Андрей Ненароков
Город любви 05

Глава 1

С утра в городе веяло прохладой, но к обеду сентябрьское солнце нагрело асфальт, дома, машины и показалось, что вернулся июль. Эта чудная пора на юге называется не бабье лето, а бархатный сезон. Молодой человек, одетый в джинсы и летнюю рубашку, бодро шагал по центральной улице. Он был среднего роста, немного сухощав, но это его совсем не портило. Повадками он чем-то напоминал гепарда, готовящегося к прыжку. Лицо человека было молодо и свежо. На первый взгляд ему было не более тридцати лет, лишь в краешках глаз гнездились две неглубокие морщины.

– Ты что, Серега, своих не узнаешь? – крикнул он, сойдя с тротуара к припаркованным машинам.

– Свои, Игорек, дома сидят, телевизор смотрят, – ответил Сергей, подавая руку.

Школьные товарищи Игорь Завьялов и Сергей Вощинин не виделись больше года и поначалу в разговоре возникла небольшая заминка.

– Как жена, как дочка? – спросил Завьялов.

– Нормально, жена в следователи выбилась, дочка в седьмой класс пошла.

– А я своего сына в четвертый отвел.

– Ты сейчас, Игорь, куда?

– Да вот за продуктами на рынок собрался.

– Так садись, подвезу. Ну ты, друг, даешь, сам на рынок ходишь? – засмеялся Вощинин.

– А у тебя что, дома холодильник сам собой как скатерть-самобранка заполняется?

– У меня на это жена есть.

Сергей распахнул дверь новенькой лады «десятки» и принялся снимать механический блокиратор переключателя скоростей.

– Ты что, Серега, воров опасаешься? Ты ведь сам дела по угонам ведешь.

– А ты думаешь, с адвокатов за откат не берут?

Под откатом Вощинин подразумевал угон новой машины с дальнейшим возвращением прежнему хозяину за полцены.

– Совсем ворюги распоясались, рубят сук, на котором сами сидят, – удивился Завьялов.

– Видишь, вот дверца погнута, прямо у собственного подъезда пытались угнать.

Сергей плюхнулся грузным телом на сиденье и вставил ключ зажигания. За прошедший год он еще больше раздался вширь, что даже его высокий рост уже не сглаживал полноты. Вощинин был старше Игоря всего на год, но поседевшие виски делали его старше своих тридцати пяти лет. Длинный нос с горбинкой – след давнишнего перелома, придавал ему сходство с актером Жераром Депардье.

«Десятка» быстро домчалась до оптового рынка, и Завьялов, прощаясь, предложил:

– Надо как-нибудь, Серега, встретиться, выпить, посидеть, а то видимся раз в год и то на пять минут. Чем ты занимаешься в выходные?

– В эти выходные не получится, я уже приглашен в одно место.

– Как всегда дела? Ну, ладно, давай хоть номер своего мобильника, созвонимся.

Вощинин назвал номер телефона и попросил:

– Позвони мне сейчас я тоже твой запишу.

Игорь заканчивал делать покупки, когда вибрация мобильника, пристегнутого к поясу, отвлекла его от прилавков.

– Это Сергей Анатольевич, – послышалось в трубке.

– Какой такой Анатольевич?

– Да это я, Серега.

– Так и говори, а то тоже мне Анатольевич нашелся.

– Что поделать, привычка. Ты где?

– Еще на рынке.

– Я сейчас подъеду к месту, где тебя высаживал. У меня выпало окно в делах. Так что можем куда-нибудь съездить, пива попить. Ты как, не против?

– Понятное дело, что за. Только на работу позвоню, отпрошусь, я ведь на обеде, – радостно откликнулся Завьялов, он будто ощутил горьковатый вкус пива на губах и приятную беседу, от этого сладко заныло в груди.

Белая «десятка», с черными как смоль, тонированными стеклами уже поджидала Игоря.

– Куда едим? – спросил Сергей через прорезь приоткрытого стекла.

– Может ко мне домой, Надежда стол накроет.

–Нет, не пойдет. Лишние уши, по душам уже не поговоришь. Я знаю одно хорошее местечко, запрыгивай.

Лада, взвизгнув колесами, резко набрала ход. Маленький мобильник, лежащий на приборной панели, заиграл старо-советский, новорусский гимн.

– Слушаю, – крикнул в трубку Вощинин.

Лицо Сергея растянулось в улыбке, машина на большой скорости неприятно вильнула.

– Ха! – сказал он, бросив телефон опять на панель. Отмазал одного чудика от убийства! Двадцать лет светило. А теперь и состава преступления нет.

– Ты уже и убойными делами стал заниматься?

– Я за простые не берусь, не интересно, да и не прибыльно.

Пивной бар «Вдали от жен» не для всех соответствовал своему названию. Чья-то жена действительно могла находиться у черта на куличках, а чья-то проживать от него в двадцати метрах, но для Игоря с Сергеем это был первый вариант. Друзья уселись за столик на открытой площадке перед баром. Вдалеке за каналом, на горе, зеленел лес. Ветерок слабыми порывами доносил неповторимый лесной запах. Игорю в детстве казалось, что настоящий лес может быть только в горах. Уже в юности, побывав в центральной России, он увидел совсем другие леса. Елки и березы росли в равнинных местах, и от этого те боры и рощи казались ему какими-то ненастоящими.

Официантка подала кружки с пивом, сушеную рыбу и кальмаров.

– Хозяюшка, пепельницу принеси! – крикнул ей вдогонку Сергей.

– Ты что, закурил на старости лет? – спросил Завьялов.

– Да, слава Богу, нет, но должны же мы куда-то чешую от рыбы кидать.

Освежив холодным пивом приступ жажды, приятели завели беседу на злобу дня.

– Представляешь, Серега, какая у меня первого сентября была злость на всю нашу теперешнюю жизнь, – разоткровенничался Игорь от хмельного напитка. – Только отвел сына в школу, возвращаюсь, а тут бац по телевизору про захват школы в Беслане показывают. Захотелось сесть за компьютер и напечатать обращение к президенту с требованием применять для террористов смертную казнь, а потом пойти по соседям и знакомым собирать под ним подписи.

– С введением смертной казни терроризм не исчезнет, – чуть усмехнувшись над наивностью друга, произнес Вощинин.

– Но ведь когда мы с тобой в школе учились, никто о террористах слыхом не слыхивал. Только по телевизору в передаче «Международная панорама» показывали в рубрике «их нравы».

Сергей чуть-чуть замялся и потер ладонью возле виска, как это он обычно делал на судебных процессах в предвкушении опровержения доводов следствия.

– То было другое время – тоталитарная система. Каждый человек был под контролем: где работает, чем дома занимается, партийный или нет – органы обо всем знали.

– Ты же сам как-то говорил, что тогда в милиции в десять раз меньше людей служило, а сейчас только в нашем городе две тысячи ментов. Если взять в процентном отношении, – Игорь на полминуты задумался. – То каждый десятый трудоспособный мужчина – мент.

– Это издержки демократии. Когда все получали по сто пятьдесят рублей, то соблазнов и возможностей было меньше.

Разговор, сделав зигзаг, ушел в сторону качества пива и вдруг неожиданно вышел на столичную тему.

– Надоело мне жить в нашем Н-ске, – сказал Сергей. – Хочу перебраться в краевой центр или куда-нибудь к морю.

– А сразу в Москву не хочешь?

– Нет, только не туда. Мне, привыкшему к чистому воздуху и воде, не приятен этот урбанистический рай. Я летом был там – ездил по делам одного клиента в Верховный суд.

– Это на Ильинке который? – спросил Завьялов, любивший блеснуть знанием обоих столиц, которые он извлекал из карт, а затем проверял собственными ногами.

– На Ильинке находится Конституционный, а это на Поворской. Так вот, меня первые дни на машине возили, а потом я сказал: «Зачем мне нужны ваши пробки, автомобильный выхлоп нюхать? Я уж как-нибудь на метро, по-простому. Жил я там у знакомых, выходцев из нашего города, в милиции служат. Вот мы давали жару той Москве! Один подполковник как напьется, так сразу на Красную площадь к лобному месту едет – прикол у него такой. Милицейский наряд к нему подходит, старший говорит: «Товарищ подполковник, не положено сюда заезжать», а он, шатаясь, отвечает сержанту: «Сейчас, сынок, только выпью за упокой души безвинно убиенных стрельцов». Вот у него тяга к лобному месту, ха-ха-ха! А вообще я там классно отдохнул. В последний вечер напился и давай по объявлениям звонить – вызывать проститутку, с условием, чтобы она обязательно москвичкой была.

– Так тебе могли, кого угодно подсунуть.

– Я же не лох, я прописку в паспорте проверил. Слушай дальше, хи-хи-хи, – противно захихикал Вощинин. – Я ее и так, и сяк, пьяный, не могу закончить дело и всё. Перевернулся тогда на спину и говорю: «соси». Она жевала, жевала вначале с презервативом, а затем и без него еле дело свое сделала. Утром сел в самолет, «конец» от ее стараний распух, хожу как пингвин, ну всё, думаю, заразила. Звоню ребятам в Москву, а они говорят, если что, разыщем эту шалаву хоть под землей и прибьем. Хи-хи-хи!

Игорю стало противно от этого смеха друга. Он понял, что для Сергея было важно, даже не переспать с проституткой из-за физиологической потребности, это Завьялов еще мог понять, а просто унизить ее московскую прописку. Игорь был противником суррогатной любви и еще ни разу в жизни не спал с проституткой.

– Так слушай дальше, приезжаю домой, жену не трогаю, – продолжал рассказ Вощинин. – Неделю, вторую, она уже вся в подозрениях, но, слава Богу, никакой инфекции не оказалось.

–А из нашего класса кого-нибудь видишь? – перевел разговор на другую тему Игорь.

– Сейчас, Игорек, погоди. Эй, хозяюшка, повтори еще по кружечке! – кликнул Сергей могучим басом официантке. – Встретился мне недавно Порошин, в суде болтался по какому-то делу. Попросил у меня в долг тридцать тысяч на месяц, цех собирался в горах открывать, и вот уже пять месяцев не отдает. Телефон отключил и думает, я его не достану. Я восемь лет в уголовке, потом пять лет в адвокатуре. Завтра к нему братки приедут и вытрясут не тридцать тысяч, а уже шестьдесят. Видел еще Володьку Томилина, он в автосервисе гайки крутит.

Игорь отпил из полной кружки пива и улыбнулся всемогущим высказываниям друга. Хмель от двух литров пива уже расползалась по телу, и ему тоже захотелось показаться в глазах школьного товарища кем-то особенным.

– А я, Серега, сейчас ушел с головой в литературу, – неожиданно сказал Завьялов. – Написал поэму и тоже летом ездил в Москву. Ходил там по разным издательствам.

– И как, успешными оказались хождения? – скептически прервал приятеля Вощинин и начал цедить пиво через зубы, служба в органах приучила его не доверять людям.

– Знаешь, издательства бывают разные, в одних печатают мемуары, в других – детективы или фантастику, в-третьих – порнографию, – уклонился от ответа Игорь.

– Если твоя поэма порнографическая, я, пожалуй, прочту, – заржал как ретивый жеребец, Сергей.

–В ней есть кое-какой эротизм, ну не так чтобы очень.

Завьялов уже пожалел, что открылся другу, не хотелось быть обсмеянным, и чтобы сбить неуверенность, залпом допил пиво.

– В крупных издательствах смотрят на тебя как на блоху и, если ты еще не печатался, сразу выставляют за дверь. В мелких разговаривают и даже берут на просмотр. Кто читал мою поэму, говорят, что не плохо, в одном месте даже обещали напечатать.

– Я тебе, Игорек, вот что скажу, поэма сейчас не актуальна. Пиши лучше песни или на худой конец детективы.

– Детективы, детективы, весь мир на них свихнулся. Никто из русских классиков детективы не писал, – Игорь ненадолго задумался, что-то припоминая. – У одного Чехова есть только пара рассказов и то больше для смеха, да еще Достоевский этим грешил. А сейчас всем подавай острый сюжет. Видно, в жизни остроты не хватает, потому что сидят все вечера у телевизоров и смотрят сериалы опять же про ментов. Вот скажи правду, Серега, разве в этих рассказках есть правда жизни?

– Конечно, нет, все надумано и из пальца высосано. Это я тебе как бывший оперативник говорю. Очень много зависит от случая, а не от каких-то размышлений. Слышал, как недавно расстреляли пост ДПС. Отморозки ночью ехали из аула с автоматами, их стали останавливать. Они и остановились, и давай палить. А потом спрятались у одного пасечника на даче, и их случайно увидела соседка. И пока бандиты в баньке парились, оперативники трамбовали этого пасечника, пока он не раскололся, хотя отморозки его основательно запугали. Если будешь детективы писать, я тебе столько сюжетов…

Звонок мобильника прервал монолог Сергея.

– Коллега звонил, – сказал он Игорю, ложа телефон на стол. – Начался штурм школы в Беслане.

– Я думал, силовики не решатся штурмовать.

– В спортзале сработало взрывное устройство, и спецназ вынужден был начать штурм.

– Есть жертвы?

– Безусловно, ведь основная масса заложников в спортзале и находилась.

В голове Завьялова, затуманенной алкоголем, появились вдруг образы черно-белого кино, будто взятые из военной хроники Отечественной войны. Только в этих замедленных кадрах мелькали люди в пятнистой маскировочной форме и бронежилетах, выносящие детей из дымящегося здания с выбитыми стеклами.

– Сколько же еще лет будет продолжаться это кровавое месиво вокруг Чечни, – оперев голову на руки, простонал Игорь. – Наши ФСБ, МВД и армия никуда не годятся, если могут такое допускать! В них нет профессионалов?

– Ты ошибаешься, Игорек, специалистов полно, только руки у них связаны, а в армии скоро будут служить одни контрактники. Хозяюшка, где здесь у вас отлить можно? – крича басом на весь бар, обратился Сергей к официантке.

Изрядно захмелевшие друзья, поспешили в туалет.

– Сколько с нас? – спросил у барменши Завьялов, первый покинувший туалет.

– Триста десять рублей, – улыбнувшись, произнесла женщина, оголив золотые зубы.

– Игорек, я заплачу, – вытянул из кармана деньги подоспевший Вощинин.

– Да нет, я заплачу, – не унимался Игорь.

– Я же тебя приглашал, значит, мне и платить.

Не обладавший чересчур широкой русской душой, Завьялов сдался и не стал доставать деньги, но согласился пропустить еще по кружечке пива.

Выйдя из душного помещения бара, друзья обнаружили за своим столиком четырех нетрезвых граждан бичеватого вида. На руках двоих были обширные татуировки, пальцы отдавали синевой наколотых колец. С первого взгляда про них можно было сказать, что в молодости эти люди причисляли себя к блатному миру и, возможно, даже сидели, но теперь окончательно спились и превратились в обыкновенных пьянчуг, ищущих, как бы и на что опохмелиться.

– Эй, голубки, пересядьте отсюда быстренько! – весело приказал им Вощинин.

– Ты кто такой, чтобы тут распоряжаться? – хмуро ответил человек с наколками, видимо исполнявший в компании роль старшего. – Смотри, а то рога поотшибаем.

– Прикинь, какой колоритный местный контингент, – сказал Сергей, повернувшись к Игорю.

– Да, Бог этого хмыря гонором не обидел, – поддержал друга Завьялов.

– Значит так, дятел, быстренько извинись и пошел вон отсюда, пока я добрый! – уже зло продолжал наезжать адвокат.

– Это кто тут дятел!? – подпрыгнул со стула и распустил пальцы веером основной бич.

– Ого, да ты наглец!

– Утухни, овса! – крикнул алкаш, очевидно, не выговаривающий букву Ц.

На лице Вощинина появился румянец, он явно завелся и не собирался заканчивать конфликт миром. Без лишних разговоров Сергей приблизился к бывшему зеку и, схватив его за грудки, нанес страшный удар своей большой пудовой головой по носу противника. Раздался хруст сломанных хрящей, и бичуган, подлетев, словно в американском боевике, рухнул на пластмассовый столик.

Пьянчуги оказались не из робкого десятка и кинулись на подмогу своему товарищу. Завьялов, приняв боксерскую стойку, вспомнил молодость, его кулак, описав траекторию между боковым и прямым ударом, врезался в подбородок нападавшего. Этот удар, вычитанный в одной книжке, он тысячи раз отрабатывал в юности на боксерской груше, и сегодня тело, навсегда запомнившее это движение, не подвело его. Наткнувшись на непреодолимую преграду, второй татуированный бичуган оказался на земле. Двое оставшихся алкашей присмирели, в них видно не хватало блатного задора.

– Да что вы, мужики, что вам места не хватает, мы тут просто на минутку отдохнуть присели, – начал оправдываться один из них. – А вы сразу драться.

– Давайте проваливайте живо отсюда! – закричал Сергей.

– Не ругайтесь, мужики, мы сейчас уйдем.

Алкаши кинулись поднимать своих поверженных собутыльников. Блатные поднимались с трудом, мотали головами после нокаутов. Кровь текла из расквашенного носа основного бича на асфальт, но он больше в драку не лез, а лишь тихо матерился. Из его бурчаний было едва понятно, что он еще разберется и всех отимеет.

– Так, чтобы через пять секунд вас тут не было! Иначе не своим ходом пойдете, а вперед ногами вынесут! – взбесился адвокат, услышав эти стенания.

– Мы уже уходим, мужики, – жалобно заголосили алкаши и, подхватив под руки своего вожака, вывели его на улицу.

– Зарвались, зарвались совсем ребятки, – опустившись на стул, весело проговорил Вощинин. – Я во время работы в органах на каких только кадров не насмотрелся. Бывает, смотришь на человека и думаешь, куда ты лезешь, чего ты хочешь, что ты из себя представляешь? Я, конечно, и сам немного авантюрист, но головой то нужно хоть чуть-чуть думать, когда начинаешь что-то делать или говорить.

Сергей был пьян, весел и после драки весь на кураже. Ему хотелось пофилософствовать на тему собственной значимости. Игорь же испытывал небольшое угрызение совести и сострадание к избитым бичам. В юности, выходя на боксерский ринг, Завьялов видел в противниках только соперников, а не врагов. Это осталось в нем навсегда, даже участвуя в жестоких драках, он не чувствовал ненависти, и ему после бывало жаль тех, кто по его вине пострадал.

Тут у Вощинина начал трезвонить мобильный телефон. Увидев на дисплее номер, он несколько раз нажимал на занято, но телефон после коротких пауз вновь заводил свою песню.

– Вот так всегда! – отключая мобильник, с яростью сказал Сергей. – Как только соберешься с друзьями где-нибудь расслабиться, так жена начинает через каждые две минуты трезвонить. У нее, видите ли, патологическая ревность. Хорошая вещь мобильный телефон, но иногда бы разнес его вдребезги.

– А что, у Аллы много поводов для ревности? – спросил Игорь, не знавший подобных конфликтов с женой.

– Да нет. Как видишь, мы просто с тобой сидим, пьем пиво и все. А ей, Бог знает, что мерещится.

– Взял бы и разубедил ее.

– Еще хуже будет, с ней только вступи в словесную перепалку, сразу уши в трубочку свернутся. Иногда прыгает, тявкает передо мной Алка, ну прям как маленькая собачонка, закатишь ей тогда оплеуху, и все, сразу успокоится.

– Давай, наверное, закругляться? – засобирался домой Завьялов. – А то у тебя дома разборка в Бронксе случится.

– Да, нет, все будет нормально! Эй, хозяюшка, еще по кружечке и счет!

Последняя кружка пива была явно лишней, хотя Вощинин и вел свою машину уверенной рукой, но указатели поворотов на перекрестках не включал, дорогу не уступал, а просто нажимал на клаксон, издававший вой сирены. Игорь несколько раз закрывал глаза, предвидя неминуемое столкновение, но встречные водители, заслышав сирену, уступали дорогу несущемуся авто.

– Не дрейфь, Игорек, мы просто возвращаемся с оперативного задания.

Машина подлетела к дому Завьялова, и он, прощаясь, с умилением сказал:

– Пока, Серега! Редко видимся, черт возьми!

Игорь вылез из автомобиля и, пошатываясь, побрел к своему подъезду. «Десятка» Вощинина с пробуксовкой сорвалась с места и как гоночный болид понеслась по улице.

Завьялов жил на первом этаже хрущевской пятиэтажки. Двухкомнатная квартира досталась ему в наследство от бабушки. Комнаты в ней были смежные, кухня маленькая, но по нынешним временам, когда жилье бесплатно не выдавали, даже подобная квартирка была ценностью.

– В этом доме пожрать что-нибудь есть? – спросил Игорь у жены, с порога направившись к холодильнику.

– Где ты шлялся?! – ответила вопросом на вопрос жена Завьялова. – Почему у тебя рукав оторван?!

– Какой рукав, Надежда, о чем ты говоришь?

– Да вот этот! – крикнула Надя, ухватив за надорванный рукав рубашки.

Муж, посмотрев пьяными глазами на незамеченный в пылу драки разошедшийся шов, и тоном, не терпящим возражений, изрек:

– Ну, и черт с ним! Зашьешь!

– Вот сам бери и зашивай!

– Сам! А ты у меня на что! Ты … – дальше с губ Игоря полилась матерная брань.

Никто на свете, кроме соседей, живущих за стенкой, не мог себе представить, что такой интеллигентный человек, как Завьялов, может во время ссор материть свою жену. Это происходило как-то само собой и видимо являлось защитной реакцией на нападки супруги.

– Ах, ты опять материшься, гаденыш! – взвилась Надежда, которую ругань мужа окончательно вывела из себя. – Пошел вон отсюда, бумагомаратель! – закричала она в исступлении, хотя квартира принадлежала Игорю.

– Я уйду, дрянь порожняя, только деньги сейчас возьму!

– Тебе еще денег надо, чтобы их прогулять?!

Надежда принялась энергично выпихивать мужа за дверь.

– Я сам уйду, долбанная потаскуха! И никогда, никогда не вернусь! – крикнул Игорь уже за порогом, стоя перед захлопнутой дверью.

Матеря про себя жену последними словами, Завьялов сел в маршрутное такси. Он направлялся домой к своим родителям, это было единственное место, в которое Игорь додумался податься в подобной ситуации. Раньше во время домашних скандалов Завьялов обычно останавливался на пороге и мирился с супругой, но сегодня во хмелю он явно перестарался. В родительском доме Завьялов, ни с кем ничего не обсуждая, завалился на диван.

«А ведь могло же в моей жизни все сложиться по-другому, и я никогда бы не встретился с этой сучкой», – думал он засыпая.

Перед его глазами всплыло забытое почти за пятнадцать лет женское лицо, хранившееся где-то в глубине памяти. Игорь начал проваливаться в сон, наполненный событиями тех давних дней. На экране приглушенного телевизора, стоящего возле дивана, мелькали кадры трагедии в Беслане. Сегодня никто не сможет без содрогания смотреть на эту съемку, через год она станет историей, а через десять лет только близкие родственники прольют на могилах погибших слезы.

Глава 2

Игорь бежал по пыльной дорожке стадиона. Ему казалось, что солнце печет нестерпимо и его рот вдыхает раскаленный воздух с привкусом крови, хотя на улице стоял просто погожий теплый августовский день.

– Вспышка справа! – услышал рядовой Завьялов за спиной рычащий бас сержанта Козленко.

Прыгнув влево, Игорь распластался на земле, прикрыв голову руками.

– Взвод, подъем! Бегом! Отставить! Бегом! Отставить! – зычно подавал команды сержант. – Сколько раз вам повторять, ишаки карабахские! – закричал он на трех солдат из Азербайджана. – При команде бегом руки сгибаются в локтях, ясно вам, духи недоделанные! Бегом! Марш!

Взвод солдат трусцой побежал дальше по пыльной дорожке стадиона. В голове Завьялова вдруг сами собой из разрозненных слов начали складываться стихи.

О чем мечтают духи?

О дембеле своем.

Когда они вернутся

Героями домой.

– Взвод, приготовиться к газовой атаке! – прокричал сержант, видно хотевший сегодня превратить молодых солдат в табун загнанных лошадей.

Бойцы на бегу достали из сумок противогазы.

– Газы!

Солдаты превратились в двуногих слоников, у которых от неторопливого бега почему-то заплетались ноги.

«Сержант ничего себе, но сволочь, – перефразировал Игорь у себя в голове цитату из сочинений Зощенко. – Сбил меня гад с рифмы».

Завьялов забыл о стихах, хотелось только одного – вздохнуть полной грудью. Воздух, проходя через фильтр, сочился в легкие тоненькой струйкой. Пальцы молодого солдата схватились за клапан под хоботом, ему на мгновенье вспомнилось, что за порчу казенного имущества можно заслужить не один наряд. Но сейчас Игорю хотелось дышать, дышать, дышать.

«Будь что будет», – подумал он и вырвал клапан.

Воздуха стало больше, и Завьялов, мерно переставляя ноги и не видя ничего кроме взмокшей спины бегущего впереди солдата, принялся скороговоркой вспоминать сочиненные стихи:

О чем мечтают духи?

О дембеле своем.

Когда они вернутся

Героями домой.

– Так, хорошо, а дальше, как же дальше?

Обнимутся с друзьями,

Застолье сотворят.

– Сотворят, сотворят – это слово сюда как-то плохо подходит, но, если что, потом переделаю.

И будут перед всеми,

Род войск свой восхвалять.

– Вспышка слева! – донеслась до Игоря сквозь пелену сознания команда сержанта. – Взвод, ползком до рубежа складов!

Завьялов полз, изнемогая от усталости, и твердил себе под нос придуманные строчки стихов, чтобы не забыть.

Закрытый военный городок находился на границе Тамбовской области с Саратовской. До ближайшего райцентра было километров восемь, и воинская часть, располагавшаяся в сосновом бору, жила своей обособленной жизнью. В в/ч 223 готовили солдат для охраны объектов ракетных частей стратегического назначения. В каждый призыв в нее привозили молодое пополнение – пятьсот одетых в гражданку восемнадцатилетних пацанов, а через полгода в ракетные части распределялись солдаты, которым Родина доверила охранять самое грозное оружие на земле.

Здание четырехэтажной казармы возвышалось над частью, в ней на каждом этаже размещалось по роте из ста двадцати солдат. Возле казармы простирался укатанный асфальтом плац, истоптанный сапогами, к нему примыкали одноэтажки штаба, столовой, клуба, санчасти и военторга. За железными цвета хаки воротами с красными звездами виднелось еще одно высотное здание, в нем жили семьи офицеров.

Вторая рота в полном составе за исключением наряда находилась в ленинской комнате на обязательном просмотре программы «Время». Завьялов, подперев голову руками, тупо смотрел на мелькающий кадрами экран, на котором появлялся то Михаил Сергеевич Горбачев, опять с кем-то встречающийся за границей, то митинги протеста в союзных республиках. Обычно интересовавшемуся политикой Игорю ужасно хотелось спать. Сегодня с самого утра сержант Козленко опять мучил молодых солдат строевыми занятиями на плацу. На счет раз бойцы поднимали ногу и тянули носок секунд десять, пока не следовала команда два. Рядовому Саримамедову за то, что он не всегда начинал шагать с левой ноги, в левый карман галифе было зашито полкирпича, чтобы он свято помнил, где у него какая нога. Бедняга растер себе бедро до крови, но с ноги уже не сбивался. Завьялов давно бы уже заснул, даже сидя за столом, но под стендом с портретами членов политбюро сидел младший сержант Волчинский и записывал всех заснувших в помощь наряду. А это значило, что попавший ему на заметку солдат после команды отбой не забудется сном праведника, а будет еще два часа помогать наряду убирать казарму. Чтобы не заснуть, Игорь принялся теребить на руке струпья, покрывшие место ожога, который он заработал, находясь в наряде по столовой, случайно ошпарив руку кипятком.

Программа «Время» закончилась, рота выстроилась в коридоре на вечернюю проверку. Дежурный по роте младший сержант Волчинский выкрикивал по списку фамилии солдат, а те громко кричали «я».

– Рота, смирно! Товарищ лейтенант, – закончив проверку, доложил Волчинский командиру первого взвода Елизарову, только что вылупившемуся после училища лейтенанту. – В роте в наличии сто пятнадцать человек, два человека в санчасти, три в наряде по роте.

– Рота, вольно! – скомандовал Елизаров. – Производите отбой, сержант.

– Рота, одна минута, отбой! Время пошло!

Солдаты бросились по коридору к койкам, срывая с себя на ходу обмундирование, а офицер и сержант, улыбаясь, наблюдали за этим действом.

– Так, не успеваем, не успеваем, – позвякивая связкой ключей, сказал Волчинский. – Рота, подъем! Минута времени, строимся в коридоре, форма одежды номер три.

Молодые солдаты, повыскакивав из кроватей, как стадо баранов, устремились по узкому проходу в коридор. Проделав такую экзекуцию три раза, сержант достал из кармана листок бумаги с фамилиями не усидчиво смотревших программу «Время».

– Значит так: рядовые Саримамедов, Бураков, Попов, Маманька, Джавхаев и Завьялов, подъем. Выходим строиться в коридор, вы направляетесь в помощь наряду.

Слова Волчинского полоснули обидой по душе Игоря, ведь он не спал, как другие, в ленинской комнате. Ему так не хотелось вставать с казавшейся роднее дома кровати, уставшее за день тело просило отдыха. Губы молодого солдата зашептали матерные слова в адрес сержанта.

– Товарищ лейтенант, – обратился Завьялов к офицеру, выйдя в коридор. – Я не спал и программу смотрел, за что я должен помогать наряду?

– Ты не спал, Завьялов, но и в телевизор не смотрел, – вмешался в разговор Волчинский. – Сидел и вавку колупал вместо того, чтобы…

Тут младший сержант осекся и не нашел подходящих слов «интересным» сюжетам, показанным в программе «Временя».

– Рядовой Завьялов, не надо оправдываться, – встал на сторону Волчинского офицер. – Виноват, отвлекался, помогай теперь наряду.

Елизарову было в принципе наплевать на солдата, прав он или виноват, главное, чтобы к утру, казарма была чистой.

– Рядовой Завьялов и рядовой Джавхаев, ваша задача убрать холл и чтобы пол блестел, как котовы яйца! – с победной улыбкой приказал сержант.

Волчинский специально поставил Игоря на уборку в паре с Джавхаевым, который по национальности был чеченец и из принципа никогда не брал в руки тряпку. Аслан Джавхаев попал служить в такое элитное подразделение по случайности, после школы он поступил в Ставропольский строительный техникум и в армию призывался местным военкоматом, где его национальности не придали значения.

Игорь принес ведро, швабру, тряпку и со злостью наблюдал, как младший сержант с издевательской ухмылкой перочинным ножом крошит кусочки хозяйственного мыла на пол холла.

– Рядовой Завьялов, приступить к уборке, – распорядился Волчинский. – И не вздумай сметать мыло, я зайду и проверю, какая будет пена.

– Моя часть правая, твоя – левая, – сказал Игорь Аслану, но тот даже не тронулся с места.

Завьялов начал убирать свою половину, его душа бунтовала против армейской несправедливости. Он вспомнил призывную комиссию и то, как не воспользовавшись отсрочкой из-за учебы в институте, фактически напросился в армию.

– А ты что не убираешь? – спросил Игорь Джавхаева. – Я сейчас домою свою половину и пойду спать.

– Ты взял тряпку в руки, вот ты и будешь за меня убирать.

– И не подумаю.

– Будешь! Русский, а не то челюсть сломаю!

Слово русский в устах чеченца прозвучало как ругательство. В Игоре вся накопившаяся злость на сержанта и армейский дебилизм выплеснулись на Джавхаева. Его шею повело вбок, как у готовящегося к схватке мартовского кота, а тело само повернулось к противнику, боком приняв открытую боксерскую стойку.

– Это я тебе сейчас, осел, полчерепа снесу!

Игорь в любую секунду был готов пустить в ход кулаки, но произошло странное: чеченец не стал драться по правилам боксерского ринга, а вдруг резко сложившись, бросился в ноги Завьялова. Сильные руки ухватили Игоря за лодыжки и резко дернули. За долю секунды он оказался на измазанном мыльной пеной полу. Аслан моментально оседлал своего противника. Удар кулака припечатал голову Завьялова к линолеуму, на мгновение он потерял ориентацию, но затем, собрав все силы, сбросил с себя нападавшего. Они покатились по мыльному полу, сжимая друг другу головы.

– Это что у вас тут творится, лейтенант?! – услышали солдаты у себя над головами чей-то бас. – Живо растащить их!

Волчинский и два дневальных, пиная дерущихся сапогами, разняли их, как сцепившихся в сваре собак.

Завьялов и Джавхаев, измазанные в мыльной пене, предстали перед дежурным по части капитаном Рудиным.

– Хороши, – сказал капитан, рассматривая молодых солдат. Он сразу приметил у одного из них кровоподтек под глазом, который к утру превратится в еловый синяк. – Товарищ лейтенант, это так вы следите за порядком в роте?! – начал было распекать он молодого офицера, но остановился, посмотрел на солдат и отвел Елизарова в сторону.

После разговора с капитаном лейтенант вернулся раскрасневшийся, как сваренный рак, его красивое лицо то и дело искривлялось в гримасе бессильной злобы.

– Рядовые Завьялов и Джавхаев, за мной, – скомандовал Елизаров.

Молодой офицер был готов растерзать обоих солдат, из-за которых он выслушал много нелестных слов в свой адрес от старшего по званию. Но это было еще не все, лейтенант получил приказ отвести драчунов в штаб и доложить обо всем командиру части.

Несмотря на поздний вечер, полковник Ховчин был еще не дома с женой и дочерью, а, подперев голову руками, сидел за столом в служебном кабинете. Перед ним находился портрет сына в траурной рамочке. Два года назад командир взвода десантников, лейтенант Ховчин, погиб в горах Афганистана, на ненужной, как все теперь говорят, войне. Полковник был в ужасно плохом настроении, из отпуска не вернулся сержант Спродис. На запрос из части в городской военкомат Риги пришел ответ, что гражданин Латвийской республики не обязан проходить воинскую службу в вооруженных силах СССР.

«Неплохим Спродис был сержантом, а вот на тебе, отпустил в отпуск и с концами, – думал Ховчин. – Куда мы катимся? Катимся в бездну. Еще пять лет назад Советский Союз был единым и нерушимым, а сейчас превратился в того самого Колосса на глиняных ногах и эти ноги уже рассыпаются».

Ховчин родился в победном сорок пятом году. Его мать была медсестрой в госпитале, где за один месяц познакомилась, влюбилась и вышла замуж за выздоравливающего летчика. Отец разбился в Австрии уже после победы, совершая учебный полет в условиях плохой видимости. Его самолет врезался в водонапорную башню, и ему не пришлось увидеть своего недавно родившегося сына. Ховчин всю жизнь гордился погибшим отцом и, с детства подражая ему, мечтал стать военным. В школе он хорошо учился, много читал и легко поступил в военное училище. В те годы средств на армию не жалели, Советский Союз, напрягая силы, пытался победить загнивающий запад в холодной войне. Заводы выпускали тысячи танков и самолетов, верфи спускали на воду крейсера и подводные лодки, на боевое дежурство ставились грозные межконтинентальные ракеты. Партия и правительство, забыв, что нужно строить обещанный людям коммунизм, никак не могли обогнать страны НАТО в бессмысленной гонке вооружений. Быть офицером было солидно и престижно. Ховчин служил рьяно: в дальних гарнизонах, на продуваемых студеными ветрами полигонах, в стенах столичной академии он всего себя отдавал армии. Но началась «перестройка», и он вдруг узнал из газет, что вся его служба была никому не нужна, что в НАТО одни друзья, которые только и мечтают, как бы помочь бедному Советскому Союзу, а главные враги – это противники демократии. К пятому году «перестройки» с прилавков магазинов исчезло все: даже соль и горчица, которые раньше на столах в столовых стояли бесплатно. Вводилась талонная система, хотя заводы и фабрики по всей стране работали в три смены и гнали план по валу.

Деньги обесценились, главным мерилом стал товар, как после Великой Отечественной войны, процветала спекуляция, появились барахолки. Между некогда братскими республиками разгорались межнациональные конфликты.

– Товарищ полковник, разрешите войти, – после стука просунул голову в приоткрытую дверь лейтенант Елизаров.

– Что еще случилось, на ночь глядя, лейтенант? – спросил Ховчин.

– Рядовые Завьялов и Джавхаев подрались, – как-то неумело доложил Елизаров.

Ховчин внимательно посмотрел на молодого офицера и понял, что лейтенанту еще долго нужно учиться, чтобы знать, как поступать в подобных ситуациях и произнес:

– Видите сюда драчунов по одному.

Завьялов, попав в кабинет, осмотрелся по сторонам, обстановка была скупая: тяжелые черные занавески на окнах, красная дорожка на полу, ведущая к стоящим буквой «Т» столам, над которыми весел портрет Ленина, написанный маслом, видно, одним из попавших в армию художников. Все говорило о консервативности хозяина кабинета. Да и сам полковник грузноватый, с двойным подбородком, с глубокими морщинами на лбу и нависшими над карими глазами бровями с проседью, казался этаким матерым медведем в своей берлоге.

– Почему произошла драка? – грозно спросил рядового Ховчин.

Завьялов молчал, не желая казаться в чьих бы то ни было глазах доносчиком и стукачом.

– Пойми, юноша, если ты правдиво расскажешь мне, что между вами произошло, я смогу принять меры для поддержания сплоченности и боеготовности части. Ведь вам Родина доверит охрану не складов с тушенкой, а самого современного оружия. И я должен быть уверен, что вы с честью выполните свой долг, а не перестреляете друг друга на посту. Не беспокойтесь, юноша, вы ничем не роняете свою честь, – произнес полковник как можно мягче и даже перешел на вы. – Рассказывайте, рассказывайте, Завьялов.

Слова полковника показались солдату какими-то книжными и хотя аргументы были более чем убедительными, все же Игорь, не вдаваясь в подробности, ответил:

– Мы не сошлись характерами.

– Ты, рядовой, отвечаешь, словно на бракоразводном процессе находишься, – усмехнулся Ховчин. – Лейтенант, как произошла драка? – резко спросил он, поняв, что от Завьялова многого не добьешься.

– Солдаты были назначены в помощь наряду, убирать холл, – краснея под взглядом полковника, заговорил Елизаров. – Видно, тряпку не поделили.

– До каких пор, молодые солдаты, вместо того чтобы спать, будут драить казарму? Или вы, лейтенант, берете пример со старшины роты прапорщика Гарбоценко? Чтобы впредь этого не повторялось! Давайте сюда другого солдата!

Елизаров вывел из кабинета Игоря и затащил в него Джавхаева.

– Почему произошла драка, юноша?

Аслан, подумав, что командир части уже все знает, сказал:

– Он не хотел убирать.

– А ты хотел?

– Я не женщина, я воин.

– В нашей армии воин должен уметь все: и полы мыть, и картошку чистить, и одежду штопать, и в атаку ходить!

Джавхаев молчал и про себя проклинал толстого полковника. Ховчин же, говоря прописные истины, решал в уме сложнейшую задачу, как привить чувство товарищества солдатам, находящимся на казарменном положении. В послевоенные годы драк, дедовщины и землячества в армии не было и в помине: дисциплина, боевая подготовка, мощные комсомольские и партийные организации действительно делали из вчерашних пацанов мужчин. Теперь на закате «перестройки» люди стали другими, идеи изменились, одна страна еще только по-прежнему называется СССР.

«В бой их под пули не пошлешь, – думал полковник. – В одной связке в горы не отправишь, даже в одной лодке вплавь не пустишь, вот же проблема».

– Значит так, – прервал затянувшееся молчание Ховчин. – За нарушение воинской дисциплины я могу вас обоих отправить в дисбат года на два, но я даю вам возможность этого избежать! На запасных путях возле котельной находится вагон с солью, в семь часов утра он должен быть чистым! Если не успеете его выгрузить, я начинаю разбирательство по поводу вашей драки! У себя в части я не потерплю! – при этих словах бас полковника превратился в рычание медведя. – Чтобы советские солдаты друг другу морды чистили! А вы, лейтенант Елизаров, всю ночь будете контролировать выполнение моего приказа!

Блеклая луна светила в проем вагона, на пригорке как призрак стоял лейтенант и курил одну сигарету за другой. От соли немного першило в горле, мышцы налились тяжестью, Игорь работал будто робот, механически совершая одно и тоже движение лопатой. Рядом также методично выкидывал соль из вагона Джавхаев. Но, не смотря на усталость, в голове у Завьялова было как-то ясно и радостно.

На плацу шел развод наряда, рядовые и сержанты, одетые в серые шинели, выслушивали последние наставления дежурного по части. Ветер низко гнал сизые облака, и казалось, что они задевают флагшток, на котором развевалось красное полотнище.

Мимо в припрыжку пробежал Аслан Джавхаев, напевая незамысловатую блатную песню про город Грозный. Прошло уже три месяца после стычки с Джавхаевым. Вагон с солью они тогда разгрузили в срок. Солдаты после той ночи не сдружились, но друг друга терпели и больше не конфликтовали. Игорь не услышал, чем же закончилась песенка, раздались команды: «Равняйсь! Смирно!» Повернув голову, он увидел довольное лицо сержанта Кирилова с раскрасневшимися от ветра щеками. Сегодня Завьялову предстояло заступить с этим сержантом в наряд на КПП.

Стемнело рано, Игорь бродил за КПП по хрустящим под ногами опавшим листьям. Изредка ветер подхватывал усохший лист и переносил на асфальтовую дорожку. Солдат выпадал из задумчивости и вспоминал, что утром до прихода офицеров нужно будет эти листья смести.

Поздняя осень стояла над миром.

Через неделю грянут морозы.

Листья с деревьев давно облетели.

Люди в домах своих теплых уснули.

Завьялов нырнул на проходную КПП. Достал из нагрудного кармана блокнот и мелкими буквами записал четверостишье. Согревшись, он снова вышел на улицу, подыскивая в уме слова для продолжения стихотворения.

– Привет, солдатик.

– Здравствуйте, – почему-то на «вы» отозвался Игорь.

Возле проходной стояли две девушки с велосипедами.

– Какой смешной солдатик, – засмеялась одна из девушек.

– В первый раз его вижу, – откликнулась другая, голосом похожим на колокольчик. – А нас тут многие знают, солдатик, так что пропускай.

Завьялов не понял, кто их знает, к кому они приехали, но послушно распахнул дверь на проходную.

– Армия спасения прибыла, – радостно встретил девчонок сержант Кирилов, схватив ближайшую из них за талию.

При свете лампочки Завьялов рассмотрел девушек. Они обе были маленького роста, в руках у Кирилова была плотней и смазливей, другая, стоявшая в сторонке, совсем худенькая востроносая девчушка в ветровке казалась еще подростком.

– Кирюша, познакомь нас со своим солдатиком, – сказала вырвавшаяся из объятий сержанта девушка.

– Это боец Завьялов, прославившийся при защите своих штанов. А это, рядовой, – сержант специально выделил слово рядовой, чтобы подчеркнуть свое более высокое положение, – дамы полусвета, Оля и Люба из колхоза «Заветы Ильича».

– Боец Завьялов, угостите сигареткой, – жеманно попросила бойкая Оля. – А то в наше сельпо курево больше не завозят.

Девушка дотронулась до руки Игоря, и от этого прикосновения по телу солдата побежали сладострастные мурашки.

– Рядовой Завьялов не курит, он спортсмен, – усмехнулся Кирилов и снова схватил Ольгу за талию. – А у меня сигарет нет, только «Беломор».

– На безрыбье и рак рыба. Дай хоть папироску, а то ушки пухнут.

Девушки расселись на стульях и, даже не закашлявшись, затянулись крепкими папиросами.

– Завьялов, звони в роту и вызови сюда сержантов Козленко и Вострикова. И скажи, чтобы глянули, где находится дежурный по части и помдеж.

Игорь только успел положить трубку, а Козленко и Востриков уже в припрыжку мчались через плац.

– Пошли с нами, шалава, – сказал Козленко и, схватив Олю за руку, потащил в комнату отдыха.

– А ты что теряешься, Кирюха, оприходуй Любку! – крикнул Востриков, направляясь вслед за Козленко.

– Я, Острый, на таких шалашовок не зарюсь.

Про себя Кирилов к этим словам добавил, что он не помоечный кот, чтобы на отбросы кидаться, но вслух говорить не стал. Летом во время шефской помощи соседнему колхозу он познакомился с дородной тридцатилетней дояркой и теперь два раза в неделю бегал за восемь верст на ночь в самоволку. К демобилизации из него, видно, должен был получиться чемпион части по бегу на длинные дистанции. На товарищей Кирилов теперь смотрел с нескрываемым превосходством, а в душе даже презирал их.

Из-за стенки вскоре раздался скрип кровати и Олины стоны.

– Во, Козлик старается, сейчас они вдвоем ее так отдрючат, – шепнул Игорю на ухо Кирилов. – Что ты время тянешь, тащи Любаню в комнату для гостей.

Возбужденный Завьялов замялся. Он был немного застенчив в отношениях с девушками. Притом раньше он общался только с приличными, а как вести себя с неприличными вообще понятия не имел.

– Люба, боец Завьялов ваш лучший друг, пройдите с ним в комнату для гостей, – ехидно произнес сержант. – Он вам хочет поведать что-то очень интересное.

Люба хмыкнула и скрылась за дверью.

– Что ты жмешься, Завьялов, как красная девица, не в бирюльки же играть, эта Любка приперлась сюда на ночь глядя, – подтолкнул Игоря в спину Кирилов.

В комнате для гостей койки не было, посередине стоял большой стол, вокруг которого располагалось несколько стульев, на стене висела большая карта Приволжского военного округа.

– Раздевайся, – хриплым голосом произнес Завьялов и выключил свет.

В комнате воцарился серебристый полумрак от светившей в окно неполной луны. Сердце Игоря колотилось с удвоенной силой, в горле пересохло, на лбу выступил пот. Он приблизился к девушке, от нее пахло табачным дымом и дешевыми духами.

– Раздевайся, – повторил солдат, видя, что девушка даже не пошевелилась.

– А я с тобой не хочу. Ты мне не нравишься, – отозвалась из полутьмы Люба.

Игорь поначалу сделал шаг назад, но врезавшиеся в память слова Кирилова, что девушки приехали на КПП не просто так, толкнули его вперед.

– Раздевайся!

– Я не буду с тобой, сопляк!

Люба больше любила горячих кавказских парней. Те бы уже давно надавали ей затрещин и повалили на пол. В тринадцать лет ее впервые изнасиловали купавшиеся на речке пацаны, и теперь Люба воспринимала любовь именно так: отказ, боль, соитие.

Слова Любы задели Игоря. Значит, с Козленко или Востриковым она бы была, а с ним нет. Одним движением он подмял девушку под себя, и они оказались на полу. Задрав юбку, солдат попытался стащить с Любки трусы, но девушка, ухватилась за них двумя руками. Все попытки разжать цепкие девичьи кулачки Завьялову не удавались. Девушка с задранной юбкой и солдат с полуспущенными штанами катались по полу, а Кирилову, прижавшемуся ухом к двери, казалось, что там происходит что-то потрясающее. Наконец, Игорь додумался перевернуть девушку на живот и стянуть с нее трусы. Худенькая, маленькая задранная попочка подействовала на очень возбудившегося солдата как палец, давящий на курок автомата. Он успел только ткнуться наугад в оголившуюся девичью промежность и тут же излился мощными толчками, выбрасывая потоки так и не узнавшего женщины семени.

Завьялов натянул штаны и выскочил из комнаты. Ему было стыдно, что он фактически так и не расстался со своей девственностью. За дверью уже стоял ефрейтор Камобеков, знавший особенности Любиного характера и почесывающий кулак.

– Ну как, Завьялов, понравилось? – ухмыляясь, спросил Кирилов. – Пойди проссысь, а то неизвестно с кем эта Любка до тебя кувыркалась.

Игорь вышел на свежий воздух. Тело еще поламывало от приятных ощущений. На другой стороне плаца возле складов показалась фигура дежурного по части, осматривающего замки и пломбы на дверях. Завьялов, поспешив справить малую нужду, вернулся на КПП.

– Товарищ сержант, там дежурный по части на плацу.

– Так, лупанарий закрывается! – закричал Кирилов, молотя кулаком в дверь комнаты отдыха.

Высунувшийся оттуда потный, раскрасневшийся Козленко прохрипел:

– Ты что, Кирюха, обнаглел! Мы Ольку только по второму кругу вертолетом пустили.

– Капитан Мыльников рядом бродит, тоску наводит. Одевайтесь быстро и уматывайте с КПП. Я за вас десять суток на гауптвахте отсиживать не собираюсь.

Козленко скрылся, скрип кровати и стоны в комнате отдыха прекратились.

– Ефрейтор, ты тоже вали отсюда! – крикнул Кирилов, войдя во вторую комнату.

Через пять минут на КПП остался только наряд. Девчата покатили велосипеды к ближайшему леску, рядом с ними шли разухабистые сержанты, за ними, одеваясь на ходу, бежал ефрейтор.

– Сколько же лет этой Любке? – спросил Игорь у сержанта. – Она хоть совершеннолетняя?

– Не бойся, лет ей побольше, чем тебе. Я в паспорт, конечно, не заглядывал, но Олька говорила, что ей двадцать. Она просто выглядит так: ручки как спички, ножки как палки и жопа с кулачек, дефективная, наверно.

Кирилову вспомнилась дородная доярка с обвисшими, как вымя, сиськами и огромным задом. Ему захотелось в ее жаркую постель возле печки. На минуту он замечтался и не заметил дежурного по части.

– Сержант, почему в комнате для гостей бардак, стулья раскиданы, – заговорил скрипучим голосом, выросший будто из-под земли капитан Мыльников. – Рядовой Завьялов, быстро наводить порядок.

Рассвет только готовился вынырнуть с востока, сквозь бегущие облака просвечивались яркие звезды. Игорь сметал метлой листья с дорожки, ведущей к КПП. Издалека на опушке леса возле шоссе он увидел тени, это два сержанта и ефрейтор прощались со вчерашними девчатами. Завьялову стало противно от воспоминания, что вчера он участвовал в какой-то собачьей свадьбе. С нескрываемым отвращением солдат посмотрел на возвращающихся замерзших, измазанных грязью сослуживцев, со святящимися от самодовольства лицами и отвернулся.

– Завьялов, говорят, тебе Любка вчера понравилась! – заржал как жеребец проходивший мимо Козленко. – Придется тебе на ней жениться!

От этого напоминания Игорю сделалось еще противней. Он был еще молод и не знал, что обычно подобные женщины вьются возле мест, где находятся множество изголодавшихся по женскому телу мужчин, и тут никто не виноват, каждый получил, чего желал.

За окном кружились редкие пушистые снежинки. Вторая рота в полном составе находилась в учебном классе. Политзанятия проводил замполит части подполковник Гнедко.

– Цель агентов мирового империализма посеять в умах наших граждан недоверие и нелюбовь к собственной стране. Вот, например, открываем журнал «Огонек» под редакцией пресловутого Коротича. Читаем, плохие большевистские комиссары расстреливали белых офицеров и спускали их тела под лед. Переворачиваем страницу, другая статья: плохие сотрудники НКВД сажали в тюрьмы и расстреливали хороших комиссаров, которые двадцать лет назад убивали хороших белых офицеров. Что у нас получается, получается парадокс. Если мы будем всей страной заниматься подобным историческим самоедством, то нам останется только взять всем дружно и повеситься. Берем другой журнал, статья «БАМ – дорога в никуда». Как это так в никуда, если вдоль Байкало-Амурской магистрали находятся сотни месторождений полезных ископаемых.

Подполковник попал в армию лейтенантом сроком на один год после окончания географического факультета университета, да так там и остался. Но ему всегда хотелось на политинформации провести урок географии.

– Сейчас телевидение, газеты и журналы трубят на все лады, что нам не нужны атомные и гидроэлектростанции, хотя во всем мире известно, что это самые дешевые источники электроэнергии, что вся наша промышленность и сельское хозяйство не выгодно и убыточно. Конечно, у нас в стране есть недостатки и их необходимо искоренять, но не ругать же все подряд так огульно.

Игорь смотрел в окно на падающие снежинки и был очень далек от речи подполковника. Он вспоминал, что дома в середине ноября еще тепло, а не стоит трескучий десятиградусный мороз, вспоминал, что Оля и Люба больше не приходили во время его дежурств на КПП.

– Рядовой Завьялов, встать, – раздалась над его ухом команда Гнедко. – Хватит считать ворон на плацу, лучше покажите на карте, где находятся горячие точки?

Игоря нисколько не смутил подобный вопрос, и он, взяв указку, скороговоркой ответил:

– Нагорный Карабах, прибалтийские республики, среднеазиатские республики.

– А теперь ответьте, рядовой, на такой вопрос, откуда взялись эти горячие точки?

Этот вопрос уже поставил солдата в тупик, и он только заморгал длинными ресницами.

– Ну же, Завьялов, объясните, жили себе люди, не тужили, вместе хлеб сеяли, дома строили, детей растили, а теперь режут друг друга, стреляют, выселяют из собственных домов. Не знаете? Тогда я объясню, – пухлое, обычно вялое лицо Гнедко загорелось каким-то внутренним огнем, а руки сами собой принялись жестикулировать. – Просто в стране перестали действовать наши советские законы. Так называемая демократизация обернулась вседозволенностью. В республиках появились всевозможные национальные фронты, призывающие к неповиновению и выходу из Союза Советских Социалистических Республик. Значит так, называемые горячие точки есть не что иное, как очаги беззакония, анархии и мятежа. – Вам ясно, рядовой Завьялов? Повторите мои последние слова.

– Горячие точки есть очаги беззакония, анархии и мятежа.

– Правильно, Завьялов, садитесь. А о том, что нужно делать, чтобы горячие точки исчезли и больше не возникали, я вам расскажу на следующем политзанятии.

Учебные полгода уже закончились, и солдаты ждали, что их вот-вот разошлют по ракетным полкам, но неожиданно пришел приказ министра обороны оставить всех солдат в части еще на полгода для подготовки из них сержантского состава. В роты между тем начало прибывать молодое пополнение. В холле и коридоре появились двухъярусные кровати. В декабре месяце личный состав в/ч 223 достиг тысячи человек.

До Нового 1991 года оставалось всего несколько дней. Плац как всегда на утреннем разводе был заполнен шеренгами солдат. Стоявший на левом фланге своего взвода Завьялов, выполняя команду смирно, наблюдал за тем, как начальник штаба, смешно подпрыгивая на коротких ножках, несся с докладом к полковнику Ховчину. В жизни Игоря произошли перемены: на его черных погонах желтело по одинокой лычке. Впрочем, звание ефрейтора получили почти все солдаты его призыва. Большие перемены были в другом: Завьялова избрали комсоргом роты вместо убывшего в запас сержанта Кирилова. Игоря освободили от нарядов, и у него появилось больше свободного времени, которое он проводил в армейском клубе, где собирался элитный кружок солдат и сержантов. Они ели жареную картошку с тушенкой, пили крепкий чай, а иногда и добытый в ближайшей деревне самогон. В подсобках клуба нашлись две потрепанные электрогитары, синтезатор и усилители. Солдаты уговорили замполита организовать собственную вокальную группу «Серые шинели». Завьялова взяли в группу по двум причинам: у него был хороший голос и к тому же он переделал тексты в некоторых известных песнях, и теперь они очень подходили к солдатской тематике. Музыкант же из него был никудышный, из гитары он мог вымучить одни блатные аккорды, но, слава Богу, в части сыскались настоящие профессионалы, окончившие музыкальное училище. Теперь Игорь проводил длинные зимние вечера на репетициях, готовясь к новогоднему концерту.

Над частью звучал бас полковника, но смысл его изречений не доходил до Игоря. В мозгу ефрейтора звучали куплеты песни об офицерских женах. Потом он обратил внимание, что трое стоявших посреди плаца старших офицеров похожи на трех толстяков. Ховчин походил на огромного вставшего на дыбы бурого медведя, Гнедко – на кабана, а маленький, но пухленький начальник штаба Грибовский – на подсвинка.

– В походную колонну! Повзводно! Первый взвод, прямо, остальные – налево! Шагом арш! – разнеслась над частью команда, вспугнув на деревьях ворон.

Под хриплые звуки духового оркестра колонны солдат пошли маршем перед трибуной, на которой стояли три толстяка.

– Вы слышали последний анекдот про Сталина, Виктор Петрович, – обратился Гнедко к командиру части.

– Нет.

– Оживили Сталина. Собрались вокруг него члены политбюро и говорят: «У нас между Азербайджаном и Арменией война за Нагорный Карабах. Что делать, Иосиф Виссарионович?» Сталин закурил трубку, подумал и говорит: «Надо объединить эти республики в одну». С ним не соглашаются: «Товарищ Сталин, между ними опять возникнет спор, где быть столице в Баку или в Ереване». Сталин затянулся и утверждающе произносит: «В солнечном Магадане у них столица будет».

Ховчин лишь утвердительно хмыкнул, а Грибовский притворно захихикал, так как уже слышал этот анекдот.

– Сегодня мороз не такой сильный как вчера, – сказал полковник начальнику штаба. – Первую и вторую роту отправить на стрельбище и патронов не жалеть.

Солдаты подходили на рубеж пятерками, отстреливали по мишеням десять патронов и уступали свое место другим. Завьялов отстрелялся неплохо и, получив еще патронов, готовился ко второму заходу. Невдалеке он увидел, как пожилой, сухой, как вяленая вобла, прапорщик Дроздовский распекает Джавхаева, недавно назначенного гранатометчиком.

– Тебе приходилось, ефрейтор, в детстве из рогатки пулять?

– Да.

– Ты же повыше цели брал, когда стрелял! Так и здесь нужно чуть повыше прицел брать! А ты словно из автомата стреляешь и под низ мишени метишься, вот от этого и недолет выходит, граната же не пуля, она тяжелая. А гранатомет, ефрейтор, это грозное оружие пехоты, во время штурма Берлина танковый полк за два дня сгорал от немецких фаустпатронов. А ты мне, Джавхаев, из гранатомета пукалку бесполезную делаешь.

Аслан скрипел зубами, но молчал.

– Чтоб со второго выстрела макет танка был поражен, иначе ты у меня из караулов не вылезешь.

Закинув за спину гранатомет с учебной болванкой и шепотом послав прапорщика на три буквы, Джавхаев направился к огневому рубежу.

В армейском клубе перед Новым годом творилось небывалое. Командование части для сплочения офицеров в приказном порядке постановило совместно встретить Новый год. Откидные кресла были убраны, из столовой принесли столы и составили в один ряд как на деревенской свадьбе, для детишек постарше поставили отдельные столики. Офицерские жены, суетясь, сервировали стол принесенными из дома салатами, маринадами и приправами. Каждой хозяйке хотелось в этот день блеснуть своими кулинарными способностями.

Возле сцены стояла высокая пушистая ель. Наряжать ее было поручено Завьялову. Гирлянды он уже развесил и теперь водружал на ветки стеклянные шары и сосульки. Помогать ему вызвалась библиотекарша Лера.

Игорю раньше приходилось сталкиваться с Лерой в библиотеке, куда он в последнее время частенько заглядывал. Валерии шел всего лишь двадцать третий год, и Игорь покрывался румянцем, когда протягивал ей выбранные им книги.

– Сергеев-Ценский «Севастопольская страда», – говорила она тогда Завьялову, записывая выбранные им книги. – И вы можете такое читать? Это же скучно.

Валерия всегда обращалась к солдатам на «вы» и это было так приятно, что Игорь, еще больше покрывшись румянцем, пробурчал:

– Мне нравятся исторические романы.

– Я вам лучше дам почитать Булгакова. Недавно получили его книгу, и я сама только прочла и больше никому не давала.

По вечерам при слабом свете дежурного освещения ефрейтор два раза подряд запоем перечитал «Мастер и Маргарита», и Маргарита Николаевна в его воображении почему-то обрела образ Валерии Николаевны, впрочем, в романе отсутствовало точное описание героини, кроме красоты и косящего глаза.

– Эти шары со звездами повесим ближе к макушке, – отвлек Завьялова от воспоминаний бархатный голос Валерии.

Очнувшись, ефрейтор внимательно посмотрел со стремянки на стоявшую внизу молодую женщину. Из сведений, почерпнутых в солдатском телеграфе, он знал, что она замужем за старшим лейтенантом Калюжным, переведенным куда-то недалеко в другую воинскую часть. Но с жильем, а тем более с работой для жены на новом месте службы было вообще никак, поэтому Валерия с сыном остались пока здесь, а старший лейтенант раз в две недели приезжал на выходные.

Остался последний шар со звездой. Игорь потянулся, чтобы повесить его на дальнюю ветку, но шар не зацепился и, полетев вниз, вдребезги разбился об паркетный пол.

– На счастье! На счастье! – почему-то очень весело закричала Валерия.

Завьялов с ребятами из группы сидел за кулисами. Из зала доносились тосты и поздравления с Новым годом.

– А сейчас выступит ВИА «Серые шинели»! Солист ефрейтор Завьялов, – наконец объявил замполит их выход, обозвав их группу замшелым понятием – вокально-инструментальный ансамбль.

Выйдя на сцену, Игорь постучал пальцем в микрофон, в динамиках звук усилился и с гулом и скрежетом обрушился на зал. Проведя небольшую подготовку, синтезатор с гитарами заиграли вступление и дальше полились слова про подснежник, который должен распуститься в срок.

Голос Завьялова высоко парил над залом. За столом утихли офицеры и их жены, все с удивлением наблюдали, как солдат берет высокие ноты. Валерия смотрела на сцену как завороженная, для нее с детства грезами сладких снов были артисты. Ее совместная с сестрой комнатка в родительской квартире была обклеена глянцевыми плакатами и просто вырезками из журналов с фотографиями популярных певцов. Выйдя на сцену и взяв в руки микрофон, Игорь встал с артистами в один ряд. Лере казалось, что всего час назад она так запросто общалась с полубогом.

После исполнения нескольких популярных эстрадных песен ефрейтор запел любимую песню гарнизонных женщин:

Офицерские жены,

Офицерские жены,

Кто в глухих гарнизонах

Ждет со службы мужей.

После этой песни, дважды исполненной на бис, с места поднялась дородная жена замполита Оксана Карповна. Уже изрядно выпившая, она тоном, не терпящим возражений, крикнула:

– Ефрейтор! Шагом марш за стол! Девчата, организуйте стул и чистую тарелку с рюмкой!

Никто из офицеров не посмел возразить замполитше. Она и трезвая могла так обложить матом любого вставшего на ее пути, что с ней предпочитали не связываться.

– Садись рядом со мной, солдатик. Сейчас мы с тобой так спивать будем, что хор имени Пятницкого позавидует.

Оказавшись сидящим за одним столом с офицерами, во главе которого восседал сам полковник Ховчин, Завьялов поначалу оробел, но сидевшая с одной стороны жена замполита, а с другой Лера Калюжная, вдохнули в него уверенность. Библиотекарша наложила Игорю полную тарелку салатов и, не успокоившись, постоянно предлагала испробовать то или иное блюдо, а Оксана Карповна собственноручно налила ефрейтору стограммовую рюмку водки. За общим шумным столом командиры уже были абсолютно не строгими, и даже сам полковник Ховчин не казался таким уж грозным.

– Солдатик, давай подпевай, – шепнула Карповна и затянула необыкновенным грудным голосом:

Несет Галя воду,

Коромысло гнется,

А за нею Ганка,

Як барвинок вьется.

Жена замполита была родом с Полтавщины, и в ее памяти, как на долгоиграющей пластинке, были десятки тягучих украинских песен. Игорь, иногда не знавший слов, просто подхватывал вслед за певуньей уже произнесенные ей слова, и два их голоса, дополняя друг друга, брали самые высокие ноты. Вслед за ними запели и другие. Кто-то только бурчал себе под нос, кто-то просто кричал петухом, но некоторые попадали в такт. Завьялов ощутил, что его ногу под столом гладит чья-то рука. Он удивленно посмотрел на Валерию, женщина пела тоненьким голоском, на губах сияла блаженная улыбка, а в глазах мерцали вспышки елочных гирлянд.

«Неужто, это она», – подумал ефрейтор, и у него перехватило дыхание, что несколько секунд он не мог произнести ни слова.

Петь наконец-то перестали, у Игоря от взятых высоких нот першило в горле.

– Пойдемте танцевать, – пригласила его Лера, решившая, что сам ефрейтор не отважится.

Они, тесно прижавшись, медленно покачивались в такт музыке. Тонкая талия библиотекарши была опоясана ладонями Игоря, а ее голова прижималась к его груди. От близости податливого женского тела у солдата пересохло во рту, но он тихо повторял немного охрипшим голосом слова песни, доносившейся из динамиков, о том, что он хочет с ней быть в комнате с белым потолком.

Валерия давно так не прижималась к мужчине. Муж приезжал редко, а когда и бывал дома, то предпочитал валяться на диване возле телевизора. Пять лет назад курсант Калюжный сбегал из военного училища в самоволку, лишь бы увидеть свою Лерочку, а теперь, приезжая раз в две недели, уделяет молодой жене ноль внимания. Валерия не знала, что на складе с ракетным топливом, где служит сейчас муж, произошла токсическая утечка и что через пару лет он вообще перестанет интересоваться женщинами.

Лера чувствовала прижатым к ефрейтору животом, что он давно возбужден, его желание передалось и ей, не выдержав накатившей снизу живота истомы, она прошептала:

– Я совсем устала, и голова разболелась. Проводите меня, пожалуйста, до дому. Только я пойду первой, а вы перелезете через забор возле санчасти.

Снег предательски скрипел под сапогами, Завьялов шел к санчасти, прячась в тени, избегая светлых участков. К глухому забору в снегу была вытоптана тропинка, этим укромным местом часто пользовались солдаты, идущие в самоход. Забор был высотой под три метра, но в крови ефрейтора бурлило столько гормонов, что он, заметив небольшое возвышение, не задумываясь, взбежал на него и прыгнул. Его пальцы уцепились за край забора, еще мгновение и натренированное тело Завьялова, подтянувшись, перемахнуло через казавшееся непреодолимым препятствие и рухнуло в снег у ног завизжавшей от неожиданности Валерии.

– Тише, а то всех караульных перепугаешь, – сказал ей Игорь, поднимаясь.

Солдатская шинель Завьялова была белая от снега, мальчишеское лицо разрумянилось от мороза, выпитой водки и близости женщины. Лерочке на миг показалось, что это не тот стоявший на сцене полубог. Но Игорь, получивший от нее за вечер очень много недвусмысленных намеков, не дал ей опомниться. Отбросив все условности, он, схватив библиотекаршу за руку, потянул в лес, и она, уже больше не задумываясь, побежала вслед за ним по узкой тропинке. По этой идущей через лес дорожке люди ходили редко, и солдат не опасался, что в двенадцатом часу пускай и новогодней ночи им кто-нибудь встретится. В Завьялове проснулось заглушенное армией детство, и он принялся кидать в Леру рассыпающимися в воздухе снежками. Молодая женщина, смеясь, убегала все дальше и дальше в лес. Игорь нагнал ее у старой сосны и, прижав спиной к рыжему стволу, поцеловал в холодные, но необыкновенно сладкие губы. В этот миг над воинской частью взвилось десяток разноцветных ракет.

– С Новым годом, – прошептала Валерия.

– С Новым годом, – ответил ей Завьялов, и глубоко вдохнув, вновь впился долгим поцелуем в холодные сахарные уста женщины.

Возле офицерской пятиэтажки было темно и пусто – все еще гуляли в клубе. В вышине над зданием по небу неслось созвездие Ориона. Игорь вслед за библиотекаршей, переступая через одну ступеньку, быстро поднялся на пятый этаж. У двери ему показалось, что Лера слишком долго возится с замком, наконец, и это препятствие пало, и они снова слились в долгом поцелуе в маленьком коридорчике однокомнатной квартиры. Трепещущими руками Завьялов стянул с женщины блузку. Свет был выключен, и он на ощупь с трудом справился с застежкой лифчика. Сердце как молот бухало в груди ефрейтора, когда он повалил Валерию на тахту.

– Погоди, я хоть колготки сниму, – смеясь, произнесла библиотекарша, немного притормозив прыть Завьялова.

Валерии было весело и приятно, что солдатик оказался таким неопытным, ей показалось, что она совращает сладкоголосого ангела. Угрызений совести перед обманутым мужем Лерочка не испытывала, он не был первым и единственным мужчиной в ее жизни. Может быть, она давно бы откликнулась на предложение стать любовницей капитана, жившего этажом ниже или прапорщика из соседнего подъезда, но боялась огласки, да и не нравились ей эти самодовольные усачи. А этот робеющий херувимчик приглянулся Валерии в библиотеке уже давно.

Для Леры все закончилось очень быстро, даже не успев толком начаться. Игорь же посчитал, что все прошло нормально. Завьялов все время переживал, что у него выйдет как на КПП, и он изольется, едва ткнувшись между женских ног. А ему все же удалось проникнуть в сладкую расщелину и даже сделать несколько качков.

– Ты что, Игорь, первый раз этим занимаешься? – немного насмешливо спросила Валерия, перейдя на «ты».

Завьялову было неудобно признаться, что это фактически правда, и он, напустив на себя важности, ответил:

– Почему первый? Нет! У меня были и до тебя женщины. Не здесь, на гражданке.

В груди Завьялова вновь затрепетал огонь, ему захотелось сделать Лерочке что-нибудь приятное, и он начал покрывать ее лицо поцелуями, достигнув маленького ушка, ефрейтор прошептал:

– Я тебя люблю!

Валерия лежала и пыталась избавиться от плотской энергии, не нашедшей выхода. Нежные губы херувимчика, так Лера про себя называла солдатика, целовали ее лоб, глаза, шею, и вдруг она услышала, что ее любят. Женщина уже стала забывать, как звучат подобные слова, после рождения сына подобные слова напрочь исчезли из лексикона мужа. А в ухе опять зазвучало: «Я люблю тебя, Лерочка». От сладости этих слов мурашки побежали по всему телу Валерии, а навалившийся сверху Игорь вновь начал раздвигать ее ноги.

Второе соитие длилось уже дольше. Во время третьего соития библиотекарша закричала: «Ой, мамочки», и всем телом забилась в конвульсиях, четвертое было для Лерочки просто приятным и расслабляющим. После пятого раза из Игоря не вытекло ни капли семени, он просто как десятилетний пацан, занимающийся онанизмом, ощутил сладкое подергивание внизу живота и обессиленный рухнул на женщину.

– Уже почти четыре часа, – включив свет, взволнованно произнесла Валерия. – Быстро одевайся! Скоро все из клуба пойдут по домам, а мне еще нужно забежать к соседке и забрать сынишку.

Завьялов зажмурился от ударившего по глазам яркого света лампочки, висевшей посредине потолка без абажура. Подниматься и идти, куда бы то ни было, ужасно не хотелось, он был словно выжатый и высушенный лимон, забытый на пару дней в блюдце.

– Одевайся!

Лерочкин голос зазвучал еще более требовательно, она уже накинула байковый халат и припудривала у зеркала покрасневшее от страстных поцелуев лицо. Игорь свесил ноги с тахты и, осмотревшись по сторонам, натянул на себя кальсоны, в зимнее время трусы солдатам носить не полагалось.

Комнатка семьи Калюжных обставлена была убого: шкаф, тахта, письменный стол, детская кроватка и черно-белый телевизор в углу. Вот и все пожитки, правда, в маленькую комнатку навряд ли еще что-нибудь поместилось.

– Только о том, что между нами было, никому ни слова, – сказала на прощание Валерия и выпроводила ефрейтора за дверь.

Уставший, но довольный Завьялов возвращался назад той же тропинкой. Ефрейтор видел, как через КПП выходили компании офицерских семей, и он, спрятавшись за деревом, ждал, когда они скроются с глаз. Только, когда перестали доноситься пьяные возгласы и песни, Игорь перемахнул через забор.

После новогодней ночи Завьялов еще чаще стал заходить в библиотеку. Там они прятались с Лерочкой в подсобке и целовались. Навещал он библиотекаршу и дома. Зимой, когда темнело рано, Игорь говорил в роте, что идет в клуб на репетицию, а сам спешил к забору возле санчасти. Обычно он уходил в самоволку, когда по телевизору шел интересный фильм и во дворе офицерской пятиэтажки пустело. Окольными путями ефрейтор подбирался к первому подъезду и со скоростью, которой бы позавидовали чемпионы по легкой атлетике, взбегал на пятый этаж. Ведь при встрече кого-нибудь из командиров ему грозило десять суток ареста на гарнизонной гауптвахте в областном центре. Побывавшие там солдаты рассказывали, что там такие порядки, что их часть домом родным покажется. Условленным сигналом он стучал в дверь и через секунду уже целовался в коридоре с Лерочкой.

– Я тебя так ждала, – шептала Валерия, расстегивая крючки на солдатской шинели.

Завьялов кидал солдатский ремень в детскую кроватку, в которой копошился годовалый сынишка Леры. Тот начинал усиленно изучать новую игрушку, а взрослые тем временем уединялись на кухне и занимались любовью. Сын был мальчиком спокойным и позволял маме расслабиться.

Игорь покидал квартиру Калюжных тоже очень скрытно, прислушиваясь к каждому шороху на лестнице. Но один раз он что-то не предусмотрел и почти нос к носу встретился на лестнице с начальником штаба, жившим на третьем этаже. Майор возвращался с улицы, размахивая мусорным ведром. Слава Богу, что в подъезде опять перегорела лампочка, солдат вжался в стену и перестал дышать. Офицер был, видно, навеселе и, насвистывая себе под нос про туман, похожий на обман, прошел мимо.

Весной встречи влюбленных стали редкими, по вечерам стало светлее, и Завьялов сбегал из казармы только после ночной проверки. Но зато он мог оставаться у Лерочки на всю ночь. После таких бдений ефрейтор выглядел как зомби, но в душе был несказанно счастлив. На политзанятиях, вместо того чтобы конспектировать работы Владимира Ильича Ленина, Игорь сочинял любовные стихи, а потом нес их как дар в библиотеку к ногам Валерии Николаевны.

Боевая учеба в части набирала все большие обороты. Об отправке солдат для охраны стратегических объектов совсем забыли. Вместо автоматов им стали выдавать щиты с дырочками в верхней части и длинные резиновые дубинки, которые народ прозвал демократизаторами.

– Плотней щиты, плотней щиты! – кричал капитан, обходя строй развернутой на плацу роты. – Делай раз! – щиты чуть разворачивались влево. – Делай два! – в проем между щитами устремилась сотня рук с демократизаторами. – Делай три! – солдаты вновь закрылись щитами.

На этих занятиях Завьялов чувствовал себя римским легионером, который вот-вот должен выступить в поход, например, в Дакию, и встретиться там с ордами варваров.

Игорь никому не рассказывал о своей связи с библиотекаршей. На вопросы товарищей, куда он бегает в самоволку, Завьялов отвечал, что до одной колхозницы в деревню, и больше никаких подробностей. Это вызывало еще большее любопытство, его пытались расколоть, ведь среди солдат любимым занятием было обсуждать свои действительные и мнимые похождения, но Игорь молчал как партизан. Он с ухмылкой наблюдал, как за Валерией пытаются ухаживать солдаты и офицеры. По вечерам Лерочку по очереди провожали то капитан из четвертой роты, то прапорщик из первой. Игорь иногда специально проходил в такие моменты возле возлюбленной, печатая асфальт строевым шагом и отдавая честь командирам, которые отворачивались или небрежно козыряли, а Лерочка одаривала его украдкой обворожительной улыбкой.

Валерии изредка требовались доказательства, что она сделала правильный выбор и влюбилась в необыкновенного мужчину. В такие минуты она заходила в клуб, на репетицию ансамбля и убеждалась, что Игорь стоит с микрофоном на сцене, а не выполняет строевые упражнения на плацу, под командой какого-нибудь сержантика. Особенно Лерочку Калюжную распирала тайная гордость на концертах, которые давали «Серые шинели» в клубе по праздникам. Восьмого марта ей хотелось выбежать на сцену и при всех расцеловать солиста, но пришлось сдерживать свои эмоции. Она даже позавидовала некоторым офицерским женам, не стеснявшимся бросать к ногам Игоря подаренные мужьями цветы.

В начале июня их отношения стали почему-то охладевать. Валерия сделалась резкой и раздражительной, перестала звать Игоря в гости. Он гадал, в чем причина, писал ей нежные записки, но Лера оставалась глуха к его просьбам и мольбам о встрече, на все его предложения у нее были веские отговорки. Ефрейтор сделал неутешительный для себя вывод, что он скорей всего не удовлетворяет женщину в постели.

Около месяца Завьялов терпел подобную пытку. Наконец, он застал возлюбленную в библиотеке одну и затащил в подсобку для решительного объяснения.

– Что случилось, Лера? Ты меня больше не любишь? – спросил Игорь, нежно притягивая женщину к себе.

– Я устала!

– Мой поцелуй излечит тебя от усталости.

Ефрейтор притянул Леру к себе и попытался крепко поцеловать, раньше библиотекарша сама в порыве страсти искусывала ему губы, а тут оттолкнула любовника и закашлялась. Спазмы сдавили желудок Валерии позывами к рвоте.

– Отстань от меня, не видишь, что мне плохо!

– Тогда тебе надо к врачу, – участливо произнес Завьялов. – Давай, я сбегаю в санчасть и позову доктора.

– Нет!

– Но надо же узнать, что с тобой! Может, у тебя серьезная болезнь.

– Спасибо! – резко ответила Валерия и бросила на солдата испепеляющий взгляд. – Я уже свое заболевание знаю! У меня восьминедельная беременность. И отец этого ребенка ты! – выкрикнула женщина в запальчивости то, что еще пять минут назад собиралась никогда не произносить.

От такой новости Игорь остолбенел. Для него дети было чем-то очень отдаленным и хлопотным. Все его познания в этой области были фактически равны нулю.

Валерия вопросительно смотрела на возлюбленного и ждала каких-то слов. Как более опытная и уже испытавшая на себе, что от любви рождаются дети, она понимала, что тут во многом ее вина. Но в стране царил полнейший дефицит на все, в том числе и на контрацептивные изделия и препараты. Лерочка, как могла, предохранялась народными методами, но вовремя концертов библиотекарша теряла голову и забывала обо всем. Девятого мая после выступления Игоря, она затащила его в библиотеку и отдалась прямо там. Теперь женщина вынашивала плод того необузданного порыва.

– Что ты собираешься делать? – наконец-то спросил Завьялов, пришедший немного в себя.

– Рожать! Мой муж хочет второго ребенка.

– Ты ему все рассказала?

– Нет, он просто хочет ребенка. А про нас, он даже подозревать не должен.

– А как же я?

– Игорь, хватит объяснений! Я уже жалею, что сказала тебе! – прервала Лера тягостный разговор. – За мной должен зайти капитан Птицын. Я не хочу, чтобы он видел нас вместе.

Завьялов вышел из библиотеки в смятении чувств. Он любил Валерию первой настоящей преданной любовью. Целую ночь ефрейтор думал о возлюбленной и о том, как им дальше жить. Утром он хотел побежать в библиотеку к открытию и высказать Лере все свои мысли, но комсоргов вызвал к себе замполит. Несколько часов подряд подполковник втолковывал им о сложной ситуации в стране, о том, что среди солдат нужно вести разъяснительную работу о преданности Советскому Союзу. Игорь слушал офицера вполуха, а сам мысленно был возле Валерии. Как только замполит распустил комсоргов, Завьялов побежал к ней.

– Лерочка, – полушепотом заговорил Игорь, будто опасаясь, что их кто-нибудь услышит в пустом читальном зале. – Максимум через год я дембельнусь, ты к тому времени родишь маленького. И мы вчетвером поедем ко мне домой: я, ты, Сашка и наш ребеночек. У меня добрые родители, они все поймут и примут тебя.

– А с чего ты взял, что я с тобой куда-то поеду, – прервала его монолог Валерия. – Я уже выбрала отца этому ребенку, и им будет старший лейтенант Калюжный.

Женщина неприязненно посмотрела на солдата, и этот взгляд был красноречивей всяких слов – вопрос решен и пересмотру не подлежит. Все, что намеревался еще сказать Игорь, застряло у него в горле. Он тупо заморгал своими большими ресницами. Оказалось, что Лерочка вовсе не горит желанием связывать с ним свою жизнь, ей совсем не хочется менять установившийся уклад жизни и очертя голову бросаться в любовный омут.

– Значит, ты меня не любишь?!

– Люблю! Но бросать мужа, квартиру, работу не хочу. А примут ли меня с двумя детьми твои родители, это неизвестно.

Завьялов недолго постоял, глядя в глаза любимой, потом нечетко развернулся и, ссутулившись, не прощаясь, вышел из библиотеки.

Полковник Ховчин стоял у окна в своем кабинете и наблюдал, как ефрейтор Завьялов неуверенной походкой идет в клуб.

– Надо усилить комсомольскую работу в подразделениях, – сказал полковник стоявшему за спиной замполиту.

– Я сегодня уже собирал комсоргов и разъяснял текущий момент.

– Недостаточно, Вадим Геннадьевич. Обязательно сами проведите политинформацию в ротах. И еще, меня очень беспокоит настрой офицеров. Солдатам то мы уже три месяца никаких газет кроме «Красной звезды» не выдаем, даже просмотр программы «Время» запретили и крутим вместо нее в клубе старые советские фильмы. А офицеры приходят к себе домой, включают телевизор, читают газеты и журналы.

– С ними я работаю ежедневно, но конечно вы правы, молодые могут подкачать. В глаза они мне могут говорить одно, а думать совершенно другое.

– Попытайся им разъяснить, что если страна рухнет, то придавит своими обломками всех, не разбирая чинов и званий. Сейчас за нашими спинами эти твари такие договоры с американцами подписывают, что просто диву даешься, как на глазах все меняется. Варшавский договор распался, Германия объединилась, русские для всех оккупанты, и это там, где еще пять лет назад сапоги нам были готовы лизать.

– Да, Виктор Петрович, столько русской крови пролили наши отцы, деды и прадеды, спасая то грузин, то болгар, то Европу, а теперь в нас за все благие дела плюют.

– Задушил бы, задушил бы гадину, – на поповский манер пропел Ховчин.

Полковник не был отъявленным коммунистом, а просто любил Родину. Из всех участников гражданской войны он больше всего уважал генерала Корнилова и очень сожалел, что генерал не смог навести порядок в августе 1917 года.

– Вадим Геннадьевич, время «Ч» приближается, и, если мы не используем этот последний шанс, грош нам цена как офицерам. Я уже вижу, что из всей этой демократии одна хрень выходит и все их достижения в том, что болтать разрешили. А болтовня и дело – это две такие большие разницы, не мне вам объяснять, Вадим Геннадьевич.

Время «Ч» пришло ранним августовским утром. По всем телевизионным каналам показывали балет «Лебединое озеро», а к вечеру с обращением выступила шестерка ГКЧП. Но всего этого солдаты в/ч 223 не видели, после завтрака над частью призывно заревела сирена тревоги. Два батальона с полной боевой выкладкой: автоматами, рюкзаками, наполненными боезапасом и трехдневным сухим пайком и сверх того, со щитами и дубинками, в девять часов утра были выстроены на плацу.

Полковник Ховчин ждал этого дня два года. Именно тогда в 1989 году он потерял весь остаток веры в перестройку, гласность и демократию. Ховчин служил тогда в Западной группе войск, в Германии. Полковник ехал в кабине «КамАЗа» во главе колонны из трех машин по маленькому немецкому городку вблизи Потсдама, когда из окон домов и подворотен полетели камни и послышались крики: «Russisch das Schwein hinaus von hier aus das Deutschland». Ветровое стекло от попавшего булыжника покрылось паутиной трещин, но Ховчин будто оцепенел. Возмущение переполняло его душу, ведь камни бросали вчерашние камрады, с которыми он, бывало, пил пиво. На следующий день пала Берлинская стена, и Ховчину ужасно хотелось пустить себе пулю в лоб и хоть этим высказать свое негодование по поводу случившегося. В ту радостную для немцев ночь полковник закрылся в своем кабинете и пил в одиночестве водку. Тогда он впервые произнес слова: «Задавлю, задавлю гадину».

Ховчин прошел вдоль строя, и выйдя на середину, громовым голосом произнес:

– Товарищи солдаты и офицеры, отечество в опасности! Круг лиц, стоящих у власти, забыло о своей ответственности перед народом! Все их действия направлены на развал Союза Советских Социалистических Республик! Приказом министра обороны нам доверена честь восстановить на просторах нашей Родины спокойствие и порядок. Помните, что вы давали присягу, и все наши действия не будут ей противоречить!

Еще год назад Ховчин знал, что скажет в этот миг солдатам. Тогда высшие чины из генштаба предложили ему создать на базе учебной части хорошо подготовленное соединение в тысячу человек, способное выполнять боевые и полицейские функции, морально устойчивое и верное командиру.

«Ну полковник и загнул, оказывается, отечество в опасности, – подумал стоявший во втором ряду своего взвода Завьялов. – Теперь понятна вся эта муштра и политинформации. Не будут теперь больше по телевизору показывать передач типа «Взгляд», и Лерочку я теперь не скоро увижу. Но может оно и к лучшему: вернусь через несколько месяцев, Лера соскучится и сама бросится ко мне на шею. А то в последнее время хожу за ней как провинившийся пес, а она только фыркает».

Стоявший впереди лейтенант Елизаров нервно перебирал пальцами зажатую в кулак автоматную пулю. Ему претила мысль, что его хотят использовать как душителя демократии, но выйти из строя и высказать свое мнение не хватало смелости. Пуля выскользнула из потных пальцев и, дзынкнув, покатилась под ноги. Полковник бросил на лейтенанта грозный взгляд, и Елизаров инстинктивно подтянулся и замер в строю. Находившийся рядом Джавхаев, получивший недавно сержантские лычки, откровенно радовался, что вырвется наконец-то из опостылевшей казармы и примет участие в настоящем деле, а не в бесконечных учениях и хозяйственных работах.

Совершенно неожиданно для Ховчина план по немедленной переброске батальонов в Москву начал давать сбой, обещанные автобусы в девять тридцать не прибыли. Полковник чуть не разбил телефон после разговора с директором автоколонны. Запрыгнув в машину, он отправился в город и, только сунув пистолет под нос директора, сумел выбить автобусы. На военный аэродром, находящийся в сотне километров от части, батальоны прибыли в пятнадцать часов. Но тут их снова ждала неувязка, два Ил-76, предназначенные для переброски солдат, еще не прилетели. Ховчин нервничал, несколько раз радировал в Москву, но там не больно шевелились.

Красное солнце, закатываясь в лес, посылало на аэродром свои последние лучи. Солдаты, рассыпавшись вдоль забора, отдыхали лежа на скошенной траве, подложив под головы вещмешки. Офицеры курили возле взлетной полосы.

– Не унывать! По выполнении задания всех представлю к следующим званиям и правительственным наградам, – подбодрил командный состав Ховчин.

Только что была получена радиограмма, что самолеты за ними вылетели. Повеселевший полковник, поднявшись по ступенькам в небольшую диспетчерскую, спросил:

– Когда прилетят?

– Примерно через час семьдесят шестые зайдут на посадку, – ответил ему капитан ВВС. – Сейчас новости по Би-Би-Си передавать будут, не желаете послушать?

Зашипел приемник, и полковник, в который раз за сегодняшний день услышал, что в Москву вошли танки, что Горбачев отстранен от власти, а Верховный Совет России отказался подчиняться ГКЧП. Ховчину все это казалось какой-то комедией. Он не мог понять, как, имея неописуемый перевес в силах и средствах, можно до сих пор не разогнать каких-то депутатов.

«Неужто они до такой степени боятся крови, – думал он. – Только бы добраться, только бы добраться до Москвы!» – повторял полковник про себя.

Сумерки сгущались над аэродромом. Завьялов приподнял голову с вещмешка и поежился от исходившей от земли прохлады. Поднявшись, он увидел, как от КПП к офицерам мчится черная «Волга», потом машина, притормозив у взлетно-посадочной полосы, резко развернулась и резво понеслась к диспетчерской.

– Полковник Ховчин? – спросил вошедший высокий человек в штатском, мельком показав красную книжечку. – Нам необходимо с вами срочно поговорить, – добавил он, не дожидаясь ответа. Выйдемте на свежий воздух.

Ховчин неодобрительно посмотрел на явившихся представителей спецслужб, но все же поднялся и вышел с ними из диспетчерской.

– Полковник, возвращайте свои батальоны в казарму, в Москве уже все решено и в вашем присутствии нет необходимости.

– Я подчиняюсь только лично министру обороны! А вашу красную книжечку можете засунуть себе в задницу! – вскипел от наглости сотрудников КГБ Ховчин.

– Не стоит раздавать подобные указания, Виктор Петрович, – мягко предостерег полковника приблизившийся второй высокий человек в штатском. – Вам внятно сказали, возвращайте людей на место и сами отправляйтесь домой к жене в теплую постельку.

Полковник криво усмехнулся и сделал шаг в направлении взлетной полосы.

– Не кипятитесь, Виктор Петрович, – схватив за рукав, попытался остановить его один из кгбшников. – Садитесь в нашу машину, потолкуем и придем к консенсусу. Право, не стоит вмешиваться в эту заваруху.

Но Ховчин стряхнул с себя чужую руку, как прилипший комок грязи, направился к своим офицерам. Оба сотрудника КГБ последовали за ним наперебой, уговаривая вернуться. Никто не заметил, как от черной «Волги» отделилась небольшая тень. Эта тень принадлежала очень юркому маленькому человеку, одетому в дешевый восьмидесятирублевый костюм. Такого человека невозможно было выделить из толпы, обычный работяга или мелкий служащий. Через год, уйдя в отставку, он начнет ловить рыбку в мутной воде, вскоре пользуясь несовершенством законодательства, связями в правоохранительных органах и неописуемой жестокостью к конкурентам, сколотит огромное состояние в сфере игорного бизнеса. А спустя пять лет будет убит из снайперской винтовки бывшим коллегой по цеху, садясь возле дома в бронированный «Мерседес».

Ховчин уже видел силуэты офицеров и собирался подать команду, чтобы непрошенных гостей выдворили за пределы аэродрома, когда его сзади ударили по плечу, и писклявый голос приказным тоном произнес:

– Вам все же придется проехать с нами!

Полковник самоуверенно повернулся лицом к наглецу, за его спиной находилась тысяча вооруженных солдат, готовых выполнить любой его приказ.

– Это ты мне…

Он не успел больше ничего сказать, пистолет с глушителем прижался у наградной планки, и его большое сердце через мгновение было разорвано пулей на мелкие части.

– В машину его, – приказал маленький человек двум верзилам, которые схватили Ховчина за локти и не дали ему упасть. – А я пока переговорю с замполитом.

Сотрудники КГБ так и понесли бездыханное тело полковника, ухватив за бока, в сумерках казалось, что Ховчин в окружении людей в штатском идет сам.

– Тяжелый гад, этот полковник, – тихо заругался один из кгбшников.

Маленький человек с небольшим сожалением посмотрел вслед удаляющейся процессии, в нем еще была жива эта способность, которая скоро исчезнет напрочь.

«Не был бы таким идейным, сидел бы дома с женой на печи, – подумал он. – Остался бы жив».

– Здравствуйте, товарищи офицеры, я капитан госбезопасности, – маленький человек предъявил свои документы. – Полковник Ховчин проедет с нами для уточнения кое-каких деталей, – произнес он совершенно спокойно. – Подполковник Гнедко, мне необходимо с вами переговорить наедине, – официальным тоном добавил капитан.

– Вы же понимаете, Вадим Геннадьевич, что Ховчин втравил вас в заговор, – говорил маленький человек, взяв своей сухонькой ладошкой за локоть замполита. – В Москве все уже решилось без вас и не в вашу пользу. Разворачивайте солдат и ать-два в казарму.

Замполит молчал, в его мозгу переваривалось огромное количество информации. По телу потным душком пополз страх. Он всю жизнь преклонялся перед КГБ, а тут Ховчина арестовывают, его обвиняют в заговоре. Хотя Гнедко думал, что главные заговорщики против партии и страны сидят в Кремле. Замполит тут же начал придумывать себе оправдание за невыполнение приказа, но, подумав, понял, что все итак сходится на Ховчине, а он не знал: куда радировать о прибытии, куда направлять солдат. Подполковник был просто ведомым во всей этой игре, и, оставшись один, совершенно не знал, что делать.

– Объявите солдатам и офицерам, что учения закончились, – подсказал маленький человек, видя, что замполит вконец растерялся. – Постройте солдат в колонны поротно и скорым маршем обратно в часть, а я прослежу. – Лады, Вадим Геннадьевич, – протянул он руку подполковнику.

Гнедко пожал сухую руку капитана КГБ, которой несколько минут назад был застрелен его командир, и крикнул:

– Отбой тревоге! В колонны поротно становись!

Черная «Волга» некоторое время ехала впереди колонны солдат, а потом резко свернула в лес. Через два месяца грибники нашли в овраге обгоревший труп мужчины, тело долго лежало в морге, и только по зубным коронкам следователь предположил, что это останки полковника Ховчина, пропавшего в дни августовского путча.

В Москве собирались многотысячные митинги. Люди, окрыленные победой демократии, скандировали: «Ельцин, Ельцин», а из в/ч 223 в срочном порядке рассылались по дальним гарнизонам все офицеры и солдаты, участвовавшие в неудачном походе. Завьялов даже не успел попрощаться с Лерочкой, как его и еще десяток солдат посадили в кузов ГАЗ-66 и отправили в какой-то медвежий угол в Архангельской области.

В конце мая девяносто второго года Завьялов демобилизовался из армии и решил навестить края, где прошла его армейская молодость. До Тамбова он доехал на поезде, а далее на попутках до знакомой развилки на шоссе, куда будучи «духом» часто бегал марш-броски. Дальше к офицерской пятиэтажке Игорь пробирался лесом. Из писем бывших сослуживцев он знал, что в в/ч 223 из прежних солдат не осталось даже поваров, офицеры тоже все сменились, и ему не хотелось давать объяснения какому-нибудь лейтенантику. С Валерией Завьялов не переписывался, но очень хотел видеть, слышать, ощущать ее тело все долгие девять месяцев разлуки. Было еще не поздно, у пятиэтажки играли дети, семейная пара прогуливалась с коляской. Игорь оставил в лесочке дипломат и, не жалея отделанной парадной формы, по-пластунски подполз к кустам возле детской площадки. Оттуда он, наконец, разглядел пару с коляской. Это его Лерочка прогуливалась со своим мужем, к ним то и дело подбегал их сын. Завьялов так и пролежал в кустах, пока они не ушли домой. Ефрейтор видел, как зажегся свет в квартире, из окна которой он когда-то смотрел на сосновый бор. Игорь почувствовал себя забытым и никому не нужным, затем в нем проснулась злость на Валерию и ее мужа. Ведь он даже не мог увидеть своего ребенка, даже узнать, мальчик это или девочка. Злоба и рождавшиеся в душе упреки уводили его все дальше в лес от дома, где он впервые узнал, что такое любовь. На шоссе Завьялова подобрала грузовая машина, садясь в которую он решил забыть Лерочку и ее дитя, но всю жизнь его изредка будут будоражить сны, пришедшие из юности, в которых вспомнится далекий 1991 год, красное знамя, развевающееся над частью, казарма, сосновый бор и Лерочка, живущая на пятом этаже.

Глава 3

Надежда, выгнав подвыпившего мужа из дома, тоже не могла долго уснуть, ей казалось, что все в ее жизни идет не так. На диване мирно спал Владик, ее сын, именно ее, а не их общий с Игорем. Наде жизнь с Завьяловым казалась обыденной, даже скучной, и во время ссор она вспоминала другое, давнее, немного забытое и приглушенное десятилетием чувство.

Семнадцать лет, близятся выпускные экзамены, а у Надюши Зайцевой на уме был один только Ванечка.

– Ты не сдашь математику, Надюша, если хотя бы эту последнюю неделю не посидишь за учебниками, – говорил Ваня Касаткин, стоя у подоконника на втором этаже школы.

Надежда, сидевшая на этом подоконнике, заболтала ногами, и без того короткая юбочка поползла вверх, оголив белые трусики.

– Ну, не сдам я эту математику и что: останусь на второй год, потом на третий, потом на четвертый, на пятый и буду вечной школьницей, – смеясь, сказала девушка и кокетливо одернула задравшуюся юбку.

– А потом станешь бабушкой и будешь с клюкой спешить по звонку в класс.

– Бабушкой? Нет, я буду вечно молодой школьницей!

Надежда пребывала еще в том возрасте, когда старушками кажутся двадцатилетние женщины с крикливыми младенцами на руках, а ее собственная юность будет бесконечно долгой. Ведь она стремилась к этому возрасту, когда ей будет многое позволено как взрослой, очень долго – все детство.

– Заходи вечером ко мне домой, вечно молодая, я тебя поднатаскаю по математике. Придешь?

– Не знаю, твоя мама всегда так подозрительно смотрит на меня, когда я у тебя бываю.

– Мамы сегодня дома не будет, она работает в вечернюю смену.

– Тогда, может, я и зайду к тебе, Ванечка, учить математику, – спрыгнув с подоконника, произнесла девушка и одарила юношу игривым взглядом чуть раскосых глаз. – А может быть, и нет, – убегая, засмеялась она.

Полдня Надежда готовилась к свиданию. Она купила в парфюмерном ларьке краску для волос и вскоре превратилась в блондинку. Потом Надя вертелась перед зеркалом, примеряя бижутерию. Белая блузка и короткая светлая юбка, перетянутая черным поясом, придали ей вид прекрасной бабочки. Не захватив с собой ни учебников, ни тетрадок, девушка выпорхнула из дома на переливающуюся от солнечных бликов майскую улицу.

Ванечка более получаса пытался достучаться до мозга девушки, объясняя, как решаются примеры, но Наденьке рядом с ним было не до математики. В итоге они, забросив учебники, начали целоваться на диванчике в комнате Ивана. Осмелевший юноша снял с девушки блузку и юбку. Он был настолько увлечен, что, как тетерев на токовище не слышит щелчков взводимых курков, не расслышал ни стука открываемого замка, ни скрипа входной двери.

– Ваня, я купила молока и десяток яиц, – произнесла мама Ивана, Тамара Сергеевна, открывая дверь в комнату сына.

– Ой! – воскликнула Надежда.

Тамара Сергеевна стояла на пороге и выпученными глазами наблюдала, как из-под сына выпорхнула почти голая девица и, подобрав с пола одежды, прикрыла свои весьма сформировавшиеся груди. Пакет с продуктами сам собой выпал из рук не вовремя заявившейся мамаши, и только треск яичной скорлупы нарушил тишину немой сцены.

Тамара Сергеевна, наконец сообразив, что она тут лишняя, вышла на кухню. Для нее воистину был сегодня не счастливый день. Перед началом работы в цеху, где работала Тамара, объявили, чтобы все уходили в неоплачиваемый отпуск на две недели. А когда кто-то из рабочих спросил про зарплату, сказали, чтобы и не ждали, а как ее не ждать, когда получку уже третий месяц не выдавали. Еще три года назад завод работал в три смены, за продукцией предприятия в магазинах выстраивались очереди. Но словно по взмаху волшебной палочки все изменилось, страна сначала развалилась на пятнадцать частей, а затем как в омут с головой бросилась в рыночную экономику. Из заграницы навезли импортного ширпотреба, ни весть откуда появилась инфляция, людям стали задерживать выплаты и без того мизерных зарплат и пенсий. На заводе расформировали сначала третью смену, а теперь и вовсе остановили. Тамара с грустью посмотрела на доску почета возле проходной, ее карточка во втором ряду, повешенная за победу в социалистическом соревновании в 1990 году, поблекла. Да и былой трудовой гордости, как было раньше, у женщины уже не осталось. Возле проходной Тамара Сергеевна встретила заместителя начальника цеха, молодого холостого Игоря Владимировича Завьялова. Она, зная, что многие у него берут в долг, попросила до зарплаты пятьсот рублей на продукты. Ей было стыдно и неудобно, женщина не привыкла брать в долг. Еще совсем недавно Тамара, стоя у станка, получала зарплату триста советских рублей, почти как директор завода, а сейчас хоть побирайся иди, чтобы жить, нужны миллионы. И вот сегодня еще один неприятный сюрприз: сын, которого она растила одна без мужа, холила и лелеяла, желала, чтобы он выбился в люди, вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, притащил домой какую-то шлюшку.

– Мама, это совсем не то, что ты подумала, – прервал безрадостные размышления прибежавший на кухню сын. – Это Надя, она учится в параллельном классе. Она пришла ко мне готовиться к экзаменам по математике.

– Я видела вашу подготовку! По-моему, вы готовились к экзамену по другому предмету!

– Мама, ты не поняла, Надя – порядочная девушка!

– Конечно, порядочная, ведь на ней еще остались трусы!

– Как ты не можешь понять, мама, она не такая!

Надюша не дослушала этот спор, быстренько одевшись, она выскользнула на лестничную площадку.

Несмотря на скандальную историю, Надя не прекратила встречаться с Иваном, но на глаза его матери старалась не показываться. Школьные экзамены она сдала еле-еле, состояние влюбленности не дало ей сосредоточиться, и она пошла учиться на повара в ПТУ, куда брали всех подряд. Ивана же любовь напротив окрыляла, сдав экзамены на отлично, он подал документы в институт. Но мечта Вани Касаткина стать студентом не осуществилась. Для поступления в институт надо было дать приличную сумму на лапу ректору, а уверенный в своих знаниях юноша не думал об обходных маневрах, и его срезали на вступительных экзаменах. Иван пошел работать на стройку в надежде поднакопить деньжат и попытаться поступить через год. Надя, как могла, утешала его своим окончательно созревшим телом. Через некоторое время она заметила, что у нее напрочь отсутствуют критические дни.

– Ваня, я беременная! – со слезами на глазах начала она разговор с возлюбленным.

– Тебе, наверное, показалось, Надюша.

– Я ходила к врачу, – девушка пустила слезу по щеке. – Вероятность, что у нас будет ребенок стопроцентная. Ты ведь не бросишь меня, Ванечка, – она заглянула в глаза юноши и увидела там растерянность и совершенную неготовность стать отцом. – Ваня, я аборт делать не хочу, да и врач говорит, что поздно.

Касаткин, задумавшись, смотрел на девушку и думал, что детство закончилось, потом притянул ее к себе и, погладив по голове, утешительно сказал:

– Все будет хорошо, Наденька, я тебя не брошу.

– Но твоя мама, наверное, будет против?

– Я с ней все улажу, она добрая и все поймет.

Вечером, настроившись на решительный разговор с матерью, Иван зашел на кухню.

– Опять ты, мама, целый вечер у плиты.

– А что делать, надо готовить, не в ресторан же ужинать идти.

– Надо тебе, мама, помощницу найти, чтобы по хозяйству помогала, – чуть шутливо произнес сын.

– Это ты Надьку что ли мне свою сватаешь?

Тамара Сергеевна была женщиной резкой. Выросшая в рабочей среде, она не признавала деликатных обхождений. За это ее в прежние времена даже начальство на работе побаивалось, на партийных и профсоюзных собраниях, что угодно ляпнуть могла, но главное, всегда в точку. Тамару, наверное, поэтому и муж бросил, хотя был тихим, скромным, но гордым человеком.

И сейчас она пристально посмотрела на оробевшего сына и сказанула:

– Что доцеловались?! Бабкой меня сделать хотите?!

– Мам, просто мы с Надей решили пожениться.

– Не юли! Кто в наше время просто так женится в семнадцать лет?

Тамара просто буравила сына своими черными грозными глазами.

– Откуда ты все знаешь, мама?

– Сердце матери, Ваня, все чувствует. Я, когда в первый раз твою фифу увидела, сразу уразумела, такая тебе голову в два счета задурит. А после того, как она в одних трусах начала по нашей квартире порхать, то поняла, прощай твоя учеба.

Тамара Сергеевна, хоть и всей душой была против свадьбы, ломать сына не стала. В апреле ей удалось выбить на родном предприятии зарплату за полгода и справить сыну свадьбу, сроки уже поджимали, еще чуть-чуть и у невесты во всю начал бы выделяться живот. Во время регистрации в ЗАГСе Тамара была надутая, как сычиха, всем своим видом показывая гостям и родне, что невеста ее сыну не пара. Хотя Надежда выглядела как принцесса.

Во время ожидания бракосочетания к Касаткину подошел один жених и предложил поменяться невестами.

– Ну, и угораздило тебя, парень. Раньше надо было рассматривать, – взглянув на чужую невесту, рассмеялся Иван.

«Вот смешной человек, выбрал себе образину и заранее готов от нее сбежать, – подумал Касаткин. – Никто же его под страхом смерти сюда не тянул, как он потом с ней жить будет. Хотя должен же кто-то и на некрасивых жениться».

Во время бракосочетания Иван смотрел только на Надежду и не мог налюбоваться. Пышное кружевное белое платье и фата придавали и без того красивой девушке царственное очарование. Он вынес новобрачную на руках из здания ЗАГСа к украшенной лентами и шарами белой «Волге», и Наденька в этот миг казалась ему легче пуха. Вереница машин с родственниками и друзьями понеслась вслед за их «Волгой», сигналя на разные лады клаксонами.

В снятом для торжественного случая кафе, выпив водки и насмотревшись, как под крики горько, будто котята, лижутся молодые, сердце Тамары Сергеевны оттаяло, и она впервые за сегодняшний день рассмеялась. Она плюнула на все переживания и решила, будь что будет.

– Ваня, ты меня будешь всегда, всегда любить так, как сегодня, – шептала Надя, танцуя с женихом.

– Нет, с каждым днем все сильнее и сильнее.

А по залу разносились слова песни про Ванечку, который как пряник медовый и про сладко искусанные губы.

На веселом лице Надежды вдруг пробежала грустная тень, и ей ужасно захотелось плакать.

– Что с тобой, Надюша? – спросил Касаткин, заметив в ней перемену.

– Ваня, я больше никогда, никогда в жизни не буду такой красивой, как сегодня, – прошептала невеста и не сдержала слез.

На Надежду нахлынули те чувства, которые терзали, наверное, всех невест на Руси, что закончился короткий, веселый девичий век и не за горами обыкновенная бабская доля. Недаром в старину невест под венец наряжали с заунывными грустными песнями.

Ваня не нашелся, что ответить, а просто поцеловал любимую в припухшие от слез губы.

Свадьба вспыхнула искоркой веселья и надеждой на вечную радость, а за ней потянулись первые будни совместной жизни Ивана и Нади. Молодые поселились в квартире Касаткиных. Тамара Сергеевна относилась к нежеланной невестке все так же предвзято и критиковала почти все ее слова и поступки. Медовый месяц закончился на мажорной ноте, Ивану пришла повестка в военкомат. Тамара Сергеевна побежала по знакомым и через какого-то отставника вышла на офицера военного комиссариата.

– Чтобы ваш сын вообще не пошел служить в армию, нужно три тысячи долларов, – сказал ей при встрече офицер.

– Это очень много, – заискивающе произнесла Тамара.

– Не подумайте, что это лично мне. Нужно подмазать врачебную комиссию, чтобы они нашли у вашего сына неизлечимую болезнь.

– Но мой сын только женился, жена ждет ребенка. Я по нескольку месяцев не получаю зарплату. Нельзя ли сделать подешевле, ну хотя бы тысячу.

Взгляд женщины был умоляюще-просящий, но офицер, словно отрезав, сказал:

– Нет! А не хотите оставить служить его здесь в городе? – потом будто смягчившись, добавил он. – Я могу это устроить гораздо дешевле. Два года пролетят быстро, ваш сыночек сможет приходить домой в увольнения, а столкуетесь с его командирами, то хоть каждую ночь. Будет служить у вас на глазах, да и жена с ребенком останутся довольны.

– А сколько это будет стоить?

– Всего пятьсот долларов.

Несколько минут Тамара Сергеевна думала над предложением офицера, не решаясь сказать ни да, ни нет.

– Ну, как знаете, а то зашлют парня к белым медведям, – делая вид, что разговор окончен, сказал работник военкомата.

– Хорошо, я согласна.

– Тогда принесите завтра деньги в 105 кабинет.

Касаткина глубоко вздохнула и побежала собирать оговоренную сумму.

Офицер честно выполнил свое обещание, и Иван попал служить в местную мотострелковую бригаду. А через три месяца Надежда родила Владика. Роды для нее были трудные, но мальчик был здоровенький, и его крики теперь будоражили квартиру Касаткиных. Ваня часто отпрашивался по ночам со службы домой и возился с малышом, баюкая его на руках. Тамара Сергеевна даже после рождения внука не изменилась, все ей невестка была не такая.

Накрапывал мелкий, холодный ноябрьский дождь. Касаткин, перепрыгивая через лужи, подходил к своему дому. Бригада уже почти два месяца собиралась на учения, а он все еще не говорил об этом с Надей. Ему не хотелось расстраивать молодую жену тем, что ей целый месяц придется жить без него. В прихожей Иван скинул промокшую и тяжелую от этого серую шинель. Из кухни выбежала Надюша и бросилась на шею мужа, ее переполняла нежность, ведь она не видела его целых три дня.

– Пойдем пить чай, Ваня. Я пирог с яблоками испекла.

– А где Владик?

– Спит в кроватке, так что тише, не разбуди.

Но чутко спавший сынок, услышав перешептывание родителей в коридоре, проснулся. Он закричал, давая знать: я не сплю, нянькайтесь со мной. Надежда распеленала уписавшееся дитя и в одной распашонке поднесла к мужу. Большие серые глазенки ребенка настороженно смотрели на Ивана, затем в сознании ребенка что-то прояснилось, и он протянул к отцу еще непослушные слабенькие ручонки.

– Ух ты, какой молодец, узнал папку, – сказал Касаткин, беря на руки мальца.

– Осторожней, придерживай головку, он ее еще плохо держит, – предупредила мужа Надя.

Надежда перепеленала малыша, и они отправились на кухню пить чай.

– Как вкусно ты научилась печь пироги, – хвалил жену Иван, не решаясь начать разговор об учениях.

– Не сочиняй, пирог у меня не получился. Твоя мама готовит намного вкуснее.

– Надюша, я сегодня не останусь ночевать.

– А куда это ты интересно направишься?

– Вышел приказ, всем оставаться в казарме.

– Какой такой приказ, ты там никого себе не нашел? – засмеялась Надя, думая, что супруг шутит.

– Нашел, по фамилии «Калашников», теперь с ним в обнимку спать буду, это значит с автоматом, – добавил солдат, подозревая, что жена не поймет его шутки.

– Ах, с автоматом, а я-то решила, что ты ориентацию сменил, – еще громче засмеялась Надежда.

Ивану на миг вспомнилась та беззаботная смешливая школьница, которой Надюша была всего лишь год назад, а теперь она мать и жена.

– Надя, нас отправляют на учения в Осетию, – выпалил Ваня то, что не решался сказать. – Но они быстро закончатся, – затараторил он, видя, как напряглось лицо жены. – Через месяц я вернусь. Не успеете и глазом моргнуть.

– На месяц, так долго, – сразу сделалась грустной Надежда. – А может, тебе не ехать, у тебя маленький ребенок. Давай, я сама схожу к командиру и поговорю, чтобы тебя оставили.

– Не стоит, Наденька. Вся бригада едет, даже повара и тыловики. Меня никто не оставит, а ребята пальцем будут потом показывать, что я под юбку жены прячусь.

Надя приблизилась к Ивану и поцеловала в губы долгим поцелуем и, чуть не расплакавшись, проворковала:

– Я буду очень по тебе скучать, Ванечка.

Для молодой женщины это было первое столь длительное расставание с любимым, и она не представляла, как проживет этот месяц. Касаткин прижал жену к себе и молчал. По воинской части ходили слухи, что бригада едет не в Осетию, а в Чечню, усмирять мятежную республику, но об этом Иван боялся даже намекнуть жене, опасаясь, что у нее начнется истерика.

Побыв дома около двух часов, Касаткин начал собираться на службу. Опоясав ремнем еще не успевшую высохнуть шинель, он чмокнул Надюшу в губы. Она же в ответ прижалась к нему всем телом и перекрестила его лицо поцелуями: лоб, губы и обе щеки.

Завьялов шел мимо железнодорожной станции. Уже несколько недель он настойчиво искал себе новое место работы. После службы в армии Игорь перевелся в институте на заочное отделение и пошел на завод простым работягой. А уже через год в результате реорганизаций предприятия и своих деловых качеств был уже заместителем начальника цеха. Но его карьерный рост не давал никаких благ, страна на всех парах неслась к рыночной экономике. Все склады завода быстро заполнились продукцией, которую никто не покупал и заработную плату просто-напросто перестали выплачивать, а людей начали разгонять в неоплачиваемые отпуска. Лучшие работники начали потихоньку увольняться с завода, худшие стали тащить с предприятия все, что плохо, да и хорошо лежит. Один из начальников цехов жаловался Завьялову, что после таких простоев уже не сможет запустить оборудование в работу из-за отсутствия инструментов. Игорь посмотрел в честные голубые глаза говорившего и понял, что тот сам и украл инструменты, а теперь ходит и всем жалуется. Воровать Завьялов не умел, да и не хотел, и решил искать место, где платят зарплату. На путях возле железнодорожной станции скопилось множество платформ с военной техникой. Игорь был немного удивлен, что состав с танками и БМП стоят на станции среди белого дня и машины даже не зачехлены брезентом. В старые советские времена все перемещения войск осуществлялись по ночам и очень скрытно.

«Что поделать, холодная война проиграна, и всем теперь наплевать на секретность», – подумал он.

– Эй, служивый, война что ли началась? – спросил Завьялов у солдата, крепившего к БМП страховочный трос.

Касаткин посмотрел с платформы на молодого человека и ответил, как положено:

– Нет, не началась. На учения в Моздок едим.

Иван, проводив взглядом спросившего, спрыгнул на землю и пошел в вагон для личного состава. Съездить домой и увидеться с женой, сыном и матерью за прошедшие два дня у него не получилось. Солдат загрузили работой по подготовке техники к отправке в район учений. Надежда приезжала сегодня с коляской на вокзал, в части ей с огромным трудом удалось выяснить, где ее муж. Она уткнулась в зеленый бушлат Ивана и плакала, но прапорщик Ситников не дал им долго обниматься, сказав Надежде, что нечего отрывать солдат от дела «телячьими нежностями». Касаткин залез на платформу крепить тросы, а Надя долго стояла на перроне и не уходила, пока малыш не заявил криком, что его пора кормить. Жена помахала издалека Ивану рукой и крикнула, что навестит его завтра.

Ранним ноябрьским утром воинский эшелон был подцеплен к локомотиву, и городской вокзал вскоре растаял в тумане.

Колонна бронетехники поднималась вверх по отрогу Терского хребта. Гравийная дорога была покрыта полуметровым слоем снега, выпавшим за ночь, и шедший впереди мощный тягач то и дело сбивался с пути. Зима в этом году началась непривычно рано для южных мест. В первых числах декабря выпал первый снег, а вместо обычных в начале зимы оттепелей ударили пятнадцатиградусные морозы. При очередной заминке Касаткин вылез на свежий воздух из стального брюха боевой машины пехоты.

– Что, брат Ванька, вылез на свет божий уши поморозить? – спросил его сидевший на броне прапорщик Ситников. – Правильно, нечего в этой душегубке сидеть, – сам же ответил прапорщик на свой вопрос.

Прапорщику было лет тридцать, он был небольшого роста, но зато весь будто сделанный не из мышц, а из стальных тросов, не знавших усталости. Мороз тоже не брал его, и он, похлебывая небольшими глотками спирт из фляжки, с самого начала движения колонны сидел на броне.

Иван посмотрел на Ситникова и, поежившись от мысли, какой холодной должна быть покрывшаяся инеем броня БМП, спросил:

– Не замерзли, товарищ прапорщик?

– Русский солдат никогда не мерзнет!

Прапорщик приложился к фляжке и, поглядев, как бронированные машины штурмуют покрытые снегом каменистые холмы, от переизбытка чувств запел:

Брала русская бригада,

Галицейские поля,

И достались мне в награду,

Два еловых костыля.

Голос у Ситникова был как у петуха, но он, не чувствуя этого, кричал от нахлынувшего на него восторга:

Из села нас трое вышло

Самых видных на селе.

И остались в Перемышле

Двое гнить в сырой земле.

Слова солдатской песни о старой войне начала века, отразившись от скал, эхом пронеслись над Н-ской бригадой.

– Хороший ты солдат, Ванька, а знать не знаешь, где на БМП нужно сесть, чтобы не замерзнуть, – сказал прапорщик, улыбнувшись широким ртом, обнажив два ряда зубов, одетых в стальные коронки. – Возьмем Грозный, представлю я тебя, Ванька, в ефрейторы.

Двигатели боевых машин снова загудели, и Касаткин поспешил скрыться в люке.

Утром последнего дня 1994 года Н-ская бригада вышла к северо-западной окраине Грозного. Жилые и промышленные районы города хорошо просматривались в бинокль. Армии, с которой еще совсем недавно народ был един, предстояло брать свой собственный город. Три года назад войска покинули республику, возжелавшую суверенитета, оставив сотню танков, несколько сотен артиллерийских стволов и огромные склады со стрелковым оружием и боеприпасами. За три последующих года бандформирования обучились и разрослись до двадцати тысяч штыков и представляли теперь маленькую, но сплоченную, боеспособную армию. Только когда из Чечни потянулись тысячи беженцев, стронутые с насиженных мест новой бандитской властью, а республика превратилась в никому не подвластную черную дыру, великие политические деятели современности, сидевшие в Кремле и делившие богатство и власть новой России, спохватились. На усмирение мятежной республики была отправлена армейская группировка и части МВД.

– Войдя в город, мы должны лишь подавить очаги сопротивления боевиков, – говорил командир Н-ской мотострелковой бригады полковник Санин собравшимся утром на совещание офицерам. – Огонь на поражение открывать лишь при обстреле. Наша задача захватить главные узлы города и выставить блокпосты. Наводить порядок – это прерогатива внутренних войск. Кстати, командующий группировкой поблагодарил меня и всех офицеров бригады за то, что мы, двигаясь по Чеченской республике, не потеряли ни одного солдата, а в некоторых частях есть потери. Так что после завершения операции все готовьте дырки в погонах для новых звездочек.

Офицеры одобрительно зашумели.

– Я же сказал после! – остудил их окриком Санин. – А то вы такие рьяные, дай волю, хоть сейчас за шильцами побежите! Майор Вересов, выделите один взвод из своего батальона для разведки вот сюда, – указал карандашом командир бригады место на карте.

Три БМП, выбрасывая сизый выхлопной дым, ушли искать брод через речушку. Гусеницы, отбрасывая мелкую гальку, вошли в воду и через полминуты вынесли головную машину на другой берег. Впереди показались одноэтажные домики частного сектора.

– Что за черт? – вспомнил лукавого Ситников, высунувшись по грудь из башни, идущей впереди БМП. – База, база, ответь пятому, – прокричал он, нажав на кнопку рации.

– Что у тебя случилось, пятый? – услышал прапорщик вопрос в шлемофоне.

– Вижу один танк и два БТРа боевиков. Буду принимать бой.

– С Богом! – благословил через эфир Ситникова начальник штаба бригады.

Слабенькое орудие БМП не могло пробить броню танка, поэтому Ситников приказал приготовить для стрельбы выносные ПТУРСы. Нацелившись на идущий впереди танк боевиков, прапорщик несколько раз нажал на гашетку, но ракета так и не понеслась в сторону противника. Между лопаток Сергея пробежал холодок, мозг начал усиленно соображать, в чем причина.

– Касаткин, мать твою за ногу, ты ПТУРс с предохранителя снял?!

– А где этот предохранитель, я его в глаза никогда не видел?!

Прапорщику пришлось самому проделать нехитрую операцию, на которую ушло несколько драгоценных секунд. Будь в танке противника более толковый экипаж, БМП, наверное, уже полыхал в огне, но танк только бессмысленно вращал башней, и его огромная стодвадцатимиллиметровая пушка никак не могла поймать цель. Наконец, противотанковая ракета, оставляя за собой белую полоску дыма, стартовала, и через пару мгновений танк запылал. Ситников, вошедший в азарт боя, действовал четко, как на учебном полигоне, самолично поджег из орудия оставшиеся без прикрытия два БТРа боевиков, так и не дав вступить в бой идущим в хвосте БМП. Выскочивших из горящих бронированных машин боевиков никто не преследовал. Прапорщик передал по рации в штаб радостную весть и получил приказ возвращаться.

В бригаде вернувшихся из разведки встретили как героев. Первая победа вселила в души офицеров и солдат уверенность в собственных силах. Ситников, радостно скаля стальные зубы, уже в десятый раз рассказывал, как долго танк не мог направить на них свою пушку.

– Да куда им, недоучкам, без офицеров совладать со сложной техникой, – одобрительно сказал подполковник, заместитель командира бригады по вооружению. – Пошли, прапорщик, к штабной БМП, там все еще раз подробно расскажешь, у нас сальце отменное есть.

Возле штабной БМП собралась элита бригады: заместители комбрига, командиры полков и батальонов. Они пили крепко разведенный спирт и закусывали сухим пайком. Сергей Ситников опять во всех подробностях обрисовал бой, кое-что уже приврав для красного словца.

– Налейте прапорщику сто грамм наркомовских, – распорядился веселый заместитель по вооружению.

Один из майоров робко предложил сделать солдатские медальоны. На него дружно зашикали все собравшиеся.

– Что за пораженчество! – высказал ему общее мнение начальник штаба бригады. – Вы, как командир батальона, должны не о потерях думать, а о том, чтобы их вообще не было!

Комбриг полковник Санин одобрительно кивнул, поддерживая своего заместителя. Свиная кожица хорошо засоленного сала приятно разжевывалась на мелкие кусочки, и он ничего не добавил к сказанному, чтобы не прерывать удовольствие. В головах отцов командиров от легкой победы и выпитого спирта бродило шальное головокружение от успехов.

Через полчаса возбужденные офицеры разошлись по подразделениям. Между солдатами поползли слухи, что перед Новым годом войска в город вводить не будут, и они немного расслабились. Но после обеда, когда нежаркое зимнее солнышко стало проглядывать сквозь рваные облака, полковнику Санину пришла радиограмма: «Быть готовым к выступлению».

Двигатели БМП и танков заурчали, прогреваясь на холостых оборотах. Деловые офицеры ходили между машинами, отдавая последние распоряжения. Большинству командиров, не говоря о солдатах, еще ни разу не приходилось участвовать в боевых действиях. Единицы из них, кто прошел через Афганистан, тоже никогда не воевали в городских условиях, но сейчас в голове почти каждого была уверенность, что бандформирования, увидев грозные боевые машины, вмиг разбегутся, отчистив от своего присутствия город.

Ситников, подбежав к своему взводу, справил малую нужду на гусеничный тракт и, портя свежий воздух водочным перегаром, весело крикнул:

– Взвод, стройся!

Через минуту раздался приказ ротного:

– Экипажам по машинам!

Бойцы мотострелковой бригады погрузились во чрева боевых машин и заняли свои места по штатному расписанию. Еще минута, и первая БМП разведроты, набирая скорость, поползла в сторону города, за ней двинулись и остальные машины, выстраиваясь в длинную колонну. Правда, в этой колонне было только два батальона мотострелков и батальон танков поддержки. Большая же часть бригады осталась раскиданной по разным блокпостам. Но и в этом куцем составе в бронегруппе полковника Санина было более тысячи человек.

Колонна бронетехники медленно выдвинулась на окраину города, но даже командир бригады пока толком не знал, какой район Грозного предстоит им занять. Лишь, когда бронегруппа миновала окраины города, по радио был получен приказ захватить железнодорожный вокзал.

– Щас я вас быстренько к нему выведу, – сказал начальник связи майор Агрипенко, находившийся в штабной машине управления.

Майор родился и долгое время служил в Грозном и теперь выполнял роль проводника. Но через десять минут оптимизм Агрипенко начал улетучиваться.

– Что за черт, – комментировал он перегородивший улицу завал из бетонных блоков. – Щас выведу, все равно выведу, – бубнил себе под нос майор. − Поворачивай вправо, а затем налево, – кричал он в рацию, передавая приказы головному танку.

Но на следующей улице их ждал новый сюрприз из сгоревших КамАЗов.

– Майор! – поднял на подчиненного голос Санин. – Что мы тут петляем как зайцы! Я уже полчаса назад должен был доложить командующему, что ж/д вокзал нами занят.

– Щас. Щас, выйдем мы к вокзалу, не переживайте. Откуда мне было знать, что они тут баррикад понастроят.

– Да, лейтенант на головной машине по карте и указателям быстрее дорогу найдет! – не вытерпел оправданий майора полковник.

– Надо бы связаться с правым и левым флангом, – беспокойно посоветовал начальник штаба. – Не оторвались ли мы от них?

– Ну так вызывайте самарцев! И тех, кто у нас справа!

– Волгоградцев?

– Да, волгоградцев. Выполняйте, Агрипенко, не надо раздумывать! – приказал комбриг.

Агрипенко недовольный, что его заставляют заниматься двумя делами сразу, начал выкрикивать в эфир позывные соседей. Командир бригады припал к окуляру перископа, выдвинутого из штабной БМП. Вдоль улицы тянулись однотипные корпуса панельных девятиэтажек, затем показалась кирпичная пятиэтажка. Полковник не чувствовал ничего враждебного в этом городе. Обыкновенный советский город с булочными и парикмахерскими на первых этажах зданий, со своими заводами, фабриками и институтами. Даже свой каменный или бронзовый Ильич должен был тут где-то стоять на постаменте у здания местного республиканского исполкома. Только окна, зашторенные окна, смутили Санина и отсутствие людей, полное отсутствие людей в полумиллионном городе. Он не знал, что из многих окон и подъездов на его танки и БМП направлены прицелы автоматов, снайперских винтовок и гранатометов. Полковник сейчас желал лишь одного: поскорей занять вокзал, выставить посты и встретить так бурно начинающийся Новый год.

Майору никак не удавалось установить связь с соседями, рация издавала бестолковую трескотню, и вдруг сквозь помехи прорезался четкий гортанный голос:

– Я одинокий волк! Я одинокий волк! Добро пожаловать в ад!

Маленький Владик, спавший в кроватке, громко вскрикнул. У Надежды от неожиданного детского крика что-то будто оборвалось в груди и сердце бешено застучало.

– Не надо плакать, мой маленький, – взяв сына на руки, успокоительно засюсюкала Надя. – А-а-а. А-а-а, Владик, Владик, засыпай.

Во рту малыша тут же оказалась соска, но она не спасла положения. Малец выплюнул ее и опять захныкал.

– Надя! Хватит его убаюкивать! – крикнула из кухни Тамара Сергеевна.

– Мама, но он же не доспал.

– Я сказала, хватит! Сейчас сядем обедать, будем Старый год провожать.

– Так рано еще, только темнеть начинает.

– Ничего, главное, что не поздно!

После отъезда Ивана на учения семья Касаткиных жила только одним желанием, чтобы он поскорей вернулся или хотя бы прислал весточку. Первое и единственное пока письмо пришло из Моздока в первых числах декабря. В нем он сообщал, что бригада выезжает на полигон, где будут проходить учения, и просил о нем не беспокоиться. В конце была приписка, что писать больше пока не будет, потому что с полигона невозможно отправлять письма, и расскажет обо всем при встрече.

Тамара Сергеевна тогда долго возмущалась:

– Что это за полигон такой! В наше время письма ребенок не может даже отправить! Я пойду к начальству, я им все выскажу!

Но потом как-то свыклась и никуда жаловаться не пошла.

Надя с Владиком на руках уселась за стол. Тамара Сергеевна налила в маленькие рюмочки вина. За окном бухнул взрыв от брошенного каким-то торопливым мальчишкой взрывпакета. Успокоившийся было Владик, вновь зарыдал, а в сердце Надежды опять что-то екнуло, и неприятный холодок побежал по спине.

Бронетехника Н-ской бригады, наконец, вышла к железнодорожному вокзалу. Один батальон мотострелков и танки поддержки выкатились на привокзальную площадь. Второй батальон, растянувшись гусеницей, остановился на улице Рабочей. Где-то в городе уже слышались выстрелы – это вступил в бой самарский полк.

– Ваш приказ выполнен, вокзал в наших руках, – доложил Санин по рации командующему.

Полковник был горд, что его бронегруппа первая справилась с поставленной задачей, а остальные части и соединения еще топчутся на месте.

– Выставляйте посты! – приказал он начальнику штаба. – Будем ждать, когда подтянутся соседи.

Голос Санина был спокоен, он так и не сумел ни просчитать человеческой логикой, ни почувствовать инстинктом зверя хоть какое-то предстоящее движение противника.

Сразу после слов комбрига полыхнул поминальным огнем первый танк. Привокзальная площадь моментально превратилась в огненный мешок, в котором, как спичечные коробки, вспыхивали бронированные машины.

Командир взвода армии Ичкерии Аслан Джавхаев, положив гранатомет на плечо, сидел в подъезде пятиэтажки на улице Рабочей и смотрел через прицел на ближайший к нему БМП. Джавхаев не дослужил в Советской армии до дембеля полгода. Заехавший в воинскую часть дядя просто забрал его домой, и никто не стал искать дезертира из почти отделившейся республики. Время было веселое, и человеку с ружьем везде была открыта широкая дорога. Аслан поспешил вступить в одно из вооруженных формирований, а попросту, банду. Они ездили по республике на нескольких машинах и, угрожая автоматами, обирали тех русских, которые были побогаче. Но над такой привольной жизнью вскоре нависла опасность, и банда поспешила влиться в Ичкерийскую армию.

На привокзальной площади послышались первые взрывы, и Джавхаев поспешил нажать на спусковой крючок. Выпущенная им кумулятивная граната прожгла борт ближайшей БМП и разорвалась внутри.

– Горим, товарищ прапорщик! – крикнул Касаткин.

– Сам вижу, что горим, – отозвался Ситников, до которого, впрочем, не совсем еще дошла непоправимость случившегося. – Немедленно всем покинуть БМП! – приказал он после секундной задержки.

Большие люки в задней части боевой машины распахнулись, и отделение солдат начало выскакивать наружу. Иван прыгнул в неизвестность, но не успел сделать и трех шагов, как его настигла длинная автоматная очередь. Шесть пуль, одна за другой, на косую прошили его туловище от правого бедра до левого плеча. Он упал лицом на тонкий наст снега, покрывший асфальт, и его еще неостывшая кожа успела растопить непорочные белые снежинки. Касаткин уже не слышал разрывов нарастающего боя, не видел рассыпающихся со свистом метеорным дождем трассирующих пуль, его уже просто не существовало в вакханалии наступающего новогоднего вечера.

– Ты что патроны зря расходуешь! – рыкнул Джавхаев на стрелявшего рядом молодого чеченца. – Смотри, как надо! – крикнул он, поднимая свой автомат. – Два, два, три, три, – принялся коротко отсчитывать Аслан.

Из ствола его автомата как по заказу короткими очередями вылетало по две или три пули.

Ситников покинул горящую БМП последним, поняв, что машину спасти не удастся. Большинство его бойцов лежали убитыми возле гусениц. Прапорщик кубарем выкатился из объятой пламенем боевой машины. Бушлат его дымился, источая вонь тлеющей ваты. Несколько пуль цокнуло об мерзлый грунт рядом с головой Ситникова. Увидев огневую точку в подъезде дома, прапорщик выпустил туда длинную автоматную очередь, и сразу со всех сторон в него полетели пули, но только одна из них впилась в ногу. Ситников дернулся, перевернулся на спину, чтобы затушить бушлат и затих. Сапог медленно заполнялся кровью, а он, лежал без движения и смотрел на изрыгающие огненные очереди этажи близлежащих домов. Прапорщик вдруг всем своим нутром осознал, в какую западню попала бригада, и ему стало до ужаса обидно, что захотелось завыть от безысходности. Он больше уже не стрелял, а едва заметно отполз в сторону от дымящейся БМП, решив, что для него этот бой уже закончен.