Наталья Кочегарова
Длинные тени

Мальчику было скучно. Взрослые ушли в гости к соседям, а его оставили присматривать за младшим братом. Малыш сосредоточенно сопел, пыхтел, пытаясь сдвинуть с места новый, только что подаренный братьям к празднику ярко-красный самосвал, но тот был железный и слишком тяжелый для младшего, а старшего уже не интересовали такие глупости, как игра в машинки: его дело – строй-бой. В комнате за стеной громко играла музыка, раздавались взрывы смеха – там развлекались вовсю, и мальчик не выдержал: он подбежал к письменному столу, выдвинул верхний ящик и достал оттуда пистолет, что было запрещено строго-настрого. Сразу повеселев, мальчик обхватил трофейный «зауэр» обеими ладонями, вытянул руки перед собой и лихо прицелился в воображаемого фашиста. В этот момент малыш, наконец-то, сдвинул с места свой самосвал и, повизгивая от восторга, покатил его к старшему брату, но нечаянно наехал мальчику на ногу. От неожиданности руки мальчика дернулась вниз, пальцы сжались в попытке удержать оружие, и раздался выстрел. Малыш неуклюже плюхнулся на пол, уткнувшись лбом в кабину красного самосвала, с которого почему-то стала стекать краска прямо на чистый, вымытый к празднику пол…

Любовь прошла внезапно, как кончается лето в средней полосе: еще ярко светит солнце, зеленеют листья и трава, ты выходишь утром из дома в легком платье, и вдруг один порыв ветра, пронизывающего и холодного, как дыхание осени, и ты понимаешь – все, лето-то кончилось…

Я разлюбила своего мужа. Вероятно, в этом нет ничего необычного – примерно половина замужних женщин рано или поздно приходит к такому же выводу, однако многие продолжают жить прежней, семейной, жизнью и прекрасно себя чувствуют. Оказалось, что я, Варвара Алексеева, не принадлежу к числу таких хранительниц домашнего очага, хотя в свое время отчаянно билась за любовь моего избранника и ради нее практически пожертвовала собой. Ну, конечно, не жизнью, а обликом, внешним, разумеется, но это была самая настоящая жертва!

Мы познакомились с Данилой в молодежном лагере, путевку в который мне подарили родители на двадцатипятилетие. Отпраздновав тот день рождения, я мысленно зачислила себя в старые девы: подруги уже были замужем, а мое сердце было по-прежнему свободно, если не считать смутных воспоминаний о школьной влюбленности. А кроме чувства, большого и светлого, других причин для брака я тогда не находила: наше поколение придавало слишком большое значение любви, как нынешнее – сексу.

И вдруг появился он, Данила! Высокий и красивый, широкоплечий и длинноногий, как и положено кумирам «девушек в цвету», мне он показался воплощением мужской привлекательности. И не только внешней: я считала его самым умным, добрым и надежным, то есть все, что я, начитавшись романов, успела вообразить себе относительно мужчин, воплотилось для меня в нем одном – дорогом, любимом, единственном.

Однако мой внешний вид совершенно не соответствовал представлению Данилы о женской красоте: ему нравились девушки женственные, непременно с длинными волосами и фигурой, похожей на силуэт гитары. Из всей нашей смены этому идеалу больше всего соответствовала моя соседка по комнате, Валя из Тулы, у меня же, хрупкой девицы в джинсах и с мальчишеской стрижкой, шансов почти не было.

Тем не менее, благодаря соседству с тульской красавицей, мне удалось попасть в одну компанию с Данилой и его сестрой Машей, с которой мы быстро нашли общий язык на почве скрытой неприязни к моей соседке, которую между собой называли «тульским самоваром». Правда, как показало дальнейшее развитие событий, союзницей Машка оказалась ненадежной: я сразу же лишилась первоначального благорасположения сестры, как только мне удалось привлечь внимание брата. А это было не так-то просто…

Надо сказать, что женщина я, в некотором смысле, упорная, и когда вижу цель, то, как герой Стругацких, прохожу сквозь стены. Жаль только, что такая способность возникает исключительно под влиянием любви, во всех остальных жизненных ситуациях я обычная рохля – бороться за место под солнцем я так и не научилась. В прежние времена в этом не было особой необходимости, а к моменту возвращения нашей страны на путь капитализма моя личность, по-видимому, уже сформировалась окончательно – измениться в нужном для нового времени направлении мне не удалось, так что в системе рыночных отношений я всегда чувствовала себя неуютно, несмотря на экономическое образование. А может быть, как раз благодаря ему…

Но после знакомства с Данилой у меня за спиной выросли крылья любви, с помощью которых я преодолевала любые препятствия. Даже когда срок наших путевок закончился, а вместе с ним и курортный роман Данилы с моей соседкой (все прелести красавицы Валентины не смогли перевесить отсутствия московской прописки, а в Тулу на свидания не наездишься), мне удалось остаться в кругу знакомых моего возлюбленного. Дружба с Машкой против «тульского самовара» сыграла свою роль, и в Москве мы продолжали поддерживать отношения.

Больше того – довольно скоро я стала своим человеком в доме Алексеевых. Вместо избегавшей домоводства Машки, которой после окончания университета все прочили блестящую карьеру биолога, что позволяло «девочке» всячески демонстрировать презрение к домашним хлопотам, я охотно помогала маме Данилы Галине Михайловне печь пироги к праздникам. Это занятие вполне соответствовало моему имиджу бухгалтера, с которым сливался в массовом сознании советских граждан образ выпускника, а точнее, выпускницы Финансового института.

Впрочем, дело было не только в пирогах: я старалась научиться всему, что при благоприятном (в совершенно определенном смысле!) развитии наших с Данькой отношений помогло бы мне создать для моего любимого привычную атмосферу родного дома, где он с самого рождения чувствовал себя наследным принцем – ни больше, ни меньше. Конечно, в будущем его ожидал не трон, а кресло завлаба одного из почтовых ящиков загадочного Министерства среднего машиностроения, что считалось достойным продолжением династии физиков – Данила закончил МИФИ и учился в аспирантуре.

В те времена неотъемлемой частью жизни физиков была лирика, и Петр Николаевич, Данин отец, был страстным библиофилом. Я же росла абсолютно книжным ребенком, так что заслужить доверие Алексеева- старшего и получить доступ к сокровищам семейной библиотеки мне труда не составило. Таким образом, в своем стремлении завоевать сердце Данилы я руководствовалась не только извечной женской премудростью о пути через желудок, но и другим, не менее известным утверждением: скажи мне, что ты читаешь, и скажу тебе, кто ты.

Я читала любимые Данькины книги, пекла его любимые пирожки с мясом, стояла ночами в очереди за билетами в Театр на Таганке, чтобы потом с невинной улыбкой пригласить парня на «лишний» билетик; соблазняла Марию всевозможными выставками в Пушкинском музее, зная, что ее братец не останется равнодушным к изящным искусствам.

Словом, бои шли на всех фронтах, причем на кулинарном направлении наблюдался значительный успех, имевшей к тому же побочный эффект: бедра мои приобрели приятную для глаз Данилы округлость, отросшие волосы становились живыми и блестящими от употребления собственноручно приготовленной вкусной и здоровой пищи. А сама я постепенно превращалась из Варюхи-Горюхи, как дразнил меня иногда папа, в этакую Голубку-Вареньку…

Усилия мои не пропали даром, и уже следующим летом, когда встал вопрос о том, как провести отпуск, Данила пригласил меня поехать вместе с ним и его друзьями в Крым. Я согласилась с восторгом, меня не насторожил даже Машин отказ присоединиться к нашей компании, хотя к тому времени я уже прекрасно знала Машкину привычку следовать как нитка за иголкой за старшим братом. Но в тот раз она решительно заявила, что жизнь дикарей не по ней и хороша только в кино, и даже попыталась отговорить меня от поездки, пугая походами и рюкзаками, ночевками в палатке и супом в котелке, который мне придется варить на костре. Я же легкомысленно сочла это проявлением сестринской ревности (или просто Машкиной вредности) и заверила, что меня все устраивает, о чем впоследствии горько пожалела.

До этого мне приходилось несколько раз ночевать на природе, правда вместе с родителями, когда мы всей семьей отправлялись в поездки по Прибалтике на автомобиле. Но тогда палатка вместе с металлическим каркасом и колышками в специальном мешочке мирно покоилась в багажнике, там же лежали надувные матрасы и спальные мешки, так что подготовка к ночлегу занимала у папы не больше получаса. Питанием занималась мама, а мое участие сводилось к мойке посуды, да и то не в каком-нибудь ручье, а в обычной раковине, потому что на ночлег мы останавливались, в основном, в кэмпингах, где для туристов были оборудованы кухни и даже душевые.

В Крыму наш туристический десант после суточного путешествия в плацкартном вагоне поезда и двухчасового на троллейбусе высадился на трассе, а дальше мы двинули пешком вниз к морю с рюкзаками за спиной. Лагерь разбили в живописной бухточке, но это потребовало столько времени и сил, что к вечеру я просто валилась с ног от усталости, и все романтические бредни о прогулках вдоль берега и ночных заплывах вылетели из моей головы.

К тому же вода в море оказалась довольно холодной, но я все-таки выкупалась, потому что привыкший к ежедневному душу мой организм настойчиво требовал мытья. Чтобы я не простудилась, Данила заставил меня выпить в профилактических целях рюмку водки, и, несмотря на то, что я старательно закусила макаронами по-флотски, приготовленными, как и предсказывала Машка, в котелке не слишком умелыми руками подружек Данькиных приятелей, сон сморил меня практически мгновенно. Так что никаких песен под гитару, полночных разговоров у костра и прочих походных радостей мне в тот вечер вкусить не удалось.

На следующее утро, посмотрев на себя в зеркало, я пришла в ужас: волосы висели понурыми прядями, на щеке зрел подозрительный прыщ. Но особенно долго расстраиваться мне не пришлось: все, за исключением дежурного по лагерю Костика, щуплого и вертлявого парнишки, отправлялись в горы.

Мне иногда снится в страшных снах тот мой первый и последний поход. Всю дорогу вместо того, чтобы любоваться красотами и наслаждаться обществом любимого, я лихорадочно искала выход из создавшегося положения, потому что понимала: такой жизни я не вынесу, но и уехать домой не смогу – ничто на свете не могло заставить меня добровольно покинуть Даньку. Время от времени я ловила на себе его взгляд, полный, как мне казалось, брезгливой жалости, мужественно улыбалась и, собрав все силы, выпрямляла спину с болтавшимся на ней рюкзаком, не переставая бубнить про себя, что надо было слушать Машку.

Вечером, когда мы вернулись в лагерь, Костик, проскучавший весь день на хозяйственных работах, с неподдельным любопытством расспрашивал всех и каждого о том, как прошел день, и угощал нас супом из пакетов, который он сварил, не жалея воды. За ужином я вызвалась подежурить на следующий день вне очереди, сославшись на то, что вчера простудилась в результате купания, несмотря на принятые водочные меры предосторожности. Предложение прошло на «ура», и я легла спать с тайной надеждой, что мне все-таки удастся продержаться на этом дивной красоты морском берегу еще дней десять…

Утром, быстро сварив овсянку и пригласив ребят к завтраку, я метнулась в соседний поселок прикупить хоть каких-нибудь овощей, чтобы из наших круп, концентратов и консервов приготовить к вечеру что-нибудь съедобное. Вернувшись с туго набитым рюкзаком, из которого торчали пучки петрушки и кинзы, я помахала вслед уходившей команде и бросилась кипятить воду для мытья головы. К вечеру обед (он же ужин) был готов, кроме того, я успела не только вымыть голову, но и поплавать в потеплевшем море, отдохнуть и позагорать.

Стряпня моя имела успех: даже девчонки, не говоря уже о вечно испытывавших легкое чувство голода ребятах, уплетали рагу с тушенкой за обе щеки, правда, изредка сопровождали трапезу сомнительной приятности для поварихи комментариями. Но их выпады были тщетны: сердца мужчин были завоеваны мною стандартным «желудочным» способом, и после ужина, посоветовавшись с приятелями, Данька осторожно поинтересовался моим самочувствием. Подачу я приняла сразу и вернула мяч точно в корт: сама предложила остаться в лагере и подежурить еще пару дней.

Два дня пролетели незаметно, я отдохнула, подзагорела, волосы мои теперь всегда были чистыми, и по вечерам после сытного ужина Данька с видимым удовольствием и даже с некоторой гордостью помогал мне мыть посуду. А на третий день он под каким-то предлогом типа натертой пятки отказался идти в очередной поход, и сам остался в лагере. Я, разумеется, осталась вместе с любимым – а как же иначе? Тут все и случилось. Больше никто из нас ни в какие походы не ходил, и вскоре после возвращения в Москву Данила сделал мне предложение.

К моему удивлению, родители Дани восприняли известие о нашей предстоящей свадьбе с большим энтузиазмом, чем мои собственные, хотя по логике вещей все должно было быть как раз наоборот: именно мои должны были радоваться, что успешно сбывают с рук дочь, «засидевшуюся в девушках». Но не тут-то было – папа, глядя куда-то поверх моей головы, заметил: «Ты, Варька, не обижайся, но я не могу одобрить твой выбор. Даня, конечно, парень неплохой, но слишком он … декоративный, что ли…». А с мамой у меня состоялся совсем уж странный разговор.

«Варвара, мне надо серьезно поговорить с тобой!» – мамин голос звучал сурово, да и само по себе обращение ко мне полным именем не сулило ничего хорошего. Прикрыв ладонью страницу журнала с приглянувшейся мне моделью свадебного платья, я, молча, смотрела на маму, всем своим видом демонстрируя полнейшее внимание к предстоящей беседе, в глубине души надеясь, что речь не пойдет об интимных отношениях между новобрачными, и мне не придется изображать невинность «девушки из хорошей семьи».

«Ты помнишь, когда мы жили в Севастополе…» – торжественно начала свое вступление мама, но я уже не слышала ее: я всегда точно знала, что не могу этого помнить, но всегда понимала, что все-таки помню. Звон в ушах от напряжения, еле уловимый запах гари, беспомощные всхлипы и стоны столпившихся на Госпитальном спуске женщин, отчаянное молчание мужчин… И помочь ничем нельзя, и уйти невозможно – там же мальчишки, матросы-первогодки, вернувшиеся накануне из учебного плавания…

«Мам, ну сколько раз можно тебя просить?!» – я вскочила с дивана, полетел на пол модный журнал с разорванным пополам так понравившимся мне платьем: нижняя половина страницы сиротливо болталась на уцелевшей скрепке, а верхняя исчезла в моем рефлекторно сжавшемся кулаке. Придя в себя, я разжала пальцы – лицо невесты на смятом снимке выглядело старым и несчастным, хотя минуту назад оно сияло дежурной улыбкой на глянцевой бумаге…

«Ну, хорошо, хорошо, успокойся! – настойчиво продолжала мама, решив во что бы то ни стало, закончить наш серьезный разговор. – Я только хотела сказать, что, когда ты была маленькой, мы с папой купили тебе котенка. И ты так его любила, что не выпускала из рук, все время играла с ним, тискала и даже целовала. Бедное животное пыталось прятаться от твоих ласк под кроватью, но ты и там находила и доставала его. В конце концов, котенок умер. От твоей безмерной любви. И я прошу тебя учесть этот печальный опыт в вашей с Даней семейной жизни!».

Мамин рассказ произвел на меня впечатление. На какое-то мгновение я расслабилась, и у меня даже мелькнула предательская мысль: «А не отложить ли нашу свадьбу?» Так мне стало жаль бедного Даньку, который мог не вынести бремени моей любви! Но мгновение, как ему и положено, промелькнуло, кануло в лету, а я, устыдившись своей минутной слабости, вернулась к проблеме свадебного платья: из чего бы можно было сотворить аналог журнального варианта?

Как показало дальнейшее развитие событий, мамины опасения оказались напрасными: быть может, кто другой и спасовал бы перед моим не знавшим меры чувством, но только не Даня! Он был до такой степени закален чадолюбием родителей и обожанием младшей сестры, что, казалось, даже не замечал излишков проявления моей страстной привязанности. Более того, восхищение умом, красотой, силой и прочими достоинствами мужа воспринималось им как должное, и абсолютно так же воспринимались все мои усилия по созданию для него, любимого, обстановки домашнего комфорта, не уступавшей уюту Данькиного отчего дома.

Стремлением достичь совершенства в домоводстве дело не ограничивалось: в постели я старалась ничуть не меньше! Даня этому не препятствовал, более того, такое распределение ролей воспринимал с видимым удовольствием, и по прошествии некоторого времени я с радостью отметила, что другие представительницы женского пола нашего возраста и круга все меньше и меньше интересуют моего мужа. Было отчего ликовать!

Единственной неразрешимой проблемой в нашей вполне счастливой семейной жизни было мое желание поскорее родить ребенка, на что Данька категорически не соглашался. Поскольку он даже представить себе не мог, что эта самая счастливая семейная жизнь может измениться таким образом, что мою безмерную любовь ему, Дане, придется делить с кем-то еще, с каким-то неизвестного пола младенцем! В качестве незыблемого аргумента мужа выступала необходимость сначала защитить диссертацию, а то пойдут пеленки, распашонки, где уж тогда наукой заниматься! Я же не находила в себе сил ослушаться моего обожаемого повелителя…

Так бы мы с Даней, наверное, и жили, если бы не грянула перестройка. Вернее, началось-то все с гласности, когда лет пять подряд всему советскому народу рассказывали о том, как ужасно мы жили при социализме, и как замечательно могли бы жить в капиталистическом обществе, если бы не выпендривались со своим равенством. Мне-то как раз казалось, что ничего плохого в этом равенстве, не было, и капитализм с платным здравоохранением и образованием меня не особенно привлекал – а вдруг денег не хватит?

Да и не только в деньгах дело: я всегда была совершенно уверена в том, что платное образование пагубно для страны. Мало того, что по-настоящему талантливые дети могут просто не попасть в число абитуриентов, а платных бездарей никто не выгонит – кому охота терять доход, так еще и те, кто нормально учился за деньги, вряд ли пойдут работать по специальности. В семьях, где есть немалые средства на образование, зачастую у молодых людей отсутствует мотивация к труду: действительно, зачем работать, если деньги перепадают от родителей?

А ведь «кадры решают все», так что думать о будущем той же медицины в родной стране становилось страшновато: ведь лечить за деньги вскоре станут те, кто учился за деньги, и тогда никому мало не покажется! И потом, я всегда думала, что больницы и клиники существуют для того, чтобы лечить людей, институты и школы – для того, чтобы учить детей, а для того, чтобы прибыль получать, имеются совершенно другие предприятия, причем в большом количестве.

Но озвучивать свои крамольные мысли в компании мужа и его друзей я не решалась, молча слушала их разговоры «об умном» и, как положено примерной жене, выражала лишь восхищение и одобрение. Хотя радоваться было нечему: бесконечные разговоры о судьбе страны, ночные бдения у телевизора и дневное прочтение прессы отнимали у Даньки много сил и времени, так что защита диссертации все откладывалась, а вместе с ней рождение ребенка…

События августа девяносто первого Даня и его друзья встретили с ликованием, хотя в решающую ночь на баррикады к Белому дому никто из них не пошел, кроме того самого Костика, с которым мы когда-то отдыхали в Крыму. Но Костя всегда отличался авантюризмом, а Даня не мог рисковать здоровьем мамы – в тот вечер Галина Михайловна примчалась к нам на такси, чтобы собственноручно удержать сына от опрометчивого шага. Хотя и без ее вмешательства я не отпустила бы своего драгоценного под пули темной ночью, а уж когда мы со свекровью выступили единым фронтом, у Данилы не осталось никаких шансов поучаствовать в защите демократии.

Однако на следующий день, когда стало ясно, что так называемый путч провалился, вся их компания дружно свалила с работы на митинг у Белого дома. Последовавшее за этими событиями ликование длилось еще довольно долго, по крайней мере, до тех пор, пока «младореформаторы» не приступили к «шоковой терапии». Новая, капиталистическая, жизнь очень скоро вызвала горькое разочарование у Даньки и его друзей. Как я поняла, все они, отвергая «социалистическую уравниловку», считали, что именно они, такие умные и просвещенные, станут сливками общества, именно их дома будут сиять богатством и огнями, а всех прочих недостойных ожидает участь бедняков, ну, так им и надо…

Но оказалось, что синхрофазотрон приватизировать затруднительно, гранты добывать надо уметь, а государственная зарплата ученого-физика под напором рыночной экономики российского разлива стремительно уменьшалась. Такие способы пополнения семейного бюджета, как извоз с риском получить по башке бейсбольной битой и лишиться не только денег, но и отцовского транспортного средства, или торговля трусами в Лужниках, Даня не рассматривал даже в виде гипотетических возможностей. Но, честно говоря, я и сама никогда не предложила бы мужу заняться чем-нибудь подобным.

Неожиданно на возникшем среди прочих рынке труда оказалась востребована моя специальность – страхование, хотя в свое время меня с большим трудом уговорили пойти на эту кафедру нашего Финансового института. В советское время страховка бюджетных предприятий была формальностью, реальный смысл имело, в основном, страхование личного имущества граждан или же госсобственности за рубежом, чем занимался «Ингосстрах». А вот когда для новых частных собственников всех мастей стала вполне ощутимой угроза потери имущества, добытого правдами и неправдами в тотальной приватизации, в России начали открывать свои представительства зарубежные страховые компании, в одну из которых мне удалось устроиться на работу.

Моя зарплата позволяла нашей чете (а мы с Даней по-прежнему оставались четой, ведь семьей по правилам русского может называться только пара с детьми, которых у нас не было: к Даниной незаконченной диссертации прибавился мой страх лишиться работы) вести вполне безбедную жизнь. И даже больше: вскоре мы стали обладателями «роскоши» – я купила машину! Белоснежную «девятку»! Почему-то белые тогда были дешевле… Правда, свою ослепительную девственность она быстро утратила в моих неумелых руках, но Данька-то вообще не верил, что я смогу водить. Зато, когда я освоила это нелегкое дело, к обязанностям примерной жены добавилась функция личного водителя моего горячо любимого мужа. Но мне все было нипочем – я продолжала упиваться своей любовью!

Иногда мне кажется, что первую, незаметную, но, вполне возможно, оказавшуюся смертельной рану она, моя любовь, получила при расстреле Белого дома в девяносто третьем – именно тогда я впервые усомнилась: так ли уж умен мой Даня? Я никак не могла поверить в то, что стрелять из пушек по парламенту демократической (!) страны – это правильно, это так и надо! А Данька, несмотря на все свое недовольство новым рыночным укладом жизни, при котором пироги должны были стать пышнее, а для большинства населения превратились в черствые сухари, поддержал президента.

Почему?! Почему нельзя было начать приватизацию с прачечных, ресторанов и автосервисов? Почему непременно надо было драть на части добывающую и металлургическую промышленность, крушить так называемые естественные монополии, разваливая при этом страну? Ведь только чудом Россию не раскатали по бревнышкам, как избушку лесника! Старый в последний момент успел перехватить газовый кран Союза и создал «наш дом – Газпром». Понятно, что себя не обидел, но и государству досталось: было из чего платить пенсии и пособия, чтобы граждане, не сумевшие освоить новые правила жизни, с голоду не померли… Страна устояла.

Но Даня всего этого как будто не видел и по-прежнему ждал чудес от «реформаторов», помощи «просвещенного Запада» («Заграница нам поможет!», как говаривал Остап Бендер) и скорого процветания нашей страны, катившейся в пропасть по вновь налаженным капиталистическим рельсам. И в этом состоянии ожидания моего мужа совершенно не смущал тот факт, что деньги зарабатывала жена, то есть я, но меня такое положение вещей решительно не устраивало! Никак не вписывалось оно в ту правильную и ясную картину идеальной семейной жизни, которую я много лет рисовала в собственном сознании самыми радужными красками, не отступая в главном от основной модели: мужчина в поте лица добывает хлеб насущный, а женщина рожает детей. И картина постепенно начала терять цвета радуги…

Даня же стал проявлять ко мне все больше мужского внимания, словно почувствовав неладное, а может быть, правы оказались новомодные психологи – добившаяся успеха деловая женщина становится более привлекательным сексуальным объектом, чем обычная домохозяйка. Во всяком случае, теперь именно муж был инициатором нашей близости, которая для меня превратилась в супружескую обязанность. Более того, подсознательно я старалась избегать ее, потому что Данька наконец-то решил, что тянуть с рождением ребенка больше нельзя: еще бы, на моем горизонте замаячил сороковник! А я даже в самом страшном сне не могла себе представить, что окажусь с двумя детьми (одним грудным и одним сорокалетним) на руках, не имея других средств существования, кроме Данькиной мизерной зарплаты…

В надежде ослабить любовный пыл мужа я похудела, остригла волосы, которые когда-то так холила и лелеяла, снова стала носить брюки и даже джинсы, казалось бы, навсегда изгнанные из моего гардероба, но все мои усилия были тщетны – Данька продолжал меня любить. Моя любовь гасла с каждым днем, а его чувство непостижимым образом только крепло, и однажды я с ужасом поняла, что любовь Дани, ради которой в юности я пожертвовала собой, начала меня тяготить.

Первое, что я сделала, – попыталась укрыться в отчем доме, но родители единодушно приняли сторону мужа, заявив, что брак – это не только любовь, но и определенные взаимные обязательства, что нельзя вот так просто сбросить со счетов почти пятнадцать лет совместной жизни. «Ты вспомни, как ты добивалась Даниной любви! Вот, теперь ты ее получила: он любит тебя так же, как ты его любила раньше!» – в один голос восклицали мама и папа, ссылаясь на сказку французского летчика, которую по очереди читали мне в детстве. Пришлось вернуться к семейному очагу.

Но, в отличие от Даньки, я не обладала стойким иммунитетом к чужой любви – я просто не могла принимать ее, не испытывая ответного чувства! И я попробовала уговорить мужа на то, чтобы какое-то время пожить врозь, не доводя наши отношения до окончательного разрыва. Но из моей затеи ничего не вышло: разговор наш закончился обыкновенным скандалом – хлопнув дверью, я, сломя голову, понеслась вниз по лестнице, а когда выскочила на улицу, из открытого окна нашей квартиры раздался страшный грохот. Это рухнула люстра, на которой мой двухметровый муж в отчаянии пытался повеситься.

Скорее всего, то была провокация – все-таки Данькино техническое образование давало возможность подсознательно прикинуть распределение нагрузки на несчастный осветительный прибор, сделанный еще в ГДР, но я испугалась по-настоящему и снова вернулась. Какое-то время мы продолжали жить вместе, старательно делая вид, что все у нас хорошо, но я отчетливо понимала, что долго так не протяну. По ночам мне все чаще стал являться призрак замученного котенка, и я сбежала.

Говорят, что в город детства нельзя возвращаться на белом коне ясным полднем по главной улице – я на своей видавшей виды «девятке» въехала в Энск под вечер со стороны кладбища. Кладбище в нашем городе открыто до четырех, поэтому мне пришлось отложить посещение последнего приюта моих бабушек и дедушек, а также тетки, в доме которой, доставшемся мне по наследству, я собиралась укрыться от обломков моей рухнувшей семейной жизни и подумать, как же мне все-таки жить дальше.

Дом этот когда-то принадлежал семье моего отца, именно туда привел он свою молодую жену, мою маму, и туда, в этот дом, принесли меня из роддома. Но мне не было и года, когда отец получил назначение на Черноморский флот, и мы с мамой уехали к нему в Севастополь. С тех пор мы приезжали к бабушке с дедушкой только в отпуск, а после их смерти тетка, младшая папина сестра, как-то умудрилась оформить дом на себя. К тому времени отец уже получил квартиру в Москве, и моя тетушка считала, что это дает ей все основания для такого шага, который, возможно, позволит, наконец-то, устроить ее личную жизнь – выйти замуж! Еще бы, такое приданное!

Отец тогда с ней крепко поссорился, деньгами помогать перестал, и с тех пор общаться мы с тетей Валей стали реже. Но когда папу перевели на Тихоокеанский флот, а мама не соглашалась (после цунами на Дальнем Востоке), чтобы я ехала с ними, родители оставили меня у другой моей бабушки, маминой мамы, хотя та жила в маленькой однокомнатной квартирке деревянного двухэтажного дома на окраине города. Из удобств только печка, вода в колонке на улице, сортир – во дворе. Правда, школа была рядом.

А к тетке я частенько заходила в гости и, поскольку училась уже в седьмом классе (то есть была достаточно взрослой, по мнению всю жизнь невестившейся в ожидании принца тетушки), каждый раз мы обсуждали кого-нибудь из ее женихов, ни один их которых так и не стал мужем. Впрочем, теперь, с высоты своего нынешнего возраста, я не могу осуждать тетю Валю: ей тогда исполнилось только тридцать, по нынешним понятиям – девчонка…

Время шло, и шансы на замужество моей тетки стали абсолютно призрачными: Энск – городок небольшой, количество потенциальных женихов с течением времени сокращалось стремительно. Но вот началась перестройка, недвижимость стала набирать цену быстрыми темпами, и тетушка в отчаянной надежде поправить свое финансовое положение и вскочить в последний вагон уходящего поезда продала половину дома. Папа после этого практически перестал разговаривать со своей «безумной», как он выражался, сестрой, но ее поначалу это не очень огорчало – было не до того: на горизонте появился долгожданный принц.

К тому времени я уже давно перестала вникать в тетушкины личные дела, да и виделись мы не чаще одного, двух раз в год, так что сведения о последнем ее увлечении у меня были довольно скудные. Портрет будущего родственника вырисовывался примерно следующий: высокий, с усами, немного моложе тети, конечно, разведен, имел свой бизнес, но разорился из-за недобросовестных партнеров, вынужден был уехать из родного города, теперь решил начать новую жизнь в Энске. Я не горела желанием познакомиться, но приехать в гости обещала, как только тетя закончит ремонт, который она хотела сделать перед свадьбой в оставшейся половине дома.

Однако вместо свадьбы пришлось ехать на похороны: «жених», не дожидаясь завершения ремонта, исчез вместе с тетиными деньгами, вырученными за проданную половину дома, и бедная женщина тихо скончалась от сердечной недостаточности, как посчитали врачи, а на самом деле от разбитого сердца. Меня не покидало чувство вины, да и не только меня: отец как-то сразу все простил непутевой младшей сестре и корил себя за то, что недосмотрел за Валюшкой, хотя той было уже за пятьдесят. Дом, точнее, оставшуюся его половину, тетя Валя завещала мне. Именно туда я и направлялась.

Миновав «красную» школу (так ее называли в городе из-за цвета стен, возведенных еще до революции из красного кирпича), в которой когда-то училась, я медленно ехала вдоль Октябрьского переулка, осторожно объезжая выбоины на давно не менявшемся асфальте, как вдруг нога моя сама собой нажала на тормоз. Мотор заглох, и машина встала, как вкопанная, прямо напротив дома, в котором когда-то жила семья Лариски Винокуровой, моей лучшей школьной подружки.

Однако с тех пор, как я последний раз была у нее в гостях, дом преобразился до неузнаваемости: вместо скромного кирпичного «домика-крошечки в три окошечка» за узорчатой чугунной решеткой, сменившей затрапезный штакетник, возвышалось шале, прямо как в предгорье швейцарских Альп. Во всяком случае, пейзаж с очень похожим домом украшал стену кабинета моего свекра, который когда-то бывал в Швейцарии, а точнее, в Церне – центре ядерных исследований Европы, как говорится, по делам службы, чем Данька очень гордился.

Недолго думая, я вышла из машины и позвонила в медный колокольчик у ворот. Раздался звонкий собачий лай, минуту спустя на крыльце появилась девушка и с криком: «Варька!» бросилась открывать калитку. Пока она возилась с замком, я с трудом, но все-таки узнала в ней младшую сестренку Ларисы, Аллочку, которую мы когда-то вместе забирали из детского сада по вечерам – это была Ларискина обязанность, а я, как лучшая подруга, ей помогала. Как давно это было!

Теперь передо мной стояла невысокая симпатичная кудрявая толстушка в ковбойке навыпуск и укороченных джинсах, маленькие крепкие ступни ее утопали в аккуратно подстриженной траве практически английского газона, и от этого Алла казалась еще меньше ростом. А в глазах ее светилась такая радость, что я даже покраснела: негоже забывать друзей детства – со временем они становятся почти что родственниками!

Не успела я войти во двор, как Алла практически повисла у меня на шее и горячо зашептала прямо в ухо: «Как хорошо, что ты приехала, Варя! Как хорошо!» Потом она подхватила соскользнувший с моего плеча рюкзак и, крепко взяв за руку, как когда-то в детстве, потянула меня в дом. Я же только успевала изумленно оглядываться по сторонам – посмотреть было на что: просторная терраса, незаметная с улицы, распахнула в сад свои огромные окна, а на второй этаж «шале» вела добротная деревянная лестница с перилами. В приоткрытую дверь была видна часть гостиной, занимавшей, по-видимому, всю площадь старой кирпичной постройки, где раньше размещались целых три комнаты, в которых и проживала семья Винокуровых.

От такого размаха просто дух захватывало, и дурацкий вопрос вырвался сам собой: «Алка, откуда такие хоромы? Вы что, все-таки нашли клад?» Клад мы в детстве искали вместе с Лариской: среди ребятни ходили упорные слухи, что в доме Винокуровых до революции жила вдова богатого купчины, и что сама она уехала за границу, а часть сокровищ спрятала в бывшем амбаре, да так и не смогла вернуться за ними. Но найти нам, конечно, ничего не удалось, а когда старший брат Ларисы, Олег, купил мотоцикл, поиски клада нам пришлось прекратить, потому что на двери нашей «сокровищницы» появился настоящий амбарный замок…

«Что ты, какой там клад! – рассмеялась Алла. – Это все папа… Да ты садись, рассказывай, как живешь, какими судьбами объявилась в нашем городе? Сто лет от тебя ни слуху, ни духу, а тут вдруг приехала!». Она внимательно посмотрела на меня, потом опустила взгляд на мои брюки-галифе (которые я приобрела в тайной надежде, что Данькино эстетическое чувство такой моей лихости не вынесет, но и это не помогло) и с удивлением покачала головой: «Ох, Варька, ты совсем не изменилась! Даже не верится, что столько лет прошло…»

Да, лет прошло немало, практически четверть века минула со времен нашего детства, и для любого человека это срок. А тем более для нашего поколения: мы были уже взрослыми сложившимися людьми, когда вдруг жизнь начала меняться стремительно, и далеко не все сумели приспособиться к этим переменам. Впрочем, «не все» – это очень мягко сказано, на самом деле, сумели единицы, еще кому-то просто повезло, как мне с работой, а остальные…

Про Ларису я знала, что ее муж Павел еще в советское время получил назначение в Германию, и жили они в городе с длиннющим названием Карл-Маркс-Штадт. Поначалу мы с Лариской переписывались, но потом постепенно переписка наша заглохла, а теперь уже и города такого нет. Последней новостью из жизни Ларисы было известие о рождении у них с Пашей второго сына, да и это я узнала еще от тети Вали. Про то, как живет Алла, я вообще ничего не знала – до нынешнего дня она оставалась в моей памяти первоклашкой с белым капроновым бантом, который Лариска с трудом пристраивала на непослушные кудри младшей сестры. И вот, пожалуйста, – передо мной «маленькая хозяйка большого дома».

Пока Алла ставила чайник и накрывала на стол, я успела оглядеться по сторонам и пришла к выводу, что в этом новом большом доме маленькая хозяйка живет одна. Вопрос: «Как родители?», вертевшийся у меня на языке, я так и не задала, опасаясь ответа, да и свои неприятности с Данькой не собиралась выкладывать, что называется, прямо с порога: раз уж я «в бегах», стоило попробовать на первых порах соблюдать конспирацию. Зато я честно рассказала о тетином наследстве и о том, что я решила провести свой отпуск в родном городе.

Аллочка в ответ на мою «декларацию о намерениях» снова повторила фразу, которой встретила меня: «Варька! Ты не представляешь, как я рада, что ты приехала! И, знаешь, что? Оставайся у меня ночевать! Что ты будешь делать там, в опустевшем доме, на ночь глядя? А тут, сама видишь, места теперь полно, на втором этаже есть гостевая комната, так что тебе будет удобно! А мне… Мне так надо поговорить с тобой! Именно с тобой!» И я, конечно же, согласилась.

Да и как было не принять приглашение, когда я смотрела в глаза сидевшей напротив молодой женщины, а видела перед собой охваченного непонятным беспокойством ребенка, который нуждается если не в помощи, то, по крайней мере, в участии взрослого человека. И вдруг возникло странное чувство, как будто это не сестра моей подруги, а моя собственная младшая сестра, просто мы не виделись много лет, но ощущение упругой маленькой ладошки, которую я сжимаю в руке, оставалось со мной все это время… И я поняла, что пора задавать вопросы.

«О чем ты хотела поговорить? И почему именно со мной? Мы же так давно не виделись! Как там Лариска поживает? Как Олег? И как …, – тут я запнулась, но все-таки произнесла роковой вопрос, – что с родителями?»

Алла поставила на стол чашку, так и не сделав ни глотка, и стала в задумчивости накручивать на палец длинную прядь и без того вьющихся волос, словно не знала, с чего начать свой рассказ. В тот момент ее лицо своей отрешенностью напомнило мне лик средневековой Мадонны, каким его изображали старые мастера, но буквально через миг передо мной снова сидела прежняя Аллочка, милая и кроткая, но настроенная решительно и серьезно.

– Знаешь, Варь, раз уж ты остаешься ночевать, загони-ка ты машину во двор, а я пока соображу что-нибудь на ужин, за ним и расскажу тебе все по порядку. Разговор будет долгим.

– Как скажешь!

Машину я поставила под окнами террасы, так что с улицы ее даже не было видно, и, перед тем, как вернуться в дом, внимательно огляделась по сторонам. На том же месте, что и раньше, стояла собачья будка, в которой при появлении моей «девятки» поспешно скрылась поджарая овчарка. Сад тоже показался мне прежним, только деревья постарели. Но в целом участок выглядел довольно ухоженным, вряд ли Аллочка одна могла навести такой порядок – неужели Олег заботится об отчем доме? Странно, раньше он никогда не проявлял стремления к подобным занятиям – с трудом удавалось заставить его расчистить дорожку к крыльцу в снежную зиму. Впрочем, с возрастом все люди меняются, или, по крайней мере, большинство из них.

Тут из будки, словно бдительный охранник, дежурно гавкнул пес, и я послушно вернулась в дом. Когда я вошла на террасу, Алла открывала бутылку вина, а на столе уже красовался салат, из кухни доносился запах жареного мяса – в общем, развернулся прием на широкую ногу, как всегда бывало у Винокуровых. Родители моей подружки, Вадим Петрович и Анна Сергеевна, были людьми общительными и гостей принимать умели, несмотря на довольно скромный достаток. Анна Сергеевна преподавала немецкий язык в нашей школе, а Владислав Петрович работал в районной прокуратуре, но в советское время профессия юриста далеко не всегда являлась залогом богатства, а уж на учительскую зарплату и тогда нельзя было разгуляться, особенно с тремя детьми.

Младшая из них сохранила семейную традицию и в новые времена – одного взгляда на стол было достаточно, чтобы в этом убедиться. Но мне, как ни странно, несмотря на тяжелый день, есть совершенно не хотелось, и, выпив, как положено, за встречу, я вопросительно посмотрела на Аллу, ожидая обещанного рассказа. А она вдруг встала из-за стола, подошла к открытому окну и, глядя в сад, бухнула: «Маму сбила машина, насмерть, прямо у папы на глазах, и вскоре он умер». Потом закрыла окно, обернулась, смахнула слезы, снова села за стол и сказала: «А теперь я расскажу тебе все по порядку…».

Рассказ Аллы.

В нашей семье перестройка изменила все. Лариса и Павел после падения берлинской стены решили остаться в Германии. Армию выводили в спешном порядке, практически в чистое поле – в России ни кола, ни двора, ни достойной зарплаты. С двумя детьми после вполне комфортной жизни в гарнизонном городке такие перспективы Лариску не устраивали, и она уговорила Пашу остаться. Сейчас они живут в Берлине, Павел работает таксистом, и его мама живет с ними. Петька с Тимохой под присмотром бабушки, Лариса со своим незаконченным автодорожным благодаря маминым урокам немецкого устроилась переводчицей в дочернюю фирму «Опеля», в общем, там все нормально.

Еще круче поменялась жизнь здесь у нас, в Энске. Ты, наверное, заметила, когда въезжала в город, что на бывших совхозных полях в районе кладбища вырос целый поселок из кирпичных «замков»? Так вот, отец вместе с Олегом создал юридическую контору, которая проводила все сделки по этому строительству, да и много чем еще занималась. У отца – связи и опыт, у Олега – доступ к информации, в общем, дело пошло. Появились деньги, как видишь, перестроили дом, все удобства, второй этаж, гараж в цоколе – короче говоря, раньше нам и не снилась такая жизнь.

Мама ушла на пенсию, я, конечно, продолжала работать, но уже так просто, чтобы форму не терять, зарплату тратила что называется, на шпильки и шляпки. Пару лет проболталась в Москве – был в моей жизни такой период, бурный роман, который закончился так же, как обыкновенно заканчиваются все бурные романы. Пришлось вернуться домой, и не успела я, как говориться, осушить слезы и утереть сопли, как начались у нас серьезные неприятности.

Не буду утомлять тебя деталями юридического бизнеса – разборки на этой почве закончились тем, что в отца стреляли. Ранение было пустяковое, но случился инсульт, после которого папа так и не смог до конца восстановиться. От дел отец, конечно же, отошел, и все легло на плечи Олега. Он сумел перевести контору в Москву: там, разумеется, конкуренция выше, доходы гораздо ниже, но зато спокойнее – если, конечно, не зарываться. Там, в Москве, он наконец-то женился.

А я осталась с родителями, устроилась на работу в нашу «красную» школу, чтобы быть под рукой у мамы – папа большую часть времени проводил в инвалидном кресле и нуждался в уходе. Но постепенно мы сумели приспособиться к новому образу жизни, и я стала надеяться, что папа все-таки сможет подняться на ноги: он стал делать гимнастику, начал снова читать газеты – словом, интерес к жизни стал возвращаться.

И вот тогда мы взяли щенка овчарки. Ты, наверное, помнишь, что наш отец всегда любил собак. Раньше он выбирал охотничьих: вы с Лариской любили воображать, прогуливаясь с Муратом на поводке, – две «дамы» и спаниель! Но жизнь изменилась, и пришлось завести сторожевую собаку. Так у нас появился Дик, громадный черный ротвейлер. Это был настоящий четвероногий охранник, честный и неподкупный. Его застрелили тогда же, когда ранили папу. Ну вот, чтобы папу как-то развлечь, мы с мамой купили Рекса.

Щенок был достаточно взрослый и, к сожалению, оказался довольно бестолковым, что для немецкой овчарки большая редкость. Серьезно заниматься с ним было некому, и слушался он плохо. Однажды – это было в начале марта – Рекс каким-то образом сорвался с привязи и выбежал на улицу. Мама, едва успев накинуть шубу, бросилась за ним, опасаясь, что глупый пес попадет под машину. А в результате сама оказалась под колесами – была гололедица, затормозить водитель не успел. Во всяком случае, так посчитала милиция, потому что его самого так и не нашли.

Дело закрыли как несчастный случай, поскольку следы тормозного пути свидетельствовали о том, что мама выбежала на проезжую часть прямо перед машиной, и ничего уже невозможно было сделать, чтобы избежать столкновения. Конечно, водитель не имел права покидать место аварии, но никто его особенно не разыскивал за неоказание помощи пострадавшей, потому что, по словам медиков, мама умерла мгновенно, ударившись виском о валявшийся у дороги огромный кусок льда…

А я в то время, когда это случилось, ничего не подозревая, вела урок в классе на втором этаже и, только услышав сирену «скорой помощи», подошла к окну – дом-то наш рядом, подумала, вдруг опять что-нибудь с папой. Как выскочила на улицу – не помню, помню – увидела маму, кровь на ее «чернобурке» – знаешь, она всю жизнь мечтала о такой шубе, и отец купил ей, как только у него появилась такая возможность – и сама чуть не потеряла сознание.

Когда пришла в себя, бросилась в дом, к отцу, а он там, как обычно, сидит в кресле у окна, лицо покраснело, только треугольник вокруг рта совершенно бледный. Я – за врачом, благо скорая рядом, тот сразу сделал отцу укол и сказал, что надо срочно в больницу. Потом, когда папу уже положили на носилки, я наклонилась к нему, чтобы поцеловать, а он прошептал что-то, как мне показалось, какое-то имя, но я не смогла разобрать, расслышала только конец фразы: «… он! Это он убил ее…» Больше я отца живым не видела.

Я, конечно, рассказала обо всем Олегу, и он пытался добиться расследования: все-таки отец столько лет проработал в прокуратуре. Но в милиции все были уверены, что это просто несчастный случай, потому что ничего общего с тем предыдущим покушением на папу, когда он был ранен, не обнаружили…

Алла умолкла, молчала и я. По сравнению с только что услышанным наши с Данькой семейные неурядицы показались мне детсадовскими разборками в песочнице, было только не очень понятно, что Аллочка имела в виду, когда говорила, как она рада моему приезду: чем я-то могла помочь ей в такой ситуации? Наверняка здесь, в Энске, у нее есть гораздо более близкие подруги, да и друзья тоже должны быть – несмотря на все несчастья, свалившиеся на ее голову, Алла не производила впечатления женщины, обделенной мужским вниманием. Поэтому, выразив положенные соболезнования, я осторожно поинтересовалась, чем могу помочь?

Алла коротко взглянула на меня, повертела в руках бокал, потом сделала приличный глоток вина и сказала: «Мне кажется, ты могла бы узнать, кто сбил маму. И, пожалуйста, не отказывайся, Варька! Ты же сама сказала, что ты хочешь провести здесь отпуск. Твои родители родом из этого города, да ты и сама жила здесь, у тебя масса знакомых всех возрастов, и потом, самое главное – у тебя же дар!».

Так я и знала! Это Лариска вбила в голову младшей сестре свои бредни насчет моей необыкновенной интуиции! Когда-то давно, еще в студенческие годы Лариса проводила у нас, в Москве, зимние каникулы. Мама достала нам билеты в «Современник», а моя однокурсница, у которой бабушка работала билетершей – контрамарки в Театр Сатиры, и мы со всем пылом юности восторгались Андреем Мироновым, ночь не спали после спектакля «Валентин и Валентина», где в то время блистала Марина Неелова. Днем мы ездили кататься на лыжах в Серебряный Бор, а вечерами нас манил центр города, освещенные улицы, большие магазины. А сколько было разговоров! Сейчас даже и представить себе трудно, о чем можно разговаривать ночь напролет? Тогда в этом не было ничего особенного: жизнь, любовь и работа – все это было впереди, в светлом и прекрасном, как нам казалось в двадцать лет, будущем!

Каникулы подходили к концу, когда однажды под утро мне приснился странный сон: как будто прихожу я к Винокуровым, Ларискина мама открывает мне дверь, и вдруг лицо Анны Сергеевны стремительно краснеет, и она падает навзничь! Все это я видела так ясно, словно наяву, и от этого было очень страшно. Недолго думая, я разбудила Лариску и стала рассказывать, что мне приснилось, но, похоже, мой вид оказался красноречивее пересказа, потому что подружка моя, не дослушав, быстренько начала собираться домой. А вечером она позвонила из Энска и сказала, что вернулась очень вовремя: у Анны Сергеевны случился гипертонический криз, а дома никого – Вадим Петрович уехал в командировку, Олег проводил каникулы на Алтае, а младшая, Аллочка, была в школе. Лариска вызвала скорую, и все обошлось, потому что вообще-то ее мама была очень здоровой женщиной, несмотря на то, что на войне прошла, как говорится, огонь и воду – служила переводчицей во фронтовой разведке. И что стало причиной такого скачка давления, мы так никогда и не узнали…

С тех пор Лариса не раз приставала ко мне с расспросами о снах и предчувствиях, пока однажды не стала невольной свидетельницей очередной моей перепалки с мамой на тему «севастопольских рассказов», которых я терпеть не могла. При одном только упоминании о Севастополе у меня на мгновение останавливалось сердце, начинала кружиться голова, и потом я с трудом могла разобрать слова сквозь стук в ушах. Правда, все это быстро проходило, но ощущение оставалось тягостное, поэтому, когда в тот раз мама только успела произнести: «Когда мы жили в Севастополе…», в ответ я взорвалась упреками: «Как ты могла?! Как ты могла тащить с собой на Госпитальный спуск годовалого ребенка? В эту толпу, изнемогавшую от горя и отчаяния! Зачем ты вообще пошла на берег? Ведь папа был в море в тот день!»

«Варвара, сейчас же прекрати истерику! – в голосе мамы, до этого такой спокойной, неожиданно громыхнуло железо. – А что я должна была делать? Сидеть дома, чай пить? Или петь тебе колыбельную? Там люди погибали, и пусть мы ничем не могли им помочь, но мы хотя бы были рядом, сострадали и молились о спасении!»

Ничего не понимавшая Лариса только смотрела на нас недоумевающим взглядом – в те годы трагическая гибель линкора «Новороссийск» в бухте Севастополя для большинства населения страны оставалась тайной. Впрочем, никто, кроме тех, кто были свидетелями или участниками тех страшных событий, особенно и не старался эту тайну раскрыть – так мне тогда казалось. Лариске я, конечно, рассказала про взрыв трофейного линкора, про гибель шестисот матросов, вернувшихся из учебного плавания, и тех, кто пытался их спасти, а также про официальную версию о том, что корабль подорвался на мине. Обо всем остальном, что знала, я умолчала: все-таки, я дочь офицера.

Но и того, что я рассказала, оказалось достаточно, чтобы подружка окончательно уверовала в мою необыкновенную способность предчувствовать несчастье. Лариска простодушно объяснила эту свою уверенность тем, что в младенческом возрасте я оказалась в эпицентре людского горя, и потому теперь способна почувствовать его приближение. А когда я попыталась ее разубедить и сказала, что тогда, по ее логике, все маленькие дети, пережившие войну, должны обладать такими способностями, Лариска возразила: «Варька, ну как ты не понимаешь, что в войну страдания были везде! А тогда, в Севастополе, кругом был мир, а там, на этом Госпитальном спуске, была черная дыра горя!» В общем, я поняла, что спорить с ней безполезно, и вопрос о моей «сверхчувствительности» так и остался открытым.

Точку в нашем споре Лариса поставила для себя лет десять спустя, уже после Чернобыля. В тот год они с Павлом хотели поехать на майские праздники в Киев, но отпуск мужу не дали, и тогда Лариска решила взять с собой младшую сестру – билеты были куплены, и номер в гостинице заказан. И вот накануне праздников она приехала в Энск, чтобы вместе с Аллочкой отправиться в Киев, а я как раз гостила у бабушки Лены – у меня накопились неделя отгулов. Да и мама настояла на той поездке в Энск, потому что Даня в то время был в командировке, и я маялась от тоски по мужу, тогда еще горячо любимому.

Про аварию на атомной станции я в то время уже знала – отец слушал «голоса», как он выражался, «по работе», и так же, «по работе» отца, я примерно представляла себе, что такое авария на ядерном реакторе. Папин друг служил на атомной подлодке, и он как-то рассказывал про течь первого контура охлаждения реактора, из-за чего лодка не могла всплыть после погружения. И весь экипаж бы погиб, если бы не старпом, который вошел в реактор, каким-то чудом сумел восстановить систему охлаждения, и двигатель заработал. Героя едва успели доставить живым до берега, но спасти не смогли – медицина оказалась бессильна перед лучевой болезнью, зато все остальные члены экипажа остались жить, наверное, долго и счастливо. Эта история поразила мое воображение, и я вспоминала о ней всегда, когда речь заходила об атомных реакторах.

Узнав о том, что Лариса собирается поехать в Киев, да еще взять с собой младшую сестру, я стала отговаривать подругу со всей настойчивостью, на которую была способна. Но официальных сообщений о радиационной опасности не было, только слухи, которым в ясный весенний день верить совершенно не хотелось. И тогда я пустила в ход тяжелую артилерию: сказала Лариске, что предчувствую большую беду, что мне приснилось, как пожарные тушат крышу реакторного блока в Чернобыле и падают замертво от облучения.

Лариса, как ни странно, поверила и поехала в Москву, на Киевский вокзал сдавать билеты. Вернулась подружка потрясенная. То, что она увидела на Киевском, было похоже на вокзальную неразбериху военной поры, о которой мы знали из фильмов – люди штурмовали кассы в отчаянной надежде ухватить билеты на отходящие поезда, чтобы вернуться к своим семьям, но это мало кому удавалось. А еще через пару дней масштабы катастрофы стали известны всей стране, и с тех пор поколебать уверенность подружки в том, что у меня дар предвидения, было невозможно.

«Ну, Варь, что же ты молчишь?» – голос Аллы, так и не дождавшейся моего ответа, вернул меня от воспоминаний к действительности. И я, не очень рассчитывая на успех, сделала попытку отвертеться от обещания выполнить совершенно нелепую с точки зрения здравого смысла просьбу.

– Послушай, как ты себе это представляешь? Даже если ты веришь в какой-то немыслимый дар предвидения, то это касается будущего, а не прошлого! Нашла тоже мисс Марпл! Я, кстати, еще слишком молода для такой роли, до пенсии еще далеко, к тому же я замужем… – тут я посмотрела в лицо моей собеседницы и моментально прикусила язычок. – Прости, Малыш…

– Варька, ты ведь жила в ТОМ доме, – почти прошептала Аллочка.

Глаза ее были устремлены мимо меня, куда-то вглубь сада, а мне казалось, что она смотрит в прошлое, в то самое прошлое, о котором она ничего не должна была знать. И я сломалась: «Хорошо, поступим так – я немного устроюсь тут, сориентируюсь, так сказать, на местности, и мы вернемся к этому разговору. А теперь давай сменим тему! Наверняка у тебя есть фотографии Ларискиных сыновей, так похвасталась бы племянниками, тем более, зарубежными!»

Дважды просить Аллу не пришлось – не успела я и глазом моргнуть, как она метнулась в гостиную и вернулась с толстым альбомом в руках. Фотографии, конечно, были все цветные, и на каждой второй то вместе, то поврозь улыбались мальчишки, старший был похож на Павла, зато младший – вылитая Лариска, Мальчик-одуванчик с копной светлых волос. Сама же Лариса выглядела если не абсолютно счастливой, то вполне довольной жизнью, и до такой степени походила на свою мать, что я в первый момент оторопела: если бы не современная одежда и свежий глянец снимка, я могла бы поклясться, что передо мной фото Анны Сергеевны – именно такой она запомнилась мне. Стройной блондинкой с короткой стрижкой и тонкими чертами лица.

Я перевела взгляд на Аллочку – темными кудрявыми волосами и голубыми глазами она единственная из трех детей Винокуровых пошла в отца, только ростом, как говорили, в бабушку, потому что сам Вадим Петрович был высоким мужчиной. Во всяком случае, рядом со старшими, братом и сестрой, Алла всегда казалось ребенком, нуждавшимся в защите и опеке, поэтому кроме, как «Аллочка» или «Малыш», по-другому ее в семье никто не называл. Как же так получилось, что она осталась совсем одна в такое нелегкое время?

Алла и сама увлеклась просмотром фотографий – не надо быть психологом, чтобы заметить, как она скучает по своим родным, но вдруг из альбома выскользнул снимок и упал прямо у моих ног. Я подняла его и с удивлением увидела на фото Аллочку в компании двух довольно симпатичных персонажей мужского пола, лица которых показались мне смутно знакомыми. Один их них, «среднего роста, плечистый и крепкий», улыбался мальчишеской улыбкой, глядя прямо в объектив, а второй, высокий, темноволосый, смотрел на Аллу взглядом, не допускавшим двусмысленного толкования. Ну вот, а я-то сокрушалась, что она, бедняжка, совсем одна!

– А это что за люди? – спросила я, протягивая снимок хозяйке.

– Не узнаешь? – засмеялась она в ответ. – Надо чаще в родной город заглядывать и старых друзей навещать!

– Да ладно тебе! А все-таки, кто это с тобой? – не отставала я.

– Слева – Антон Мухин, помнишь, Мухины жили в одном подъезде с твоей бабой Леной? А справа – Кравцов. Саша Кравцов, неужели ты его не узнала? Это нас Олег снимал в начале лета, ребята мне помогали сад в порядок привести…

– Кравцов? Он что, здесь? В Энске? – я не верила глазам своим.

– Ну да! Он служил срочную в Севастополе, там и женился, потом поступил в Корабелку, после окончания вернулся из Питера обратно в Севастополь. А пару лет назад демобилизовался, развелся с женой и приехал в Энск вместе с сыном. Сейчас живет у матери, а работает в автомастерской. Он на паях с Антоном арендовал гараж, где раньше был филиал автобазы, так что теперь у них там что-то вроде частного автосервиса, как теперь говорят, – Аллочка смотрела на меня с любопытством, ожидая моей реакции и дальнейших вопросов.

Но я молчала, рассматривала лицо мужчины, улыбающегося со снимка, и постепенно узнавала в нем бывшего одноклассника, мой школьный роман с которым оборвался, практически не успев начаться, из-за поэмы Вознесенского с пронзительно французским названием «Лонжюмо». Потом, оторвавшись, наконец, от созерцания возмужавшего Сашки Кравцова, спросила: «Так ты говоришь, он теперь живет в нашем старом доме? И бывает у вас?»

– Да, у нас он, как ты выразилась, бывает, – с усмешкой заметила Алла. – Причем впервые он переступил порог нашего дома в день выпускного, вернее, в ночь: рыдал тут на плече у Ларки, потому что видел, как ты целовалась с каким-то белобрысым парнем, вся такая красивая, в белом платьице… Варь, ты что, действительно ничего не знаешь? Да он же вместо того, чтобы пойти на свой вечер, поехал в Москву, чтобы увидеться с тобой! А потом с расстройства завалил экзамены в Бауманское, поступил в наш филиал автодорожного, но и оттуда вылетел в первую же сессию – ну, просто совсем не учился. Весной ушел в армию, попал на Черноморский флот. А, может, сам попросился, кто знает. Он же тогда совсем свихнулся от любви к тебе…

– Алка, да ты что?! Неужели все это правда? – я не верила ушам своим. – Почему же Лариса мне ничего не рассказала?

– Да твой Кравцов заставил ее тогда поклясться какой-то страшной клятвой, что она тебе ничего не скажет. Ну, а я клятвы не давала, – Алла снова улыбнулась и поднялась из-за стола, – поэтому все тебе и выложила. К тому же мне кажется, что срок давности истек, и Сашкиной мужской гордости мой рассказ урона нанести не может. Ладно, Варь, поздно уже, пора спать. Пойдем, покажу твою комнату, и будешь там переживать по поводу Кравцова…

Окно спальни, где мне предстояло провести эту ночь, выходило в сад. Алла принесла свежее белье, помогла застелить постель, шепнула старую детскую присказку: «На новом месте приснись жених невесте» и, хитро улыбнувшись, исчезла за дверью. А я, оглянувшись на гостеприимно откинутый уголок одеяла, подошла к окну и распахнула настежь створки.

Запахи летнего сада и шорохи ночи в непривычной для московского уха тишине – роскошь, недоступная мне в последние годы, и казалось, что едва голова моя коснется подушки, я провалюсь в сон, крепкий и сладкий, как в детстве. Но не тут-то было – сна как не бывало: напророчила Алка, и мысль о том, что Кравцов здесь, рядом, в Энске не давала мне покоя…

Кравцов появился в нашем 9-ом «А» неделю спустя после начала учебного года. Все уже успели обменяться впечатлениями о летних каникулах, обсудить первые школьные новости и только-только по-настоящему приступили к занятиям, как однажды утром в класс вместе с литераторшей уверенной походкой вошел Сашка. Тридцать две пары глаз с любопытством уставились на новенького, а тот, совершенно не смущаясь, сказал: «Привет!» и плюхнулся на свободную парту прямо позади меня, лишив, таким образом, возможности разглядеть новенького во всех подробностях.

А посмотреть было на что: вроде бы он ничем не отличался от наших мальчишек, но как-то особенно ловко обхватывал его плечи форменный серый пиджак, расстегнутый воротник ковбойки в красно-синюю клетку открывал крепкую шею, к тому же в нарушение всех правил парень был в темно-синих джинсах. Но, самое главное, Саша Кравцов был подстрижен как девчонка – соломенное «каре» на косой пробор, длинная прядь заправлена за ухо. Бывало, конечно, что кто-то из наших одноклассников вопреки придиркам учителей, косил под «битлов», отпуская волосы до плеч, но чтобы такое?! Да, не прост новичок! Ну, ничего, после уроков ребята наваляют ему, чтобы не задавался!

Однако, когда после уроков я выкатилась на школьное крыльцо, застегивая на ходу упрямый замок портфеля, там меня ждал новенький: «Ты домой? Пойдем вместе!» В ответ я только рассмеялась: «Пойдем – куда? Да я живу в соседнем доме!»

– В сером, двухэтажном? Правда?! – Кравцов слегка растерялся.

– Ну да! А что тут удивительного?

– В общем-то, ничего, – Сашка покрутил головой. – Просто я теперь тоже там живу.

– Так ты – сын Марии Семеновны, нового школьного врача? – теперь настала моя очередь удивляться. – А где же ты был раньше? Почему не пришел в школу первого сентября?

– Я проводил каникулы у отца. Родители так решили, что мама сначала устроится на новом месте, а потом меня заберет, – Кравцов откинул со лба выгоревшую на солнце прядь и добавил с совершенно взрослой откровенностью, – мои родители в разводе.

– Так как же ты будешь меня провожать? – поспешила я сменить тему.

– А пойдем через центр? Заодно ты покажешь мне город!

И мы пошли. Вниз по переулку, к собору, потом на озеро, потом на стадион – ознакомительная экскурсия по городу продолжалась до самого вечера, и, кажется, впервые в жизни мне не хватило времени на уроки. Вообще-то я привыкла быть круглой отличницей и до появления в нашей школе Кравцова лидировала с большим отрывом по всем параллельным классам, так что на мою «корону» никто и не претендовал. Все знали, что Варвара Алексеева – гордость школы и будущая золотая медалистка.

Сашка отличником не был, но зато оказался чрезвычайно эрудированным товарищем, причем далеко за рамками школьной программы. В общении с ним мое самолюбие первой ученицы постоянно получало мелкие уколы и царапины, что не давало перерасти нашей дружбе в полноценный школьный роман. И вот однажды, когда на уроке литературы пришедшая на практику новая учительница в попытке проверить наши знания начала читать Вознесенского: «В Лонжюмо сейчас лесопильня…», Кравцов лихо продолжил: «В школе Ленина? В Лонжюмо? Нас распилами ослепили бревна, бурые как эскимо…», а на мой вопрос, как пишется название поэмы, удивленно спросил: «Как? Ты не знаешь «Лонжюмо»? Уж от тебя, Варя, я этого не ожидал!»

Так меня еще никто не унижал, причем при всем классе. Я твердо решила, что между мной и Кравцовым все кончено, и, когда после уроков Саша, как обычно предложил пойти домой «через город», я гордо ответила: «Нет, спасибо, я в библиотеку – читать Вознесенского. А тебе хочу сказать, что никто не может знать всего на свете. Держу пари, что ты, например, не знаешь, кто взорвал линкор «Новороссийск»!» С этими словами я гордо повернулась и ушла. А вскоре после нашей с Кравцовым размолвки отца перевели с Дальнего Востока в Москву, родители забрали меня из Энска, и следующую учебную четверть я начала уже в московской школе, так и не помирившись с Сашкой…

Странно, в своих школьных воспоминаниях я мысленно всегда возвращалась именно в Энск, почему-то полтора года учебы в московской школе совершенно не затронули моей души. Ни с кем из учеников я особенно близко не сошлась: никто из девчонок не смог заменить мне Лариску, никто из мальчишек и рядом не стоял с Кравцовым! Зато я не переставала удивлять учителей уровнем знаний полученных в «красной» школе: постепенно выбилась в лидеры и единственная из всего выпуска получила золотую медаль.

Несмотря на медаль, а, может быть, как раз из-за нее, выпускной вечер с танцами и прощальными поцелуями особенного впечатления на меня не произвел, да я, собственно, ничего особенного от него и не ожидала. Впереди маячил институт и взрослая жизнь, так что с московской школой я расставалась без сожаления.

Одноклассницы готовили наряды, обсуждали прически и фасоны туфель, а я решила, что для последнего школьного вечера вполне сгодится платье, сшитое мне мамой два года назад для выпускного после восьмилетки – ведь это было в Энске, а не в Москве! И потом, ради кого наряжаться-то? Кравцова я уж точно не ждала, да и он не мог видеть меня в том платье, потому что появился на моем горизонте только в девятом классе.

Единственное, что я сделала по примеру подруг – это посетила парикмахерскую, чтобы сделать настоящую взрослую прическу. И совершенно напрасно: результат оказался плачевным – тщательно уложенные и политые лаком до состояния твердого тела волосы не прибавили мне ни красоты, ни радости. Больше того, глядя в зеркало, я сама себя не узнавала – по моим тогдашним понятиям, так могла выглядеть продавщица среднего возраста в День работника советской торговли. И пришлось срочно мыть голову и спешно сушить волосы, чтобы успеть на вечер – опаздывать было немыслимо, ведь мне должны были вручать медаль!

В целом воспоминания о выпускном вечере были смутными: чай с пирожными, какие-то танцы, на которые с умилением взирали родители. В попытке скрыться от их недреманных очей мы время от времени выбегали на школьный двор, где я и целовалась с Витькой из параллельного класса только для того, чтобы не выглядеть черной вороной среди белоснежных выпускниц. И надо же, чтобы именно этот поцелуй увидел Сашка Кравцов…

Проснулась я поздно, солнце стояло уже высоко, так что светлый квадрат на досках пола уже стремился скрыться в тени подоконника. Предсказание Аллочки не сбылось – никто мне не приснился, или я просто ничего не запомнила, потому что спала крепко. Надо было вставать, и я с удовольствием прошлепала босыми ногами по теплым доскам пола к распахнутому окну, выглянула наружу и замерла от восторга. Казалось, если нырнуть прямо с подоконника в зелень сада, то я не упаду на землю, а широкими саженками поплыву по шелестящей листве к видневшейся неподалеку крыше соседнего дома, и, растянувшись на ней, смогу загорать лучше, чем на пляже.

За моей спиной скрипнула дверь, и в комнату заглянула Алла: «Доброе утро! Ну, Варька, здорова же ты спать! Мы ведь вчера договорились поехать с утра на кладбище. Завтрак на столе, давай, собирайся! А то к половине второго мне надо вернуться домой – ученик придет». Я, молча, кивнула, лишившись на мгновение дара речи, так непохожа была сегодняшняя Алла на вчерашнюю.

Понятно, что утро вечера мудренее, но не настолько же! Вместо джинсов и ковбойки длинный сарафан из плотного черного льна, пышные волосы собраны в строгий пучок на затылке, на ногах босоножки на высокой танкетке – и уже язык не повернется назвать эту стройную молодую женщину Малышом. На мгновение я даже ощутила некоторые угрызения совести за то, что вчера про себя назвала Алку «толстушкой».

Через полчаса, когда я уже сидела в машине, к дому Винокуровых подкатил на велосипеде белобрысый паренек лет двенадцати и, увидев хозяйку, запирающую ворота, замер в нерешительности: одна нога на земле, вторая – на педали нового велика. Крепко сжимая загорелыми ладонями сверкающий руль своего сокровища, мальчишка, молча, осматривал мою машину и, казалось, оценивал меня в качестве водителя с чисто мужским скепсисом, пока Алла, обернувшись не окликнула его: «Сережка, привет! Ты зачем прикатил? А мы вот на кладбище собрались, хотели на обратном пути к вам в мастерскую завернуть!»

– Привет! – отозвался Сережка голосом Сашки Кравцова, который я, оказывается, помнила до сих пор. – Меня Антон прислал сказать, что они с папой сегодня поедут покупать запчасти, и поэтому он не сможет зайти, как обещал!

– Послушай, дружок, – произнесла вдруг Алла совершенно «учительским» тоном, – сколько раз я тебе говорила, что нельзя называть дядю Тошу Антоном! Нашел себе приятеля!

– Вот еще! – беспечно возразил Кравцов-младший. – Тоша – это теткинское имя!

После этого утверждения, с которым трудно было не согласиться, мальчишка кивнул нам на прощание и лихо покатил вниз по переулку, привстав на педалях, как заправский велогонщик. Я посмотрела ему вслед: отросшие за лето вихры на загорелой шее, футболка в красную и белую полоску, изрядно потертые джинсы с заплатками, запыленные кеды – вроде бы все самое обыкновенное, но во времена моего детства таких мальчишек в Энске не было.

А вот Антон Мухин был. Правда, в детстве пять-шесть лет разницы в возрасте казались пропастью. Я еще только школу заканчивала, когда Антон уже учился в автодорожном институте, о чем при каждом удобном случае с гордостью рассказывала моей бабе Лене его бабушка, Зинаида Дмитриевна. Так что по самым скромным подсчетам Мухин старше Аллы больше, чем на десять лет, но, с другой стороны, она привыкла к тому, что раньше в их доме бывало полным-полно друзей старших брата и сестры, и среди этой компании всегда находился кто-нибудь, чтобы опекать Малыша…

Судя по тому, как ловко скользнула Аллочка на сиденье рядом со мной, практически мгновенно пристегнула ремень безопасности и, не глядя, пристроила охапку только что срезанных георгинов на заднее сиденье, автомобиль она считала «не роскошью, а средством передвижения», как говаривал Остап Бендер. И было совершенно очевидно, кто именно обеспечивал Малышу в случае необходимости это средство, так что бестактный вопрос сам собой сорвался с моих губ: «У тебя с Мухиным – серьезно?»

– Если честно – сама не знаю, – быстро ответила Алла и, помолчав, добавила, – родители были против. Пока они были живы, Антон не переступал порога нашего дома, и ты понимаешь, почему…

– Да, – согласилась я, слегка кивнув, словно подтверждая нечто, само собой разумеющееся, хотя на самом деле не очень понимала, что она имеет в виду.

В доме, где жила баба Лена, страшную историю семьи Антона знали многие, но старались не вспоминать, однако отголоски трагедии послевоенной поры слышались в шелесте сквозняков по старым коридорам, осторожном стуке закрывавшихся дверей, скрипе ступеней деревянных лестниц. Сама я, однажды увидев загадочное фото на стене в квартире Мухиных, долгое время собирала по крупицам сведения из случайно услышанных разговоров взрослых, а потом все разом выложила бабушке, с недетской настойчивостью стараясь получить ответы на мучавшие меня вопросы. Но больше мне никто никогда ничего не рассказывал, словно с тех пор у меня на лбу стояла печать посвящения…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.