Патриция Хайсмит
Мистер Рипли под землей

© Л. Н. Высоцкий, перевод, 2003

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Я думаю, что скорее бы умер за то, во что я не верю, нежели за то, что считаю истинным…

Иногда мне кажется, что жизнь художника – это долгое и прекрасное самоубийство, и я не жалею об этом.

Оскар Уайльд (Из писем)

1

Том был в саду, когда зазвонил телефон. Он знал, что мадам Аннет, их экономка, снимет трубку, и продолжал счищать мох, облепивший каменные ступеньки. Октябрь в этом году выдался сырой.

– Мсье То-ом! – прозвучало сопрано мадам Аннет. – Это Лондон!

– Иду! – откликнулся Том. Он бросил лопату и поднялся по ступенькам.

На первом этаже телефон был в гостиной. Том не стал садиться на диван, обитый желтым атласом, так как был в рабочих джинсах.

– Том? Привет. Это Джефф. Ты…(Щелк!)

– Ты можешь говорить громче? Очень плохо слышно.

– Так лучше? Я слышу тебя нормально.

На другом конце провода всегда слышали нормально.

– Да, немного лучше.

– Ты получил мое письмо?

– Нет.

– Мм… Тут у нас проблема. Я хотел предупредить тебя. Дело в том…

Треск, зуммер, щелчок, и связь прервалась.

– Вот черт, – произнес Том флегматично. О чем предупредить? Что-то с галереей? С компанией «Дерватт лимитед»? Предупредитьего? Но он же не занимается их делами. Да, это ему пришла в голову идея создать «Дерватт лимитед», и теперь она приносила ему кое-какие дивиденды, но… Том взглянул на телефон, ожидая, что тот зазвонит опять. Или, может быть, позвонить самому? Но он не знал, где Джефф – в галерее или у себя в студии. Джефф Констант был фотографом.

Том вышел в сад через стеклянные двери с задней стороны дома. Он поработает еще немного, решил он. Ему нравилось поковыряться часок-другой в саду – погонять взад-вперед газонокосилку, выполоть сорняки, сжечь сучья. Это давало возможность подышать свежим воздухом, а заодно о чем-нибудь помечтать… Не успел он взяться за лопату, как снова раздался звонок.

В гостиной опять появилась мадам Аннет с тряпкой для пыли в руках. Это была жизнерадостная крепкая коротышка лет шестидесяти. По-английски она не знала ни слова и, похоже, была неспособна выучить даже «Good morning»[1]. Тома это вполне устраивало.

– Я подойду, мадам, – сказал Том и взял трубку.

– Алло! – раздался голос Джеффа. – Слушай, Том, ты не мог бы приехать сюда? Я…

– Ты – что? – Опять помехи, но спасибо, хоть связь на этот раз не прервалась.

– Я говорю, что я все объяснил в письме. Я не могу по телефону. Это очень серьезно, Том.

– Кто-то напортачил? Бернард?

– Отчасти. Тут один тип прилетает из Нью-Йорка – может быть, уже завтра.

– Что за тип?

– Я объяснил в письме. Ты ведь знаешь, во вторник открывается выставка Дерватта – впервые за два года. До тех пор постараемся избегать встречи с американцем – нас с Эдом просто «не будет на месте». – Тон у Джеффа был озабоченный. – Ты располагаешь временем, Том?

– Да… – Тому не хотелось ехать в Лондон.

– Было бы, наверно, лучше, если бы ты не говорил Элоизе, что едешь в Лондон.

– Элоиза в Греции.

– Да? Это хорошо. – В голосе Джеффа впервые прозвучало некоторое облегчение.

Письмо пришло в пять часов – заказное и срочное.

«Чарлз-плейс, 104

Дорогой Том,

во вторник 15-го состоится открытие выставки Дерватта, после двухлетнего перерыва. У Бернарда девятнадцать новых полотен; многие владельцы представят свои картины. Но возникло одно затруднение.

Объявился некий американец по имени Томас Мёрчисон – не торговец, но коллекционер. Он на пенсии, и бабок у него немерено. Три года назад он купил у нас одного Дерватта. Недавно в Штатах он увидел его более раннюю работу и теперь говорит, что принадлежащая ему картина – подделка. Так оно и есть, разумеется, – ведь ее писал Бернард. Он прислал мне письмо на адрес Бакмастерской галереи, в котором пишет, что, по его мнению, проданная ему картина не подлинная, так как техника и цветовая гамма типичны для более раннего дерваттовского периода. Не сомневаюсь, что он собирается поднять в связи с этим кипеж. Что нам делать? Может, ты придумаешь что-нибудь? У тебя котелок всегда хорошо варил.

Не мог бы ты приехать, чтобы обсудить это? Мы возьмем на себя все расходы. Что нам нужно в первую очередь – так это доказать, что у нас все в порядке. Я не думаю, чтобы Бернард допустил какой-нибудь серьезный ляпсус в одной из последних работ. Но он психует, и лучше бы ему поменьше показываться на людях – даже на открытии выставки (на открытии-то тем более).

Пожалуйста, приезжай, как только сможешь!

Всего,

Джефф.

P. S. Письмо Мёрчисона было вежливым, но что, если ему взбредет в голову убедиться во всем самолично и он начнет разыскивать Дерватта в Мексике?»

«Да, это было бы забавно», – подумал Том. Ибо Дерватта не существовало. Согласно легенде, сочиненной Томом и распространенной Бакмастерской галереей и узким кругом друзей художника, Дерватт уединился в маленькой забытой богом деревушке в Мексике. У него нет телефона, он никого не хочет видеть и запретил галерее давать свой адрес кому бы то ни было. Если Мёрчисон отправится в Мексику на розыски Дерватта, ему хватит этого занятия до конца дней.

Чего Том действительно опасался, так это того, что Мёрчисон привезет с собой свою картину, начнет болтать с торговцами и поднимет шум в прессе. Возникнут нежелательные подозрения, и в итоге с фирмой «Дерватт лимитед» будет покончено. Впутает ли «шайка» в эти разборки его, Тома? (Мысленно он всегда называл друзей Дерватта из галереи «шайкой», хотя его самого всякий раз коробило от этого слова.) Бернард вполне мог бы упомянуть имя Тома Рипли, подумал Том, и не по злому умыслу, а просто в силу своей патологической честности – ни дать ни взять Иисус Христос.

Тому удалось сохранить свое имя и репутацию чистыми – он сам поражался этому, вспоминая все, что за ним числилось. Было бы очень неприятно, если бы во французских газетах появилось сообщение, что Томас Рипли, проживающий в Вильперсе-на-Сене, муж Элоизы Плиссон, дочери миллионера Жака Плиссона, владельца знаменитой фармацевтической фирмы, является инициатором сверхприбыльной аферы в виде компании «Дерватт лимитед» и уже несколько лет получает проценты от ее доходов – пусть даже этих процентов всего десять. Это выглядело бы слишком мелко и гнусно. Даже Элоиза, чьи моральные устои были, по мнению Тома, близки к нулю, вряд ли воспримет это хладнокровно, а уж ее папочка непременно нажмет на дочь, перестав выплачивать ей содержание, чтобы расторгнуть их брак.

«Дерватт лимитед» стала большой, разветвленной организацией, и закрытие галереи повлечет за собой крах целого ряда предприятий. Среди них и торговля различными художественными материалами и орудиями труда, выпускавшимися под маркой «Дерватт», от которой вся «шайка», включая Тома, кое-что имела, и Школа искусств Дерватта в Перудже. Правда, учениками школы были в основном разные милые старушки да американские студентки, приезжавшие в Италию на каникулы, но тем не менее это тоже приносило определенный доход. Основная же прибыль поступала не в виде платы за обучение и не от продажи материалов, а от посредничества в сделках с недвижимостью. Они подыскивали дома и фешенебельные квартиры для обеспеченных туристов и, естественно, получали от этого неплохой навар. Школой управляла парочка английских леди, не имевших никакого отношения к мошенничеству с картинами и не знавших о нем.

Том никак не мог решить, ехать ему в Лондон или нет. Что он может им посоветовать? И потом, он не совсем понимал суть возникшей проблемы. Почему бы художнику в какой-то из своих картин не вернуться к старой манере?

– Мсье предпочитает на ужин отбивные из молодого барашка или холодную ветчину? – спросила мадам Аннет.

– Отбивные, пожалуй. Спасибо, мадам Аннет. Кстати, как ваш зуб?

Зуб всю ночь не давал ей покоя, и утром она пошла к местному врачу, пользовавшемуся ее глубочайшим доверием.

– Больше не болит. Доктор Гренье такой замечательный специалист! Он сказал, что там гнойник, но теперь, после того как он вскрыл зуб, нерв выпадет сам собой.

Том кивнул, хотя про себя удивился, каким это образом нерв может выпасть сам собой. Под действием силы тяжести? Ему однажды вытаскивали нерв, тоже из верхнего зуба, и притом с большим трудом.

– Хорошие вести из Лондона?

– Да так, ничего особенного, просто приятель звонил.

– А от мадам Элоизы ничего не было?

– Сегодня нет.

– Ах, подумать только! Греция! Солнце! – вздохнула мадам Аннет, протирая и без того блестевшую крышку большого дубового сундука возле камина. – А в Вильперсе – посмотрите – никакого солнца! Зима наступила.

– Да.

Мадам Аннет повторяла эту фразу вот уже несколько дней.

Том не ждал Элоизу раньше Рождества. Хотя, с другой стороны, она могла появиться внезапно в любой момент – поссорившись с друзьями или решив, что ей надоело жить на яхте. Элоиза была непредсказуема.

Том поставил пластинку «Битлз», чтобы поднять настроение, и принялся ходить взад-вперед по просторной гостиной, засунув руки в карманы. Он обожал свой дом – двухэтажное здание из серого камня, почти квадратное, с четырьмя башнями над четырьмя круглыми угловыми комнатами на верхнем этаже. Благодаря башням дом немного напоминал замок. Вокруг раскинулся обширный сад, и вся усадьба стоила целое состояние – даже по американским меркам. Дом подарил три года назад отец Элоизы – к их свадьбе. До женитьбы Том нуждался в дополнительных средствах – денег Гринлифов не хватало на тот образ жизни, к которому он уже успел привыкнуть, и потому он с радостью ухватился за аферу с Дерваттом. Теперь он сожалел об этом. Он согласился на десять процентов, когда это было совсем немного. Даже он не предполагал, что «Дерватт лимитед» ожидает такой успех.

Вечер он провел так же, как проводил почти все вечера, – в тиши и одиночестве, но сегодня ему мешали беспокойные мысли. Во время еды он включил на небольшую громкость стереопроигрыватель, а затем почитал Сервана-Шрайбера на французском. Ему попались два незнакомых слова. Перед сном он посмотрит их в словаре Харрапа, лежащем на тумбочке возле кровати. Он всегда помнил слова, которые надо было посмотреть.

После обеда он надел плащ, хотя дождя не было, и отправился пешком в небольшое кафе-бар, до которого было с четверть мили. Здесь он иногда выпивал по вечерам чашечку кофе у стойки. Хозяин заведения Жорж непременно справлялся о мадам Элоизе и выражал сочувствие Тому в связи с тем, что ему приходится столько времени проводить в одиночестве. Сегодня Том ответил ему бодрым тоном:

– Не думаю, что она просидит на этой яхте еще два месяца. Ей это наскучит.

– Quel luxe[2], – произнес Жорж мечтательно. У него было брюшко и круглая физиономия.

Том не слишком доверял его неизменному вкрадчивому добродушию. Мари, жена Жоржа, крупная энергичная брюнетка, употреблявшая ярко-красную помаду, была откровенно грубовата, но она умела так безудержно и заразительно смеяться, что это искупало все остальное. Кафе-бар посещал в основном простой люд, и Том ничего не имел против. Однако это не был его любимый бар – просто ближайший. К тому же Жорж и Мари никогда не упоминали Дикки Гринлифа, в отличие от некоторых парижских знакомых его и Элоизы, а также владельца гостиницы «Сен-Пьер», единственной в Вильперсе. Последний как-то спросил: «Вы, возможно, тот мсье Рипли, который был другом американца Гренлафа?» Том признался, что он тот самый мсье Рипли. Но это было три года назад, и сам по себе вопрос – если он не влек за собой никаких последствий – не беспокоил Тома; тем не менее он предпочитал не затрагивать этой темы. В газетах тогда появилось сообщение, что по завещанию Дикки он получил большую сумму, – некоторые писали, постоянный доход, и это было правдой. Французов всегда интересовали финансовые подробности. Но газеты не сообщали всей правды – они не знали, что Том сам написал это завещание.

Выпив кофе, Том пошел обратно, то и дело поскальзываясь на влажных листьях, устилавших обочину дороги. Тротуаров здесь не было. Он прихватил с собой карманный фонарик, потому что уличные фонари стояли очень редко. Пару раз он сказал по дороге «bonsoir»[3] попавшимся навстречу знакомым.

Время от времени перед ним представала уютная картина – семейство на кухне вокруг стола, покрытого клеенкой, или у телевизора. В некоторых дворах лаяли на цепи собаки. Затем он открыл свои собственные железные ворота высотой десять футов, и его ботинки заскрипели по гравию. В комнате мадам Аннет горел свет. У нее был свой телевизор. Нередко по вечерам Том брался за кисть – исключительно ради развлечения. Он знал, что художник из него никудышный, хуже Дикки. Но сегодня у него не было настроения заниматься живописью. Вместо этого он написал письмо своему приятелю Ривзу Мино, американцу, живущему в Гамбурге. Он спрашивал Ривза, когда может ему понадобиться. Ривз собирался переправить микропленку или что-то там еще с итальянским графом Бертолоцци – причем так, чтобы сам граф об этом не догадался. Тот должен был провести день или два у Тома в Вильперсе, и в задачу Тома входило изъять у него этот предмет из чемодана или откуда бы то ни было (Ривз должен был сообщить откуда), а затем отослать его почтой в Париж человеку, которого Том не знал совсем. Том часто выполнял подобные поручения Ривза, помогая сбывать за границу краденые ценности или еще что-нибудь. Выудить переправляемый предмет из багажа гостя было легче в частном доме, чем в парижской гостинице, где надо было караулить момент, когда человек выйдет из номера. Том был немного знаком с графом Бертолоцци – видел его недавно во время поездки в Милан, куда Ривз тоже приезжал из своего Гамбурга. Том тогда побеседовал с графом о живописи. Обычно для Тома не составляло труда уговорить человека, располагающего временем, заехать к нему в Вильперс на пару дней и взглянуть на его картины. Помимо двух Дерваттов, у него была работа Сутина, которой он особенно гордился, один Ван Гог, два Магритта, а также графика Кокто и Пикассо и рисунки многих менее знаменитых художников, которые, на его взгляд, были ничуть не хуже, а то и лучше. Вильперс находился совсем недалеко от Парижа, и люди с удовольствием соглашались подышать деревенским воздухом перед тем, как двинуться дальше. Часто Том даже встречал их на своем автомобиле в Орли, поскольку Вильперс был всего в сорока милях к югу от аэропорта. Лишь один раз Том не сумел справиться со своей задачей, когда некоему заезжему американцу стало плохо сразу по приезде, – очевидно, он отравился чем-то в дороге. Гость постоянно пребывал в своей комнате и к тому же не мог уснуть, так что у Тома не было никакой возможности добраться до его чемодана. Впоследствии этот предмет – тоже, кажется, какая-то микропленка – был с великим трудом изъят у американца в Париже одним из людей Ривза. Том не мог понять, чего ради люди так возятся с этими пленками, как не мог этого понять и в детстве, читая шпионские романы. К тому же Ривз и сам был лишь передаточным звеном и получал небольшие проценты. Том отправлял эти вещи через почтовые отделения разных соседних городишек, при этом всегда указывал вымышленное имя и ложный обратный адрес.

В эту ночь Тому не спалось, и в конце концов он выбрался из постели, надел фиолетовый шерстяной халат – толстый, со множеством шнуров и кисточек, подарок Элоизы ко дню рождения, – и спустился в кухню. Он хотел было откупорить бутылочку пива «Супер Валстар», но передумал и решил заварить чай. Том почти никогда не пил чая, так что это некоторым образом гармонировало со всей атмосферой этой ночи – какой-то, он чувствовал, необычной. Он ходил по кухне на цыпочках, чтобы не разбудить мадам Аннет. Чай получился темно-красного оттенка – он насыпал его слишком много. Он прошел с подносом в гостиную, налил себе чашку и бесшумно бродил с ней по комнате в войлочных туфлях. А почему бы ему самому не притвориться Дерваттом? – подумал он. Ну да, конечно! Это будет решение всех проблем, решение кардинальное и единственно верное.

Они были почти ровесниками – Дерватту сейчас было бы лет тридцать пять, а Тому как раз исполнилось тридцать три. У него были серо-голубые глаза, вспомнил Том, – Бернард или его подружка Цинтия упомянули это однажды, взахлеб описывая ему Дерватта Непорочного. Кроме того, он носил небольшую бородку, что для Тома было – точнее, будет – просто неоценимо.

Джеффу Константу идея, несомненно, понравится. Устроить небольшую пресс-конференцию. Заранее обдумать, какие вопросы могут ему задать и что он им расскажет. Был ли Дерватт такого же роста, как он? Впрочем, кто из журналистов может это знать? Волосы у Дерватта были чуть темнее, подумал он. Но это легко исправить. Том глотнул еще чая, продолжая расхаживать по гостиной. Его появление должно быть неожиданным – даже для Эда с Джеффом, и уж подавно для Бернарда. По крайней мере, так они скажут прессе.

Том попытался представить себе встречу с Томасом Мёрчисоном. Главное – быть спокойным, уверенным в себе. Если уж сам Дерватт скажет, что картина его, что он написал ее, то кто такой Мёрчисон, чтобы перечить ему?

В порыве вдохновения Том подошел к телефону. В это время – было уже больше двух часов ночи – операторы часто засыпали, и на то, чтобы дозвониться, уходило минут десять. Том терпеливо ждал, сидя на краешке дивана. Он подумал, что Джеффу или кому-нибудь еще надо будет достать к его приезду очень хороший грим. Хотелось бы, чтобы за этим проследила какая-нибудь женщина – Цинтия, например, – но Цинтия и Бернард не встречались уже года два или три. Цинтия знала правду о Дерватте и о подделках Бернарда и не желала иметь с этим ничего общего – ни одного пенса от этой аферы, вспомнил Том.

– Alеo, j’écoute[4], – произнесла телефонистка недовольным тоном, как будто Том вытащил ее из постели, чтобы она сделала ему одолжение. Том назвал ей номер студии Джеффа, который был записан у него в книжке возле телефона. Ему повезло – соединили через пять минут. Он пододвинул третью чашку гнусного чая поближе к аппарату.

– Алло, Джефф, это Том. Как дела?

– Все так же. Здесь Эд. Мы как раз думали, не позвонить ли тебе. Так ты приедешь?

– Да, и у меня есть идея. Что, если я сыграю роль… нашего общего друга – по крайней мере, в течение нескольких часов?

Джеффу потребовался лишь миг, чтобы оценить это предложение.

– Том, это гениально! Ты успеешь ко вторнику?

– Да, конечно.

– Может, приедешь в понедельник, послезавтра?

– Нет, вряд ли я смогу. Но во вторник буду. Теперь послушай, Джефф, мне нужен грим – и хороший.

– Об этом не беспокойся! Секундочку!.. – он отложил трубку, чтобы переговорить с Эдом, затем опять взял ее. – Эд говорит, что знает, где раздобыть его.

– Только не кричи об этом во всеуслышание, – урезонил его Том холодным тоном, чувствуя, что Джефф чуть ли не прыгает от радости. – И еще. Если это сорвется – если я не справлюсь, – надо будет сказать, что ваш друг – то есть я – просто хотел всех разыграть. Чтобы это не выглядело как… – ты понимаешь что. – Том имел в виду, как попытка выдать мёрчисоновскую подделку за подлинник, и Джефф сразу понял его.

– Эд хочет сказать пару слов.

– Привет, Том! – раздался более низкий голос Эда. – Это просто отлично, что ты приезжаешь. Идея грандиозная! И к тому же – ты знаешь – у Бернарда сохранилось кое-что из его вещей и одежды.

– Это на ваше усмотрение. – Внезапно Том почувствовал тревогу. – Одежда – это несущественно. Главное – лицо. Так вы там позаботитесь обо всем, да?

– Не волнуйся. Всего тебе.

Положив трубку, Том откинулся на спинку дивана и расслабился полулежа. Нет, торопиться с поездкой в Лондон не стоит. Надо появиться на сцене в последний момент, стремительно, не остыв с дороги. Слишком тщательное обсасывание деталей и репетиции могут только испортить все дело.

Том поднялся с чашкой холодного чая в руках. Было бы очень здорово и забавно, если бы ему удалось это, подумал он, разглядывая картину Дерватта над камином. На ней в розовых тонах был изображен человек, сидящий в кресле. У него было несколько накладывавшихся друг на друга силуэтов, и создавалось впечатление, что глядишь через чужие очки, которые искажают реальность. Некоторые говорили, что им больно смотреть на полотна Дерватта. Но на расстоянии трех-четырех футов ощущение пропадало. На самом деле это был не Дерватт, а одна из первых подделок Бернарда. Подлинный Дерватт висел на противоположной стене – «Красные стулья». Две маленькие девочки сидели бок о бок с крайне испуганным видом, словно были первый день в школе или слушали что-то жуткое в церкви. Картина была написана восемь или девять лет назад. Было непонятно, где девочки сидят, однако позади них бушевал огонь. Желтые и красные языки пламени рвались во все стороны, но их обволакивала белая дымка, так что зритель не сразу их замечал. Зато когда замечал, его будто током ударяло. Том любил обе картины. Глядя на них, он теперь почти никогда не думал о том, что лишь одна из них подлинная, а другая – нет.

Том помнил, каким неоперившимся птенцом была «Дерватт лимитед» поначалу. Он встретил Джеффри Константа и Бернарда Тафтса в Лондоне вскоре после того, как Дерватт утонул – или утопился – в Греции. Том и сам только что вернулся из Греции – прошло совсем немного времени после смерти Дикки Гринлифа. Тело Дерватта не было найдено; местные рыбаки заметили, как он пошел купаться однажды утром, но не помнили, чтобы он возвращался. Друзья Дерватта – включая и Цинтию, с которой Том познакомился тогда же, – были потрясены. Том никогда не видел, чтобы чья-либо смерть так действовала на людей, даже смерть близких. Джефф, Цинтия, Эд, Бернард – все они были как в трансе. Они говорили о Дерватте с восхищением и страстью – не только как о художнике, но и как об их друге, о его человеческих качествах. Он жил в Излингтоне, очень скромно, порой впроголодь, но всегда был необыкновенно щедр. Соседские детишки обожали его и готовы были позировать ему без всякого вознаграждения, но он неизменно отыскивал у себя в карманах несколько пенсов – возможно, последних – и отдавал им. Незадолго до отъезда в Грецию Дерватту пришлось пережить большое разочарование. Он выполнил государственный заказ – расписал одну из стен почтового отделения в городишке на севере Англии. Эскиз был одобрен заказчиками, но в законченном виде фреску отвергли. Кто-то высмотрел на картине две неодетые – или полуодетые – фигуры, а Дерватт отказался подправлять работу. («И он был тысячу раз прав!» – говорили Тому близкие друзья художника.) Но это лишило его тысячи фунтов, на которые он рассчитывал. Похоже, это было последней каплей, звеном в целой цепи разочарований, глубину которых его друзья не осознавали и теперь горько раскаивались в этом. Еще была история с какой-то женщиной, смутно вспомнил Том, которая тоже обманула ожидания Дерватта, но это вроде бы было не так важно для него, как неудачи, связанные с работой. Друзья Дерватта были, как и он, профессионалами, свободными художниками по преимуществу, и свободного времени у них было мало. В те последние дни Дерватт высказывал желание повидать их – ему не деньги нужны были, а человеческое тепло, – а они отвечали, что у них нет возможности встретиться с ним. И вот, не поставив друзей в известность, он распродал всю мебель, какая была в его студии, и отправился в Грецию, откуда прислал Бернарду длинное, проникнутое безысходностью письмо. (Этого письма Том не видел.) Затем пришла весть о его исчезновении или смерти.

Первое, что сделали друзья Дерватта, включая Цинтию, – собрали все его картины и рисунки для продажи. Они хотели, чтобы его имя продолжало жить, чтобы мир узнал и оценил по достоинству то, что он сделал. Дерватт не имел родственников и, насколько помнил Том, был найденышем, так что даже о его родителях ничего не было известно. Легенда о его трагической смерти очень им помогла. Обычно владельцев галерей не интересует живопись художников, которые умерли молодыми и не успели прославиться, но Эдмунд Банбери, свободный журналист, использовал все свои связи и таланты, для того чтобы опубликовать ряд статей о Дерватте в газетах, художественных журналах и приложениях, а Джеффри Констант проиллюстрировал их цветными снимками картин Дерватта. Спустя несколько месяцев после смерти Дерватта они нашли галерею, которая согласилась выставить его работы, – это была Бакмастерская галерея, расположенная к тому же не где-нибудь, а на Бонд-стрит. Вскоре картины Дерватта продавались уже за шестьсот – восемьсот фунтов.

Затем наступило то, что и должно было наступить. Все или почти все картины были распроданы, и именно в это время Том, вот уже два года проживавший в квартире на Итон-сквер, однажды вечером познакомился с Джеффом, Эдом и Бернардом в пабе «Солсбери». Друзья опять были в унынии, поскольку полотен Дерватта у них почти не осталось, и Том сказал тогда: «У вас так хорошо поставлено дело; просто стыдно столь бесславно кончить его. Неужели Бернард не может состряпать несколько картин в стиле Дерватта?» Том сказал это в шутку – или полушутя. Он был с ними фактически не знаком и знал только, что Бернард художник. Но Джефф, отличавшийся, как и Эд, практической хваткой (которой был начисто лишен Бернард), обратился к художнику: «Мне это тоже приходило в голову. Что ты об этом думаешь, Бернард?» Том не помнил, что именно ответил Бернард, но помнил, что тот опустил голову, будто его охватил стыд или даже ужас при одной мысли о фальсификации Дерватта, его кумира. Несколько месяцев спустя Том встретил Эда Банбери на улице, и тот сказал ему со смехом, что Бернард изготовил-таки двух отличных «Дерваттов», а Бакмастерская галерея продала одну из картин как подлинник.

Спустя еще некоторое время, когда Том только что женился и уехал из Лондона, они с Элоизой как-то встретили Джеффа на одной из тех шумных вечеринок с коктейлями, во время которых не удается ни поговорить с хозяином, ни даже увидеть его, и Джефф оттащил Тома в сторону.

– Надо бы встретиться где-нибудь позже, – сказал Джефф. – Вот мой адрес. – Он протянул Тому карточку. – Можешь прийти часам к одиннадцати?

И вот около одиннадцати Том ускользнул из их гостиничного номера к Джеффу, что было совсем нетрудно, так как Элоиза, которая тогда и по-английски-то почти не говорила, была уже по горло сыта коктейлями и хотела только одного – спокойно уснуть. Элоиза обожала Лондон – свитеры из английской шерсти, Карнаби-стрит[5]и магазинчики, торговавшие корзинами для бумаг с изображением «Юнион Джека»[6], а также значками с надписями вроде «Вали отсюда», которые Тому приходилось то и дело для нее переводить. Когда же она пыталась говорить по-английски, то через час уже уверяла, что у нее болит голова.

– Проблема в том, – сказал Джефф в тот вечер, – что мы не можем больше притворяться, будто нашли где-то еще одного Дерватта. Бернард имитирует его прекрасно, но… Вот если бы мы откопали где-нибудь целое собрание неизвестных картин Дерватта… Как ты думаешь, это прошло бы? Например, в Ирландии – он там работал какое-то время. Мы продадим их и поставим на этом точку, а? Бернард не слишком-то рвется продолжать это дело. Ему кажется, что он вроде как предает Дерватта.

Подумав секунду-другую, Том предложил:

– А разве не может случиться так, что Дерватт не умер? Живет где-нибудь отшельником и посылает в Лондон свои картины. Но это, конечно, в том случае, если согласится Бернард.

– Хм… Да, пожалуй. Может быть, Греция?.. Слушай, Том, а это шикарная идея! Это же может длиться бесконечно!

– Как насчет Мексики? Это надежней, чем Греция. Можно распустить слух, что Дерватт поселился в какой-нибудь маленькой деревушке и скрывает от всех ее название – кроме разве что тебя, Эда, Цинтии…

– Цинтию исключи. Она… Бернард больше не встречается с ней. И мы, соответственно, тоже. Ну и вообще, мы не очень-то посвящали ее в эти дела.

Тогда же Джефф позвонил Эду и рассказал ему о предложении Тома.

– Это пока только общая идея, – предупредил Том. – Может быть, ничего не получится.

Но все получилось. Полотна Дерватта стали поступать из Мексики, как они говорили, а в журналах появилась волнующая история чудесного «воскрешения» Дерватта, из которой Эд Банбери и Джефф Констант постарались извлечь все возможное, проиллюстрировав ее для убедительности фотографиями самого Дерватта и написанных им (то есть Бернардом) картин. Разумеется, снимки Дерватта были сделаныне в Мексике, так как художник не подпускал к себе ни репортеров, ни фотографов. Картины присылались из Веракруса, а название деревушки Дерватта было неизвестно даже Джеффу с Эдом. Возможно, Дерватт уединился потому, что у него было не все в порядке с психикой. Некоторые критики писали, что его работы отражают болезненное, депрессивное состояние. Но это не мешало им котироваться на рынке выше полотен подавляющего большинства художников, ныне живущих в Англии, на континенте или в Америке. Эд Банбери написал Тому во Францию, предложив десять процентов комиссионных, поскольку теперь только трое наиболее близких друзей художника – Бернард, Джефф и Эд – получали доход от продажи картин. Том согласился – не в последнюю очередь потому, что рассматривал это – то есть свое согласие – как гарантию, что он их не выдаст. Между тем Бернард Тафтс выпускал все новые и новые работы с адской скоростью.

Джефф с Эдом купили Бакмастерскую галерею. Том подозревал, что Бернарда они в долю не взяли. Несколько работ Дерватта входило в постоянную коллекцию галереи – наряду с картинами других художников, разумеется. Этим занимался в первую очередь Джефф, и он нанял помощника, что-то вроде хранителя галереи. Но этот шаг, покупка галереи, был сделан лишь после того, как к Джеффу и Эду обратился некий фабрикант художественных материалов, которого звали, кажется, Георге Янополос или что-то вроде того. Он хотел начать выпуск широкого ассортимента товаров под маркой «Дерватт» – от резинок для стирания карандаша до наборов масляных красок. Дерватту он предложил лицензионную плату в размере одного процента от продаж. Эд и Джефф от имени Дерватта (и, понятно, с его согласия) приняли предложение. Так было положено начало компании, получившей название «Дерватт лимитед».

Все это вспомнилось Тому в его гостиной в четыре часа утра. Он слегка замерз, хоть и был в своем роскошном халате. Бережливая мадам Аннет всегда выключала отопление по ночам. Он обнимал ладонями чашку холодного чая и смотрел невидящим взором на фотографию Элоизы – длинные белокурые волосы, обрамлявшие чуть худощавое лицо, которое Том в данный момент воспринимал скорее просто как некое милое и ничего не значащее пятно. А думал он в это время о Бернарде, который втайне корпел над очередной фальшивкой, закрывшись от всего света в своей однокомнатной квартирке. Жилье Бернарда всегда выглядело крайне убого. Том никогда не бывал в святая святых, где Бернард писал свои дерваттовские шедевры, приносившие тысячные прибыли. Интересно: если художник пишет больше подделок, чем собственных картин, не станут ли подделки более естественными, более реальными и более подлинными, чем его собственные работы, – даже для него самого? Может быть, в конце концов создание фальшивок будет осуществляться без всякого усилия с его стороны, как выражение его второй натуры?

Наконец Том, скинув шлепанцы и подобрав ноги под халат, свернулся на желтом диване и уснул. Но проспал он недолго – явилась мадам Аннет и, не сдержав удивленного возгласа, разбудила его.

– Вот, читал, читал – и уснул, – сказал Том с улыбкой, спуская ноги с дивана.

Мадам Аннет побежала заваривать ему кофе.

2

Том заказал билет на самолет, вылетавший в двенадцать ноль-ноль во вторник. На то, чтобы загримироваться и вникнуть в курс дела, у него будет два часа. За это время он не успеет слишком разнервничаться. Том завел машину и направился в Мелён, чтобы снять со своего счета в банке некоторую сумму – во франках.

К банку он подъехал в одиннадцать сорок, а в двенадцать начинался обед. Том был третьим в очереди у кассы, но женщина у окошка сдавала целую кучу собранных где-то взносов или бог знает чего, передавая кассиру мешки с мелкими деньгами и плотно зажав ногами другие мешки, еще стоявшие на полу. Кассир же за решеткой, все время смачивая палец, торопливо отсчитывал пачки банкнот и заносил отсчитанные суммы в две разные ведомости. Стрелки приближались к двенадцати, а сколько времени все это могло еще продлиться, было неизвестно. Внутренне забавляясь, Том наблюдал, как очередь распалась, и трое мужчин и две женщины, прижавшись лицом к решетке, тупо уставились, словно загипнотизированные змеи, на кучу денег, как будто она была оставлена им в наследство неким родственником, копившим эти деньги всю свою жизнь. Том махнул на это дело рукой и вышел из банка. Он обойдется и без наличных; он и взять-то их хотел только для того, чтобы раздать своим английским знакомым на случай их поездки во Францию.

Во вторник утром, когда Том укладывал дорожную сумку, мадам Аннет постучала в дверь его спальни.

– Улетаю в Мюнхен, – произнес Том бодрым тоном, – на концерт.

– О, Мюнхен! Бавария! Вам нужно потеплее одеться. – Мадам Аннет привыкла к его импровизированным отъездам. – И надолго, мсье Тоом?

– Дня на два, на три. Насчет почты не беспокойтесь. Я позвоню вам и справлюсь насчет нее.

Тут Том вспомнил об одной вещи, которая могла оказаться очень кстати, – мексиканском кольце, хранившемся, если он не ошибался, в шкатулке с запонками. Да, оно было здесь, среди пуговиц и запонок, тяжелое серебряное кольцо в виде двух свернувшихся змей. Он не любил кольцо и забыл, откуда оно взялось, но оно было мексиканским. Том подул на него, потер о штанину и сунул в карман.

В десять тридцать прибыла почта – три конверта. В одном, пухлом, была целая пачка телефонных счетов, выписанных отдельно за каждый междугородний разговор; вторым было письмо от Элоизы, а третий, пришедший авиапочтой из Америки, был надписан почерком, Тому незнакомым. На обратной стороне конверта он с удивлением увидел имя Кристофера Гринлифа и адрес в Сан-Франциско. Кто такой Кристофер? Но сначала он вскрыл письмо Элоизы.

«11 octobre 19..

Chéri![7]

Я счастлива и очень спокойная теперь. Очень хорошие трапезы. Мы ловим рыб на яхте. Зеппо шлет свою любовь. [Зеппо был смуглым греком, у которого она гостила, и Том с удовольствием сказал бы ему, куда он может идти со своей любовью.]

Я учусь лучше залезать на велосипед. Мы сделали много странствий на землю, которая очень сухая. Зеппо делает фотографии. Как идет все в Бель-Омбр? Я скучаю без тебя. Ты счастлив? Много приглашений? [Что имеется в виду? Много ли у него гостей или часто ли он сам ходит?] Ты рисуешь? Я не получила ничего от Papa.

Поцелуй мадам А., я тебя обнимаю».

Продолжение было на французском. Она хотела, чтобы он выслал ей красный купальник, который он найдет в маленьком шкафчике у нее в ванной. Пусть он пошлет его авиапочтой. На яхте есть бассейн с подогревом. Том сразу поднялся наверх, где мадам Аннет еще убирала его комнату, и перепоручил это дело ей, дав стофранковую банкноту, так как боялся, что стоимость авиапосылки шокирует ее до такой степени, что она решит отправить купальник обычной почтой.

Спустившись, он поспешно распечатал письмо от Гринлифа – через несколько минут пора уже было ехать в Орли.

«12 окт. 19..

Дорогой м-р Рипли!

Я двоюродный брат Дикки и приезжаю в Европу на следующей неделе. Возможно, сначала поеду в Лондон, хотя никак не могу решить – может быть, сначала поехать в Париж. Как бы то ни было, я подумал, что было бы неплохо, если бы мы могли встретиться. Ваш адрес дал мне дядя Герберт, и он говорит, что Вы живете недалеко от Парижа. У меня нет номера Вашего телефона, но я могу разузнать его.

Немного о себе. Мне двадцать, я учусь в Стэнфордском университете на политехническом. У меня был годичный перерыв в учебе, так как я был на военной службе. Я вернусь в Стэнфорд продолжить обучение, но сначала хочу годик отдохнуть и повидать Европу. Сейчас многие ребята так делают. Жизнь очень напряженная. В Америке, я хочу сказать, – хотя, может быть, Вы так долго прожили в Европе, что даже не понимаете, что я имею в виду.

Дядя очень много рассказывал мне о Вас. Он говорит, что Вы с Дикки были большими друзьями. Я видел Дикки, когда мне было одиннадцать лет, а ему двадцать один год. Помню, он был высоким блондином. Он заезжал к нам в Калифорнию.

Пожалуйста, сообщите мне, будете ли Вы в Вильперсе в конце октября или начале ноября. Надеюсь встретиться с Вами.

Искренне Ваш,

Крис Гринлиф».

От этой встречи надо под каким-нибудь предлогом уклониться, подумал Том. Тесные контакты с семейством Гринлиф ни к чему. Раз в сто лет Герберт Гринлиф писал ему, и Том неизменно отвечал в самом любезном тоне.

– Мадам Аннет, оставляю вас поддерживать огонь в домашнем очаге, – произнес он английскую поговорку на прощание.

– Как вы сказали?

Он постарался, как мог, перевести ей это на французский.

– Au revoir, М. Tome! Bon voyage![8] – Мадам Аннет помахала ему рукой, стоя в дверях.

Том взял красную «альфу-ромео», один из двух автомобилей, стоявших в гараже. В Орли он оставил машину на стоянке, сказав, что вернется за ней дня через два или три. Купил в аэропорту виски для «шайки». У него уже была припрятана большая бутылка перно в чемодане. В Лондон разрешалось провозить не больше одной бутылки, но Том знал по опыту, что если он открыто предъявит одну таможеннику, тот не станет рыться в чемодане. У стюардессы он приобрел также несколько пачек «Голуаз» без фильтра, которые пользовались в Лондоне большой популярностью.

В Лондоне шел мелкий дождь. Автобус полз по левой стороне дороги мимо частных особнячков, чьи названия всегда забавляли Тома, хотя сейчас он едва различал их в полумраке. «БАЙД-Э-ВИ». Это же надо придумать. «МИЛФОРД ХЕЙВЕН». «ДАН ВОНДЕРИН». Названия были написаны на небольших табличках. «ИНГЛНУК». «СИТ-ЙЕ-ДУН». Господи помилуй. Затем цепочка притиснутых друг к другу викторианских домов, преобразованных в маленькие отели с громкими названиями, составленными из неоновых трубок между дорическими колоннами входа: «МАНЧЕСТЕР АРМЗ», «КИНГ АЛФРЕД», «ЧЕШИР-ХАУС»[9]. Том знал, что эти респектабельные заведения с узкими вестибюлями часто служат надежным убежищем для известнейших убийц, которые и сами выглядят не менее респектабельно. Англия есть Англия. Боже, храни ее.

Затем внимание Тома привлек плакат на левой стороне дороги. «ДЕРВАТТ» – было написано черными буквами, четким почерком, постепенно соскальзывающим вниз, – подпись художника. Тут же была воспроизведена в цвете одна из его картин, выглядевшая при слабом освещении темно-бордовой или даже черной и изображавшая нечто похожее на поднятую крышку рояля. Новая фальшивка кисти Бернарда Тафтса, разумеется. Через несколько ярдов висел еще один такой же плакат. Было даже немного странно прибывать в Лондон так тихо и незаметно, в то время как тебя так громко рекламируют по всему городу. Никто не обратил на Тома внимания, когда он сошел с автобуса на конечной станции в Западном Кенсингтоне.

С автовокзала Том позвонил в студию Джеффа Константа. Подошел Эд Банбери.

– Хватай такси и двигай сюда! – Эд был сам не свой от радости.

Студия Джеффа находилась в квартале Сент-Джонс-Вуд. Второй этаж, налево. Это было пристойное и опрятное маленькое здание, не слишком шикарное, но и не убогое.

Эд распахнул дверь.

– Черт возьми, Том! Как я рад тебя видеть!

Они обменялись крепким рукопожатием. Эд был выше Тома, его редкие белокурые волосы постоянно спадали ему на уши, и он то и дело отпихивал их назад. Ему было что-то около тридцати пяти.

– А где Джефф? – Том вытащил из красной сетки сигареты и бутылку виски, а из чемодана – контрабандное перно. – Это для всей честной компании.

– О, великолепно. Джефф в галерее. Том, слушай, ты не передумал? Все необходимое у меня здесь, а времени осталось совсем немного.

– Раз уж приехал, то рискну.

– Должен прийти Бернард. Он поможет. Расскажет о Дерватте. – Эд с беспокойством взглянул на часы.

Том снял плащ и пиджак.

– Дерватт ведь не обязан быть там с самого начала? Выставка открывается в пять?

– О, разумеется. Раньше шести нам ни к чему появляться… Я все-таки беспокоюсь насчет грима. Джефф велел еще передать тебе, что ты чуть ниже Дерватта, – но кто помнит такие детали, даже если я когда-нибудь и приводил их в своей статье? У Дерватта были серо-голубые глаза. Но и твои сойдут. – Эд рассмеялся. – Хочешь чая?

– Нет, спасибо. – Том поглядел на темно-синий костюм, разложенный на кушетке Джеффа. На вид он был слишком велик и к тому же плохо выглажен. На полу стояла пара кошмарных черных туфель.

– Почему бы тебе не выпить? – спросил Том Эда, который, он видел, был как на иголках. Если кто-нибудь нервничал рядом с Томом, это обычно действовало на него успокаивающе.

В дверях прозвенел звонок.

Эд впустил Бернарда Тафтса.

– Бернард, как поживаешь? – спросил Том, протягивая руку.

– Спасибо, хорошо, – ответил Бернард несчастным тоном. Он был худ, с оливковым оттенком кожи, прямыми черными волосами и темными бархатными глазами.

Том решил, что в данный момент не стоит слишком много болтать с Бернардом, лучше поддерживать деловую атмосферу.

В крошечной, но вполне современной ванной Джеффа Эд налил в таз воды и принялся обрабатывать волосы Тома оттеночным шампунем, чтобы они выглядели темнее. Бернард стал рассказывать о Дерватте – правда, лишь после того, как Эд сначала намекнул ему, а потом настойчиво повторил, что пора уже начинать.

– Ходил он слегка сутулясь, – сказал Бернард. – Голос… Он был немного стеснителен и говорил, пожалуй, довольно монотонно. Ну, примерно вот так, если только у меня получается похоже, – произнес Бернард бесцветным голосом. – Время от времени он посмеивался.

– Кто ж этого не делает, – отозвался Том и сам нервно рассмеялся. Теперь он сидел на стуле с прямой спинкой, а Эд его причесывал. Справа от Тома на подносе лежало нечто похожее на кучку волос, вроде тех, что сметают в парикмахерской после стрижки, но Эд взял это в руки, встряхнул, и оно оказалось бородой, прикрепленной к тонкой и плотной марле телесного цвета.

– Господи помилуй! – воскликнул Том. – Надеюсь, там будет не слишком яркое освещение.

– Мы за этим проследим, – заверил Эд.

Пока Эд трудился над усами, Том снял два своих кольца – одно обручальное и другое Дикки Гринлифа – и сунул их в карман. Он попросил Бернарда подать ему из кармана его брюк мексиканский перстень. Тонкие пальцы Бернарда были холодными и дрожали. Том хотел спросить его, как дела у Цинтии, но вспомнил, что Бернард с ней больше не встречается. А ведь они хотели пожениться. Эд щелкал ножницами вокруг его головы, стараясь смастерить вихор спереди.

– И еще Дерватт… – начал Бернард, но голос его дрогнул.

– Ладно, Бернард, хватит, помолчи! – бросил Эд и рассмеялся чуть истерически.

Бернард усмехнулся тоже.

– Простите… Нет, правда, прошу меня извинить. – В голосе его звучало искреннее сожаление.

Борода с помощью клея встала на место.

– Я хочу, чтобы ты немного походил, Том, пообвыкся, – сказал Эд. – В галерее… Мы решили, что тебе не стоит заходить вместе со всей толпой. Там сзади есть служебный вход – Джефф нас впустит. Мы пригласим нескольких журналистов к себе в офис, где будет только один торшер в другом конце комнаты. Лампочки из люстры и бра мы выкрутили, так что они простоне смогут их зажечь.

Приклеенная борода холодила лицо. Посмотрев на себя в зеркало ванной, Том решил, что он похож на Д. Г. Лоуренса. Вокруг рта он чувствовал волосы. Это ощущение ему не нравилось. На маленькой полочке под зеркалом стояли три фотографии Дерватта: Дерватт в рубашке без пиджака читает книгу в шезлонге; стоит рядом с каким-то незнакомым Тому человеком; глядит прямо в объектив. На всех трех снимках Дерватт был в очках.

– Очки, – сказал Эд, будто прочитав его мысли.

Том взял у Эда очки с круглыми стеклами и надел их. Сразу стало лучше. Том осторожно улыбнулся, чтобы не повредить еще не присохшую бороду. Стекла в очках были простые. Том, ссутулившись, вышел обратно в комнату и произнес, как он надеялся, голосом Дерватта:

– Теперь расскажите мне об этом Мёрчисоне…

– Ниже! – замахал Бернард своими костлявыми руками. – Более глухо!

– Об этом мерзком Мёрчисоне, – повторил Том.

– По словам Джеффа, М-мёрчисон думает, что Дерватт вернулся к своей старой технике, – сказал Бернард. – В той картине, что он купил, «Часы». Если честно, я не совсем понимаю, что он имеет в виду. – Бернард потряс головой, вытащил откуда-то платок и громко высморкался. – Я только что посмотрел один из сделанных Джеффом снимков этих «Часов». Я ведь не видел их уже года три. Саму картину то есть. – Бернард говорил вполголоса, как будто кто-то мог их подслушать.

– Этот Мёрчисон – эксперт? – спросил Том, думая, можно ли точно определить, что такое эксперт.

– Да нет, просто бизнесмен из Америки, – ответил Эд. – Собирает картины. Пунктик у него такой.

Вряд ли все это так просто, подумал Том. Иначе с чего бы им всем так нервничать?

– Мне нужно знать что-нибудь специфическое? – спросил он.

– Вроде бы нет, – отозвался Эд. – А ты как считаешь, Бернард?

Бернард открыл рот, чуть не задохнулся, хотел рассмеяться, и на какой-то момент стал похож на того молодого, наивного Бернарда, каким был раньше. Том только сейчас обратил внимание на то, как Бернард похудел со времени их последней встречи два или три года назад.

– Ах, если б я знал! – воскликнул Бернард. – Главное, ты должен твердо стоять на том, что эта картина – «Часы» – написана Дерваттом.

– Положись на меня, – отозвался Том. Он расхаживал по комнате, привыкая сутулиться, вырабатывая замедленный ритм. Он надеялся, что делает это правильно.

– Но я боюсь, – продолжал Бернард, – что Мёрчисон захочет разобраться с техникой – что бы он под этим ни подразумевал – и посмотреть, например, твоего «Человека в кресле», Том.

Да, это тоже подделка.

– Он его не увидит, – сказал Том. – Я, кстати, очень люблю эту картину.

– Или «Ванну», – добавил Бернард. – Она тоже выставлена.

– Ты в ней не уверен? – спросил Том.

– Да, не очень. Там та же техника.

– Так, значит, вы знаете, о какой технике идет речь? Почему же тогда вы не снимете эту «Ванну», если она так сомнительна?

– Она включена в каталог, – объяснил Эд. – Мы боялись снимать ее – вдруг Мёрчисону захочется ее посмотреть, и он станет спрашивать, кто ее купил, и так далее…

Разговор зашел в тупик, потому что они не могли толком объяснить Тому, что именно Мёрчисон или они сами подразумевают под «техникой» в данном случае.

– Тебе-то что волноваться, – обратился Эд к Бернарду. – Ты с Мёрчисоном не встретишься.

– А ты видел его? – спросил Том Эда.

– Нет. Только Джефф видел, сегодня утром.

– Что он собой представляет?

– Джефф сказал, типичный крупный американец, лет пятидесяти. Вежлив, но упрям. Тебе надо подтянуть ремень.

Том подтянул брючный ремень и понюхал рукав пиджака. От него исходил слабый запах нафталина. В прокуренном помещении его, возможно, никто не учует. И потом, Дерватт ведь мог носить мексиканскую одежду все последние годы, а европейскую держать где-нибудь в сундуке. Том посмотрел на себя в большое зеркало, над которым Эд зажег один из ярких прожекторов Джеффа, и вдруг сложился пополам от смеха. Повернувшись к ним, он сказал:

– Прошу прощения, я просто подумал, что при таких фантастических заработках у Дерватта точно должен быть пунктик насчет приверженности старой одежде.

– Ну, он же затворник, – ответил Эд.

Зазвонил телефон. Эд снял трубку, и Том услышал, как он заверяет кого-то – Джеффа, конечно, – что Том здесь и готов ехать в галерею.

Но Том еще не чувствовал себя вполне готовым. Он чуть вспотел от волнения.

– А как поживает Цинтия? – спросил он Бернарда, стараясь произнести это жизнерадостным тоном. – Ты видишься с ней?

– Нет, я больше не встречаюсь с ней. Почти не встречаюсь. – Бернард искоса взглянул на Тома, затем опять уставился в пол.

– А что она скажет, когда узнает, что Дерватт приехал в Лондон на несколько дней?

– Думаю, ничего не скажет, – ответил Бернард хмуро. – Она не… С ней не будет проблем, не волнуйся.

Эд закончил телефонный разговор.

– Цинтия не станет ничего говорить, Том. Это не в ее духе. Ты ведь помнишь ее, Том?

– Ну так, в общих чертах.

– Если она ничего не сказала до сих пор, то и дальше не скажет, – добавил Эд. Он произнес это так, будто имел в виду: «Она не болтушка; наш человек».

– Она удивительная, – сказал Бернард мечтательным тоном, ни к кому не обращаясь.

Неожиданно он вскочил и ринулся в ванную. То ли ему понадобилось в туалет, то ли он почувствовал, что его вырвет.

– Не беспокойся по поводу Цинтии, Том, – сказал Эд мягко. – Мы ведь живем с ней здесь – в смысле, в Лондоне. Она года три уже ведет себя тихо. С тех пор, как порвала с Бернардом. Или он порвал с ней.

– Она счастлива? У нее кто-нибудь есть?

– О, да, она вроде бы нашла себе приятеля.

Вернулся Бернард. Том налил себе скотч, Бернард выбрал перно, а Эд не стал пить ничего. Он сказал, что боится, так как принял успокоительное. К пяти часам Том выяснил или обновил в памяти кое-какие подробности, в том числе о греческом городе, где Дерватта видели в последний раз почти шесть лет назад. Если Тома спросят, он должен сказать, что покинул Грецию под чужим именем, устроившись смазчиком и маляром на греческий танкер, направлявшийся в Веракрус.

Пальто они позаимствовали у Бернарда: оно было более старым, чем плащ Тома или что-либо из гардероба Джеффа. Том с Эдом отправились в галерею, оставив Бернарда в студии, куда все они должны были вернуться.

– Господи, он как в воду опущенный, – сказал Том, когда они вышли на улицу. Он шагал тяжело, как бы с трудом. – Надолго ли его хватит?

– Не суди по сегодняшнему дню. Он всегда сам не свой во время выставок. Он вытянет.

Ну да, Бернард – рабочая лошадка, подумал Том. В то время как Эд и Джефф процветали и наслаждались жизнью, Бернард всего лишь писал картины, которые давали им эту возможность.

Том резко дернулся в сторону от автомобиля, забыв, что тут ездят по левой стороне дороги.

– Великолепно, – улыбнулся Эд. – Так и продолжай.

Они дошли до стоянки и сели в такси.

– А этот… смотритель галереи… – как его зовут? – спросил Том.

– Леонард Хейуорд. Двадцать шесть лет. Гомик с головы до пят, пасется в магазине женской одежды на Кингз-роуд. Но он в порядке. Мы с Джеффом посвятили его в наши дела. Пришлось. Так спокойнее – он не станет возникать или шантажировать нас, после того как подписал договор, что будет присматривать за галереей. Мы платим ему неплохо, и все это его развлекает. К тому же он иногда добывает для нас выгодных покупателей. – Эд посмотрел на Тома и улыбнулся. – Не забывай подпускать побольше просторечий. Я помню, у тебя это хорошо получается.

3

Эд Банбери позвонил у небольшой темно-красной двери с задней стороны здания. Том услышал, как в замке поворачивается ключ, и дверь открылась. На пороге стоял улыбающийся во весь рот Джефф.

– Том! Это потрясающе! – прошептал он.

Они прошли по короткому коридору и оказались в уютном офисе, где был письменный стол с машинкой, книги и ковер кремового цвета, покрывавший весь пол от стены до стены. К стенам были прислонены картины и папки с рисунками.

– Просто не могу тебе передать, как классно ты выглядишь, – вылитый Дерватт! – воскликнул Джефф, хлопнув Тома по плечу. – Надеюсь, борода у тебя от этого не отвалится.

– Даже ураган ее не оторвет, – усмехнулся Эд.

Джефф Констант пополнел, цвет лица у него был здоровый, хотя, возможно, это объяснялось искусственным загаром. Его синий в черную полоску костюм был с иголочки, манжеты украшали квадратные золотые запонки. Том заметил небольшую накладку у него на макушке, где, Том знал, должна была образоваться уже немалая лысина. Через закрытую дверь, ведущую в галерею, доносился глухой гул толпы, из которого вдруг взмыл вверх женский смех. Словно выпрыгнувший из волны дельфин, подумалось Тому. Впрочем, сейчас было не до поэтических метафор.

– Шесть часов, – объявил Джефф, поглядев на часы и блеснув золотой запонкой. – Я сейчас шепну кое-кому из пишущей братии, что Дерватт приехал. Поскольку это все-таки Англия, то надеюсь, не будет…

– В Англии? Чего-то не будет? – сострил Эд.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Доброе утро(англ.). – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

Какая роскошь(фр.).

Вернуться

3

Добрый вечер(фр.).

Вернуться

4

Алло, я слушаю(фр.).

Вернуться

5

Карнаби-стрит– улица в Лондоне, где расположено множество магазинов модной одежды, особенно молодежной.

Вернуться

6

«Юнион Джек»(Union Jack) – государственный флаг Великобритании.

Вернуться

7

Любимый(фр.).

Вернуться

8

До свидания, мсье Том! Счастливого пути!(фр.)

Вернуться

9

Bide-a-wee – «Задержитесь ненадолго»(англ. – шотл.); Milford Haven – Милфордская гавань; Dun Wandering – странствующая лошадь (или кредитор); Inglenook – местечко у камина; Sit-Ye-Doon – букв.:сидение на Дуне (Дун – река в Шотландии), созвучно с sit you down – присаживайтесь; Manchester Arms – манчестерский герб; King Alfred – король Альфред; Cheshire House – чеширский дом (Чешир – одно из графств в Англии).

Вернуться