопротивляются.

Давай, тварь. Я здесь. Я боюсь. Но я не побегу.

Снова резкое шипение – два выстрела. Один опять отбивает Серега, Скат уходит от второго. Третий, четвертый и пятый ударяют почти одновременно, и опять из другого места. Макса, парня со шрамом на щеке, ранит в ногу. Тому, кто с ним рядом, не повезло. Шип вошел в глаз и вышиб мозги и часть черепа, выйдя из затылка.

Мы бросились врассыпную, понимая, что круговая оборона тут не поможет, нужен щит. А его нет. Да и какой щит?

Внезапно тот, кто присел, поднял заряженный сетемет и выстрелил в темноту. Серебристая, тонкая, но прочная паутина-сеть улетела в дальний угол… попала в цель! И в ней яростно забилась, зашипела, пытаясь сорвать, разорвать в клочья, пойманная бестия. Сопротивление было неистовым, шипение переросло в резкий гортанный крик – не человеческий, но и не животный. В сети, дергаясь и извиваясь, пыталась освободиться рогатая змееподобная тварь. Мелькают чешуйчатые конечности, темные, острые, когтистые. Рожа с искаженными, получеловеческими чертами. О да. Сковывающий холод бьет по нервам, застужая все внутри.

Я встречаюсь взглядом с ее глазами. Красные, кровожадные. Полыхают яростью – запредельной, жуткой, всепоглощающей. Она ненавидит нас. Боль от проникающего серебра, которым покрыта сеть, нервирует и придает ярости, еще больше запала.

Надо добить гадину!

Секундное оцепенение спало. И накатила жгучая решимость, сработали рефлексы уничтожения. На сеть посыпался шквал огня, пронзая тварь, прошибая нечеловеческую плоть, чешуйчатую противную кожу, вырывая куски…. ребята лупили по твари всем, что стреляет и разрывает, не жалея врага. Стрелять так стрелять! Я тоже поднимаю ствол, делаю пару выстрелов. Получай, тварь! Еще! Еще!

Что-то внутри пытается меня остановить. Что?

Глаза… В них только ненависть. Животная ненависть. Нет разума… И от этого мороз по коже. А чувство, что что-то не так, только усиливается.

Твари конец. Вот разрывная вошла в уродливую, полузмеиную-получеловеческую голову. Прямо над горящим адской ненавистью глазом. Башку разорвало, шлепками полетели осколки черепа, мозги, еще черт-те что, сеть из серебристой делается быстро темно-бурой… Безголовая тварь дергается. Безжизненно, конвульсивно, в агонии. Ей конец. Никакая регенерация не поможет. Все идет жутко. Натуральная бойня. И отлично.

Но что же не так? Бойня, наконец, затихает. Парни перестают стрелять.

Гримаса искренней, беспощадной ярости на лице брата. Плотно сжатые зубы и какое-то странное, бесстрастное лицо Шуры Ската. Серега Антиупырь, видя, что после наступления паузы и прекращения выстрелов, тварь все еще шевелится, резко подскочил и вонзил меч ей в грудь, прямо в сердце. Тварь дернулась еще пару раз и застыла.

– Вот и вся «богиня», – мрачно подытожил брат. – Не так страшен черт, как его…

Договорить он не успел.

Краем глаза я замечаю, как на шее раненого в ногу Макса замыкается что-то черное, будто сотканное из полуматериальной тьмы, и хлесткое. Он тут же тяжело падает на пол, не успевая крикнуть и что-то понять, и его утягивает в темноту, вглубь. В ту темноту, которую сейчас не разглядеть даже мне.

– Что за нахуй?

Противный хруст ломаемых костей. Сдавленный хрип… И к ногам подкатывается что-то темное и окровавленное. Я догадываюсь, что. Но не смотрю под ноги.

Потому что, будто выплывая из мрачной, неземной, холодной потусторонней черноты, появляется она. Из той самой черноты, которую не могут пробить приборы ночного видения, которая для них как плотный туман. Из темноты иного мира, проникшей сюда по каким-то непонятным, дьявольским причинам…

Она улыбается. Веки полуприкрыты. Это настоящая богиня вампиров. Не уродливое чудовище, служившее приманкой и принятое нами за нее. Настоящая, тонкая, невысокая и изящная. В человечьем обличии. Я помню – эту фигуру, длинные черные волосы, бледную кожу… Совершенно без одежды. Ноги ниже колен скрыты в той самой черноте, клубятся, как будто материализуются из другого, темного измерения.

Она заговорила тихо. Но голос слышится хорошо, звучит как будто прямо в голове.

– Я вижу, ты привел друзей. – Она поднимает руку к лицу. Густо-багряную от крови, с темными подтеками. Рассматривает ее, будто любуясь. Потом бесстыдно облизывает средний палец. – Ммммммм… надеюсь, они все такие горяченькие и вкусные. Давай повеселимся?

Она бросила взгляд на растерзанное и расстрелянное чудовище, которое мы приняли за нее. За одно из ее воплощений.

– Доигралась, бедняжка. Выполнила свою роль. А вы… вы на ней живого места не оставили. И вы после этого называетесь людьми? – она сдержанно, но как-то кровожадно рассмеялась. – Вы ничтожества, которым одна дорога. На убой. Вы грязный тупой скот. А ты… ты, мой милый, достоин большего, чем они.

Я стоял, как вкопанный. До меня медленно, но все-таки доходило. Все яснее и яснее. Поздно, но доходило. Убитая тварь реально не богиня. Мутант? Какая разница. Она пришила двоих из отряда. Мы приняли ее именно за ту, кого надо уничтожить. В каком-то исступлении расстреляли в нее почти все боеприпасы, чтобы наверняка. Допустили грубейшую оплошность. И влипли. В этот раз уже – окончательно и без шансов. Потому что исступление было не случайным. Это сработали чары богини – она специально подстегнула нашу ярость.

– Катись в пизду. – Степаныч, в отличие от меня, не церемонился, не думал и не тормозил, а сбросил оцепенение и просто нажал курок. Высадил в нее почти весь оставшийся заряд, выстрел за выстрелом.

Сделал он все это мастерски и быстро. Заранее учитывая, что новоявленный противник будет невероятно ловким и проворным. И от первых выстрелов точно уйдет. Менял траекторию стрельбы, даже, кажется, попал… Но богиня нереально быстра – с такой реакцией трудно было поспорить, и уж тем более противостоять… Это не просто быстрота – боевой ураган, безумный, неостановимый и сметающий все на своем пути. Не помогли и выстрелы, раздавшиеся следом. Тоже мастерские. Богиня не использовала телепортацию, не тратила на это ненужное действие энергию. Она просто двигалась. Невероятно резко перемещаясь в пространстве, исчезая из виду, чтобы вновь появиться.

Первым делом она добралась до Степаныча – едва уловимый взмах руки, и он отлетел метров на пять, будто его на полном ходу камаз сбил. Не прерывая движения она развернулась и вонзила пальцы с острыми черными когтями в живот Сереге, по самую ладонь, резко дернула. Невредимой ей, однако, уйти не удалось. Антиупырь – даром, что Антиупырь – почти одновременно встретил ее лезвием меча. Острие вышло со спины, и это мог бы быть смертельный удар. Но то ли Серый промахнулся, то ли обычные смертельные удары не действовали сейчас, или и то и другое… Серега получил добивающий удар и тоже отлетел. Скат выстрелил – в последний миг, целясь в голову, – выстрел прошел мимо. А богиня резко выбила оружие из его рук, рассекающе-пробивным махом ударила по ногам. Скат заорал дико и упал с вывернутым нахрен коленом, упал мешком, корчась от боли…

Она пока не убивала. Она играла, калечила, ранила, оставляя кровавое пиршество на потом.

Мой пистолет с рунными пулями упал, будто сам собой, из непослушной, оцепеневшей, по ощущениям уже и не своей руки. Чертово гипнодавдение. Богиня все сильнее овладевает разумом. И телом тоже. И вот она приблизилась вплотную.

– Я так рада, что ты сам пришел ко мне…

Волосы на голове встают дыбом. Лицо… я вглядываюсь в лицо. Эти магические глаза, губы… Только не это. Вампирша менялась на глазах. Сейчас ее лицо принимало черты той, ради кого я на самом деле жил и живу все это время. Аришка, родная… Но это только внешне. И только лицо. Поганая тварь просто решила еще сильнее надавить на психику. И выбрала особенный, подлый способ. Считала образ самого дорогого мне человека. И перенесла на себя. Сука!

Вампирский оскал на манящих, страстных губах приблизился к лицу. Она плотоядно облизнулась. В отличии от обычных вампиров, запаха гнили и мертвечины изо рта нет. Ее нежная и невероятно быстрая рука обхватила меня. И накатила странная, тягучая волна бессилия. Я не могу сопротивляться.

В голове реально стучит молот – сильнее прежнего. Перед глазами плывут круги. Тело пропиталось сначала противной, приторной, а потом поглощающей и горячей слабостью. Я тупо, почти не осознавая, констатирую факты. Зачем сопротивляться? Пусть будет все, как будет. Пусть. Зато теперь мы вместе. Я и моя Аришка, которую я люблю больше жизни. Которую я так подло предал. Я заслужил такой конец. Прости, любимая. Пусть сейчас вместо тебя жуткое чудовище. И оно убьет меня. Но хотя бы так. Хотя бы так мы побудем вместе. А дальше – плевать.

– Я прощаю тебя. Мы снова вместе…

Она читает мои мысли.

Я полностью в ее власти. Гипнодавление усилилось, надавило катком, расплющило, поглотило. Богиня полностью завладела мной… Хотя не совсем. Какая-то часть, капелька сознания, все еще сопротивляется и держится. Зачем? Не знаю. Но держится. Несмотря на то, что это не имеет уже никакого значения.

– Это же здорово, мой милый… Я хочу, чтобы ты осознавал себя. Чтобы ты чувствовал, а не был бездушной куклой. Когда жертва сопротивляется, это бесподобно.

Ноги подкашиваются, я падаю. Она наваливается сверху. Придавливает. Рука медленно, даже как-то нежно, наслаждаясь, проводит по груди… А я лежу неподвижно. Как кролик под удавом, с подавленной волей и не могущий не то что сопротивляться – понять до конца, что к чему. Чувствую, как пробуждается и кипит какая-то неестественная, самоубийственная страсть, притяжение. Подавленность куда-то вдруг уходит. Вместо нее накатывает желание. Темное, мрачное, неимоверное и неистовое желание слиться с ней, соединиться, стать жертвой… Когти рвут на мне одежду, обнажая грудь. Обнажая старый шрам. Шрам, оставшийся после того раза. Она проводит по нему пальцем, слегка нажимая. Я невольно подаюсь в ответ.

– Как мило… Пора нам с тобой завершить начатое.

Палец упирается сильнее, коготь вонзается, впивается в огрубевшую кожу на шраме, прорезает ее, впивается глубже, до крови, потом еще глубже… Режет уже не по шраму, где-то рядом. Беспорядочно и беспощадно.

Я терпел, сколько мог. Но спустя несколько мгновений кричу От черной, кипящей страсти. Богиня дурманит, затягивает разум в безумную бездну. Да и мгновения ли это? Время остановилось. Она будет вскрывать рану. Вскрывать все глубже и глубже, пожирая остатки сознания и медленно убивая. Проклятые секунды загустели и тянулись, как вязкая жижа, и никак не хотели проходить. Скоро все кончится. Должно. Но если время будет так шутить, то это скоро затянется на вечность… Выдержу ли я эту вечность?

В глазах кровавый туман, который залил все. Боль пересиливает и утягивает в пропасть. А сквозь туман все же прорываются гипнотические, завораживающие глаза. И в них нет лютой ненависти, что казалась естественной для той, убитой твари. В них жажда. Соединения и растворения. Навсегда. Богиня вжала мое тело в пол сильнее, и навалилась на меня, готовая жарко, с проклятой неистовой страстью терзать, растворяясь и наслаждаясь моей болью, убивая и даря извращенное, гибельное, последнее наслаждение…

Накатывает новая волна черной страсти. Туманит окончательно разум. Я хочу эту богиню, хочу овладеть ей и стать частью ее. Владеть… Или убить. Даже если это будет стоить мне жизни.

Она страстно, обжигающе целует. И почти сразу впивается мне в горло зубами. Сначала четыре тонких, но длинных и острых клыка неспеша, любя, пронзают кожу и плоть. Я чувствую это, как укол. Боль скоро нахлынет. И пройдет. Это пройдет быстро, шепчет нематериальный голос в голове. Челюсти сжимаются, клыки вонзаются глубже и сильнее. Она в экстазе, упивается жертвой, наслаждается каждым мигом, наливается энергией. Но не спеша, смакуя. В этом весь смысл…

Вот она, боль! Как ни странно, но это помогло собрать остатки… сил. Сил, которых не было. Снова во мне проснулся он – некто безбашенный, отчаянный, неостановимый. Сдохнуть, но забрать ее с собой. Да, мы будем вместе… Ладонь каким-то чудом нащупала рукоять. Вот он, крохотный, призрачный, нереальный и несбыточный шанс. Надо именно сейчас! Сейчас, когда тварь полностью охвачена процессом, в экстазе, и ни на что не отвлекается, овладевая жертвой. Сейчас!

Я вскинул руку с пистолетом.

Палец жмет спусковой крючок – громыхает резкий выстрел, от которого она уже не может уклониться. Прямо в висок. В упор. Пуля с рунами бьет безжалостно, разбивая кость. Плотную, нечеловеческую. В меня брызгает чем-то темным и горячим, заливая лицо, плечи, грудь…

Она резко поднимается – словно не понимая, что произошло, и, кажется, вырывая кусок плоти из моего горла. Глаза ее наливаются болью. Черты лица искажаются страданием. Пуля не прошла навылет, хотя должна была. А она дергается, пытаясь понять, в чем дело, призвать свою магию. Но бесполезно. Через несколько мгновений глаза богини стекленеют. И она падает – глухо, безжизненно. Навсегда.

Вот и все.

Я роняю пистолет. Пытаюсь вздохнуть. Закашлялся и выплюнул кровь – свою. Попытался вытереть с лица ее, чужую. Накатила слабость, а тьма, которая окружала снаружи, и в которой я начал видеть без всяких приборов, видеть иным зрением, более глубинным, наконец-то пробралась внутрь и поглотила все.

– Брат…

Голос пробивался как сквозь вату. Глухо и вяло. Но я разбираю это одно слово.

– Брат… – слышится громче. Потом еще какие-то слова. Не разберу, какие. Да и слова ли это – тоже неясно. Туманище в башке. Отдает каким-то гулом.

– Брат… – гул перерастает в странные волны, которые то ли укачивают, то ли пытаются встряхнуть. Голос становится еще немного громче. Потом, наконец, прорывается на полную катушку, в крик:

– Брат!!! Очнись, ты, козлина живучая!!! Не вздумай умирать, слышишь?! Очнись я сказал!!!

– Что? – хрипло выдавил я, и удивился тому, как слабо это прозвучало, и потонуло в кашле. Потом удивился, что вообще прозвучало. Степаныч что-то прижимал к моему горлу, с трудом переводя дыхание.

– Живой, – облегченно сказал Серега. Раненый, побитый. Но тоже живой.

– А куда ж он денется, – с наигранной бодростью ответил Степаныч. – Этого гаденыша хрен убьешь, да, брат?!

– Не дождешься… – снова хрипло, давясь, выдавил я. На этот раз постарался бодрее. Но старания тщетные. Чувствовал я себя погано. Самым препоганым образом. Даже удивился, с фига ли я очнулся вообще? И надолго ли?

– Надо выбираться, – констатировал Скат. Он как-то странно сидел с вывернутой ногой. – Весь кровищей истечешь. Скоро прибудут еще наши.

– Как нога? – спросил Серый.

– Кривовато как-то, – сморщился Скат. А я отметил, что Скату везет – после долгих тренировок он овладел-таки навыком в экстренных ситуациях глушить болевые центры. Зараза, мне бы так.

– Валим побыстрее, парни. А то мой братишка слишком долго с этой голой богиней кувыркался. Вон, сразу видно, мозги набекрень до сих пор. Не мог быстрее ее прикокошить, извращенец?

Итог дурацкого побега

Скат был, как всегда, спокоен и деловит. Дзен в его башке сейчас прямо виднелся аурой. Или нимбом. Ну, или мне все это казалось. На фоне пережитого стресса и сильнодействующих препаратов. Кошмары не оставляли. Преследовали каждую ночь. Я все не мог отделаться от мысли, что мне пришлось убить Аришку. Разумом я осознавал, что это вампирская богиня просто приняла ее образ. Что убита богиня, а Аришка жива. Что с той, которую люблю больше жизни, все в порядке. Я скрылся от нее. Бросил ее. Предал ее. Но она жива, и твари ее не достанут, пока она далеко от меня. Так говорил разум. А вот душа… душа болела еще сильнее. И кошмары – это не только последствия гипноатаки богини.

– Ну, и как тебе поездка? – спросил Скат с усмешкой. – Успокоился?

– Издеваешься? – Я понял этот спокойный, взвешенный сарказм. Сарказм человека, который заранее знает, что прав во всем. И пытается донести простейшую истину. Но вот только тупой и непрошибаемо упрямый собеседник не видит очевидного. Пока лбом не столкнется с тем самым очевидным. С правдой, которая чуть не убила. Снова.

– Нет.

– Да, – признал я, – ты оказался прав. Как всегда. И да – я успокоился. Больше… Больше никуда не еду.

Скат чуток помолчал. Посмотрел на меня внимательно так, странно. Я почему-то отвел взгляд и начал рассматривать гипс на его ноге. Ждал, что он скажет. И он сказал.

– А знаешь, все не напрасно. Мы ведь давно охотились за их богиней. Думаешь, она только на тебя имела планы?

– Нет, конечно. Я тоже рад, что мы прикончили эту тварь.

– Само собой. Но…

– Что – но? – спросил я, не выдержав паузы.

– Ты ведь и сам понимаешь, что мы были готовы к этому.

– К чему?

– К облаве. Я должен тебе сказать, что отпустил тебя «погулять» не просто так.

– Не понял, – протянул я. И уже спустя несколько секунд сильно захотел сломать Скату ногу. Эмоции я скрывал плохо, поэтому Шура примирительно поднял руки.

– Спокойно, спокойно, – он пристально смотрел в глаза. – Ты все прекрасно понял. И ты понимаешь, что иначе было нельзя. Во-первых, ты бы все равно ушел. А во-вторых, цель достигнута. Мы предположили, что богиня предвидела, куда ты двинешь. Когда именно решишь сбежать от нас. Предположили, что она прекрасно знает, где находится твоя крепость в деревне. И приняла меры. Подготовилась. Свила гнездышко неподалеку, так сказать. Ну там, магия, неразрушенная ментальная связь с тобой и все такое… Она же являлась тебе во снах?

Я зло кивнул.

– Вот я тебя и отпустил. Позволил скоммуниздить и взять с собой хуеву тучу боезапасов со склада. Хотя они нужны нам, как воздух. И добываются нелегко. Да и… к роли живца тебе не привыкать. Кто отмочил самую безбашенную подставу на заброшенном кладбище и перебил упырей каким-то там сраным ножичком? Кто вызвал огонь на себя? Вот именно. А еще говоришь, что ты не воин.

– Уж точно не самурай, – выдавил я.

– И тем не менее.

– Это все брат. Без него никак. Кстати, как он там? Сто лет не видел, куда вы его запрятали?

– С ним все в порядке, лечится. Под присмотром лучших наших. Раны плюс интоксикация от упырей, вовремя успели.

Я вздохнул. Шея все еще болела немилосердно, а сейчас еще и резко стрельнула. Дышать глубоко было затруднительно, разговаривать – тем более. Но мне была необходима эта беседа.

– Жаль парней. В ту облаву многие полегли.

– Да, – согласился я. – Жаль. И оно того стоило?

– Стоило, – уверенно, без тени сомнений ответил Скат. – Жизней мы спасли больше. Это большая цена за победу в бою. Но на то она и победа. Мы за ценой не постоим, сам знаешь.

Я знал. Знал, что за этой напускной уверенностью лидера, призванной сохранить силу духа в других, в соратниках, в тех, кто вынужден будет пройти еще не один бой, возможно, погибнуть за правое дело… за этой маской грызет душу совесть. Терзает боль. Боль утрат. Боль сомнений, которые не чужды ни одному человеку. Я видел это во взгляде. Только во взгляде. Потому что ни голосом, ни выражением лица Шура это не выдает.

И мы молчали. Долго молчали. Потом Скат хлопнул меня по плечу.

– Выздоравливай побыстрее. Вдруг еще кого на живца поймать надо будет, а?

Я проворчал:

– Хромай давай отсюда, пока я тебе вторую ногу не сломал…

Эпилог

Так кто сказал, что я на это способен?

Способен снова взглянуть в глаза врагу. Жуткому врагу, от которого мурашки по коже и прошибает холодный, липкий, гадкий пот… непреодолимый, такой же гадкий и липкий страх заставляет дрожать и сжаться в комок, будто ты не человек разумный, а трусливая бездушная тварь.

Снова встретиться с ним, с коварным врагом. Бояться до одури. Но взять себя в руки. И все равно, несмотря на страх, отвешать пиздюлей – каким бы поганым, могучим и жутким не был этот враг.

Никто не говорил.

Просто, оказывается, я на это способен. Просто у меня есть друзья, готовые помочь и спасти, готовые жизнь положить, сдохнуть в муках, но сделать то, что нужно. Мне зверски страшно и ахуенно, нечеловечески больно знать это. Ну зачем, за что? И что я могу дать взамен им – им, кто не раздумывая полез в жуткую пасть смерти, чтобы выжили другие, я в том числе? Разве им не хотелось жить? Жить долго и счастливо. Мечтать о чем-то. Пусть даже и не мечтать, а жить только ради мести. Но хотелось ведь?

Что я могу сделать для них?

Только одно. Продолжать их дело. Бить нечисть. Бить смертным боем. Беспощадно. Люто. Не жалея себя.

Хоть я и не воин…

Ночной охотник

Я смотрю в темноту. Виднеются огни. Маленькие. Далекие. Словно кто-то там, наверху, разбил на мелкие кусочки хрусталь.

Отсюда, с холма на пустыре, виден вечерний город.

Тоненькая полоса зарницы на горизонте. Солнце еще не совсем зашло. Но скоро оно зайдет. Я люблю закаты. И мне не нравится восход. Потому что он таит в себе противоположное ночи и темноте. Потому что он – часть чужого мира.

А город красив. Обаятелен. Его вечерние огни тоже похожи на хрусталь. Они сейчас тусклые, как огни наверху. Скоро они будут ярче. Гораздо ярче. И тогда будет виден контраст – контраст дня и ночи, света и тьмы.

Жизни и смерти.

Я люблю выходить на охоту и видеть этот самый контраст. Он придает процессу поиска жертвы свой, особенный чувственный оттенок, насыщает азарт полнотой.

И мне нравится появляться внезапно, словно черная молния, из темноты. И похищать свою добычу. Из света во мрак.

Мрак. Прекрасный, животворящий, бесценный… Красное на черном. Красная, свежая кровь, пролитая на черных улицах этого красивого, кое-где усеянного огоньками, а местами мрачного и темного, города. Города, стоящего под куполом хрустально звездного неба…

Уже совсем стемнело.

Жанна возвращалась домой.

Сегодня ночь была на удивление спокойной и тихой. Что и говорить – чудесная летняя ночь! Звезды горели ярко, вызывающе – казалось, что сегодня они ближе, чем обычно, что они вдруг решили ненадолго оторваться от бездны, отойти от нее, и приблизиться к грешной земле. Решили посмотреть поближе, что же там, внизу, творится. Что еще задумали эти странные, глупые смертные. Где-то за нелепой ночной тучкой, которой тут сегодня на небе просто не место, пряталась луна. И ни шороха, ни дуновения. Улицы застыли, замерли. Поэзия, что и говорить. Может, погода решила устроить сеанс романтики для одиноких сердец.

А может быть, было так тихо потому, что время действительно позднее. И райончик довольно-таки глухой, безлюдный.

Жанна вдруг еще раз спросила себя, что же она делает тут в такое время, почему до сих пор не дома. И какой злой рок завел ее в эту глухомань. Ведь можно же было добраться до дома другим путем, более светлым и теоретически безопасным. Конечно, пришлось бы увеличить расстояние, дать большой крюк, что тоже не всегда безопасно – мало ли ненормальных сейчас бродит по улицам города. Есть и такие, которые отнюдь не предпочитают темных переулков – наглые, расчетливые, хитрые и непредсказуемые. Но все равно, со светом вокруг, с привычными блесками реклам и светом фонарей, шумом ночного города, как-то надежнее и спокойнее на душе.

А тут… Переулок-тупик. По пути встретилось всего два-три фонаря в нормальном рабочем состоянии.

Ну и пусть, вдруг решила она. В конце концов, она не так уж и беззащитна, как может показаться на первый взгляд. С приемами самообороны знакома не понаслышке, за себя постоять вполне сможет. А переулок хоть и глухой, заброшенный, но знакомый. Днем она не раз проходила этой дорогой. Да и вечерами ее здесь еще никто не трогал. Возможно, это просто везение. Но ничего, раньше везло, значит, повезет и сейчас. Хотя… Всякое может быть.

По натуре Жанна была смелой, решительной и отчаянной. И еще любила романтику. Романтику тихой летней ночи. Поэтому мрачные мысли скоро отступили.

К тому же, настроение у нее такое, что лучше одиночества ничего придумать нельзя. Надо побыть наедине с собой, поразмышлять… Нет, размышлять, пожалуй, как раз и не стоит. Просто идти, идти, наслаждаться ночным одиночеством. И тишиной. Может, удастся уйти от реальности, в которой ее снова постигло разочарование. Причем разочарование в самом дорогом сердцу – в человеке, которого она любила. Это страшно. Это больно. Но такова жизнь…

Да, видно, не судьба им с Владимиром быть вместе. Не судьба! Он ее не любил, а всего лишь использовал. И это выяснилось сегодня, совсем случайно. Ситуация оказалась до жути типичной: он страстно целовался с другой, он был полностью в ее распоряжении… И эта его краля, судя по всему, хотела его тогда прямо на месте, оба просто едва сдерживали себя. Куда уж красноречивее. Жанна все видела собственными глазами, и этого было достаточно. Завтра она его просто пошлет куда подальше. Возможно, на три веселые буквы. Или все же стоит обойтись покультурнее, сохранить достоинство?

«Даже не знаю, как быть. Ладно, там видно будет, что дальше. А сейчас… Не думать ни о чем. И все».

Вокруг благодать… Темнота. Покой. Тишина.

Вокруг ночь. Долгожданная ночь. Моя ночь. Ночь охоты. Я чувствую, как временами по телу пробегает приятная, легкая дрожь, когда иду по улице, а мимо проходят… аппетитные экземпляры. Взять хотя бы вон ту красотку, в летних джинсах и футболке. Возбуждена – это чувствуется издали. Хотя и старается сдерживать себя. Девочка с темпераментом. Обожаю таких. Обычно они сопротивляются. И иногда довольно умело. Мне даже забавно расправляться с такими. С ними можно повеселиться от души. А момент, когда я вижу их страх – страх перед чудовищем, монстром – когда я вижу отражение суеверного ужаса… Это заводит.

АЗАРТ!

Она меня не замечает. Меня вообще практически никто не замечает. Охотник должен уметь маскироваться. Особенно в среде, где каждый по сути является потенциальной добычей. Ведь действовать в открытую нельзя. Это неудобно. Это опасно. Наша жизнь отнюдь не так безбедна, какой могла бы быть, если бы не… Если бы не было на свете тех, кто знает, жилось гораздо легче. Но они есть. И они тоже могут начать охоту. Но до меня не доберутся. Кишка тонка. В данный момент их рядом нет. Правда, парочку минут назад мелькнул один тип, но этот не в счет. Он не может быть Убийцей. Я это чую.

И еще я чую, что развязка близка. Моя красотка сама придет в ловушку, не нужно даже применять мои способности к Зову. Зов – это штука сильная. А красотка относится к тому типу жертв, которые принимают мыслеимпульсы особенно чутко. Так что зов не нужен. Я просто немножко послушаю ее мысли. И сделаю небольшое внушение.

Она идет во тьму. Туда, где мы встретимся, и она заглянет в мои глаза, и поймет… но будет уже поздно.

Это отлично. Сегодня мне повезло. Мне обычно всегда везет перед наступлением полнолуния.

Ну и ладно.

Благодать…

Чудная ночь. Приятная. Красота!

Так и хочется остаться здесь, погрузиться в эту чистую ауру, раствориться в ней…

Жанна невольно замедлила шаг.

Да, судьба нередко преподносит нам такие сюрпризы, что мало не покажется. Она – жестокая дама, и не любит церемонится. С ней плохи шутки. И если все ее выходки принимать слишком серьезно, слишком близко к сердцу, то можно нанести себе глубокие раны, от которых нелегко избавиться. И помимо ударов, нанесенный судьбой, ты будешь страдать еще и от собственных. А это вдвойне тяжко.

Лучше отвлечься, уйти мыслями далеко-далеко. Жанна вспомнила, как когда-то, еще лет двенадцать назад, мама учила ее ко всему относится спокойно, как к мудрому решению свыше. Какими бы коварствами не угощала жизнь, всегда справедлива одна истина: впереди – светлое будущее. Все будет хорошо.

И плевать, пусть этот лицемер остается со своей подружкой. Пошли они оба в…

А ведь все могло быть гораздо лучше, если бы не выяснилась истина. Заблуждение было таким… прекрасным.

Жанна поймала себя на этой тупой мысли. Стоп. Что за чушь лезет в голову? Нет, видимо, не так это просто – взять и прервать красивую иллюзию на самом интересном месте. Владимир, Вовка, Вовик… Сволочь и козел. Прощай. Прощай навсегда. Всё.

Она вскинула голову, распрямила плечи, снова отбросила мысли. Бодрый шаг, глаза устремлены вперед. Для полного эффекта вспомнила один хороший мотив, и стала мысленно напевать его. Словом, вперед – и с песней!

Но прокрутив песню один раз, повторять ее не захотела. Нужно было что-нибудь другое. Вот только что?

Ничего подходящего… Правда…

Скоро вспомнился Виктор Цой, и почему-то его «Звезда по имени Солнце». А Жанна любила Цоя. Хорошие песни. Из разряда тех, что навсегда.

«…Красная-красная кровь, через час уже просто земля…»

Пришло время немного поразвлечься. Я послушал ее размышлизмы. Так себе. Любовь, страдания и прочая херня. Наиболее эмоциональные и яркие мысли я слышал довольно четко. И вот – подловил ее. Нашел момент, и применил легкое внушение.

Подействовало. Моя жертва снова сбавляет ход. И поворачивает в нужную мне сторону. Сама того не осознавая. Хорошая девочка. Хорошая…

Как она тут оказалась?

Какой-то пустырь. Которого быть не должно. Вообще не должно. Вот это и называется – ноги занесли. Конечно, Жанна хотела отвлечься. И ни о чем не думать. Вообще. Но не до такой же степени… Цель-то была не голову полностью отключать, а про предателя Володьку забыть. Вот и забыла, блин.

Пустырь не особо большой. Здесь когда-то что-то строили. Но не достроили. Да. Так бывает. Все, что не завалено обломками и мусором – заросло каким-то драным кустарником. Вот уж точно – не лучшее место для прогулки. Надо выбираться отсюда.

Или… не надо?

Что-то ее звало. Вон туда, прямо в кусты. В самое мрачное место на пустыре. В черное пятно.

Но звало неотвратимо. Да, там есть кое-что – интересное, манящее. Судьбоносное. Надо туда…

Шаг.

Еще шаг. Моя девочка идет ко мне. Плотоядно облизываюсь. И предвкушаю. Черт возьми, как же это прекрасно, когда жертва – не просто жертва. А еще и такая… Ух, повеселюсь.

Шаг. Еще шаг. Если бы Жанна могла осознать, что в голове туман – она бы не поверило в это. Это не сон, не наваждение. Просто она идет туда, куда надо. Именно ей. И именно сейчас.

До цели остается немного. Совсем чуть-чуть. Но как же непослушны вдруг стали ноги… Как ватные? Да, точно. Жанна не раз слышала это выражение, но считала его глупостью. Когда ты молодая и сильная, поддерживаешь себя в форме, то ноги не могут быть какими-то «ватными». Она почему-то зацепилась за это слово, за эту метафору. По-дурацки. Навязчиво.

И обнаружила, что мысли потеряли всякую связность. Встрепенулась.

Словно очнулась. Сбросила пелену дурмана.

Громом ударило: что она вообще здесь делает?!

Я на секундочку упустил контроль над ней. Не случайно, нет. Специально и продуманно. Я играю. Ведь это так нереально заводит – играть с жертвой. Пусть не будет бездушной куклой. Пусть осознает, что влипла.

Она близко.

Она не уйдет, не сбежит. Никуда не денется. Мои сети надежны. Пусть птичка побрыкается…

И тут я слышу легкий шорох.

Нет, моя жертва стоит на месте. Пытается сбросить наваждение. Мотает кудрявой головой. Пошатнулась, отступив чуть назад.

Но этот шорох не от нее. Нет, вовсе нет! Кто-то… посторонний.

Точно! Однако, этого не может быть. В принципе не может быть. Никак. Постороннего я проворонить и допустить к себе близко не могу. Без моего ведома ко мне никто и никогда не подкрадется. Ни за что! Я опытный. Беспощадный. Быстрый. Так что там за дрянь умудрилась подкрасться ко мне? Да еще практически незаметно.

Вот только шорох выдал тебя, урод.

Я оборачиваюсь резко, со всей доступной скоростью. А она у меня – нечеловеческая. Потому что я не человек, и причем давно. И оборачиваюсь не просто так. Нет. Мой оборот – это атака. Удар. Беспощадный. Молниеносный. Хитрый. Убивающий.

Только так.

Ибо того, кто подкрадывается ко мне, можно встретить одним способом. Убить.

Мой удар силен и стремителен. Он должен вспороть чужаку горло. Еще не видя его глазами, я чую, где его горло.

Но что это?

Рука натыкается, будто сталкивается с чем-то. Чем-то тонким, но твердым. Рассекающим. И горячим. Это что-то не просто препятствует удару, а входит в плоть и тут же выходит, но с другой стороны. Чую жгучую боль, которая лизнула руку.

И вижу, как что-то отлетает.

От руки.

Стоп. А где рука? Где кисть? Почему вместо руки жалкий обрубок? И что за хрень хлещет из обрубка?

Я не кричу от боли – я рычу от ярости. Ухожу в сторону, пригибаюсь, подло атакую черную тень, которая держит в руках меч – и умудрилась отсечь предплечье. Кто ты, гаденыш? Почему двигаешься так быстро? Нет, тебе не уйти – я быстрее! Даже раненый серьезно. Рука, может, и отрастет, если я обращусь к Богине, моя вера будет крепка, и я смогу преподнести ей то, чего она желает. Но это позже. Сначала я разберусь с тобой, недомерок. Кто бы ты ни был.

Око за око. Рука за руку. Посмотрим, как ты задергаешься, когда я поотрываю твои конечности, а потом буду отгрызать плоть кусок за куском… Или просто отдам тебя на растерзание низшим, тем, кого Убийцы называют кладбищенскими упырями…

Недомерок изворачивается, отскакивает в сторону. Я следую за ним. Коварный бросок с подвохом – отвлеку его, потом резко садану в глаза, вопьюсь в горло… Главное – обойти чертов меч. Но это не помеха.

Лезвие блеснуло там, где я и планировал. Делаю вид, что буду атаковать справа. Тут же меняю траекторию. Человеческая реакция против моей – это тормоз. Ты как обкуренный ленивец, падла. Держись…

Но внезапно тень подалась вперед, слегка повернулась. Это показалось, что слегка. Во мраке мелькнуло лезвие. Но уже там, где я не ожидал. Надо срочно уклониться, убрать голову… Что-то впивается в шею. Прорезая кожу. И плотные мышцы. Какой-то миг обострившиеся чувства передают противный хруст, потом в голове что-то трещит…

Меня будто прошибает несущийся на полной скорости грузовик. Мир завертелся вокруг бешеной вьюгой. Мелькает чернота звездной ночи. Звезды сливаются в полосы. Потом – приближается грязная, усыпанная мусором и ветками земля. Я ударяюсь об нее лицом, прикусив острыми зубами язык. Чуть не откусил, но это не страшно. Заживет. Клыки клацнули, словно затвор пистолета. Я как-то странно перекатываюсь, не чувствуя тела. Через лоб. Потом бьюсь виском об твердую землю.

Хочу подняться, встать.

Изо рта хлещет кровь.

Рядом расползается лужа.

Где-то в паре шагов кто-то безголовый, одетый как я, и наполовину безрукий – пытается махать конечностями, дергается, нервически встряхивается. Падает на колени, машет бессмысленно и широко уцелевшей рукой. Нелепо то ли привстает, то ли подпрыгивает.

А потом тяжело, нехотя, валится на землю.

И тут я понимаю, что произошло.

Отрубленная башка глазела в упор, не мигая. Вампирская рожа скалилась, пытаясь что-то сказать. Или плюнуть вонючей кровью.

Антиупырь по привычке взмахнул мечом. С лезвия, как и обычно, слетели капли. Не оставив на стали ни следа. Рукоять удобно и привычно лежит в ладони. Сталь крепка, легка, и прочна. Где-то внутри – пламя. Разгорелось. Как и положено. Сердце стучит учащенно. Но скоро успокоится. Прилив адреналина. Все под контролем.

Вампир был не из простых – сильная и тренированная тварь. Ловкий и хитрый охотник. Тот, что живет, охотится и убивает уже не первый десяток лет. Старая гвардия – фанат своей богини. Приближен к жрецу.

Но теперь – все. Кончились игры.

Башка глазела. Рот кривился. То ли от боли, то ли от злости. А может, и от того, и от другого. Это неважно. Важно то, что тварь пока жива. Добивать смысла нет. Обезглавленное тело монстра уже не склеить. Тело бьется в агонии. Вампир это видит. И его глаза горят ненавистью.

Антиупырь крепче сжал меч. Прожег ответной ненавистью подыхающую тварь. Получай, гнида. Так и надо. На твоей совести – сотни загубленных жизней. Ты убивал. Не стесняясь в средствах. Не гнушаясь ничем. Не ради жратвы. Вампиры пьют кровь. Это их суть. Но этот… этот убийца. Убивал ради того, чтобы развлечься. Предпочитал женщин и девушек. Чтобы сначала долго и извращенно насиловать. И медленно, наслаждаясь, убивать.

Но все это в прошлом.

Сколько таких тварей удалось обезвредить за последние годы?

Сколько еще бродит по земле, губя жизни?

Антиупырь задавался этим вопросом каждый раз. И каждый раз ответ не радовал. Но и не огорчал. Только взгляд, прожигающий ответной ненавистью, с каждым разом становился страшнее. С каждым разом ответная ненависть становилась осознаннее.

Каждый раз он убеждался, что не свернет со своего пути. И что этот путь – единственно верный.

Не было только слов.

Ненависть оставалась молчаливой.

Он повернулся к девушке – та стояла, ни жива ни мертва. В шоке. Ну, это понятно. И не ново.

У нее тоже не было слов.

Глаза расширены от ужаса. Рот подрагивает. Слова рвутся наружу. Или крик?

Надо убрать меч. Что Антиупырь и сделал. Не сводя взгляда с девушки. Потом догадался отвернуться. Нет, не нужно. Не нужно, чтобы она видела этот взгляд. Это лицо. Хотя какой там! На пустыре темно. Видимость хреновая. Но она может почувствовать. То, что бушует внутри после убийства вампира, нельзя не почувствовать со стороны.

Он подумал, что мог бы успокоить ее. Подойти, обнять, поговорить. Сказать, что все в порядке. Что теперь все хорошо. Что ее не изнасилуют. Не замучают. Не заставят молить о смерти, чтобы потом, наслушавшись, отгрызть язык. Вампиры делают такое. Нередко.

Он подумал, что мог бы назвать ей свое имя. По-простецки так сказать: «Меня Серегой звать, а тебя?»

И познакомиться с ней. Снова сказать, что все будет хорошо. Что он отведет ее домой. И что ей больше никто не будет угрожать.

Но только подумал. Не сказал. Нельзя говорить. Нельзя врать о безопасности. Нельзя отводить ее домой.

Потому что она – меченая. Из-за нее убили вампира.

Потому что на нее будет продолжаться охота. Ей будут мстить. Мстить за этого высокопоставленного засранца, что все еще пялится и скалится, никак не желая успокоиться. Даже с отрубленной головой.

Обморок спасает девушку от избытка впечатлений. Она медленно, закатив глаза, оседает на землю. Антиупырь подскочил к ней, подхватил. Медленно и бережно уложил.

Сначала надо убрать и закопать труп вампира. Башку отдельно, тело отдельно. Осиновый кол в сердце. Для надежности. Кто его знает. Вампы живучие. Да и на душе так спокойнее будет. В последнее время не покидало чувство, что их силы растут. Магия крепнет. Грядет что-то очень, очень нехорошее. Вампиры в своих стаях занимаются черными делами. Разводят мутантов. Вон, богиня ихняя жертву новую требует. Силы набирает.

Так что надо все сделать, как полагается.

– Все будет хорошо, – все-таки выговорил Антиупырь.

Огни города – где-то далеко, очень далеко, – пытались сделать из ночи день. Но для кого-то другого. Не для него. Не для этой девушки.

Луна смотрела нагловато, выглянув из-за нелепой тучи.

– Все будет… хорошо.

Если завтра…

Если завтра война,

Если враг нападет,

Если темная сила нагрянет —

Не сдадимся вовек!

Весь советский народ

За свободную Родину встанет…

Песня военных лет

15 сентября 1935 года.

Сегодня необычный день. Особый по всем параметрам. И не только для меня – для всех нас. Для всего коллектива.

Во-первых, сегодня я и мои товарищи получили наконец-то «добро» на намеченные полгода назад работы, следовательно, все основное и необходимое, что требуется, уже доставлено. Настал он, первый день творения. Или просто Начало. Я, если честно, не символист и не мечтатель, и обычно все вещи называю своими именами. Привык. Но сейчас случай особенный, и поэтому, думаю, можно допустить парочку романтико-идеалистических «терминов». Так ведь даже получается как-то мягко, с оттенком светлой, пусть и иллюзорной, надежды. В общем, назову момент, когда нам была предоставлена, наконец, реальная, фундаментально подготовленная и гарантирующая стабильность возможность приступить к делу, просто – Начало.

Во-вторых, недостающие оборудование и материалы получены весьма своевременно. Как раз к тому времени, когда теория перешла в фазу следующей своей формы – практику. То есть мы все «созрели»: доработали все, что возможно, определили прогнозы, рассмотрели множество гипотез и предполагаемых нюансов, – довели до совершенства. Мысленный труд готов перевоплотиться в материю.

Трудно сказать, почему я так расчувствовался. Волнуюсь. Будто боюсь упустить что-то важное. Очень важное, без чего жизнь будет уже не та, как мозаика без фрагмента. Может, поэтому и начал вести эти записки. Не знаю, что из этого выйдет. Вполне может быть, что я их и не продолжу. Их некому будет читать. Слишком все засекречено. Сверхсекретно. Разве что лет через двести наши разработки станут безобидным достоянием истории, и до них кто-нибудь докопается.

16 сентября 1935 года.

Эти записки при необходимости должны быть уничтожены!

Это знаю я, знают все наши, а особенно уяснил для себя и постоянно вдалбливает всем остальным Первый. Никаких дневников, никаких откровений. Строжайше запрещены.

Но я пишу. Для себя, не для других. Да и для кого – других? Я сам лично опущу эти листы в «чистый» раствор, и от них не останется ничего. Вот он, «чистильщик» всегда рядом. И у этих строк есть один шанс из тысячи остаться невредимыми.

21.00

Начинается.

Начинается самое важное. В лаборатории полумрак. Тихо, ровно гудят генераторы. Работают приборы. Тишина. Ровный, туманный свет идет из инкубатора. Все установлено, все в порядке. Машина запущена. Механизм действует. Незаметно, без перебоев. И, кажется, неостановимо. Процесс необратим. Его не повернешь вспять.

Внутри прозрачной мини-камеры инкубатора, погруженный в густую сине-розоватую многофункциональную жидкость, висит он. Висит, будто застрял в невесомости. Он. Существо. Существо нового, высшего порядка. Зародыш будущего. Сверхчеловек. Пока еще лишь ничтожная мутирующая клетка в закрепленной и охраняемой трубочке. Я вижу его на экране наблюдения. Темное, пульсирующее пятнышко, живущее под воздействием спецвеществ и излучений. Наш маленький мутант.

Начинается.

24.00

Началось.

Направленное тонкое излучение особого спектра воздействия достигло нужного уровня.

Пятнышко растет.

Темнеет.

24.01

Превращаем клетку в первичный эмбрион. Искусственное оплодотворение идет быстро. «Обработанные» клетки действуют активно.

17 сентября 1935 года.

24.02

Прошли сутки с тех пор, как одиночная клетка стала полноценным «человеком». Развивается бурно. Близится момент, когда мы сможем переместить его в настоящую живую среду. В материнскую плоть.

Сын и мать. Мать и сын.

Как это иногда бывает… противоречиво. Кандидатку в «матери» нельзя считать добровольцем. Взяли ее насильно. Конечно, любая женщина для наших целей не подошла бы. Отбор велся по строгим, жестким критериям, ни один из которых игнорировать нельзя. Немыслимо.

Критерии в основном сводились к определенным генетическим признакам, соответствующим так называемому объекту Идеал. Ясное дело, что Идеал должен быть идеален. Абсолютное здоровье – самое главное. Биоматериал должен быть превосходным.

Но в мире нет совершенства. Есть лишь его подобия. После долгих поисков оно было найдено.

Женщина примерно лет тридцати. Белокурая. Симпатичная. Но не суть важно. Главное, чтобы после пересадки эмбриона все прошло гладко. Вероятность отторжения мала, но все же она есть. Да, аппаратура у нас новейшая и засекреченная. Да, частичному икс-облучению подверглась и «мать». Но… Как ее организм воспримет мутанта?

Конечно, мы все рассчитали.

Сомнения…

18 сентября 1935 года.

Все прошло успешно. Осложнений нет – их и не ожидают в первое время. Слишком мал срок.

3 ноября 1935 года.

Идет сорок шестой день внутриутробного развития Адама. Все в норме. Отклонения, которые могут угрожать здоровью Евы и ее ребенка, не наблюдаются. Контролируем обоих круглосуточно. Все изменения и наблюдения фиксируются и хранятся.

Наблюдать есть за чем: Адам сейчас развивается в два раза быстрее обычного человека. Интересно. Обнадеживающе. Судя по всему, результат в конце концов будет потрясающий. Разумеется, если ничто не изменится.

22.44.

Ева пыталась покончить с собой. Видимо, испугалась. Думает, что внутри нее чудовище. Не понимаю, как мы могли такое допустить. Идиоты. Хорошо, что все обошлось. Успели вовремя.

Усилить контроль!

12 ноября 1935 года.

Сегодня дорабатывал теорию о максимальном продолжении прогрессирующего развития Адама и предотвращении процессов старения. Скоро начну воплощать ее в жизнь. В средствах недостатка нет. Адам должен быть совершенен.

29 января 1936 года.

Он родился на сто тридцать третий день со дня зачатия.

Ребенок здоровый, крепкий, крупного телосложения. Вес пять килограмм восемьсот пятьдесят два грамма. Рост девяносто девять сантиметров. И при этом пропорциональность конечностей его тела не такая, как у обычного новорожденного. Больше похож на более-менее сформировавшийся, приспособленный к жизни во внешней среде организм. Волосы темные, глаза голубые, как и у большинства младенцев. Заметен активно формирующийся мышечный каркас.

31 января 1936 года.

Ева не выдержала. Умерла. Придется перевести новорожденного на искусственное питание. Но, по-моему, это к лучшему.

23 сентября 1939 года.

Тот самый день…

Да, я знаю, что произошло тогда, ровно месяц назад. Это знают и те, с кем я работаю. Это знает практически вся мировая общественность.

Но я знаю больше. Неважно, как узнал, каким образом и при каких обстоятельствах. Это пустяки. Мне сейчас безразличны и последствия этого знания. Я влип.

Я завяз по горло.

23 августа этого самого 1939 года от начала новой эры, или, как сейчас крайне немодно, от Рождества Христова (может, вычеркнуть?) многоуважаемый товарищ Сталин подписал с рейхсканцлером Германии Адольфом Гитлером договор о ненападении и договор о дружбе. И секретный протокол. Лично. Есть вариант, подписанный политическими пешками – Риббентропом и Молотовым, но это все несерьезно и неточно. Так, вариант для отведения глаз, подделка с элементами ложных сведений. Сделано на случай возникновения непредвиденных обстоятельств.

Одним словом, мировое сообщество шокировано, а две сверхдержавы воссоединились в союзе. Казалось бы, все. Конец игры. Планета уже фактически покорена. Ни одно государство не устоит против доблестной Красной Армии, оснащенной современной, мощной и надежной немецкой техникой. И мир покорится Революции…

Однако, дружба дружбой, конечно, а вот без кое-каких тайн все равно не обойтись.

Деятельность внешней агентуры СССР. Подкуп. Тайный канал нелегальной поставки спецоборудования. Глобальные затраты. Личное одобрение Вождя. Оболванивание простых смертных. Прикрытие.

И вот результат – с 1935 года функционирует секретная лаборатория специального назначения. Создается суперчеловек.

Группа гениальных ученых, генных инженеров и прочих «одаренных служителей науки», насильно загнанных в тупик. Мы вынуждены трудиться во имя Светлого Будущего.

А загнать в тупик – проще простого. Это творится сейчас повсюду.

По сути, мы все смертники.

Нет. Не жаловаться.

И я не жалуюсь. Я делаю свою работу.

***

И знаю. Дружба дружбой. Но мы готовимся к войне. Ради Светлого Будущего.

24 сентября.

Продолжу начатое. Коротко. Дел и так чрезвычайно много.

Суть: проект «Сверхчеловек» – это некая страховка, самозащита. Так сказать, дополнительный козырь. Ведь СССР и Германия не могут образовать единое целое так просто. Заключен большой договор – началась большая игра, где каждый готов использовать заранее спрятанный туз в рукаве, когда станет необходимо. Возможно, Гитлер тоже затеял нечто подобное.

Если вдруг что-то случиться и сверхдрузья станут сверхврагами, то наш труд хоть как-то будет оценен. Я не жду наград. Просто наши создания в войне могут пригодиться.

19 июня 1941 года.

Адам стал настоящим атлетом. Несмотря на возраст. Монстр. Идеальный монстр. Я горжусь им. Я горжусь нами. Его тяга к постоянным физическим тренировкам неиссякаема. Гибкий, ловкий. Постоянно развивает врожденную быстроту реакции. На вид ему лет шестнадцать, но силен до невозможности. Запросто гнет в руках железные скобы. Кроме того, возможности его мозга превзошли даже самые смелые ожидания. Соображает виртуозно. Внимателен. Всегда стремится получить максимум информации. Прирожденный боец. Мы продолжаем его обучение.

20 июня 1941 года.

24.00

Экстренная ситуация!

Адам вышел из-под контроля. Спонтанно. Без видимых причин. Никто не ожидал. Безумие. Паника. Убиты Первый и еще четверо сотрудников. Не знаю, почему жив я. В лаборатории – разгром.

21 июня 1941 года.

Поиски безуспешны!

22 июня 1941 года.

Началась война. Адам не найден. Я чувствую, что это конец. Нам грозит ликвидация. Может, не сейчас. Может, предоставят шанс исправиться. Все-таки война предвидится чудовищная.

Адам был нашим экспериментом. Неудачным экспериментом. Кто знает, возможно, кому-то он здорово поможет в боях.

Но Адам один. Этого мало. У страны есть только народ, его дух, сила, мужество. Я не романтик. И не понимаю, откуда во мне сейчас эта странная вера. Вера в то, что наш советский солдат без страха и сомнений пойдет на смерть, на штыки, под пули – но выдержит, вырвет победу. Не знаю. Может, роль Адама никто и не заметит на фоне этой предстоящей жертвы?

И если я или мне подобные переживут войну и создадут нового Адама, то… ему все равно найдут применение…

В самое пекло

Десант собирались сбросить в самое пекло. Это был ударный отряд из самых стойких головорезов, в который Джек попал по собственному желанию. Конечно, его вела ненависть. И он не хотел жить с этой болью, которую не заглушить лекарствами. Даже самая грубая анестезия не поможет. Обычно люди в таких ситуациях либо лезут на рожон, либо спиваются по-черному.

Джек лез на рожон.

Подготовки ему было не занимать, так уж получилось что научился драться еще в детстве. Потом искусству рукопашного боя учил отец. Правда, там было не до искусства – начиналось все с жесткой физической подготовки. Отец по старой традиции воспитывал из сына воина. Не солдата для войны, а защитника для семьи. Чтобы пацан вырос настоящим мужиком.

Шли годы, Джек отслужил в спецназе, дембельнулся. Прошел еще год. И началась она – гребаная война. Разразилась бойня. Почти всех близких, как по злому року, убили. Одних за другим. Хорошо, что брат остался жив, хоть его и считали какое-то время погибшим. Последней каплей было, когда снайпер-диверсант убил любимую девушку. Меткий, мать его, выстрел прямо в голову. И Джек слетел с катушек… Спустя время, перестал показывать это открыто. Просто искал смерти.

Как ни странно, эти поиски отрезвили. Но боль осталась.

И потому он лез на рожон. В самое пекло. Туда, куда сейчас забросили десант.

Он шел в составе звена «Пьяных ежей», под руководством Джона Бредли – отчаянного парня, как и он сам. С Джоном прошли огонь и воду с первых дней войны.

– Что киснешь, Джек? – подмигнул Джон. До выброса десанта оставалось совсем немного. – Опять воспоминания включил?

Джек глянул на капитана и ответил искренне:

– Да, есть малость.

– Ты это брось, – так же бодро ответил капитан. – Вредная штука на войне – что-то вспоминать. Да ты и сам все знаешь.

– Знаю, – эхом отозвался Джек. – Вот только выключить непросто.

– Это ты в точку. Если бы я мог вернуть прошлое, Джек, то вообще бы все в своей жизни сделал не так, как сделал. Мне есть за кого мстить. Нам всем есть за кого мстить.

Джек кивнул. Что тут скажешь? У каждого своя судьба. Это десант отчаянных, тех, кому нечего терять.

– И нам нечего терять, – словно повторил его мысли Бредли. – Мы летим в самое адово пекло, чтобы черту рога поотшибать. Ты со мной, брат?

– С тобой, капитан, – взгляд Джека переменился. Отчаяние и безразличие сменила тихая, но неостановимая ярость. – И если надо, поотшибаем рога этим гадам. Мало не покажется.

Капитан усмехнулся своей добродушной улыбкой.

– Вот и славно. – Потом обратился к остальным бойцам звена. – Ну что, мужики, покажем тварям, что такое настоящий ад?

Молчаливое одобрение. Все знали, что по традиции этот вопрос не требует ответа. Это даже уже и не вопрос – утверждение. Молча сжал кулаки задумчивый Рэй Трейсон. Мэк тихо кивнул, взглянул на Джека. Громила Ральф деловито еще раз осмотрел боевое снаряжение. Серж – новенький, в звене «Пьяных ежей» всего третий раз в боевом вылете, – показал большим пальцем вверх. Мол, все понял капитан, надерем гадам зад как следует.

Джек подытожил:

– Еще как устроим. На том свете бояться будут.

Десант забрасывали на территорию небольшой колонии на Марсе, оккупированной захватчиками. Здесь располагался штаб под кодовым названием М-3. «Рай для туристов», как его называли в просторечье.

Туристы – военнопленные и захваченные оккупантами, рай – место долгих, жутких мучений и бесчеловечных экспериментов.

Основные противники – кибернетически модифицированные организмы, роботы и андроиды. Нормальных людей – минимум. Потому что у противника есть ресурсы на то, чтобы пускать в бой всякую нежить. Нежить против живых. Что ж, тем приятнее отправлять их в утиль. Особенно модифицированных, они же кибермоды, полуживые – эти нелюди в своем большинстве добровольно перешли на сторону захватчика и дали себя изменить почти до неузнаваемости, потери человеческого облика.

Кто знает, на что бы пошли они в мирное время… Если перед угрозой всему человечеству взяли и приняли сторону врага.

«И если попадут они не в утиль, а на тот свет, – думал Джек, – им реально будет страшно даже там. Я постараюсь…»

Прозвучал сигнал первичной боеготовности. Десять секунд до сброса десанта.

Дальше все шло по строго отработанному порядку. Джек, как и каждый из отряда, пристегнул основной ремень безопасности и нажал кнопку на подлокотнике кресла. Кресло дрогнуло и уехало назад, в углубление в стене, в камеру с десантной капсулой. Опустились створки внутренней брони. Прозрачная. Выдерживает выстрелы из ручных орудий любого калибра и бронебои средней мощности. Потом опустились темные, тяжелые щиты внешней брони. Они окутали пространство вокруг кресла, как кокон, со всех сторон.

Наступила темнота. Джек опустил на глаза забрало шлема, и стал видеть в темноте. Все четко.

Снаружи металлически гудело – закрывались входные створки самой капсулы. Небольшой автономный летательный аппарат, идущий по запрограммированному курсу.

На подлокотнике кресла мигал таймер – весь процесс занял пять секунд, все как обычно. Еще пять до отстрела капсул – и в полет.

Четыре…

Гудение снаружи сменило тон и смолкло.

Три…

Тишина. Предчувствие. Что это последний вылет. Что возврата обратно не будет. Что в этот раз чей-то выстрел оборвет бесконечный, кровавый путь мести. Что больше не будет болеть внутри. Что не надо будет никому мстить. Сегодня – последняя месть. А потом покой.

Две…

Он привык к этому предчувствию. Каждый десант, каждый рейд преследовало это предчувствие. Он надеялся на покой. Каждый раз.

Одна…

Предчувствие сменяется решимостью. Он сжал до боли кулаки. Хватит. Пора в бой.

Глухой пневматический взрыв, сотрясение, давление. Перегрузка. Его прижало к сидению. Свободный полет длился секунд семь, потом начали работать двигатели капсулы – она достаточно далеко отлетела от шаттла.

Отстрел капсул начался уже после того, как сам шаттл вошел в зону искусственной атмосферы колонии. Поэтому капсулы строго следовали назначенному курсу. Естественно, в режиме инкогнито. Чтобы первое время их никто не заметил.

Как правило, это было недолгое время. Защита М-3 считалась одной из лучших, и даже спецдесант с современными технологиями маскировки не обеспечивал полной скрытности. По крайней мере, не в этот раз.

Это был десант смертников.

Их забросили в самое пекло, чтобы они устроили противнику бойню.

Отвлекли на себя внимание.

Задали жару и пролили кровь. В то время как основные диверсионные силы ударят в другом месте. Специальный взвод освободит «туристов». Тех, кого еще можно спасти. А потом ликвидирует к черту эту проклятую колонию.

У командования есть подозрения, что на глубине, под самой колонией, размещены подземные лаборатории, где производятся крайне опасные разработки. Насколько лаборатории велики, и как глубоко – пока известно только теоретически и обрывочно. Добраться до них – стратегически важно. Но еще важнее ликвидация основных сил противника на поверхности. Ситуевина сложная…

На простые Джек и не рассчитывал.

Мысли неслись в голове.

Потом он их остановил. Сосредоточился. Капсула летит строго по курсу. Встроенный в забрало радар показывает красные точки – точно такие же капсулы, в которых летят другие бойцы ударного отряда.

Еще радар показывает, как летят сторонние объекты. Десант засекли. Включили противовоздушную оборону. Выстрелы одиночные, не массовые. Пока что. Бьют прицельно по капсулам. Шаттл еще не обнаружен. Оно и к лучшему – значит, будет вторая волна десанта. Потом шаттл включится в бой. И будет жарко. Очень жарко.

Защитное поле сбивает направленные сгустки выстрелов с курса. Выстрелы не задевают капсул. Пока все идет отлично. Когда капсулы спустятся ниже, пойдут в ход более мощные орудия врага. От них поле уже не защитит. Встроенный автопилот – тоже. Поэтому на отметке «сто» Джек переключится на ручное управление. Уже скоро…

Вдруг капсулу тряхнуло – мощно, сильно, сокрушительно. Создалось ощущение, что броня прогнулась и треснула – но это было не так. Попадание почти прямое, однако расстояние слишком велико, да и защитное поле, как-никак, но спасло положение. Тем не менее, Джек уже переключился на ручное управление, чтобы не допустить второго попадания.

Переключился. А вот не допустить – не успел.

Второе попадание было сразу вслед за первым.

Тряхнуло прям жутко, бесчеловечно. Ремень безопасности впился в скафандр. Джек чуть не вылетел из кресла. На этот раз попадание прямое. Часть внешней обшивки капсулы отвалилась, остальная была в огне – датчики температуры показывали это. Спасали два слоя брони, но и это ненадолго.

Самым страшным оказалось, что Джек потерял управление. Автопилот тоже полетел к чертям, жил своей жизнью.

Он давил кнопку катапульты, но это не срабатывало. Скверно. Если так пойдет дальше, то он труп. Без управления он как на ладони. Маневрировать нельзя. Еще одно попадание гарантировано. А большего и не требуется.

Но даже если каким-то чудом по нему не попадут из орудий внизу – приземление будет смертельным. Во-первых, притяжение в зоне атмосферы почти как на Земле. Удар будет жесткий. Всмятку. Вдребезги. Во-вторых, двигатели отказали начисто. В том числе и тормозные. В-третьих, он резко сбился с курса. Отряд Бредли далеко, и радар неумолимо показывал, что они удаляются. Гребаный автопилот.

Он закрыл глаза. Удивился, насколько дурацким было отсутствие паники. Он не боялся. Был спокоен. Равнодушен.

Он искал смерти.

И, похоже, нашел.

Хватит мстить. Пора на покой.

Но рука все равно давила кнопку катапульты. Инстинкты кричали где-то внутри.

Перед взором всплыли глаза. Ее глаза. Кошмар, который мучал каждую ночь. Ее прощальный взгляд. Кошмар, который сводил с ума и подпитывал месть. Неужели последним, что он увидит, будет ночной кошмар? И будет ли покой?

Неважно. Он уже готов.

Все.

Внезапно с треском раскололась внешняя обшивка, кресло дернуло вверх – внутренний блок капсулы вылетел, покинул саму капсулу. Джек оказался в открытом пространстве, в кресле, упакованном в двойной слой брони.

Катапульта внезапно сработала.

Вместе с броней внутренний блок имел обтекаемую яйцевидную форму. Он был гораздо легче капсулы. Сейчас сработает парашют, возможно, выжить при падении все же удастся…

К горлу подступила тошнота – блок неимоверно мотало, крутило, давило. Хаотичное падение продолжалось. Парашют раскрылся миг спустя. Резкий рывок, тряска, падение…

Когда он наконец приземлился на поверхность, удар почти выбросил его из кресла.

Внешняя броня треснула, но не отпала.

Джек достал боевой кинжал, перерезал заклинивший ремень, пристегивающий к креслу. Кинжал на место. Это надежный боевой товарищ. Когда другое оружие не спасает – он всегда рядом. Режет все, включая легкую нательную броню и металл.

Джек нажал кнопку разблокировки и сброса брони, слева. Сброс сработал как положено. Куски внешней брони разлетелись вокруг – это боевой сброс, осколочный. Цель – поражение любого противника, находящегося в зоне досягаемости. На случай приземления в гущу врагов. В окружение. Один острый осколок отлетел и попал в цель – перерубил пополам бывшего неподалеку андроида. Тот запоздало выстрелил из бластера, но опрокинутый выстрел ушел далеко вверх, не задев никого.

Второй осколок врезался в большого кибермода. Отсек верхнюю левую конечность, но тот лишь слегка отшатнулся – остальные пять мощных, трехсуставчатых конечностей, были целы. Болевой порог у этих тварей зашкаливает. Некоторые вообще боли не чувствуют, но это уже пушечное мясо. Тварь была явно не из числа таковых. Это не мясо. Это убийца. Сокрушитель.

Вообще Джек приземлился охренительно удачно – прямо в эпицентр. До своих далеко. Вокруг враги. Целый отряд. Много. Окружают. Кого-то цепануло осколками, как того располовиненного андроида. Который, кстати, не сдох и не вырубился – верхняя половина туловища пытается подняться. Руки держат оружие. Нижняя часть и ноги, разбрызгивая красную искусственную кровь и технические жидкости, дрыгаются, словно куда-то бегут.

Второй андроид из отряда выстрелил – хотел пробить прозрачный слой внутренней брони. Вероятно, это у него получится. Скоро. Но не с одного выстрела.

Есть время продумать план, как перебить гадов.

Второй выстрел. Сотрясение, трещина. Джек почувствовал, как силой выстрела весь блок откатило назад. Но броня пока держит. Ненадолго, потому что расстояние слишком близкое. Противник не церемонится. Для них ситуация что надо. Они думают, что у них все под контролем. Взять десантника-диверсанта живьем, вот их задача. Ну или почти живьем. А это хуже.

Третий выстрел. Трещина все больше. И больше. Снова откат. Надежная броня не выдерживает. Кейси стиснул зубы. План готов. Он засек все видимые на этот момент позиции отряда противника. Живых нет. Только андроиды и кибермод. Дело дрянь. И те и другие нереально живучие, ранением их из строя не вывести. Только меткие выстрелы. По жизненно важным зонам. Или рвать на куски.

Четвертый выстрел. Броня раскололась, трещины мгновенно разъехались почти по всей передней поверхности. Это конец.

Пора.

Пятый – выстрел Джека, почти одновременно с четвертым. Прежде всего он скинул остатки внутренней брони, та разлетелась осколками в разные стороны. Эффект был не такой, как от сброса внешней брони, но все же кое-кого зацепило или вывело из строя. А уже потом он выстрелил. Андроид, пробивший внутреннюю броню, разлетелся – выстрелом снесло голову, осколки брони впились в корпус, и жутко прошли навылет.

Один готов.

Тут же пришлось уклониться от ответного залпа – в дело вступает кибермод.

Гад вооружен спаренным бронебоем и вспомогательными орудиями, залп получился нешуточный. Взрывной. Кейси отбросило в сторону. Если честно, этой штуковиной можно было с первого раза выкурить Джека из капсулы. Но кибермод не пустил ее в ход раньше. Идиотская нежить.

Получай, сам виноват.

Быстро сгруппировавшись, Джек выстрелил в кибермода – попадание в еще одну конечность, отстрелил напрочь. Вместе со спаренным бронебоем. Быстрый разворот – снес голову другому андроиду. Противник уже окружил и взял в кольцо, может расстрелять в любой момент. Как раз тут и пригодились навыки хаотичной стрельбы по множественным целям. Одновременно. Джека учили делать невозможное. И он это делал.

Молниеносно другой выстрел – еще один андроид свалился, обугленный. Он не успел поразить свою цель.

Неожиданно и резко Кейси развернулся и один за другим дал залпы по кибермоду. Пробил шлем, снес нахрен полголовы твари. По идее ей конец. Попадание в мозговой центр, смертельное ранение. В девяноста процентах случаев. Потому что полуживые непредсказуемо живучие. Добить бы, но некогда – включился боевой алгоритм, Джек чуял каждого из надвигающихся врагов, предвидел их действия. Нельзя заморачиваться на одной цели.

Ухитрился снести башку второму андроиду – но поздно, Кейси зацепило выстрелом. Скаф выдержал, боли нет, но Джек рухнул на землю – из положения лежа разнес из бронебоя третьего андроида. Жуткий маневр, но он удался.

Недобиток – тот, который выстрелил первым по капсуле, разрубленный осколком. Все еще жив и опасен. Поднимает оружие, восстанавливает координацию и пытается прицелится. Ага, щас.

Джек отстрелил руку с орудием недобитку. Теперь он безоружен, но все еще функционирует. Долбанная неубиваемая нежить, жаль что отсюда и сейчас его тоже не добить – некогда тратить драгоценное время, в тот же миг он снова выстрелил, перекатился, ушел с линии огня. Встал – выстрелил – попал – еще один андроид свалился. Попал неудачно – тварь просто осталась лежать с дырой в корпусе.

Отскочил, развернулся – выстрел. Уход от выстрела. Джек двигался быстро, со стороны казалось, что беспорядочно и бессмысленно. На самом деле это были оттренированные годами безошибочные движения. Боевая интуиция работала на полную катушку, предчувствие противника – не подводило.

Разворот. Выстрел. Мимо. Похуй – еще один выстрел. Его опять зацепило и отбросило на землю, он выронил бронебой. Ничего. Резко приподнялся и швырнул ручную гранату вправо – она разнесла в клочья троих приближавшихся.

Упал, подобрал бронебой.

Еще один андроид почти попал в него – получил в ответ вынос мозга в буквальном смысле.

Мощный залп – снова кибермод. Со смертельным ранением. Который должен был уже выйти из строя. Восстановился, подобрал свое оружие… Джека уже не было там, куда гад целился. Видимо, повреждения все-таки были достаточно серьезные. Кибермод потерял меткость и двигался замедленнее. Но – двигался. Достаточно быстро, чтобы быть смертельно опасным.

Кибермод снова выстрелил. Почти сразу. Он попал – попал не совсем точно. Джека отбросило на несколько метров – сила залпа велика, прямое попадание разорвало бы скаф и самого Джека. Повезло. Он упал, мельком отметил, что раскаленный скаф обжигает кожу, вдавился в грудь. Но зато жив. А значит – надо действовать.

Еще одна граната – Джек не промахнулся. Кибермод отлетел, взрывом его отшвырнуло далеко, он свалился тяжело, взметнув тучи обломков, которыми была усеяна земля. Надо не забыть потом добить его. Слишком живучий. Слишком опасный. Он не пушечное мясо. И не входит в число тех девяноста процентов, которым достаточно повредить мозговой центр.

Жгучая боль в ноге заставила почти упасть. Он проворонил андроида. Еще одного. Андроид снова шандарахнул – попал в другую ногу, сбил на землю. Вроде не смертельно, броня скафа выдержала. Кровь. Ноги как каменные.

Джек на автопилоте собрался. Как мог. Два выстрела – андроид готов.

Следующий андроид налетел врукопашку. Он подобрался ближе всех. Мог просто порешить, но цель у него была другая. В руках «мачете» – жуткое орудие, гибрид бронебоя с рубящим, широким сигма-клинком. Почти как штык-нож или кинжал Джека, только… мачете.

Удар – пробил скафандр в плече, насквозь. Сигма-клинок режет все. Броню скафа тоже. Тут боль все-таки захлестнула Джека, он не выдержал. Заорал. Это был не столько крик боли, сколько ярости. Нет! Не так просто, гнида. Кровь. «Мачете» повернулось, выворачивая суставы, калеча, чуть ли не отрезая руку.

Выстрел в упор из бронебоя, который был в здоровой руке – андроида пробило насквозь. Огромная дыра выворотила внутренности полуживой твари. Второй выстрел – в лицо.

Падая, андроид не выпустил оружие, утащил за собой – лезвие неаккуратно, по-мясницки, выворачивая рану наизнанку, вышло из плеча. Новая волна боли скрутила жуткой судорогой, крик накрылся. Наступала тьма. Израненному сознанию и искалеченному телу хотелось уйти в небытие. Но он держался. Неимоверно. Тупо. Бессмысленно. Яростно.

Тут же выстрел в колено, тоже почти в упор. Очередной гад пробил броню в области колена. Разнес коленную чашечку. По ощущениям – как будто выдрало ногу целиком. Удар прикладом в лицо. Чудовищный. Разнес забрало шлема. Джек повернул голову набок. Стряхивая с лица осколки. Почему бьют, но не убивают?

Ах да. Другая цель. Диверсанта в плен. Взять живым. Относительно живым. Потом пытать. Вытянуть все – из памяти, сознания и подсознания. Потом убить. Или поэкспериментировать. Сделать киборга. Чтобы продлить агонию.

Выстрел. В левое предплечье. В искалеченную руку. Боль не отступала и не становилась сильнее.

Ярость. Не угасает. Нет, живым вы меня не возьмете.

Чудовищным усилием, истекающий кровью, Кейси собрался. Воспользовался моментом, когда андроид вроде притих. Начал оглядываться – похоже, из его отряда не осталось никого. Приложил руку к левому уху, включил связное устройство. Вызывал подкрепление.

Джек воспользовался ситуацией. Это стоило невероятного, но он приподнял бронебой и выстрелил – андроиду снесло обе ноги, он упал, неловко, жестко. Теперь оба валялись на земле. Почти друг напротив друга. Джек выстрелил снова. Взрыв, гарь, отдача. Осколки. Андроид – точнее, то, что от него осталось – теперь не опасен.

Джек тяжко, судорожно вдохнул. Передышка. И надвигающаяся тьма. Может, все? Можно забыться? Тьма пыталась поглотить и поглощала. Похоже, навсегда.

А если нет?

Эта мысль ударила, как электрошок. Если он сейчас вырубится, но останется жив – это хуже смерти. Его подберут, реанимируют, перестроят. Сделают бездушную тварь, которая уже не человек – а послушный приказу, мерзкий убийца. Полуживой. С убитой психикой. Джека чуть не стошнило – такая перспектива реально ад.

И все-таки он сделал то, что не под силу одному человеку – перебил целый отряд нелюдей. Хотя шансов было ноль.

Он снова собрал волю в кулак. Как мог, силой мысли притупил боль. На время. Добраться до стимуляторов во внутренней аптечке пока не вариант, слушается только одна рука. Надо для начала хоть немного прийти в себя…

Нет. Либо сейчас – либо никогда.

Он истекает кровью, силы уходят.

Выпустив бронебой, он рванул боковую застежку скафа, надавил. Отстегнул броневую пластину, искореженную, почти бесполезную. Добрался до аптечки. Наощупь. Вытащил капсулу стимулятора. Не глядя проглотил. Та еще дрянь, но в экстренных случаях спасает. Ему нужны силы. Здесь и сейчас. Ясность ума. Выжить. Не сдаваться. Или – пулю в лоб.

Но так как из огнестрельного только бронебой, оружие, пробивающее в ближнем бою надежную непробиваемую броню, разносящее противника на части… получится не «пуля в лоб», а жуть.

Поэтому этот вариант тоже отпадает.

Надо чуть подождать…

Силы возвращались. Постепенно, но ощутимо. Тьма отступала, туман вроде тоже. Мысли становились яснее. Он снова наощупь пошарил в аптечке – надо остановить кровь. Достал шприц-пистолет, поднес к глазам. Выставил режим остановки кровотечения. Приставил к плечу – к тому, что уцелело. Прижал. Нажал спуск. Укола иглы не почувствовал, ее пересиливала все еще жуткая, убивающая боль. Еще два укола – плечо, предплечье.

Чертова боль просто уничтожает. Он переключил шприц в режим обезболивания. Еще укол в плечо. Потом приподнялся – в ноги.

Шприц на место. Сейчас, сейчас он будет в норме. Можно будет передвигаться. Куда-нибудь.

Пока секунды тянутся вязкой жижей, медленно и монотонно, он попытался выйти на связь с отрядом. Сначала по внутренней линии. Потом по общей. Глухо. Устройство связи и навигации в шлеме. Шлем пострадал. Почти ничего не осталось. Хорошо, что голова на плечах, какой там шлем…

Он стиснул зубы и лежал неподвижно.

Потом почувствовал. Движение. Кто-то приближается. Нет, это еще не конец. Проклятое подкрепление, которое вызвал последний андроид. Чтоб его…

Он собрался. Стимуляторы и обезболивающее действовали. Притаился. Затих.

Когда приближающиеся шаги стали четче, резко приподнялся и швырнул гранату. Взрыв, осколки, гарь. Быстро сгруппировался – настолько, насколько позволяли все еще плохо слушающиеся конечности – и закинул еще одну. Снова взрыв.

Подкрепление не дошло. Уничтожено. Джек снова приподнялся, чтобы оглядеть побоище – подорвал двух андроидов. Всего двух. Где-то есть еще. Задолбали. Ну сколько можно?

Как бы там ни было, пока передышка. Потом снова в бой. Убивать, пока дышишь. Мстить, пока дышишь. Пусть знают, гады, что не только их бездушные киборги да андроиды почти бессмертные, живучие и смертоностные. Что не только их надо искромсать в фарш, чтобы остановить. Что есть на свете сила, которая может им противостоять.

Что недостаточно просто чудовищно, почти насмерть изранить бойца спецотряда. Даже убитый, он оживает.

Хуй вам, а не живьем. Перебью, сколько смогу. А дальше – похрен.

Ползком. Он передвигался ползком по изрытой поверхности. Похуй на все. Похуй на боль. Похуй на то, что кровь застилает лицо. Левая рука висит куском мяса, одна нога слушается, вторая наполовину. Не выпускать бронебой. Быть начеку.

Он оглянулся – среди обгорелых кусков плоти, смешанной с механикой, среди грязи и пыли, среди черной застывшей крови, не было движения.

Бросилась в глаза туша большого кибермода. Несокрушимого убийцы.

Кибермод вроде притих. Куча дерьма, а не боец, – подумал Кейси. Только внешностью нагоняет страх, на деле – дерьмо. Не сокрушитель. Нет.

Холодная ярость и стимуляторы придавали сил жить и двигаться.

Ползем дальше.

Связь не оживает. Никто не откликается. Все тихо. Значит, его потеряли. Он попал в бойню. Скоро будут еще твари. Скоро снова будет жесть, взрывы, мясо. Короткий покой взорвется. Подмоги не будет. Будут полчища нелюдей.

А он совсем один.

Где-то внутри шевельнулся страх. Джек думал, что это естественное чувство, признак самосохранения, давно уже вымерло.

Оказывается, еще нет.

Что ж. Он один.

Значит, цель перебить как можно больше солдат противника.

А потом – покой.

Прощайте, братки. Не скоро увидимся, надеюсь. Живите. Вам есть ради чего жить. Переживите всю эту мясорубку, и живите, как нормальные люди. Дожить до мира. И найти себя, свое счастье. Вы это заслужили. А меня не вспоминайте – не надо. Живите, как будто ничего и не было…

Он поднялся. Через силу, преодолевая боль. Подыхать пока еще рано.

Не сейчас.

Опять движение – он уловил это даже не краем глаза, и не слухом – чутьем.

Сразу с пониманием этого – чудовищный, сокрушающий удар, от которого затрещали ребра, несмотря на броню. Удар не наотмашь, а глухой цепляющий, чтобы не просто оглушить или убить – а покалечить и потом уничтожить. Тут же – пробивающая атака, которая сбила с ног.

Жуткий хруст – поврежденное колено навыворот, открытый перелом, кости и кровь…

Боль захлестнула волной, Кейси закричал – крик с исступленной смесью безумия, отчаяния, ярости. Стимуляторы действовали, он был на пределе. Не дожидаясь следующего удара, развернулся – выстрел почти в упор на напавшего противника. Это был тот самый кибермод. Огромный и неубиваемый. Как он ожил?

Не важно.

Важно то, что выстрел не остановил поганца. Потому что кибермод успел уклониться, и заряд скользнул сбоку, вместо того чтобы прожечь дыру насквозь. Зараза.

Джек откатился в сторону – и вовремя. Потому что металлический кулак должен был разнести ему череп. Повезло. Удар был настолько сильным, что конечность пробила и глубоко ушла в землю. Это на пару секунд задержало тварь, и дало Джеку преимущество. Небольшое. И он им воспользовался.

В этот раз никакого промаха. Джек нажал на спуск – заряд бронебоя попал в корпус.

Кибермода отбросило. Но это было гребаное полуживое существо-полуробот. Несмотря на повреждения, одна из оставшихся конечностей с оружием сработала. Сработала на атвомате. Рефлекторно. Без прицела. Выстрел в ответ, ударная волна и осколки. Пусть и бестолково, но такая автоматика опасна.

И потому Джек вновь выстрелил. В этот раз реально четко, отхреначил кибермоду конечность с орудием. Дострелялся, гад. Вывороченный металл, соединенный с горелой плотью. Конечность, извиваясь в суставах, гулко упала на почерневшую, усыпанную осколками и обломками, усеянную гарью, разорванными телами и горелой кровью, землю. Гад частично обезврежен. Но жив. Надо исправить.

Черт. Бронебой заклинило. Как? Плевать. Его не должно клинить, но факт налицо. Добивающий выстрел Джека опоздал.

А противник еще раз доказал, что так просто не остановится.

Кибермод резко прыгнул, бросился с нереальной с его повреждениями скоростью. Джек пытался отбиться бронебоем, как дубиной – не вышло. Кибермод перехватил и выбил оружие Джека. Это смерть. Жуткая смерть.

Не дождешься!

Джек ушел от удара в голову, но кибермод достал его ногой – сделал подсечку. Жуткая боль и травма лишали подвижности. Теперь боль чуть не лишила рассудка. Вывороченное колено приняло на себя еще один удар.

Кибермод перехватил поврежденную руку и вывернул так, что чуть не оторвал. Металлические пальцы проломили бронещит на предплечье, как пластмассовый, и впились в плоть словно когти хищника. Это был предел болевого порога. После него любой нормальный человек либо вырубается – либо просто становится безвольной куклой.

Но не сейчас. Ярость не дала отрубиться. Джек свободной рукой врезал кибермоду по открытой ране, нанесенной бронебоем. По обнажившимся внутренностям. Надо вывести противника из строя. Любой ценой. Сработал датчик. Запястный игломет выстрелил разрывными ампулами. Прямо внутрь кибермода. Выстрел стал продолжением удара. Джек вовремя отвел руку назад, иглы ушли глубоко в плоть.

Глухой булькающий взрыв внутри. Это могла бы быть самая жуткая смерть. Но модифицированный организм полуробота держался. Хотя хватка ослабла, и огромная туша пошатнулась. Глухой, жуткий рык.

Кибермод выпустил искалеченную левую руку Джека, упал на колени.

И они оказались лицом к лицу. Человек и нелюдь.

Их взгляды встретились. Внезапно.

Тяжело дыша, задыхаясь от бурлящей злости, вливающей адреналин в кровь и не дающей отключиться, Джек заглянул в глаза… Глаза того, что когда-то было человеком. Но теперь, после искусственной модификации, это – монстр. Без жалости и без чувств. Что человеческого осталось в тебе? Кем ты был? Кто ты теперь?

На мгновение показалось, что в глазах умирающего кибермода промелькнула… печаль. Страх и тревога. Сожаление. Затуманенное, вытравленное жестокими экспериментами осознание себя как личности. Умершая душа человека. И даже стало как-то жаль – глупо, но жаль – это исковерканное существо.

Но мгновение прошло. Печаль и страх в глазах полуживого сменила надменная, холодная, всепоглощающая ненависть. Ненависть изверга, извращенная и гнилая.

Дерьмо.

Большинство кибермодов добровольно пошли на изменения своего тела, чтобы стать сверхчеловеком. И плевать, что при этом они предали весь род человеческий и перешли на сторону захватчика. Этот – не исключение.

Мгновение прошло.

Злость в глазах. В этих странных, умирающих, но все еще надменно-ненавидящих глазах. Остались оба глаза, как ни странно. Несмотря на тот, самый первый выстрел, снесший полголовы. Ненависть. Испепеляющая ненависть выродка.

Кибермод занес последнюю оставшуюся чудовищную руку для удара. Смертельного удара.

Ненависть.

Злорадство.

Джек опередил его – боевой кинжал в правой руке. Резкий взмах, сквозь жгучую боль. Лезвие ушло в нечеловеческий глаз кибермода. Наполовину. Глаз брызнул. Нечеловек издал жуткий крик-вой, отбросил Джека. Дернулся из последних сил. Гребаная машина. Сделал два резких, конвульсивных, дергающихся шага, брызгая темной кровью. Добрался до Джека и накинулся, несмотря на то, что уже издыхал. Джек увернулся чудом, но в последней хватке кибермод его все-таки достал.

Жуткие металлические когти-пальцы резко и со скрежетом проломили броню треснувшего скафа. Выродок вырвал кусок брони вместе с одеждой, кожей, мясом – почти до ребер. Это было жутко и страшно.

Джек уже не мог кричать – только хрипел, истекая кровью.

Кибермод пнул его – он безвольно откатился по земле. Это уже выше любого предела. Противник, с боевым металлорежущим кинжалом в глазу, убитый и израненный, сейчас, скорее всего, добьет Джека. И наступит тьма. И тишина. Боли уже не будет.

Последняя месть закончилась. Настолько, насколько это возможно.

Кибермод, жутко шатаясь и скрипя, подошел. Наступил тяжелой конечностью на ногу – хруст ломающейся брони и костей. Черно-кровавая волна накрыла мозг. Джек уже ничего не видел и не соображал.

Только тупая мысль вилась в мозгу.

Месть не завершена. Не до конца. Это бессмысленный уход.

Джек открыл глаза.

Сквозь кровавую пелену он снова увидел… ненависть. Ту самую нечеловеческую ненависть изверга. Кровожадного изверга.

Который сейчас нанесет решающий, убийственный удар. И на этом все закончится. Тварь тоже сдохнет. Тогда почему все кажется таким бессмысленным?

И тут как будто вспышка в мозгу – НЕТ! Не сдаваться!

Стимуляторы уже давно не помогали. Сил не осталось никаких.

Поганая рожа кибермода совсем близко.

Последний усилием, сконцентрировав всю волю, все ресурсы, Джек резко выбросил руку вперед. Ту, что еще двигалась. Удар. Последний удар – вбил кинжал глубже в череп. До предела – кибермод дрогнул, по изуродованному телу прокатилась еще одна конвульсия. Она непроизвольно вогнала лезвие глубже. В этот раз – достаточно глубоко.

Еще конвульсия – уже не такая резкая. И тяжелая туша упала на Джека.

Задыхаясь и теряя сознание, он успел подумать. Изверг попадет на тот свет, а не в утиль. Потому что это не робот. Это бывший человек. И даже на том свете ему будет страшно.

Потому что я иду за тобой. Уж я постараюсь…

Тьма поглотила все.

Словно черное, вязкое холодное болото.

Мысли исчезли. Исчезло все.

Во тьме – голос.

Прозвучал, спустя вечность. Черную вечность. Вязкую. Беспробудную. Одинокую.

Чей это голос? Что он говорит? Непонятно. Словно из-под земли. Глухо. Тихо.

Но голос все-таки есть. И он все громче. Отчетливее. Джек почувствовал, что его кто-то коснулся. Но тела он не ощущал. Только голос.

Наконец-то удалось разобрать еще слова. И голос уже показался знакомым.

– Джек. Кейси.

Кто это? Знакомый глубокий бас. Такой может быть только у кэпа. Джон тут. Ну что ж, если это тот свет, значит капитан выполнил свою миссию. Или нет?

– Живой? – это уже другой голос. Чуть менее серьезный, но взволнованный. Трейсон.

– Живой. А что с ним случиться? Везучий. Да и заживает все как на кошке. – В этом голосе уже был неубиваемый оптимизм. Серж.

Пауза.

– Да не смотри ты так. Это он только выглядит, как будто его сначала убили, потом переехали танком, и снова убили. Вот увидишь, скоро будет как новенький. – Это снова Серж.

Как-то не клеится мысль о том свете. Неужели на самом деле выжил? Не верится.

Чтобы открыть глаза, пришлось поднять пятитонные веки и вытерпеть режущую боль, которая отдалась во всей голове. Прошла волной, потом глухо ударила по вискам. Боль настоящая. А тьма отступает. Вроде бы хороший признак.

Значит, он выжил.

– Тебе повезло, что нашли вовремя, – продолжал Джон. – Еще немного, и все. Серж уловил сигнал, а еще во время полета мы засекли, что тебя резко унесло не туда. Совсем в другую зону. Представляешь?

Кто-то рядом вздохнул. Философски так. Ральф молчалив, как всегда. Как всегда, чтобы выразить мысль, ему не нужно много слов.

– Никогда тебе не доверят штурвал пилота, вот что я тебе скажу, брат, – Джон чуть усмехнулся. – Мы выполнили основную задачу, потом разделились, и Серж с Мэком отправились выручать тебя. Еле отбились от гребаных нелюдей. Их там порядочно привалило, два отряда с «пушечным мясом»… Да и ты не подкачал, положил там еще отряд как минимум. А тот громила тебя поломал. Знатно. На всю жизнь запомнишь.

– Джони… – перебил Кейси. Это стоило больших усилий, а голос получился как из могилы.

– Молчи, – тоже перебил капитан. – Ты уже четвертые сутки в отключке. Был. Хорошо, что Бэн, в отличие от других медиков, не забил на тебя. Не бросил. Раненых и так много, а он тебя спасал и глаз не сомкнул. Если бы не он, наверно и не очнулся бы…

Он помолчал.

– С возвращением, брат.

Сдаваться нас не учили

– Сдавайся! Ты остался один!

Я молчу. Сжал кулаки. Должно быть, до боли – но боли нет. Эти почерневшие от грязи и крови лапы не могут уже болеть.

– Нас больше! Это конец! Сдавайся, и мы сохраним тебе жизнь!

Я смотрю на искаженное яростью лицо. Застывшее и залитое кровью и гарью лицо. Как тебя звали, боец? Кто ты, откуда? Не знаю. И не узнаю уже. Знаю только, что ты сражался со мной. Плечом к плечу. Что тебя не научили сдаваться и отступать. Что ты остался здесь со мной, на последнем рубеже. Остался один из немногих, давая уйти жителям. Уйти куда-нибудь подальше. Спастись и жить. Мстить, если смогут.

Эти пули ты поймал вместо меня.

Я жив, а ты ушел.

Полегли все, кто остался с нами.

– Ты слышишь? Это последнее предупреждение!

Продавшийся гад орет, надрываясь. Предатель. Это он сдал всех. С потрохами. А сейчас выслуживается. Думает, что если хотя бы одного возьмут живым, это как-то его оправдает.

Я проверяю оружие. Патроны закончились. Но автомат можно использовать, как дубину. Им можно бить и без патронов.

– Ты разве не хочешь жить, солдат? Вернуться к родным?

Я не могу вернуться. Уходя, я обещал, что буду бить врага до последней капли крови. До последнего дыхания. Что вернусь живым, но только тогда, когда последняя вражеская гнида сдохнет, и больше никто из них, сволочей, никогда не ступит на нашу священную землю. Это мой долг.