# Вика и ее эзотерика

Дамир Губайдуллин

Есть у карелов и вепсов такой музыкальный инструмент - кантеле. Гусли, считай. Музыка кантеле - как семейное тепло - спокойное и теплое. Вепсское и карельское слово - длинное, и с одной стороны сложное, как сама жизнь. Но на вкус - чудесное. Вика не видела маму 12 лет, но переезд в другой город и нелепая случайность сталкивают их лоб в лоб. Родитель твердо намерен восстановить отношения, но в девушке борются обида и любовь. Прощать или нет? Мама же. В краях "Калевалы" и Вяйнемейнена, калиток и сканцев, под музыку кантеле попытается восстановиться когда-то разъединенная семья. Получится ли?

Вика и ее эзотерика. Введение


Записки непутевой дочери. Лист отрывной, первый.


Туман на озере.


На озеро опустился Туман. Прошелся по водной глади и заглянул ко мне в комнату, через открытое окно. Предрассветной прохладой коснулся лица и тихо отправился бродить по дому. Спящему дому у озера.


Осторожно прошел мимо комнаты, где спали папа и тетя Йоханна – мои родители, улыбнулся, когда названная мать смешно чмокнула во сне, воскликнув "Apua!" ( Помогите!) и перевернулась на бок, обняв подушку. Туман Пригладил папину шевелюру и осторожно провел рукой по большой семейной фотографии, всколыхнув бордовые занавески.


Шагнул в комнату, где спал дедушка – старый модник Кетонен, даже во сне не расстававшийся с любимой красной шляпой, и даже во сне смешно шевеливший губами. На соседней кровати сидела бабушка, со своей привычкой засыпать, слушая забавные истории художника Кетонена. Туман любя потрепал ее по убранным в пучок волосам и отправился дальше, вниз.


Здесь, конечно же, вместе, спали мои лучшие друзья – Матиас и Кайса, получившие прозвище КайсаМатиасПумпарайнен, за постоянные смешки и невозможность жить друг без друга. Матиас всегда смеялся громче, чем шутил, и даже сейчас улыбался во сне, обнимая подругу, которая по привычке уснула с открытым ртом. На столе – остатки вчерашнего пиршества, а рядом с ним – мои тетушки Ви и Ди., также спящие в обнимку. С годами у них не угасла привычка голосить "Apua!!!" и тискать меня за щеки, даже когда мне стукнул третий десяток. Полная тетушка Ди и смуглая тетушка Ви рядом смотрелись весьма комично. Тепло улыбнувшись, туман покинул кухню и вышел на улицу.


Санна, моя младшая сестра, любила спать в гамаке или на траве. Она не боялась. Она вообще ничего не боялась. Иногда мне казалось, что Санна – это пророк, живущий уже не первую жизнь, хотя ей было всего 13 и она никогда не покидала страну. Туман нежно коснулся ее лица – девочка встревоженно вытянула носик – за эту привычку мы называли ее Marsu – морская свинка. Санна не обижалась. Только смеялась.


Я открыла глаза и все еще чувствовала его присутствие. Через открытое окно проникал свежий утренний воздух, и я ощущала его. Осторожно, чтобы не разбудить свою большую семью, я коснулась ступнями пола, он негромко скрипнул, будто здороваясь, накинула платье и босиком спустилась к Озеру, с наслаждением шагая по мокрой траве. Он будто бы прощался до завтра. Я присела у воды и обняла колени, положив на них голову. Над кронами леса появились первые лучи солнца, осветив ангельский лик Санны и коснувшись глади Озера. Туман еще раз осмотрев всех, покинул нас.


Наш Туман – хранитель, Туман – слушатель.


Туман на озере.


Записки непутевой дочери. Лист отрывной, второй.


Финка и Тракторист. Краткая история моей семьи. И не только.


Ну, наверное начнем с начала. Это будет логично. Начнем с того, кто же мы есть. Как вообще появилась наша очень странная, но дружная, финская и не совсем семья.


И так, мой отец, он же Тракторист, как называла его мама, не финн. Высокий, кареглазый брюнет. Часто молчит и проводит время в своем кабинете. Папа – писатель, журналист, человек максимально закрытый. Разговоров с ним по душам я могу посчитать по пальцам. Бабушка (тоже не финка), говорила, что так было не всегда. Может быть, когда -нибудь удастся сесть и разговорить его, но не сейчас. Бомба: один раз, в далеком детстве, я взобралась в коньках на кровать (не спрашивайте зачем). Отец лишь покачал головой и прошел мимо. Ноль эмоций.


Моя мама, она же Финка (так называют ее в нашей семье). Мне никто не рассказывал, финка ли она на самом деле, но внешне вполне себе девочка-Суоми. Светлые волосы и голубые глаза. Я помню ее такой. Вообще, давайте сразу: мама ушла, когда мне было восемь, аккурат через год после рождения Санны и никто никогда подробно о ней ничего не рассказывал. Отец, естественно, молчал и строго наказывал не осуждать ее. Соответственно, почему они расстались – я не знаю. Бабушка (да, основной источник информации в нашей семье), говорила, что маленький ребенок, это была я, наотрез отказалась общаться с мамой и на семейном совете решили не травмировать мою психику. Не знаю, правда ли решающим оказалось слово восьмилетнего ребенка, но Финку я больше не видела. Никогда.


Почему же Финка и Тракторист? Насчет финки – понятно, а Трактористом и реже Колхозником мама называла папу за его положение и вообще характер. В то время отец еще достаточно мало зарабатывал и вообще был достаточно рассеянным. За что часто получал от мамы: нотации и вот такие прозвища. Кстати, Тракторист впоследствии стало нашим с Санной паролем и кодовым словом, когда мы говорили об отце. Конечно, папе никто об этом не рассказывал. Бабушка (да, опять она) запрещала упоминать вообще любую информацию о маме в нашей семье. Тем более при папе.


Как мы оказались в Финляндии? Город, в котором мы живем, и русский, и финский. Он лежит на самой границе и комфортно здесь и тем, и другим.Вот вам факт: после ухода Финки нашим воспитанием занялись соседи: тетя Йоханна, она же Янни, которая стала нашей второй матерю, тетушки Диана и Виви (Ди и Ви), и бум: дедушка Кетонен – отец тети Йоханны. Который вообще нам и не дедушка. Я даже не всегда вспоминаю, как его зовут. Кетонен и все. Они быстро нашли общий язык с Бабушкой и стали нашими вторыми родителями. Красная шляпа Кетонена – семейная реликвия, святыня. А как он поет. Мы замираем и с удовольствием слушаем. Но поет он, в основном, для Бабушки. Наверное, это любовь. Красиво.


Это если совсем кратко. Говорим мы и на русском, и на финском. На нем заговорила со временем и Бабушка, которая, к слову даже не совсем русская. Опустим подробности – рассказывать долго. Мне двадцать, моей сестре – тринадцать. Я – копия папы, у меня темные, длинные волосы, длинные ноги и карие глаза. И такой же страшно упрямый характер. Когда указывают, что я копия папы, отец говорит, что он не может быть настолько ужасен. Шутит, наверное. Или нет. Не важно. Да нормальная я. Временами. Когда сплю.


Санна – Финка 2.0. Такие же голубые глаза, очень красивые, как небо. Светлые волосы и милые веснушки по всему лицу. С ней отец общается еще меньше, чем со мной. ИТАР-Бабушка говорит, что она копия Финки и ему больно даже просто смотреть на нее. Конечно, сестре жутко больно от этого, и она об этом не раз говорила. Мне, не папе. Надеюсь, когда-нибудь они сблизятся. Нам всем этого очень хочется. Моя сестра растет действительно очень одинокой. Несмотря на наше внимание, на нее страшно давит отцовское отчуждение и утешение она находит в книгах. В чем, кстати преуспевает. В школе Санну считают весьма одаренной. Она действительно не по годам разумно мыслит. Наш домашний гений. Мы ее любим. Очень.


А, да, меня зовут Вика. Простите. Виктория Лехтонен. Фамилию нам дали финскую, посчитав, с ней будет комфортно. Ну и ради бога. И так, мне двадцать и скоро я уезжаю работать на север страны. Первый раз в жизни останусь без семьи, на целых шесть месяцев. И мне по действительно страшно. Как я буду с этим справляться – не знаю.


Вот с такими мыслями папин кошмар, то есть, я, добрался до стадиона «Лумийоки» и вошел на его территорию. Рев мотора, щелчок – и желтый болид пронесся мимо меня, окатив пылью и мелкой галькой. Я улыбнулась, и, приподняв с земли крохотный камешек, в шутку кинула вслед автомобилю. Галька угодила в корпус и вернулась ко мне, ударившись об штанину темных брюк. Самая быстрая карма.


На стадионе «Лумийоки» прошло наше детство: здесь, облокотившись на ржавые перила, мы наблюдали на тренировками гонщиков; делали ставки. Разумеется, не на деньги. Санна, как и любой гений, была абсолютно бедна. Бабушка говорила, что здесь, на скачках, папа встретил свою любовь. Может быть, и Финку. Может быть, и нет. От природы партизан, он не раскрывал тайн. Конечно, рассказала об этом Бабушка. И просила никому не говорить. Мы стойко держались, пока. Чужие секреты хранить тяжело, тем более, женщинам. И если я верила в стойкость Санны, то в свою – определенно нет.


Пилот выкрутил руль и развернул болид – теперь он смотрел прямо на меня. Жестом показав, что моей бесполезной жизни пришел конец, он выбрался из авто и направился ко мне.


– Ааа, в следующий раз я прокачу тебя на капоте. – Улыбнулась Эмма, снимая шлем и расстегивая сиреневый комбинезон.


Да, это была она, а не он – мой большой друг и спутник по жизни. Несмотря на почти десятилетнюю разницу в возрасте, мы дружили на равных. Я доверяла Гонщику самое святое, а она вела меня по жизни, как Полярная звезда. Мои родители не ведали о нашей дружбе, а я практически ничего не знала об Эмме. Ни ее маму и папу, ни происхождение, ни семейного положения. Эмма, как Призрачный гонщик – возникала в момент бури, и также внезапно исчезала. Я могла жить в ее доме неделями; мы болтали ночи напролет, попивая пиво и коктейль из морошки. Самое странное, я понимала, что в случае моего отъезда мы больше никогда не встретимся. Эмма не держала телефон, принципиально. «Мой адрес знают все, кому нужно. В лишних связях я не нуждаюсь», – говорила она.


– Я слышу эту угрозу лет десять – Я расстегнула верхнюю пуговицу светлого пальто, поправила легкий, бежевый шарф и прочертила круг носком серого, осеннего сапога. Над кронами леса за стадионом выглянуло солнце.


-Кажется, у меня не осталось времени ее исполнить? – Прищурилась Эмма.


– Да, все верно. – Кивнула я. – Уезжаю, и, похоже, надолго. Работа.


– Ну, что же. В добрый путь. – Эмма потрепала светлую косичку.


Финка 3.0. Меня окружали только такие. Тетушки Ви и Ди – редчайшее исключение. Эмма напоминала персонажа финских сказок. Чисто голубые, как воды Саймы, очи; светло – русые, соломенные волосы, заплетенные в косички. Кажется, старый, верный Вяйнемейнен(главный герой фино – карельского эпоса «Калевала») точно закинул бы невод на такую женщину и догнал бы даже гоночный болид.


– Ну, скажи, что будешь скучать. – Рассмеялась я, прервав неловкое молчание.


– Да, наверное. – Пожала плечами Эмма. – Грустно, но это жизнь. Трудно сохранить кого – то навсегда. Болид, – хлопнула она по машине. – И тот выходит из строя. – Едешь на Север?


– Да. – Кивнула я. – Мне будет тебя не хватать, Эмма.


– Ох, тело – всего лишь структура. – Подмигнул гонщик. – Душа – вечна. Помни – важна скорость. Жизнь – как болид. Какую скорость выберешь – на такой и поедешь. И главное: держи машину.


– Да, но папа говорит, что спешка ни к чему. – Шмыгнула носом я. – Надо все обдумывать тщательно.


Эмма замолчала, затем оглянулась и взглянула на трибуну номер восемь – напротив нее проводили скачки. Воспоминания.


– Ну, удачи тебе, Вики. – Подняла вверх большой палец Эмма. – Не сбавляй скорость.


– Я заеду, как вернусь. – Улыбнулась я, и уже собиралась уходить со стадиона. – Эмма!


– Да?


– Сколько лет ты здесь катаешься?


– Ох, всю жизнь, а что?


– Я давно хотела спросить. Мой отец… Ты не видела его здесь? Раньше, еще до моего рождения.


Эмма улыбнулась и застегнула комбинезон.


– Трибуна восемь. – Бросила она, открыла дверь и запрыгнув в болид, завела двигатель. – Был пару раз, очень давно, с какой – то девушкой. Кстати, она до сих пор сюда ходит. – Мотор радостно взревел – Удачи, Ви! Держи скорость!


Я махнула рукой и посмотрела на трибуну. Над стадионом все еще висели тучи, солнечным лучам было крайне тяжело пробиться, но они старались. Одни падали прямо на трибуну восемь, освещая ее, как софиты.


Интересный жизненный поворот папиных женщин. Мама, тетя Йоханна, и кто – то третий. Кто же она, таинственная незнакомка? Почему они расстались? Тайна, окутанная мраком. Или это и была Финка? Дела.


– Простите! – Столкнулась я на выходе с женщиной лет 40. Из ее рук выпал сверток – из него – конверт, явно не предназначенный для отправки – без марки. – Простите. – Повторил она.


– Ничего, бывает. – Я уже собиралась оглянуться…


– Лехтонен, что ты здесь делаешь?– Удивленно воскликнул папа, возникнув из ниоткуда. А, да. Он называл меня по фамилии. Всегда. Не спрашивайте почему. Я все равно не знаю.


– Ого, у меня аналогичный вопрос! – Подняла я бровь. – Бегать собрался?


– Прыгать. Быстро в машину, у нас мало времени.


– Может, ты хотя бы…


– Давай, давай! – Папа схватил меня за руку, открыл дверь и затолкал в машину.


Я протерла запотевшее стекло. Женщина огляделась по сторонам – я будто бы слышала, как тревожно бьется ее сердце. Она нахмурилась и побрела наверх, по трибуне восемь, залитой солнечным светом.


Уже проезжая мимо стадиона, я заметила цветы: огромный букет ромашек – герберов, брошенный на лавке, у входа. Будто бы наспех. От испуга.


Я запомнила этот момент. Эту минуту. Стадион «Лумийоки», его трибуны в цвет финского флага. Эмма, сиреневый комбинезон, желтый болид. Нервный взгляд папы, уловившего мои наблюдения. Огромный букет брошенных ромашек-герберов.


И женщину, одинокую и грустную, явно ожидающего кого- то.


На залитой солнцем трибуне восемь.


Записки непутевой дочери. Лист отрывной, третий.


Санна и ленивые лапландки. Точнее, лапландка. Точнее, я. Почти лапландка.


– Ну, кажется, готово. – Я с трудом закрыла сумку и обернулась к Санне. – Можно смело отправляться в путь. – В туже секунду замок на моей поклаже с треском разъехался, и содержимое сумки частично вывалилось наружу. – А нет, нельзя.


– Ты можешь не торопиться, не забывай про бабушкины банки. – Сообщила Санна с подоконника, не отрываясь от книги.


– О да, она всегда собирает нас, будто мы едем на войну.


– Господи, зачем кому – то нужна война?– Нахмурилась Санна. – К сожалению, люди часто поддаются эмоциям и часто мыслят неразумно.


– А как же «дятлам снова есть до нас дело»? – Уселась я на свой багаж.


– Нет, Молотов.– Опустив очки, повернула голову ко мне сестра. – Сейчас другое время.


– Удивительно. – Взмахнула я руками. – Как у такой глупой девушки может быть такая умная сестра?


– К сожалению, умственные способности не передаются по наследству. – Не отрываясь от книги, почесала розовые тапочки Санна. – Ты крайне ленива, но не глупа, Виктория Лехтонен. Кстати, на Севере ты сойдешь за свою. Если верить «Калевале», лапландки тоже ленивые. У тебя будет отличная компания.


– Спасибо. – Поклонилась я, убирая волосы в хвост. – Только буду выделяться на их фоне. Я для них слишком "черная".


– Да, ты, скорее, напоминаешь герцогиню из графства Суррей. – Согласилась Санна.– В остальном – типичный папа. А широкий лоб, наверное, от той женщины, которая называет себя нашей мамой.


– Действительно. – Я подошла к зеркалу и взглянула на свое отражение. Лапландкой тут и не пахло. Черные, как смоль, волосы. Темны, как ночь, глаза. Лишь широкий лоб и вздернутый нос выдавали во мне возможные финские корни – наследие матери, которую я смутно помнила. Мелкие черты – глаза, рот, вытянутое лицо. Уже проступающие морщины – остаток нервного детства. Сначала мама называла меня Lapsi- ребенок, а затем psykopaatti. Круговорот ее отношения ко мне. Тетю Йоханну спасло лишь то, что она была такой же. Psykopaatti. Мама пыталась со мной бороться, тетя Йоханна – понять. Вот и вся разница.


Я вновь уселась на чемодан. Меня не будет дома почти полгода. За свои 20 я выезжала из страны всего пару раз и все это время страшно скучала. По своей огромной семье. Страшная вещь – зона комфорта. Но такая приятная.


– Ты справишься, Ви. – Сказала сестра, по – прежнему не отрываясь от книги. – Верь в себя.


Я не ответила. Взглянула на старые часы с красным циферблатом. В детстве я боялась, что они остановятся и станет совсем тихо. Тревожно тихо. Так, что я буду слышать свое сердце.


– Как много идет из детства, правда, Санна Лехтонен?


– Законы природы. – Пожала плечами сестра и слезла с подоконника. – В том числе, и любовь к зоне комфорта. – Она присела рядом, на бежевый ковролин. – Помнишь, наши возвращения домой? Утро, темнота, и эта комната. Две кровати рядом, как в больнице. Фотообои и тишина, утренняя свежесть.


– Когда-то нас встречала мама. – Усмехнулась я. – Никогда не думала, почему она ушла?


– Не – а. – Вновь пожала плечами Санна.– У нас было прекрасное детство, Лехтонен, не о чем жалеть. Через полгода ты вернешься другим человеком. И вновь, утром, войдешь сюда, улыбнешься. Все встанет на свои места.


– О, да. – Хитро улыбнулась я. – А знаешь, что я сделаю?


– Ммм?


– Вот это! – Я схватила сестру, посадила ее на офисное кресло и покатила вниз по лестнице.


– Нет, нет, Ви – и – и – ка!– Подпрыгивая на ступеньках, кричала Санна. – Чертова кукла, клянусь финскими богами, я убью тебя, дай мне только выбраться!


– Вика. – Негромко позвал меня папа, и кресло выскользнуло из моих рук. – Пойдем, прогуляемся. Надо поговорить. – Кресло укатилось на кухню, где бабушка готовила ужин. Судя по звукам, посадка прошла удачно.


«Господи! Да что же это такое?! Вика!»


– Да, конечно. – Я схватила пальто и вытолкнула папу наружу, прежде чем гнев пострадавших настигнет меня. – Идем, идем.