Анна Штомпель
Игра в пазлы: новые правила

К читателям

Дорогие читатели! Перед вами продолжение книги «Игра в пазлы». Хотя, наверное, «продолжение» – это не совсем точно. История создавалась сразу целиком, и лишь потом, после авторских раздумий, для удобства прочтения и восприятия была разделена на две части. По сути же это одна-единственная картина, состоящая из 54 глав-пазлов. Первые 26 следует искать в первой книге.

Главы-пазлы разбросаны вперемешку, но отнюдь не в случайном порядке. Если вы сторонники линейного повествования и скачки во времени-пространстве вас только раздражают, в оглавлении вы найдёте подсказку, как следовать привычным курсом. Начинайте с Пазла 27 и так далее… Однако такое прочтение, на взгляд автора, подобно попытке смотреть в стереоскоп одним глазом. Вы всё увидите, но картина будет плоской.

Для получения объёмного эффекта рекомендуется собирать пазлы в предложенном автором порядке (или найти лучший).

Омега среди прочих попадает под раздачу вовсе не потому, что чем-то кому-то навредил или кого-то обидел. Просто в подобной среде подростки обладают явно сверхъестественным нюхом и способны учуять самого уязвимого в общей массе. Почему и как происходит дальнейшая травля и открытое психологическое давление – уже другой вопрос. Ну вот захотелось, и всё тут…

Андрей Шабанов. Альфы и Омеги: психология социальных групп.

… Я боялась первого сентября так, как может бояться человек, которого травили… по-детски. Именно по-детски. Взрослые так не умеют.

Осень казалась далекой, как в перевернутом бинокле. И вдруг стало холодно по вечерам. На подоконник упали первые желтые листья. Вера вручила мне приблудные очки в пластмассовой оправе и велела пока обойтись ими. К очкам прилагался противный замшевый чехол. Я запихнула их в сумку, посмотрела на свежевыглаженную «итальянскую» блузку и поняла, что не отвертеться. Я иду в десятый класс и снова буду в ужасной роли новенькой, которая должна молчать и всем улыбаться.

Лица девчонок сливались в одно розовое пятно с блестящими глазами и улыбками. Неделю спустя они окончательно обретут индивидуальность и «прирастут» к своим владелицам. Рады меня видеть? Рады новой забаве, новой жертве? Год назад, в Алексине, тоже все начиналось с улыбок, приветливых расспросов, милой заинтересованности, – а потом меня подвергли остракизму и травле, чуть не довели до самоубийства. Я вам не верю…

Кто у вас здесь атаманша – «барыгина», «рамочкина», «ялхароева» – вот эта грудастая деваха в модных тряпках? или эта чернявая, похожая на цыганку? или вон та, в серьгах до плеч и кроссовках? или эта, с обманчиво нежным голосом, – знаем, какие песни им поют? или очкастая, которая в упор смотрит на меня? Нет, очкастые атаманшами не бывают… Кто из вас первый поймет, что я – Омега, низшее существо, не заслуживающее дружбы равных; кто первый крикнет: «Фу!»; посмотрит с этой гаденькой улыбочкой, от которой внутри все сжимается, и задерет свой нос выше трубы теплохода?!

Ну давайте. Не стесняйтесь. Вот она я. Анька Солопова. Сопля, Солонка… а самое главное – всегда соло… одинокая.

Одна против всех.

Только знаете что? Больше так не будет. Если вы намерены повторить это снова, я убью не себя, а кого-нибудь из вас. Не убью – так покалечу. Я буду бить виновного, а не Ма… не того, на ком легко отыграться.

Больше так не будет…

Пазл 50. За день до «конца света»

20 декабря 2012 г.

Самара

Пять дней в неделю вы отправляетесь туда, где вам совсем не место. А ваше место зияет где-то дырой…

Градусник на стене показывал плюс тринадцать. Я плотней закуталась в кофту и включила старенький вонючий теплодув. Софья Сергеевна уже отметила свежие газеты и теперь с иронической улыбкой просматривала их:

– Сплошной «конец света». Вот бы эти майя посмеялись – шороху навели.

– Я исповедалась, – сообщила Клара. – На всякий случай.

Эта особа всегда подстрахуется. Интересно, покаялась она в том, что опаздывает, врет и неделями сидит на больничном?

– Мало нам кризиса, – сокрушалась Никитична. – Теперь «конец света» придумали.

– Апокалипсис выгоднее кризиса, – усмехнулась я. – Припугни толпу, а потом тряси ее как грушу. На одних туристах сколько заработали!

Никитична посмотрела своими выпученными глазами:

– Неужели вы совсем не боитесь?!

Да нет. Отбоялась…

В моем детстве Грозный охватил страшный слух: «Японские ученые предсказали: горы сомкнутся и поглотят Алханчуртскую долину!». Какое дело японским ученым до Чечено-Ингушетии (тогда моя родина звалась так), осталось невыясненным. Чечня с тех пор пережила две войны, но горы по-прежнему на месте и, подозреваю, еще долго не сдвинутся. А сколько раз пугали нас землетрясениями! Опять-таки: от установок «Град», лупивших по городу, земля тряслась гораздо сильней, чем от всех предыдущих катаклизмов…

Развернув одну из газет, я с удивлением обнаружила, что за свои тридцать три года пережила пятьдесят «апокалипсисов». Особенно приглянулась мне такая версия: «Конец света для землян, взращенных в результате эксперимента цивилизацией планеты Трон из созвездия Большого Пса и не оправдавших их надежд». Я почти готова была поверить: в самом деле, чьи надежды мы могли бы оправдать?.. Но тот Армагеддон намечался на 1999 г. Конечно, можно предположить, что «большие псы» проявили милосердие…

От дверей донеслось знакомое писклявое приветствие. Картамышев явился первым: сухонький, плюгавый, с замусоленным мешком, из которого он извлек прочитанные книги и с грохотом водрузил на кафедру. И со своим неизменным ехидством:

– Я не помешал?

– Ну что вы! – ответила Софья Сергеевна, доставая его формуляр. – Без вас и день не начнется, и жизнь не закончится… А почему книги в крошках?

– За хлебушком зашел.

Для наглядности старик предъявил свою буханку.

Зазвонил телефон.

– Вы электронку проверяли? Это срочно!..

«Срочно» – любимое слово центральной. Что на этот раз? Пересчитать шпингалеты? Заполнить очередную дурацкую табличку, спущенную из управления культуры? Зарегистрироваться в конкурсе «на лучшую выставку», самом бессмысленном из всех зряшных?..

Трубка проквакала:

– Вечно вы недовольны, Анна Игоревна. Между прочим, методисты написали вашему филиалу уйму замечаний!

– Еще бы. После того, как я не согласилась, что температура у нас – двадцать градусов.

Молчание. Затем шипящий свист:

– Откуда в вас с-столько гонора?..

Возьми с полки Фрейда – ты же библиотекарь.

Всё из детства…

Мне всегда казалось, что заведующие – это такие тетушки предпенсионного возраста. А если и молодые, то с гораздо большими амбициями и силой характера, чем у меня.

Помню довольную физиономию Мадам: «Вы не возражаете, если мы будем рекомендовать вас на руководящую должность?». И я, вся во власти аттестационного стресса, белая и красная одновременно, трясу головой с усердием китайского болванчика…

У меня словно было два детства. Первое закончилось в тринадцать лет, когда я уехала из Грозного. Второе – в тридцать, когда из самой молодой сотрудницы я вдруг превратилась в заведующую библиотекой.

Мне сказали: «Филиал хороший, после ремонта». Открываю дверь – а ступить некуда. Стеллажи штабелями уложены, книги свалены огромной бесформенной кучей, в воздухе висит меловая пыль… Никитичны еще не было. Вручив мне ведро и тряпку, замдиректора изволила пошутить: «Вот ваше королевство – владейте!». Она ушла, а я плюхнулась на стул, обуреваемая странной смесью чувств: ужас пополам с восторгом…

В первую зиму мы работали при температуре ноль градусов в служебном помещении, десять – в читальной зоне. Из захламленного фонда я списала три тысячи книг. А это не просто – вытащил и выбросил… С октября по май, в самое темное время года, полбиблиотеки погрузилось во мрак (что-то с «фазами»), и начальство каждый день сочувствовало по телефону. Дверь не закрывалась. Тек теплоузел. Однажды задымил плафон. Конечно, не в обычный день – на массовое мероприятие. Тридцать человек, а в коридоре дым и гарь! Я смертельно перепугалась, думала – проводка…

Начальство «сочувствовало» только первые полгода.

Пока я молчала…

Точно по графику пришла Таня. Ее глаза под заснеженными ресницами сияли.

– Поздравьте меня, – сказала она, снимая и аккуратно стряхивая берет. – Я сдала два зачета!

– А я думала, мы должны поздравить тебя с днем рождения, – усмехнулась Софья Сергеевна.

– Какой день рождения, когда сдаешь «теорию библиографии»!.. Но торт с шампанским я принесла.

Таня занялась обзвоном задолжников. Я продолжила свои записи в гроссбух девятнадцатого века. Клара, не особенно напрягаясь, возилась с каталогом. Софья Сергеевна обслуживала читателей. Время от времени она поднималась, чтобы расставить книги. В один из таких моментов у входа вспыхнул конфликт. Я услышала визгливый женский голос: «Кто у вас директор?» – и поспешно встала.

Из распахнутой двери тянуло холодом. На пороге стояла дама, красная от мороза и гнева. У ног ее лежали две клетчатые сумки. Такие набитые, что замок не сходился и замызганные корешки лезли наружу.

– Закройте дверь! Последнее тепло выдуете, – раздражалась Софья Сергеевна.

– Как это не нужны?! – верещала свое посетительница. – Я два квартала перла!..

Зимой такие ситуации возникают реже, чем летом. Но время от времени приходится отбиваться от сомнительных даров.

– Мы ждем, когда вывезут макулатуру, – я показала на увязанные пачки. – А вы нам принесли новую. Сами бы вы такое читать не стали, верно?

– Куда катится мир!..

Дама подхватила свои сумки.

– Пожалуйста, на крыльце не оставляйте, – крикнула я вслед.

– Оставит, – сказала Софья Сергеевна.

И оказалась права.

Когда вернулась Никитична, они с Таней отнесли дары к мусорке…

– Сегодня библиотека работает до шести, – предупредила я бабушку, которая зачиталась журналами по здоровью.

Рядом сидел внук и сосредоточенно выкладывал пазлы с какими-то страшилками из современных мультиков. Его звали Кирилл. Сейчас это распространенное имя, не то что двадцать лет назад…

Возле стола валялся маленький картонный кусочек. Сначала я решила – от упаковочной бумаги. Потом подняла и посмотрела на него с грустью.

– Не теряй, – сказала я малышу. – А то ничего не получится… Кир.

Вскоре бабушка с внуком ушли. Я вытащила дежурную табличку «Технический перерыв» с болтающимися лентами скотча, и Никитична прилепила ее к наружной двери. От такого вопиющего нарушения дисциплины я не испытывала ни малейших угрызений совести. В последний час бывает два-три посетителя, иногда – ни одного, так что большого вреда мы не нанесем. Начальство давно дома. На звонки мы отвечаем. И вообще, завтра – конец света…

К моему столу мы придвинули один из читательских и уютно устроились в уголке. Даже скатерть была, а на ней – торт и шампанское, и чернослив с грецкими орехами и взбитыми сливками, который Никитична готовит так вкусно, что потом можно не досчитаться пальчиков.

– Это ты удачно родилась, – пошутила Софья Сергеевна, когда мы звякнули чашками. – За день до конца света.

Все рассмеялись, а я подумала: Таня родилась в тот год, когда я уехала из Грозного. Какая же я старая!..

– У нас классный коллектив, – говорила именинница, воюя со своими локонами, которые так и норовили нырнуть в крем. – Подруги спрашивают: «Тебе не скучно? Библиотека… все намного старше…». А мне с вами интересней, чем с ними!

– Это потому, что молодежь – пустышки, – заявила Никитична.

– А мне с молодыми интересней, – сказала Софья Сергеевна. – У наших ровесниц какие темы? Внуки да болячки. Терпеть этого не могу. У молодых глаза горят. И беспечность молодости, и ее эгоизм – все прекрасно.

Еще раз звякнули чашками за Таню.

– Мы по психологии проходили, – сказала она, безуспешно пытаясь заправить локоны за уши. – В каждом коллективе есть Альфы и Омеги. Вожаки и гонимые. У нас в группе это чувствуется. А здесь – нет. Анна Игоревна, конечно, главная, но она…

– Не Альфа, – кивнула я.

Таня смутилась:

– В том смысле, что вы никого не притесняете.

– А мне попадает за дело, – с готовностью признала Клара.

Пузырьки шампанского щекотали мне нёбо. Может, нужно было промолчать, но я сказала:

– Пока я здесь главная – никаких Омег не будет.

В наступившей тишине все отчетливо услышали возню в углу под стеллажом.

– Мышь! – взвизгнула Клара.

Никитична ринулась в санузел и вернулась почему-то с совком. Как она собиралась применить это орудие – не знаю. Таня ее опередила и, заглянув под стеллаж, с удивлением заметила:

– Это не мышь. Это кошка!

Тут заговорили все разом:

– Как кошка? Откуда у нас кошка? А! Дверь же была распахнута! Проскочила. Холодно бедняге…

Софья Сергеевна запоздало вспомнила, что ей «что-то такое показалось», но она была увлечена обороной библиотеки и не проявила должной бдительности.

Я нагнулась. На меня смотрели два желтых глаза. Не кошка – котенок… Эта мысль породила иллюзию безопасности, и я сунула руку под стеллаж. И тут же отдернула. На кисти бусинками выступила кровь.

Все заохали, подлиза Клара побежала за йодом (который я ненавижу с детства), Никитична, вооружившись рабочими перчатками, извлекла орущую молодую кошку и держала ее передо мной, как подсудимую. А я смотрела на свою оцарапанную руку…

– Вышвырнуть ее, Анна Игоревна?

– Нет, – медленно ответила я. – У меня там колбаса осталась. Пусть поест.

Кошка жадно чавкала над розовым кружком. Мы стояли и смотрели на нее. Маленькая, тощая, серая. Голодная. Злая. Самая обыкновенная…

– А я бы вышвырнула, – сказала Никитична. – Теперь она к нам повадится. Может, она вообще бешеная? Вон как руку вам распахала. А вы ей – колбасу!

– Просто Анна Игоревна ее пожалела, – пискнула Клара.

– Это не жалость, – сказала я.

Но никто не понял…

Пазл 35. Чужая

Апрель 1993 г.

Алексин

Инга Валерьевна сказала:

– Больше так не делай. Хорошо?

Я молча кивнула.

– Алина с тобой разговаривала?

Я снова кивнула, изо всех сил стараясь, чтобы Инга не заметила моих слез.

– А тетя Римма?

– Нет.

Мой голос дрожал. Предатель голос!..

Классная внимательно посмотрела на меня.

– А где ты была все это время? Ведь из дома ты уходила.

– Гуляла, – негнущимся языком ответила я.

Это ее заметно встревожило.

– Дело даже не в том, что ты пропускала уроки. С тобой могло что-нибудь случиться. Ты могла попасть в плохую компанию… К тебе никто не приставал?

Я ответила – нет. Инга посмотрела с сомнением.

– Ты такая скрытная. Не знаю, верить ли тебе. Извини, но теперь я буду за тобой следить. Мамы рядом нет, а школа ответственна…

При этих словах я ее почти возненавидела. Где она была раньше? Почему не заметила – и до сих пор не замечает, – что довело меня до прогулов и блужданий по улицам?!

Голос классной продолжал журчать:

– Ты и так много пропустила, и по неуважительной причине…

Я сжала губы. Молчала. Если бы с тобой сделали такое, ты бы сочла причину уважительной. Давай, воспитывай меня. Говори все положенные слова.

– Учиться-то мы не хотим, – вздохнула классная.

В душе моей нарастала горечь. Сказала бы я… Ох, как много могла бы я тебе сказать! Учеба никогда не была для меня предметом страданий, а вот твой дорогой класс…

– Но теперь-то я учусь, – сухо возразила я.

– Посмотрим, посмотрим… какие будут результаты.

Результат может быть только один: наперекор всему я выживу и уеду в Самару.

В конце школьного дня мы с Барыгиной оказались вдвоем на полутемной лестнице в раздевалку. Ларка шла впереди, я – сзади. Вдруг она круто обернулась ко мне:

– Попробуй еще раз вякнуть. Получишь. Последний раз предупреждаю.

Я сразу ожесточилась:

– Да что ты говоришь? И не подумаю. Не будет этого, слышишь?! Я не стану валяться у тебя в ножках, как все остальные.

Мечтаю контролировать свои эмоции, но пока мне это не удается.

Тут появилась Демина, и разговор прервался. Анжелка успела кое-что услышать. Но мне плевать. Пусть знают, как я к ним отношусь.

До меня долетел издевательский смех:

– Я ей сказала: «Последний раз предупреждаю…».

Щеки мои пылали. Я не сразу сумела попасть в рукава своей старенькой куртки. Уже осенью она была мне тесновата, а теперь и вовсе запястья торчат… К обиде примешивалась ненависть в такой степени, на какую прежде я не считала себя способной.

«Пусть Барыгина сильней меня, – думала я, терзая свой замок и хлястики. – Пусть она одолеет меня физически. Но духовно я ей никогда не подчинюсь. Пусть воображает себя хоть королевой мира, у нее не будет подданным один человек на земном шаре – я!».

Нисколько не пугала меня возможность драки. Схлестнуться с Ларкой я была готова. Так бы и вмазала в ее наглую физиономию!.. Только чтобы один на один. Если их будет много против меня одной – тут уж я не выдержу и обязательно разревусь. А больше всего на свете боюсь я дать им повод думать, будто они что-то для меня значат.

Барыгина, со своей стороны, всячески старается показать, что не считает меня за человека. Но я уверена: и я что-то для нее значу. Иначе бы она так меня не преследовала…

Делая вид, что завожу ручные часы, я отошла в сторону от школьных ступеней и укрылась за толстым стволом дерева. Там уже стояла Ершова, пытаясь раскурить свой жалкий бычок. Мы обе прятались от ветра и недобрых глаз.

Тощие спичечки в грязных Зойкиных пальцах все время ломались, и Ершова с досадой чертыхалась.

– Слышь, постой так, – сказала она. – А то задувает… У тебя жвачки нету?

– Нет, – ответила я.

По ступеням неторопливо сошла Барыгина в своих сапожках из натуральной кожи. Трофимова семенила справа, несла ее и свою сменку. Удальцова пристроилась слева, щебетала на всю улицу и льстиво смеялась. Зайчиков на ходу отпускал кому-то щелбаны… Главные шакалы расползлись. Я выждала минуту. Можно идти.

Но тут появился Кирилл Романов.

Я нелепо дернулась на месте. Кир. Мальчик в рыцарском плаще… Он застегивал самую обыкновенную черную куртку, но это не имело значения – все равно он был в плаще. Простой жест, каким он заслонил глаза от солнца, для меня был исполнен безыскусного благородства. Кир, Кир! Радость моя единственная…

У калитки мы слегка коснулись плечами. Он взглянул на меня рассеянно-ласково:

– До понедельника?

– Ага… до понедельника.

И мы разошлись в разные стороны.

Домой я всегда ходила в одиночестве, стараясь пропустить вперед Барыгину и ее шакалят. Обычное средство защиты, вроде приемов самбо (которыми, увы, я не владею). Но сегодня это вдруг показалось мне унизительным. Я шла и думала: из кожи вон вылезу, но докажу – Инге, родне, себе самой! – что я не пропащий человек. После чего смогу покинуть Петровку с гордо поднятой головой. Мне здесь всё опротивело. Я завизжу, если вновь услышу «малый» вместо «парня» или увижу ряды черного хлеба вместо белого…

Всё здесь черное, черное, черное.

Но даже здесь апрель – это апрель. Даже эта убогая весна радует душу. Наконец растаял снег… Теперь при слове «снег» мне всегда будет вспоминаться обрыв над Окой и грязно-белая трясина, в которой я увязла. И мой отчаянный вопль: «Кир, помоги мне! Помоги мне, Кир!..». Вопль был во сне, трясина – наяву.

Соня?.. Мое отношение к ней определить трудно. Но, во всяком случае, это не дружба. Линючева мне не более близка, чем случайная попутчица в автобусе. Мы сошлись, потому что несколько месяцев сидели за одной партой, и потом она единственная от меня не отвернулась. Нас связывает многое, и в то же время – ничего. Вскоре я расстанусь с ней, но это не причиняет мне никакой боли.

Совсем другое дело – Яна.

Всегда Яна.

А теперь еще и Кир…

Я часто вспоминаю свою прошлую жизнь. Детские обиды и радости, двор в цветущих вишнях, старенькую пятиэтажку, рыбок в аквариуме… Как много было хорошего, и как я была слепа! Теперь все кануло в Лету, а я стою одна на пустынном перекрестке – на этой бесконечной улице Металлистов – и маюсь: куда завернуть? Временами мне хочется плакать, но особой тоски по родным я не испытываю. Я приглушила все свои чувства, чтобы выжить…

Вдали мелькали яркие куртки шакалят, ветер доносил беспечный смех. Я прямо спросила себя: «Я боюсь?». И во мне ожила гордость. Какое право они имеют пробуждать во мне страх?! «Нет, – сказала я себе, – этого не будет. Отныне я никого не боюсь». Я ускорила шаг, почти побежала, и теперь уже страстно желала застать всю компанию.

Но двор был пуст.

Возможно, после этого учебного года я действительно утрачу чувство страха, ибо устала бояться изо дня в день. Хорошо это или плохо, когда в человеке нет страха?..

Пазл 27. Первый день без мамы

Август 1992 г.

Алексин

Старинные ходики над моей головой пробили два часа по полуночи. Я натянула одеяло.

В первый вечер тетя Римма любезно поинтересовалась, не помешают ли мне часы с кукушкой. Я ответила: «Нет» – и с дороги уснула без проблем. Но вот уже пятая ночь в этом доме, и тетку больше не интересуют мои спальные удобства. Я лежу на раскладном кресле, каждые полчаса вздрагиваю от неизбежного «ку-ку» и слушаю сонное дыхание Алины. Как смогла она уснуть после всего, что было?.. И однако же, она спит на своем диванчике у окна. Она спит – утомленная выпитым вином, хохотом и суетой… и криками «шлюха» и «алкашка», которыми наградила ее родная мать. Она спит, ибо для нее эти крики привычны, как застарелая зубная боль. Ничего в ее жизни не изменилось (на что она, может быть, втайне надеялась). А в моей жизни изменилось все.

Впервые за тринадцать лет я мучаюсь бессонницей.

Наверное, это означает, что я выросла. Дети с бессонницей не знакомы. Что бы ни случалось в моей жизни прежде, какие бы издевки дворовой компании ни довелось перенести, как бы ни огорчали ссоры с Яной, как бы ни трясло от домашних скандалов – наступал положенный час и природа брала свое: я засыпала. Но детство кончилось – там, на грозненском перроне, наводненном бородачами с автоматами в руках. И здесь – когда уехала мама…

Мы обнялись на пороге, и она сказала: «Перемелется – мука будет». И велела слушаться взрослых. Последнее – специально для тети Риммы, которая стояла рядом. А маме хотелось сказать другое – я видела по глазам: как страшно ей оставлять девочку-подростка одну в чужом доме на положении бедной родственницы. Кто принесет мне утром стакан молока? Кто побудет со мной, когда я болею? (А я так часто простужаюсь). Кто осушит мои слезы, выслушает мои стихи – и просто выслушает?.. Уж конечно, не эта женщина с таким странным именем и таким резким голосом, которая торопится прервать наше прощанье: «Борька уж заждался, хватит нежничать, в последний р-раз, что ль, видитесь?». И в глазах мамы: «Возможно, и в последний. Кто теперь поручится?..». Она целует меня и подхватывает сумку. И я говорю ей: «Все будет хорошо, все будет хорошо…».

Мы прибыли в Алексин ветреным солнечным днем. Еще с автобуса меня поразило, что городок раскидан среди леса. Иногда сквозь него проглядывали дачи, но большей частью это был самый настоящий лес. Сколько же здесь берез! В Грозном я видела их только на картинках. Белоствольные красавицы – символ моей новой жизни… Я как-то выпустила из виду, что уже не раз любовалась березами, когда гостила у сестер. В ту пору «белоствольные красавицы» не представляли для меня особого интереса. Но сейчас, взвинченная переменами, я ощущала сентиментальный восторг. Разве не об этом мечтала я с тех пор, как уехала Яна? Разве не писала я в своей зеленой тетрадке: «Хочу жить в России! Я россиянка!..». И вот моя мечта сбылась.

Только как-то странно.

Поселок Петровский выглядел самой настоящей деревней, в которой кое-где по недоразумению воткнули многоэтажные дома. Я сама выросла в подобном районе, но сейчас ощущала смутное разочарование. В мечтах все казалось значительным и сияющим, на деле обернулось обыденным, если не сказать – убогим. Неужели это сюда я так рвалась?..

Дядя Боря остановился у магазина:

– Заскочу на минутку. Римка ругаться будет, но не голодать же Ваське.

«Какому еще Ваське?» – удивилась я. Моего двоюродного брата звали Андрей, и я знала, что он живет в Калуге – учится в институте им. Баумана.

– Здесь хорошо, правда? – сказала мама. – Спокойно…

Я кивнула, понимая, что она хочет меня подбодрить.

Из магазина дядька вынырнул с пятью буханками ржаного хлеба.

– Лид, подержи пакет.

Буханки одна за другой исчезли в большом черном кульке, который дядя Боря почему-то назвал «пакетом».

– Куда нам столько? – засмеялась мама.

– Это Ваське. Мы поросенка держим. В сарае за домом. Каждый вечер баланду ему ношу. Жрет, скотина!.. Ну а зима наступит – мы сами его сожрем.

Дядя Боря подмигнул мне. В его устах эта грубая фраза звучала по-доброму. Но я была слегка шокирована. Трудно сразу перестроить сознание: животное, которое в твоем родном краю испокон веку считается «грязным», здесь легализовано в виде новогоднего угощения. В отличие от чеченцев, мы свининой вовсе не брезговали, но чаще ели говядину или баранину; а уж чтобы порося поселить в двух шагах от дома – такое в Грозном и представить невозможно!.. Мне стало любопытно, и я решила сегодня же напроситься с дядей Борей в сарай.

Странно было слышать только русскую речь и не видеть никого в платках и папахах. С одной стороны, это успокаивало, с другой… будто чего-то не хватало. Мимо прошла компания подростков, и россыпь табуированных слов угодила в меня подобно сухим абрикосовым косточкам.

Пока мы шли через двор, стиснутый между четырехэтажек, с погнутыми турниками и начавшей желтеть травой, я переваривала новую для себя информацию. Мое представление о неприличной ругани не простиралось дальше известного литературного слова. Здесь же я услышала такие комбинации, что покраснела, даже не понимая их смысла. Но сильней всего было удивление: для парней эти слова значили не больше, чем междометья «ах» и «ох», – так небрежно они были и произнесены, и выслушаны. Это ставило в тупик.

Как и положено благовоспитанной девочке из интеллигентной семьи, я относилась к пороку во всех его проявлениях с острым любопытством, словно к забавному уродливому зверьку.

Уж меня-то он не укусит!..

Тетя Римма, полная женщина с крашеными хной волосами и неожиданно тонкими чертами лица (которые, впрочем, уже начали расплываться), облобызала меня в обе щеки, не переставая при этом что-то говорить. В ее глазах за стеклами очков светилось тревожно-ищущее выражение, а повышенные децибелы должны были выражать восторг встречи. Рядом вертела хвостиком и подпрыгивала от такого же неуемного желания оказать радушный прием маленькая черная собачонка. Я присела ее погладить. Она обнюхала мне руки и стала лизать щеки. И в эту минуту я поняла, чего так не хватает поцелуям тети Риммы – теплоты.

И какой неприятный у нее голос, с этой грассирующей «р», и как она умудряется задавать по три вопроса в секунду и сама на них отвечать, и как старается показать, что рада нам… будто в глубине душе не очень-то и рада. Я устыдилась своих мыслей. Зачем с порога выискивать недостатки в той, которая будет мне вместо матери? Подозревать, что тетя Римма нам не рада, по меньшей мере нелепо. Зачем бы ей тогда названивать в Грозный и так настойчиво меня приглашать? Просто я еще не отошла от пережитого страха, вот мне и чудится подвох там, где его нет… «Как здорово, что на свете есть собаки!» – подумала я и с двойным усердием стала чесать подставленное мохнатое брюхо.

– Мими и тут первая, – произнес насмешливый девчачий голос из глубины квартиры.

– Поздор-ровайся с сестр-рой, – сказала тетя Римма, и во фразе проскользнуло едва заметное раздражение: с псиной-де можно возиться и после…

Я выпрямилась и пробормотала «привет».

Мою кузину звали Алиной, как Янину сестренку. Имя достаточно редкое. Оно будет напоминать мне малышку, а значит, и Яну… как будто я нуждаюсь в чьих-то напоминаниях! Эта Алина была совсем взрослой – старше меня на четыре года. Она стояла, прислонившись к двери своей комнаты (которая теперь будет и моей), скрестив руки на груди, и в ее спокойном взгляде было так мало любопытства. Как она похожа на отца! Она и не подумала броситься ко мне с поцелуями, а у меня не возникло желания приласкаться к ней. Уж очень независимой выглядела эта хорошенькая кареглазая девушка с короткой стрижкой и изысканной фигуркой. Ее взгляд говорил: «Не тронь меня – и я тебя не трону». Мы сразу друг друга поняли и в дальнейшем неплохо поладили, хотя она продолжала держать меня на расстоянии.

Зато тетя Римма понятия не имеет о том, что такое личное пространство.

– Ну дай же мне р-разглядеть тебя, Анюта, – она бесцеремонно схватила меня за локоть и вывела на середину комнаты. – М-да… Зачем же пр-рятать кр-расоту волос в этой унылой косе? Еще бантик повяжи, как маленькая. А эта юбка…

– Рим-ма! – тихо, но отчетливо сказал дядя Боря.

На секунду тетка примолкла, и глаза ее виновато забегали. Потом она возобновила атаку:

– А что такого? Я же как лучше… Лида! Может, в Гр-розном так пр-ринято – юбки до пят, но у нас девушки не пр-рячут ноги, как стар-рухи!

Я покраснела. Моя юбка была не «до пят», лишь прикрывала колени, и такая длина казалась мне даже смелой. Вот уже полгода ношу я длинные юбки и горжусь тем, что я – взрослая. А теперь, оказывается, я маленькая, «еще бантик повяжи», но при этом – старуха!..

На улицах Тулы и Алексина я не встретила ни одной девушки в длинной юбке, да и зрелые тети щеголяли в столь откровенных нарядах, обнажая толстые ляжки и обвислые груди, что я диву давалась: неужели они не видят, как это вульгарно? Почему им никто не подскажет?.. А вместо этого «подсказали» мне.

– Римма, мы отстали от моды, – примиряюще заметила мама; эта реплика показалась мне унизительной и породила внутренний протест.

Но тетка воодушевилась:

– Конечно, где вам в этом убогом Гр-розном! Еще бы платком девчонку замотала!.. У нас так не носят, забудьте ваш мусульманский кошмар-р, мы ей пер-решьем или купим новую. Да и блузка, честно говор-ря… У нее все такие? Словно из бабушкиного сундука. (Она была недалека от истины: вот уже год, как одежду мне не покупали, а перешивали из хранящихся у тети Дуси нарядов; но до сих пор я считала, что одета красиво). Ничего. Мы это попр-равим. Подбер-рем что-нибудь из кофточек Алины…

– Если Алина не против, – вставила дочь с прежней спокойной насмешкой.

– Ах, это Алинка шутит! – засмеялась тетя Римма; смех был такой же возбужденный, как и речь, движения рук и глаз. – Ничего, ничего, что-нибудь пр-ридумаем…

Словно я приехала голой и теперь следовало немедленно прикрыть мою срамоту. Почему мама не вступится, не осадит эту самоуверенную тетку? Но мама, казалось, не видела в происходящем ничего дурного. Чувствуя, как пылают щеки – вот что значит «теплый прием», – я присела на краешек дивана. У ног моих вертелась Мими, такая славная, ей все равно, какой длины у меня юбка! Я похлопала рукой; Мими на секунду заколебалась, потом прыгнула и приткнулась рядом с выражением блаженства на мордочке.

– Моська!..

От этого грозного окрика дяди Бори вздрогнули мы обе.

– Ты почему на диване?! А ну брысь, – шипел дядька на бедную псину; но я почувствовала, что упрек предназначен мне.

Мими соскочила весьма резво для своей комплекции и, поджав хвост, поплелась к подстилке в прихожей. «Знай свое место», – подумалось мне, и мысль эта породила неприятное предчувствие.

Какое место в этой стае будет у меня?..

«Ку-ку!». Часы пробили половину третьего.

Я заворочалась, устраиваясь поудобней в тщетной попытке приманить сон, и кресло-кровать заскрипело. Только бы не разбудить Алину. Я жалела ее и вместе с тем сознавала, что она не нуждается в моей жалости и, вздумай я навязаться, спокойно и иронично поставит меня на место. И снова подумалось: а какое оно, мое место?..

По меркам тети Риммы, я оказалась застенчивой до неприличия. Впрочем, какой еще может быть девочка из мусульманского Грозного, воспитанная в старомодном духе престарелыми родителями?.. Все это так явно читалось на лице моей тетки, когда она, задрав выщипанную бровь, смотрела на меня во время примерки одной из перешитых Алининых кофточек.

– Ну что ты там пр-рикрываешь? У тебя еще и пр-рикрывать-то нечего! – смеялась она с добродушием гиппопотама. – Да, Лид, воспитала ты скр-ромницу. У нас так не пр-ринято. Ну ничего. Мы это попр-равим…

Две фразы я чаще всего слышала из ее уст в эти дни: «У нас так не принято» и «Мы это поправим». Словно до приезда в Алексин я была наброском, черновиком, причем не слишком удачным, и лишь в ее надежных руках, унизанных кольцами, у меня есть шанс стать чем-то, что не стыдно предъявить миру. (А главное – соседям).

Увидев меня в комбинации (сей предмет гардероба появился одновременно с длинными юбками), тетя Римма оторопела:

– Это еще что такое? Лида, ты с ума сошла?.. Кто сейчас это носит? У нас так не пр-ринято.

И поправила она это сразу, категорично повелев снять «этот панцирь». Без комбинации в самом деле дышалось легче, но в моем представлении она тоже была связана со взрослостью, а оказалась старомодной, как корсет. Почему молчит мама? Она словно бы не хочет, оставляя меня в этом доме, пошатнуть авторитет его хозяйки… как будто эта бесцеремонная тетка – для меня авторитет!

Дядя Боря тоже большей частью отмалчивался, хотя я видела: многое из того, что говорит и делает его женушка, ему не по нутру. Но уж если он открывал рот и рявкал: «Рим-ма!» – тетка притихала, как провинившаяся школьница. Правда, ненадолго.

– Борька-то выпивает, – жаловалась она маме, не стесняясь меня (в иные минуты я чувствовала, что значу для нее не больше, чем собачонка, и даже меньше, чем ее любимица Мими). – Почти каждый вечер-р… Не буянит. Тихий… Это я его пилю, – призналась она вдруг с обезоруживающей искренностью.

Выпивает? Она хочет сказать, что дядя Боря – пьяница?! Единственный «живой» пьяница, которого я знала (изредка встречала на лестнице), был Васька Пяткин, муж толстухи Томки и сын покойной бабы Глаши. Жалкий, опустившийся человечек с помятым лицом, который шмыгал мимо, не отвечая на мое «здрасьте». Дядя Боря совсем не такой! Он выпил в день нашего приезда, но ведь все взрослые тогда выпили. Пусть он выпил больше других, и не вино, а водку, и вскоре пошел спать, а на следующий день за ужином снова себе налил, – но ведь это не значит, что он…

Место Мими было в прихожей на подстилке, женщин – на диване, а дяди Бори – на единственном кресле перед телевизором. За этим неукоснительно следила тетя Римма. Когда в первый вечер я забралась в это кресло – а в нем было так уютно! – тетка мгновенно возникла рядом и оповестила меня о сложившемся порядке вещей. Я выпрыгнула с такой резвостью, словно и на меня гаркнули: «Моська!..». Было стыдно и тоскливо от все более ясного понимания, каким переменам подверглась моя жизнь.

Кукушка над моим ухом возвестила три пополуночи. Я и не знала, что можно так долго не спать. А спит ли мама под стук колес? Махачкалинский поезд доставит ее до Гудермеса, где она пересядет на электричку до Грозного, а там уже автобус «четверка» или троллейбус «двойка» довезет ее домой. У окна будет ждать папа, и они сядут за стол, где когда-то чаевничали мы впятером, и мама будет рассказывать, рассказывать… Но поделиться с папой она сможет лишь тем, что знает сама – а знает она немного. В первые же сутки в ее отсутствие я узнала гораздо больше…

Маме пришлось уехать в день рождения Алины. Та совсем не была в обиде, пожалуй, даже восприняла с облегчением: одной родственницей в доме меньше, когда придут подруги. Тетя Римма вручила дочери золотую цепочку и все утро пыталась ее поцеловать. В конце концов Алина на нее рявкнула, и мать обиженно отстала. Но главным подарком тети Риммы было то, что во второй половине дня она удалилась к приятельнице на ту сторону Петровки. Дядя Боря был на работе, так что Алина получила квартиру в свое полное распоряжение.

Я, разумеется, в счет не шла. Мышонком скользила я за кузиной, помогая накрывать на стол и стараясь воздерживаться от выкрутасов, которые позволяла себе с родными сестрами. С Алиной этот номер не пройдет. Она не позволит виснуть на себе и дурачиться, задавать глупые вопросы… да и умные тоже. В свои семнадцать лет она казалась старше из-за душевной закрытости, за которой чувствовался какой-то надлом. Но как же хороша она в этой малиновой кофточке и сережках с рубинами! Среди своих подруг она самая красивая, и не только потому что именинница; но душа ее застегнута на крючки и замочки, и не хватает света, который озарил бы эти тонкие черты.

Мне позволили сидеть за столом, и я вместе со всеми подняла бокал за кузину, только в нем плескался апельсиновый сок. Взрослые девочки разглядывали меня с любопытством, словно Алина завела еще одну Мими, и расспрашивали про Чечню. Слишком больная это тема, чтобы служить пьяному веселью. Но я не уходила – тоже их разглядывала… Они совсем не напоминали целомудренных девушек Грозного. Их лица были ярко накрашены, волосы дико зачесаны, а юбки-коротышки едва прикрывали попу. Пожалуй, самой «грозненской» девушкой среди них была Алина: и одета строже, и держится с достоинством – больше шутит, чем смеется…

За столом становилось все веселей. Когда кончилось шампанское, оставленное тетей Риммой, подруги откупорили вино. «Неужели они все это выпьют?» – недоумевала я.

Мне подмигнули:

– Анюта, не продай.

Я неловко молчала. Про себя я знала, что скорее умру, чем скажу что-нибудь тете Римме. Но происходящее мне не нравилось.

– Она не продаст, – сказала Алина, и я взглянула на нее с благодарностью. – А хоть бы мать и узнала…

В лице ее на миг промелькнула злоба и боль, но через секунду передо мной опять была сдержанно-насмешливая кузина. Подруги дразнили ее каким-то Илюхой, она ловко отвечала на шпильки и, в свою очередь, дразнила кем-то подруг… Вряд ли я понимала все, что они обсуждали, но и того, что понимала, с избытком хватало для розовости щек.

– Выпьешь с нами? – курносая Ольга с торчащими на макушке обесцвеченными волосами потянулась, чтобы плеснуть мне вина.

Я испуганно замотала головой.

– Оставь ее, – прикрикнула Алина.

Вино сделало голос кузины громче, в нем зазвучали властные нотки.

Ольга ответила: «Господи Боже, я, кажется, не трогаю это дитятко» – и присовокупила несколько непечатных слов. Она была первой девушкой, от которой я их услышала. И она же первая закурила, небрежно развалясь в кресле дяди Бори. Подруги последовали ее примеру, и Алина тоже – к моему изумлению – взяла сигарету. Курящие женщины!.. Да и какие они женщины, хоть и стараются выглядеть взрослыми и крутыми, – такие же школьницы, как и я. Все это было дико и восхитительно, словно я смотрела фильм с пометкой «до 16-ти».

Наверное, я пялилась совсем уж круглыми глазами, потому что Ольга внезапно усмехнулась:

– Подрастешь немного – станешь как мы: пить будешь, курить будешь.

«Ну уж нет!..» – подумала я с презрением.

Праздничная суета и отсутствие тети Риммы скрасили для меня первый день без мамы. Но зато вечер возместил все сторицей.

Когда вино было допито, подруги перенесли гулянку за пределы дома. Меня, разумеется, не позвали. Тетка накинулась с расспросами, и по лицу ее было видно, что она не верит ни одному моему слову.

– Я знаю, они напились, – зловеще твердила она. – Иначе бы Алинка не сбежала. Пусть только вер-рнется!..

– Вообще-то у нее день рождения, – напомнил дядя Боря, до этого молча поглощавший ужин.

Тете Римме требовалась только подобная реплика. От ее визга я вся сжалась и давно бы выбралась из-за стола, если бы не боялась привлечь к себе внимание. Из всего услышанного выходило, что дяде Боре всегда было наплевать на дочь – пусть она тоже станет алкашкой, но при этом он ее всегда покрывал и настраивал против матери…

Дядька терпел-терпел, потом грохнул кулаком по столу, одним коротким словом обозначил, куда супруге следует идти, после чего ушел сам, забрав в спальню недопитый чай. Тетка всплакнула, и в эту минуту мне сделалось ее жаль. Но она тут же принялась за меня, и теперь я жалела только об одном – что не могу укрыться в комнате, как это сделал дядя Боря. (Кстати, почему он так сделал? Ведь знал, что оставляет меня на растерзание).

Наконец мне позволено было уйти. Я схватила первую попавшуюся книгу и забилась в кресло, а тетя Римма бродила из угла в угол, и ее болтало как маятник: то она начинала тревожиться за дочь – ведь уже темно и «как бы чего не вышло», то вновь накручивала себя до бессмысленной ярости. Я понимала, какой прием ждет Алину, и строчки плясали перед моими глазами. Что я здесь делаю? Почему сижу в чужом кресле в чужой семье и слушаю чужие разборки?! Разве мало мне было домашних скандалов?.. Но и в самых жутких скандалах отец не позволял себе опускаться до плохих слов, до унизительных оскорблений, а уж что касается детей!..

Алина вернулась в первом часу ночи, когда тетка уже хотела вызывать милицию. При виде живой и невредимой дочери, от которой разило спиртом и табаком, она позабыла обрадоваться и пришла в неистовство:

– Неблагодар-рная! Все изгадила! Шляется где-то! Пр-роститутка чер-ртова! Алкашка!..

Алина вяло отругивалась. Я лежала в темноте под одеялом и страдала так, словно поносили меня саму. Это лишь вопрос времени. Женщине, способной обозвать свою родную дочь «проституткой» и «алкашкой», ничего не стоит превратить в ад жизнь приблудной девчонки…

Пазл 40. Бригантина

Июнь 1993 г.

Самара

Самара встретила жарой и тополиным пухом.

Двери старенького здания вокзала всасывали и извергали людской поток. Лавочники расхваливали конфеты и сувениры, наперсточники зазывали свои жертвы и расправлялись с ними под равнодушным оком милиции. В тени устроились цыганки и визгливо окликали немытых черноволосых деток, которые шныряли в толпе, канючили деньги, а при удобном случае брали их сами. Но громче всего слышалось: «Кому такси, кому такси!». Мы с Верой сгибались под тяжестью сумок, и шабашники наперебой предлагали свои услуги: «Девушки, куда едем?».

Я бросила на ходу:

– Мы поедем не на вашей машине!

Эта неуклюжая фраза прозвучала так высокомерно, что на миг заткнула рот зазывалам, и мы с Верой гордо прошествовали через их строй… к автобусной остановке.

Я стосковалась по высоткам и строительным кранам, по непрерывному бурлению города-миллионника. Но жить мне предстояло в маленьком поселке, отделенном водой от центра. «Пятерка», фырча и сотрясаясь, провезла нас по Старому мосту над местом слияния Самары и Волги. Дух захватило от красоты синих волн под безоблачным небом, от надменности скользящих по ним теплоходов и грузовых барж, и хотя наш драндулет отчаянно вонял бензином, свежесть реки была сильнее!

Мы сошли на предпоследней остановке. Верина общага среди зелени казалась серой и унылой, но я посмотрела на нее с любовью. Я вознамерилась быть счастливой.

Сил тащить сумки на пятый этаж уже не осталось. Мы отдыхали через каждый пролет. Мимо сновали люди, некоторые здоровались, но помощь никто не предлагал.

– Привет, Верочка! Из дома?

Хрупкая молодая женщина с выпирающим животом остановилась рядом с нами. Она растирала полотенцем свои влажные волосы. Халатик не только не скрывал, но даже подчеркивал ее беременность.

– Сестренку привезла, – уклончиво ответила Вера. – В Грозном сейчас опасно. Вместе жить будем.

– Это хорошо! – обрадовалась женщина, словно только и ждала моего появления, и я немедленно включила ее в список тех, кого полюблю. – Тебя как звать? Я Лена Чудайкина. Заходи ко мне, не стесняйся.

– Спасибо, – пробормотала я, стараясь не пялиться на ее живот.

Впервые я так близко видела беременную, и впервые беременная предлагала мне дружить. Значит ли это, что я по-настоящему выросла? Но я не чувствовала себя взрослой. Там, в Алексине, я была гораздо взрослее. Там мне уже нечего было терять. А здесь я вновь чувствовала себя закомплексованным подростком. Ни на минуту не забывала о том, какая дурацкая у меня челка и стоптанные сандалии. Разве с такой можно дружить?..

– Ве-ер, – странно растягивая звуки, произнесла Чудайкина. – Через по-олчаса сериал начнется. Придете?

Сестра ответила в том смысле, что не до сериалов. Лена погрустнела:

– Димон, засранец, опять пропал…

– Ве-ер! – раздалось на этот раз басом. – Что за перекур на лестнице? Ты заделалась челночницей?

Я вспыхнула: наши дешевые клетчатые сумки и впрямь наводили на подобную мысль. Чудайкина ласково коснулась моего плеча и поспешила наверх. Мне показалось, что басовитый ей чем-то неприятен.

Рослый мужчина в тельняшке смотрел на Веру так, словно ему хотелось облизнуться. Он взвалил на себя наши сумки и зашагал через две ступени, при этом ухитряясь поддерживать легкий романтический треп. Вера его не поощряла, и вскоре я поняла – почему.

– Оля с дочкой уже вернулись из деревни?

– Куда денутся, – без воодушевления ответил моряк, сваливая сумки на площадке. Потом снова оживился: – Лизка ругаться выучилась. Трех лет нет, а уже посылает! Олька, конечно, в истерике. Говорю: «Скоро курить начнет», – он захохотал.

Большая квадратная площадка делилась на четыре холла – по столько же комнат в каждом. Мы уткнулись в закрытую дверь.

– Опять Крысавка холл заперла! – возмутилась Вера.

– Боится, что ее украдут. На дачу вместо пугала…

– Гри-иш! – раздался требовательный женский голос с дальнего коридора, и моряк резко оборвал смех.

– Иду, люби-имая, – с преувеличенной нежностью ответил он. – Эх, опять я на приколе…

Мы с Верой обменялись улыбками. Я осталась возле сумок, а сестра прошла через кухню и отомкнула дверь изнутри.

Свою комнату Вера называла «каморкой папы Карло». Девять квадратных метров просто обязаны быть уютными – что другое они могут предложить?.. Комнатка мне понравилась. Широкий подоконник был заставлен цветами. Фотообои во всю стену: пенные волны бьются о скалы – вот-вот плеснет на пол… К ковру придвинут диванчик. Тут же теснится платяной шкаф с зеркальной дверцей. Под воображаемыми брызгами стоит узкий полированный столик.

– Сходим в душ, а потом можешь отдыхать, – сказала Вера.

– А где душ?

– Возле вахты. На этаже только умывальня и туалет.

Душ! Я ожидала увидеть ряды кабинок и сияющий кафель… Кабинок оказалось всего две, грязный пол был залит вековечными лужами и воняло протухшей рыбой. Меня едва не стошнило.

После омовения тепловатой мутной водичкой, с полотенцами на головах, вернулись мы в комнату. На вкус вода тоже была отвратительной: в ней явственно ощущался песок. Сестра предупредила, что пьют здесь только кипяченную.

– А помнишь, как в Грозном… – начала я и умолкла.

– Вода там вкусная, – согласилась Вера. – Но по дому я не скучаю. И ты скоро перестанешь.

«Никогда!» – пылко подумала я.

– Ве-ер… по-олчаса… Почему здесь все так блеют?

Сестра усмехнулась:

– Местный говор. Поживешь немного – и ты заблеешь.

«Никогда», – снова подумала я, но уже не так уверенно.

Очень тянуло лечь. Вера сжалилась:

– Сегодня ты моя гостья.

Я сунула под голову диванный валик и вытянулась, насколько позволял торец шкафа. Ноги гудели, плечи ломило от сумок. «Неужели я в Самаре? Это не сон?..».

– Тебе нравятся фотообои? – спросила Вера, ловко раздевая ножом картофелины.

– Очень.

– Сможешь найти бригантину?

– Что? – удивилась я.

На снимке были скалы и вода.

– Бригантину видят не все, – загадочно продолжала Вера. – Для этого надо иметь не только воображение, но и желание увидеть. Она вот-вот появится из-за той скалы…

Я завороженно смотрела на стену. Синие волны. Белая пена. Голые скалы. А вдруг?..

Ночью в поезде я плакалась сестре, что некрасива. «Неправда, – сказала Вера. – У тебя красивая улыбка и чудесные волосы». – «Ну да, – уныло согласилась я. – Как у лошади: зубы и грива…». Сейчас, водя щеткой по своей гриве, я подумала, что сестра не так уж неправа. Шмотки на мне ужасные, а еще я сутулюсь, но я вовсе не безнадежна! Если бы не эти тоскливые, недоверчивые глаза беглянки из концлагеря… Я могу шутить, улыбаться, но глаза мои остаются печальными. Алексин держит меня мертвой хваткой, как краб, которого оторвали и выкинули, а клешня осталась…

– А где Верка?

Я едва не выронила щетку. В распахнутой двери стоял привлекательный светловолосый мальчишка лет пятнадцати. Все комплексы бедного изгоя всколыхнулись разом, и я смогла лишь что-то промычать. Незнакомец развернулся и ушел. Через пять секунд вернулась Вера с дымящейся кастрюлькой в руках.

– Какой-то парень заходил, – небрежно сказала я. – Наверное, Артем. Спрашивал о тебе…

Вера бросилась на лестницу, я – за ней. Услышав свое имя, Крапивин остановился на площадке между этажами.

– Чего ты ушел? Семечками-то угости.

– Вот еще, – сказал он и, поднявшись, отсыпал Вере полный кулак. – От мамани привет.

– Вечером ждем.

– Маманя придет, а я не могу.

– Занято-ой! – усмехнулась Вера.

Артем помолчал и деловито сообщил:

– К Марго пойду.

Когда мы вернулись в комнату, Вера поинтересовалась:

– Как тебе Артем?

– Не знаю, – честно ответила я. – Даже «привет» не сказал.

– Он парень простой. Познакомитесь…

Крысавка вернулась с работы и шумно возилась за стеной. Вера прошептала с озорными огоньками в глазах:

– Сейчас поест, вылижет свою каморку, дверь распахнет, чтобы все видели, какая она чистюля, ноги на подушку задерет и будет любоваться.

Я прыснула. Почему все старые девы такие ненормальные?

Внезапная мысль кольнула меня: Крысавка старше Веры на десять лет, но ведь и Вера уже… Нет, конечно, Вера не идет ни в какое сравнение, но ведь и ей уже… двадцать восемь! Какой-нибудь дурак, который ее совсем не знает, может сказать, что и она – старая дева. Почему? Почему Вера до сих по не замужем? Ведь три года назад, когда она приезжала в отпуск, она была влюблена и любима!

«…Это мне один человек подарил». – «А он откуда взял?» – «Он моряк. Привез из-за границы». – «И подарил тебе?..».

Куда делся тот моряк? Ведь это не Гришка Афанасьев, который донес нам сумки, – сомнений быть не может. Что произошло у Веры с ее любимым? Почему сегодня нас никто не встречал?

Я спросила другое:

– Где твой крестик?

Вера непроизвольно дотронулась до шеи.

– Лежит где-то… нитка порвалась.

Мы вышли на общий балкон. Закрыв глаза, я вдыхала терпкие запахи лета и лениво размышляла: «Почему поселок называется Сухой Самаркой? Здесь же три реки! Самара, Татьянка и Волга…».

Сестра помахала кому-то рукой. С земли ей ответила маленькая женщина средних лет. Я поняла, что это и есть Люда Крапивина.

Под воображаемыми брызгами уже стояла бутылка вина.

– За приезд, – сказала тетя Люда.

Я наблюдала с дивана.

Они дружат, несмотря на большую разницу в возрасте, и никто в них пальцем не тычет; а нас с Янкой за несчастные три года готовы были живьем сожрать!..

После первой рюмки лицо тети Люды разрумянилось.

– Что, Ань, с сестрой-то лучше будет?

– Конечно.

– Сестра – это тебе не тетка, – глубокомысленно продолжала Крапивина. – С теткой, небось, плохо было?

Я не ответила. К счастью, женщина уже увлеченно обсуждала с Верой какого-то Пантелеева из соседнего отдела.

Плохо ли мне было с теткой?..

Никогда не забуду ее слова: «Пусть пр-риезжают мама, сестра и забир-рают тебя! Сил моих больше нет! – И дяде Боре: – Еще двадцать р-родственников пр-ритащи!». А ведь сама затеяла эту «благотворительность». Как часто она твердила мне, что я в их доме – чужая!..

Крапивины жили рядом со школой, в «однушке» на первом этаже. Дверь нам открыл Артем. Уже вернулся от своей Марго?..

– Так и знал, что всем табором притащитесь, – проворчал он.

Но в глазах его была улыбка.

После чая мы стали смотреть фотографии. На одной из них яркая черноволосая девчонка, похожая на цыганку, смеялась прямо в объектив.

– Моя телка, – почему-то вздохнув, сообщил Артем.

– Рита?

– Да. Но не та, про которую ты думаешь. Это долгая история.

Я не проявила любопытства. Алексин научил меня сдержанности.

Крапивин захлопнул альбом.

– Проветримся?..

Вечер был душным. Серые сумерки звенели от комарья. Мне еще предстояло узнать, какие зверские на Сухой комары: шишки от укусов не сходят неделями.

– Смотаюсь за Юркой, – решил Артем.

Через пару минут он вернулся:

– Струсил! Тюфяк…

Я совсем не удивилась. Со мной всегда так.

– У тебя парнишка был? – внезапно спросил Артем.

– Да, – ответила я. – Кир.

Мне так хотелось, чтобы это было правдой…

– Теперь будет Юрка, – сказал Крапивин.

– Он же струсил.

– Куда он денется!..

Он никуда не делся.

Это лето столкнуло нас лбами – и набило шишек.

Пазл 28. «Бомбочку привезла?»

Сентябрь 1992 г.

Алексин

До последнего казалось, что пребывание в Алексине – это летнее явление. Летом всегда куда-нибудь выезжаешь, а к осени все возвращается на круги своя. И лишь когда первого сентября меня нарядили в чужую одежду, вместо привычной косы стянули волосы в «хвост» и сунули в руки букет бело-розовых пеонов – я поняла, что все всерьез и надолго.

Как минимум на год.

Тетя Римма болтала со своей приятельницей, и ее слышала вся улица, а я шла молча и думала о том, что тетка подозрительно добрая сегодня. Должно быть, ей льстит, что знакомые, с которыми она здоровается по пути (а на Петровке все знакомы), могут воочию убедиться, какая она хлебосольная и самоотверженная натура – не побоялась взять в дом неродную племянницу, вырвала девочку из этой «варварской» Чечни…

Новая школа высилась передо мной. В ней – о чудо – настоящий спортзал и раздевалка со скамейками и шкафчиками, и не надо ютиться на запасной лестнице, где все удобства – продавленное кресло и погнутые крючки. И никто демонстративно не заговорит при тебе по-чеченски, подчеркивая свою принадлежность к «высшей касте», как любили вытворять Джабраилов с Джанхотовым. Никто не обзовет тебя «русской свиньей» и не велит «убираться в свою Россию» – потому что это и есть Россия. Пусть местные кажутся мне странными и не знают самых обыкновенных вещей (что такое черемша и тутовник), я привыкну к ним, они – ко мне, и все будет хорошо…

Едва я вручила букет классной даме, как меня подхватили под руки две девчонки. Одна из них, с короткой стрижкой и круглыми совиными глазами, назвалась Соней. Маленькая, похожая на куколку – Лялей.

– Ее Алкой зовут, но мы переделали в Лялю, – скороговоркой пояснила Линючева. – Она младше на год, и она… такая хорошенькая.

Колесникова хихикнула. Я подумала, что тоже младше на год, но далеко не «такая хорошенькая» и, надеюсь, никто не вздумает давать мне прозвищ. Достаточно настрадалась я в свое время от «Сопли»!..

Вдруг я поймала на себе испытующий взгляд рослой девочки с косой челкой и широко расставленными глазами. Вокруг нее кольцом стояли одноклассницы и кое-кто из мальчишек, что изобличало в ней местную атаманшу. На ней были самые модные и дорогие шмотки (такое всегда чувствуется). Верхняя губа ее слегка оттопыривалась, добавляя выражение превосходства. Разговаривала девчонка отрывистыми фразами, заставляя поневоле ловить каждое слово, а иногда смеялась грубоватым смехом, больше подходящим «малому».

Это была Ларка Барыгина.

Оглядев меня с головы до пят, она повернулась к своим подружкам и что-то им сказала. Они с готовностью захихикали, и в этом угодливом смехе было столько восхищения и лести, что я тут же вспомнила Рамочкину с ее свитой.

Всю линейку Соня и Лялька пели мне в уши. Я узнала, что ближайшее окружение Барыгиной составляляют: Танька Трофимова («она вроде оруженосца»), Ирка Удальцова («главная язва и подпевала»), Анжела Демина («размалевана так, будто на дискач пришла»). Вихрастый парень с хулиганистым прищуром, который позволяет Ларке, и только ей одной, называть себя «Заей», – это Семен Зайчиков («в прошлом году грабанул ларек, но по малолетству не сел»).

Когда отгремела музыка, новые одноклассники окружили меня и закидали вопросами, разглядывая с любопытством и каким-то недоверием, словно в их школьном дворе вдруг приземлилась тарелочка с далекой планеты.

– А ты правда из Грозного? Ой, а где это? А там война?..

– Бомбочку привезла? – вылез Семен. – Нет? А чего так? Из Чечни ехала – могла бы и прихватить.

– Зая, – одернула его Барыгина, и он тут же заткнулся.

– Ой, девки, я бы в этом Грозном со страху померла, – закатила глаза Удальцова. – И чего вы, русские, там забыли?

– Мы там жили, – ответила я, ощущая, как на смену приятному волнению приходит раздражение и тоска. Они ничего, ничего не понимают!..

Разве объяснишь этим жадным глазам, этим разинутым ртам, что Грозный был самым чудесным местом на земле, пока не заболел, а заболеть может каждый?! Разве поймут они, вросшие в свою Петровку и гордящиеся редкими поездками в Москву, что есть совсем другой мир, с южными цветами и деревьями, пиками нефтяных вышек, Терским хребтом на горизонте, одуванчиками с кулак величиной, ароматной мякотью абрикоса, который ты только что сорвал с ветки, теплой осенью, похожей на лето, и зимой, которая длится месяц?.. Они знают одно: Грозный – город, где убивают; а многие не знают и этого, и для них Грозный – пустой звук.

– На прошлой неделе я была в Москве, – начала Ларка таким тоном, чтобы каждому стало ясно: она, в общем-то, в Москве и живет. – Издали видела чеченов. Папа сказал, что это чечены. Заросшие, дикие, вонючие…

– Может, это были цыгане? – не выдержала я. – Твой папа мог ошибиться.

Вокруг нас стало тихо.

Ларка глянула на меня с тяжелым презрением, и ее верхняя губа еще больше оттопырилась.

– Мой папа, – сказала она, – никогда не ошибается. И я понять не могу… Как вы не брезговали жить с ними рядом? Фу! Фу!..

В ушах зашумело, словно я приложила сразу две морские раковины.

– Да, мы жили с ними рядом, – сказала я, так же отчетливо выговаривая слова и глядя Ларке прямо в глаза. – Мои родители и сейчас там живут. Чеченцы – замечательные соседи. Когда нам понадобилось срочно уехать, именно чеченцы одолжили маме деньги и помогли достать билеты. Я сидела за одной партой с чеченцем. Он…

– Фу! – прервала Барыгина, круто повернулась и пошла к школьным ступеням.

После ее «фу» толпа вокруг меня быстро рассосалась, и рядом остались только Соня с Лялькой.

– Зря ты с ней спорила, – вздохнула Линючева. – Она тебе это припомнит.

Я все еще дрожала от возмущения, хотя сразу согласилась с Соней: не стоило в первый же день вылезать со своими амбициями и бросать вызов атаманше класса. Всю жизнь я была трусихой, и сейчас тоже струсила. Но как я могла промолчать? Я бы разом предала все хорошее, что было связано с домом: маминых и папиных учеников; Ахмеда Асхабова, который приносил мне ягоды и орехи, когда я болела; Магомеда Гамаева, который был таким же хорошим соседом по парте, как Асхабовы – по дому; Фатиму Уциеву, самую отзывчивую девочку в классе, всегда готовую подежурить с тобой, помочь обметать юбку или подточить карандаш… Всех, с кем провела свое детство, играла, ссорилась, смеялась, корпела на контрольных и вкалывала в пришкольном саду – всех, кто не сделал мне ничего дурного и даже в дразнилках не намекал, что я «русская свинья» и должна «убираться прочь»!..

Двое мальчишек все это время стояли поодаль. Их окружала спокойная, без всякой кичливости, аура обособленных интересов. Словно среди толпы футбольных фанатов двое вдруг вздумали завести беседу о Достоевском… У обоих были серьезные приятные лица. Тот, что повыше, с каштановыми волосами и благородной осанкой (его легко можно было представить в средневековом рыцарском плаще), изредка рассеяно поглядывал в нашу сторону. Почему-то подумалось, что эти мальчики – особенно тот, что «в плаще», – никогда бы не накинулись на меня с глупыми вопросами…

Проследив мой взгляд, Соня доложила:

– Кирилл Романов. Витюшка Русаков. «Наша гордость» – так зовет их Инга. Они и правда супер! Кир – «просто» отличник, а Витюшка – вундеркинд. Ты можешь прямо сейчас подойти к нему и спросить, какое расстояние от Земли до Луны, и он тебе ответит.

Проверять я не стала – сразу поверила.

– Все гении – чокнутые, – капризно сказала Лялька. – Лучше уж выйти замуж за царскую фамилию…

– Вперед, – усмехнулась Соня. – Если только Котов не убьет его на дуэли.

Крупный неуклюжий мальчик неотрывно пялился на Колесникову, и его лицо с маленькими глазками и широким переносьем выражало уныние и тоску.

– А, этот урод, – равнодушно ответила Лялька.

Она даже не пыталась понизить голос. Какая же она… дрянь! К счастью, в этот момент магнитофон на школьных ступенях снова взвыл, и Котов ничего не услышал.

– Илюха славный малый, – вступилась Соня.

Лялька зевнула:

– Вот и бери его себе.

– У меня жених в Калуге.

Соня произнесла это с удовольствием, а я изумленно покосилась на нее. В моем представлении жених мог быть только у взрослой девушки. Я еще не уяснила, что здесь «жених» есть у каждой – даже если сам он об этом не подозревает; без «жениха» здесь просто неприлично; все должны знать, кто твой «жених».

Я открыла рот, чтобы задать вопрос, который Соня явно ждала, но в этот момент Инга Валерьевна поторопила всех в класс. В толпу протиснулась запыхавшаяся девчонка. Маленького росточка, неровно остриженная, в болтающемся джемпере не по размеру. Она грызла ноготь большого пальца, и от нее несло табаком.

– Ерш приплыл! – радостно завопил Зайчиков на ступенях. – Ерш, ты с утра похмелялась? Ерш, а кто у тебя сегодня жених?

Без особых эмоций девчонка разразилась в его сторону грязной бранью.

– Зойка Ершова, – вновь обдало мое ухо горячим Сониным дыханием. – Ей уже шестнадцать… По два года в 7-м и 8-м сидела. А мелкая, потому что курит. Она с десяти лет курит. Живет с папочкой-алкоголиком. Ты с ней лучше не знакомься. У нас ее не любят. Знаешь, что про нее болтают? Она шлюха – вот что!..

Зойка пыталась выклянчить у кого-нибудь жвачку. От нее все отмахивались и с издевками гнали прочь. Она не обижалась – по-видимому, она была на редкость толстокожей – и продолжала ныть своим мультяшным голосом: «Ну ребя… Ну дайте… Я знаю, что есть… Чо жилите? Инга меня сожрет… Ну ребя… Ну дайте…». Пока наконец кто-то не сжалился и не сунул ей жвачку. Приподнявшись на цыпочки, чтобы разглядеть поверх голов, я увидела, что добрым самаритянином оказался Илья Котов.

Внутри толпа оттеснила меня от Соньки, и, пока мы поднимались на второй этаж, я оказалась позади Анжелы Деминой. Ее обтянутая коротенькой юбкой попа вертелась перед моими глазами, и вдруг я заметила страшное: сквозь тонкую материю просвечивают трусы! Конечно, Демина об этом и не подозревает, лихорадочно размышляла я, и никто из подруг ей не сказал, наверное, смеются в кулачок, а уж мальчишки!.. Что делать с такой бедой, я не знала, но в любом случае надо предупредить Анжелу. Я потянула ее за руку и, стесняясь, прошептала в самое ухо:

– У тебя трусы просвечивают!

Я ожидала стыдливого «ах» и готова была оказать посильную помощь (например, заслонить от мужских глаз), но Демина, вздернув подведенную бровь, ответила холодно и высокомерно:

– Ну и что такого?

Что такого?! Я смотрела на нее в обалдении. А в Грозном даже коленку боялись обнажить!.. Любая грозненская девушка старше двенадцати лет сгорела бы со стыда, а может быть, умерла на месте, если бы сквозь ее юбку просвечивали трусы. Я вспомнила, как Фатима, сидя рядом со мной, заботливо прикрывала своими фалдами мои голые колени, когда я еще не обзавелась собственной длинной юбкой, как подобает девушке, у которой начались месячные.

В Грозном все было ясно и понятно: кто ребенок, кто взрослый, кто достойная женщина, кто дурная (о таких шептались украдкой). А здесь моя ровесница сознательно надевает на себя юбку – если это можно назвать юбкой – через которую видны ее трусы, и считает, что так оно и надо; и никто не говорит про нее «шлюха», как про эту бедную Зойку, никто так даже не думает: позорить себя – это норма!..

– Следи за собой, – обронила Анжела, и по взгляду ее сразу стало ясно, сколь невысокого мнения она о чужачке из пересыпанного нафталином края.

Мы с Линючевой сели за одну парту, а после «урока мира» я отправилась провожать ее на другую сторону Петровки. Соня, успевшая представить мне весь класс, наконец рассказала и о себе. Живет с бабкой и дедом, мать – в Калуге «с новым хахалем», отца никогда не видела… Я поняла, что жизнь у Соньки не слишком веселая. Недаром ее сразу потянуло ко мне: она почувствовала такую же неприкаянную душу. Ни словом не обмолвились мы о своем одиночестве – ни в этот день, ни позже – но было ясно, что именно одиночество нас и роднит, потому что больше, честно говоря, в нас нет ничего общего.

Пазл 29. «Я влюбилась. Мне хочется плакать…»

Сентябрь 1992 г.

Алексин

Петровка – оладья среди зелени. Сердцевина у оладьи железная: «Алексинский опытный механический завод». С одного края – улица Металлистов, с другого – улица Чехова. А вокруг лепятся дома и домишки. Куда бы ты ни пошел, вернешься по собственным следам. «Кругосветка» по району займет минут сорок. Жизнь на Петровке сосредоточена вокруг завода, на котором работает дядя Боря и большинство родителей моих одноклассников. Даже школьное расписание подстроено под заводской перерыв: четыре урока до обеда, два – после…

Я брела вдоль пыльной обочины и уныло размышляла о том, что тетя Римма еще дома, а значит, придется сразу сесть за уроки (только так можно от нее спастись). Вдруг слегка запыхавшийся голос сказал «привет», и Стас Колесников, брат Ляльки, пристроился рядом. Через плечо у него болталась спортивная сумка с учебниками, чуб немыслимо топорщился, на джинсах сверкали дыры.

– Почему одна? – спросил он с улыбкой.

– Подружек нет на этой стороне, – ответила я.

– Ларка Барыгина здесь живет.

– Она мне не подружка.

– Выходи вечером гулять, – сказал он.

– Ну, не знаю, – промямлила я, а внутри все пело от радости: первый раз в жизни меня приглашает гулять мальчишка! – Холодно ведь…

– В шесть будет дискотека, – сказал Стас. – Там жарко.

Если не считать детской влюбленности в Максима Зинчука, мой романтический опыт равнялся нулю. Я только мечтала, что, может быть, когда-нибудь… И вот рядом со мной вышагивает Стас Колесников, самый красивый мальчишка в классе, и улыбается мне, и смотрит так, что ошибиться невозможно: я его интересую. И что мне, несчастной, с этим делать?..

Запинаясь, красная по уши, я пробормотала, что подумаю, и с облегчением нырнула в сырую прохладу подъезда. Сердце колотилось так, словно весь путь я бежала, а при мысли о том, что тетя Римма могла увидеть в окно моего провожатого, я споткнулась на первой же ступени. Но тетка была поглощена какой-то телепередачей. Скинув туфли на расправу Мими и наскоро ополоснув лицо и руки, я скрылась в комнате Алины (насколько можно скрыться за стеклянной дверью в квартире тети Риммы).

Какие там уроки!.. Я разложила на столе учебники, добросовестно создав декорацию, и погрузилась в сладостно-мучительные размышления, которые в конце концов излились на бумаге.

«Я влюбилась. Мне хочется плакать. Он пригласил меня на дискотеку. Но я не пойду, потому что никогда там не была, и у меня нет модных вещей. Мне так хочется пойти, так хочется! Он такой классный мальчик! Но любовь вспыхнула не сразу. Сегодня утром я еще не знала о ней…».

Тетя Римма отбыла на дежурство, а я разложила на диване все свои вещи. Чем дольше я на них смотрела, тем большее уныние меня охватывало. В конце концов я решила, что моя укороченная юбка в сочетании с перешитой блузкой Алины на первый раз сойдут, если я расплету косу и подкрашусь. Надо же когда-то начинать. Я вспомнила Стаса, его улыбку, и руки мои сами собой выдвинули ящичек, в котором Алина хранит свою косметику…

Кузина училась в техникуме в Соцгороде и обычно возвращалась поздно, но тут мне не повезло. Я была застигнута на месте преступления: с толсто подведенными глазами и лицом, румяным от тонального крема и густо посыпанным пудрой. Мне казалось, я замечательно справилась. Но в глазах Алины промелькнуло комическое изумление. Она не рассердилась, только усмехнулась:

– Куда это ты собралась?

– На дискотеку, – ответила я с легким вызовом.

– Тебе там пока делать нечего.

Это было сказано так убедительно, что я сразу сникла. В душе я была согласна с кузиной. Но как же обидно, когда тебя тыкают носом в твою несостоятельность! Я взглянула на свои жалкие наряды, представляющие собой выставку под названием «бедная родственница», и по щекам моим черными струйками потекли слезы…

Я наблюдала, как кузина собирается на те самые танцульки, которых так небрежно меня лишила: аккуратно подводит глаза и губы, со вкусом одевается, начесывает волосы. «Мне никогда не стать такой, как она, – в отчаянии думала я, – никогда не научиться танцевать!..». Колесников будет отплясывать с какой-нибудь смазливой дурочкой и даже не вспомнит обо мне. Но лучше так, чем он станет ждать всерьез, а я не приду – и он решит, что я им пренебрегла.

Лежа без сна, я вновь слышала, как тетя Римма распекает Алину за позднее возвращение, и ор этот длился и длился… А утром она забыла разбудить меня, и я впервые в жизни проспала школу.

– Быстро ты нашла себе жениха, – одобрительно заметила Соня.

Мы сидели на корявом стволе поваленного дерева в березовой роще километрах в пяти от тети Риммы. Одного этого уже было достаточно для счастья.

После уроков мы пошли к Соне, чтобы она оставила сумку и переоделась, потом – ко мне. Навстречу попалась Инга Валерьевна и не преминула заметить: «Как пятница – они друг друга провожают». При этом она так улыбалась, словно моя дружба с Соней – лично ее, Инги, заслуга. Кто знает, может, так оно и есть? Легко представить, что Инга отзывает Соню в сторону и шепчет: «Ты присмотри за ней, жалко девчонку…». И Линючева – добрая душа – «присматривает».

Пользуясь последними относительно теплыми днями, мы до темноты бродили по лесам-полям, предоставленные сами себе, как оленята, отбившиеся от стада. Это ощущение свободы завораживает. В Грозном даже в лучшие времена вылазка «за дом» считалась вызовом родителям, а уход со двора – почти преступлением. Там я находилась под гнетом неумеренной папиной заботы; здесь же многочасовые прогулки среди бела дня даже с точки зрения тети Риммы – не повод для волнений.

Над головой шумели молодые березы, и я чувствовала, что их сок бежит у меня по жилам. Здесь – и только здесь – ощущаешь покой и уверенность, что тебя понимают: деревья, травы, облака… ну, и Соня немного.

Она заговорила о Колесникове и лукаво глянула на меня своими круглыми глазами, похожая на хорошенькую юную сову. А мне совсем не хотелось о нем говорить. После того дня, когда он прождал меня на дискотеке (так он уверял), Стас еще дважды провожал меня до дома. Хотя это льстило моему самолюбию, в глубине души я была не очень-то и рада. Я терялась, не зная, о чем с ним говорить, и удивлялась, почему не испытывала подобных затруднений с Максом Зинчуком. Стас мне нравился, но была в нем какая-то жесткая нотка, а за ловко подвешенным языком я чувствовала Лялькину пустоту…

Тем не менее однажды вечером я снова засобиралась с ним на прогулку, и снова была остановлена. На этот раз – дядей Борей (тетка дежурила на АТС). Запреты не в дядькином характере, но он так явно был обеспокоен, что у меня просто духу не хватило уйти к Стасу (и это доказывает: я ни капельки не была в него влюблена).

Несмотря на всю сложность наших отношений, поползли слухи, что у меня есть «жених», и Соня не преминула похвалить, в простодушии своем не замечая, сколь явно выдает свое удивление. Замухрышка из Чечни подцепила самого красивого малого в классе!..

– Лялька говорит, он здорово разозлился, когда ты второй раз его кинула. Но это ничего – сильней втюрится.

Я совсем не была в этом уверена. Но Сонькин опыт в амурных делах куда богаче моего…

– А как твой жених из Калуги?

Линючева расцвела и подробнейшим образом расписала мне свое последнее свидание. Жених у Соньки был совсем взрослый – семнадцать лет, и это служило предметом ее особой гордости. «Но я ему глупостей не позволяю – ни-ни!..». Через год жениха должны были забрать в армию, и Соня призналась мне в своих тайных терзаниях: должна ли она на проводах все-таки позволить ему «глупости» в залог своей любви и верности?..

Что я могла ей посоветовать? Я была воспитана в убеждении, что это следует позволять только после свадьбы, а ни про какие «залоги» и не слышала. Сонька задумчиво покивала. У меня возникло стойкое ощущение, что именно в тот момент она окончательно решила «позволить».

– Я новую помаду купила, жемчужно-розовую, губы просто сияют. Леха смотрел-смотрел, потом этак прищурился и говорит: «Она тебе совсем не идет».

– Вот гад! – от души посочувствовала я.

– Конечно, я охнула и скорей ее стерла…

Сонька сделала эффектную паузу.

– Ну и что?

– Взасос!.. – Линючева победно глянула на меня.

Я посмеялась, хотя в душе скреблась зависть. Смогу ли я когда-нибудь быть хоть вполовину такой раскованной, как это дитя Петровки?.. Я была настолько в себе не уверена, что вполне разделяла Сонькино удивление: что же влечет ко мне такого парня, как Стас? Ему бы гораздо больше подошла Демина или Удальцова… Да любая из одноклассниц составила бы с ним яркую пару. Единственное, что может заинтересовать его во мне, – жажда экзотики: «Я целовал дикарку в бусах и перьях».

– Как бы Барыгина вам не помешала, – озабоченно сказала Соня.

– Ларка? Разве она влюблена в Колесникова?

Соня фыркнула.

– Барыгина влюблена в единственного человека – в себя. Зайчиков может сколько угодно заблуждаться на этот счет… Зато она умеет ненавидеть. У нее зуб на тебя после спора про чеченов. Я слышала, как она сказала Стасу: «Получше найти не смог?». Он промолчал. А сегодня на перемене – зачем бы ей при всех высмеивать твою косу?..

Я вспомнила, как ужалила меня ее ядовитая реплика: «Хорошая у тебя, Ань, коса – у мой бабушки была такая же».

– Не собираюсь я стричься Барыгиной в угоду.

– И правильно, коса тебе очень даже идет! Но если Ларка внушит Стасу, что ты уродина, он на тебя и не взглянет. Все мальчишки ее слушаются.

Ну и пусть. Подумаешь, «жених». Не жених мне нужен, а мама!..

Почему-то вспомнилось, как в четверг мы с Соней и ее дедом ходили на станцию – встречать ее мать из Калуги. Но она не приехала, и на обратном пути мы молчали. Дед ворчал себе под нос про «хахаля, который дороже дочери», Соня делала вид, что не слышит…

И еще я вспомнила, как вчера искала Машку. Друзья тети Риммы переехали в другой город и оставили нам свою кошку. Она шипела на Мими, забивалась под диван и так жалобно мяукала, что я желала ее бывшим хозяевам бессонных ночей в новой квартире. А вчера она проскользнула в открытую дверь и растворилась в холодных сумерках.

Не было сомнений, что Машка – существо добрейшее, изнеженное, домашнее до кончиков своих спрятанных в подушечки коготков – на улице не имеет ни единого шанса выжить. Тетя Римма разволновалась (животных она любит больше, чем людей) и отрядила меня на поиски. И как же ярко воскресило это в памяти события двухлетней давности, когда я, раздираемая горем, кричала в густую грозненскую синеву: «Пушок! Пушок!..».

Чтобы по-настоящему изучить двор, надо провести в нем детство и перемерить содранными локтями и коленями. Я не представляла, где искать Машку. Однако добросовестно звала ее и заглядывала за машины и мусорные баки. К немалому своему изумлению, вскоре я извлекла ее из-под брюха грузовика. С некоторой опаской: вдруг пустит в ход когти? Но Машка лишь мелко дрожала – вся в пыли и грязи, брошенная, как колченогий стул. Я прижала ее к груди (тетя Римма заметит, что куртка грязная, и станет брюзжать), гладила, пытаясь успокоить, и мне хотелось зареветь от жалости к ней и себе. Пугливая, невзрачная, не умеющая царапаться, одинокая, нелюбимая – это я и есть!..

– Холодает, – заметила Соня. – Может, двинем домой?

«Домой»… Какой насмешкой это звучало!

На поваленном дереве среди леса я чувствовала себя в гораздо большей степени дома, чем в благоустроенной трехкомнатной квартире, где дан приют сирым и бедным…

Пазл 41. Самара-городок

Июнь 1993 г.

Самара

Трамвай громыхал и лязгал. Третий вагон был пуст. Я восседала на «месте кондуктора» и разглядывала мелькающие в окнах дома.

– Мы едем по какой-то деревне, – пожаловалась я сестре.

В Самаре мне хотелось видеть только высотки. Малоэтажками я пресытилась в Алексине. А это – натуральные избы: покосившиеся, гнилые, с окнами вровень асфальта. Неужели там кто-то живет?

Сто лет назад центром Самары была Хлебная площадь, где мы садились на трамвай, а здесь, на окраине, селилась голытьба. Ныне Хлебная – ничем не примечательное захолустье. Центр переместился в район этих гнилушек, на беду свою выстоявших во все лихолетья. Часть их сожгли, часть снесли – на освободившейся территории орудуют строительные краны. Но большинство хибар по-прежнему лепились вдоль дороги, упорно отказываясь признать свое поражение. На подвальных окнах – белые занавесочки. Из покосившихся калиток смотрят дети… Они живут в городе-миллионнике и одновременно – в деревенской развалюхе без удобств.

Мы вышли через несколько остановок и очутились среди однотипных высоток советского периода. Дышать пришлось тополиным пухом. Белая пелена дрожала в воздухе. Вера надела темные очки, мне же глаза защитить было нечем – они немедленно стали резать от налипших пушинок. Потекут слезы, и прощай, мои старания! Благодаря Вере я получила первую в своей жизни косметику: тушь, помаду, тени для век. И активно взялась за ее освоение. Но веки дрожали, стоило приблизить к ним кисточку, и рука тоже тряслась, как у алкоголика. Никогда не думала, что краситься так трудно. Вера уверяла, что розовые тени мне не идут, делают глаза больными, но я была непреклонна: ведь на мне розовые бананы!

Обновками я необычайно гордилась. Особенно маечкой с разноцветными горизонтальными полосами от ворота до подола. Словно художник пробовал кисть… или пациенту у офтальмолога предложили проверить зрение. Мы с Верой так и прозвали эту майку – «дальтонизм». После старья, которое я носила в Алексине, до чего же здорово было надеть что-то, пусть дешевое, но новенькое и модное! Волосы на ночь я заплела в две косы, обильно смачивая водой, а утром соорудила пышный «хвост». Даже приподнятые, они струились ниже спины, и я ловила на себе восхищенные мужские взгляды. Это было приятно. Хотя я по-прежнему не знала, куда девать руки-ноги, и умерла бы от смущения, если бы кто-то вздумал сделать мне комплимент. Вот Вера – красавица. Как гордо она себя несет, как прямо держит голову! Почему же у меня так не получается? Изо всех сил стараюсь, как советуют в книжке, «смотреть на третьи этажи», а вместо этого вижу собственные стоптанные босоножки с болтающимся хлястиком…

Лифт с ровным гудением вознес нас на двенадцатый этаж, где жила Ангелина Лещук, подруга Веры. Она сразу меня очаровала – не приложив к тому ни малейших усилий. Радушия в ней было куда меньше, чем в тете Люде, которая сразу, только мы на порог, ставит чайник. Ангелина про чай и не вспомнила. Она окинула меня оценивающим взглядом и небрежно заметила: «Ничего маечка». После этого я поняла, что пойду в майке «дальтонизм» хоть на королевский бал. Вера удостоилась насмешливого вопроса: «По-прежнему с томиком Тютчева?». К моему восторгу, сестра извлекла из сумочки миниатюрное издание.

– Я своим вкусам не изменяю.

– Хорошо, что Маркса в таком формате не печатают, – невозмутимо ответила Ангелина.

Я захихикала.

– Все такая же побрякушка, – беззлобно сказала Вера.

– Арсений, друг мой, вступись за мать, – велела подруга, и сердитый двухлетний малыш замахнулся на Веру машинкой. – Мужик растет… Спасибо, сына. На папаню рассчитывать не приходится.

Я уже знала, что она родила от женатого и записала ребенка на свою фамилию.

– Наверное, ты его очень любила? – спросила я.

Ангелине я без стеснения говорила «ты».

Она пожала плечами:

– И сейчас люблю.

Прозвучало это с такой великолепной самоиронией, что я так и не поняла, в шутку это или всерьез…

С точки зрения грозненской морали, Ангелина заслуживала осуждения. Но она была так естественна, так органична во всех своих словах и поступках, так язвительна и остроумна, с таким неиссякаемым запасом интересных историй (не всегда правдивых), что я чувствовала: она нравится мне все больше и больше. Грозненская мораль уже не держала меня так крепко. Юбки-коротышки больше не шокировали, наоборот, я мечтала о такой для себя. И чувства Ангелины были мне понятны. Разве не люблю я до сих пор Кира, хотя он мне не принадлежит?..

Неожиданно для самой себя я выпалила:

– Я бы тоже родила от любимого! – И, краснея, добавила: – Не сейчас, конечно…

Вера закатила глаза в преувеличенном ужасе, Ангелина же серьезно сказала:

– Ты выйдешь замуж за человека на шесть лет старше тебя.

– Линка, хватит ей голову морочить!

Но я почему-то сразу поверила. Вспомнилось, что Ангелина единственная из всех на вопрос о бригантине ответила: «А чего ее искать? Я прекрасно ее вижу…».

Сейчас хозяйка сидела в лучшем кресле и живописала свадьбу какой-то Ниночки:

– Так они за день вымотались, что рухнули без сил. Он поднапрягся, говорит: «Ну что, давай?..». Она в ответ уныло: «У меня дела…». – «Ну дела так дела». Отвернулся к стене и захрапел. Первая брачная ночь, мать ее!.. Говорю Ниночке: «Не жалуйся. Ты до венца трахалась вдоволь…».

– Что такое «трахалась»? – наивно спросила я.

Когда Ангелина с тем же невозмутимым видом просветила меня, щеки и уши мои запылали. В Грозном это называли по-другому, неприличным словом на букву «е»… шепотом… такие безбашенные, как Макс Зинчук…

Сестра оборвала мой ликбез, начав рассказывать, как визжала Крысавка, когда вчера неизвестный выкрал мясо из ее кастрюли. Бульон оставил – почему-то Крысавка сочла это издевательством. Она грозилась устроить шмон по комнатам, пока кто-то не остудил: «Ну и что ты найдешь? Все уже сожрано. Времена нынче голодные. Какой-то моряк вернулся из рейса, жена не накормила…». Все сочувствовали Крысавке, несмотря на ее истерику, но когда она спустилась на вахту и там вынесла сор из избы, все снова от нее отвернулись. Гришка Афанасьев заметил: «Эта вобла всерьез надеялась, что из-за ее супа придут менты? Да они трупак два-три раза друг другу переложат, лишь бы не работать…».

Ангелина смеялась, а в конце сделала неожиданный вывод:

– Афанасьев и сожрал.

Мне вспомнилось другое событие, возможно, со стороны комичное, но стоившее мне криков и слез. Я ободрала локоть на балконе, и Вера почти сорок минут гонялась за мной с пузырьком йода. В четырнадцать лет я полагала, что сама вправе решать, чем мне мазать, и мазать ли вообще. Но в сестру словно бес вселился. Мы поцапались. Для меня было неприятным открытием, что Вера, оказывается, вовсе не такой «светлый ангел», каким виделась мне из Алексина: она может быть деспотичной не хуже тети Риммы…

Ангелина предложила погадать мне по руке. Ко всем прочим талантам она еще увлекалась хиромантией. Я с готовностью протянула ладонь и услышала, что нужны обе.

– Левая – предначертанное при рождении, правая – коррективы жизни, – объяснила Ангелина.

Она долго всматривалась в мои ладони и с умным видом рассуждала про «холм Венеры» и «мистический крест». Из всего сказанного запомнилась одна фраза:

– Никогда не видела такой изломанной линии судьбы…

Чаем нас напоили, когда вернулась со смены мать Лещук. Она накрыла стол и позвала всех. Ангелина ничуть не была скупой – это для примитивных натур – она просто не снисходила до быта. Если кто-то другой позаботится – почему нет?.. Я видела ее равнодушие и эгоизм, но против воли меня к ней тянуло.

– В нашу контору не вернусь, – говорила Ангелина, рассеянно отправляя в рот тонкий ломтик ветчины. – Устроюсь администратором в салон красоты.

– Попрыгунья, – вздохнула мать, всю жизнь протрясшаяся на водительском месте в трамвае. – Анечка, ты почему не ешь?

Я положила бутерброд на тарелку и во все глаза смотрела на картину под стеклом: белый замок в окружении осеннего леса. Красиво, но дело не в этом… Прищурившись, я старалась понять, не показалось ли мне.

– Это… это… – Слово было еще не в ходу, и вспомнила я не сразу. – Это пазлы?

– Да, – усмехнулась Ангелина. – Мама проявила дурной вкус, повесив на стену детскую мозаику.

– Ничего подобного, – ответила мать. – Пазлы – это не мозаика. Здесь больше тысячи элементов, значит, они и не детские. Мы с твоей сестрой неделю собирали – прикажешь выкинуть такую красоту? Сейчас модно вешать пазлы на стены.

– Дурной вкус – массовое явление, – Ангелина зевнула и взлохматила вихры сына. – Арсений, друг мой, пора тебя подстричь…

– Не пялься так, – прошептала сестра. – Что, пазлов никогда не видела?

– Видела, – сухо ответила я. – Мы с Янкой как-то собирали…

Я все еще злилась на нее за йод. А теперь она, как тетя Римма, будет меня воспитывать?!

Что-то в моем голосе заставило Веру взглянуть с виноватинкой.

– Хочешь, купим? Вот зарплату получу…

– Нет, – сказала я.

Прогулка по набережной – одно из самых ярких впечатлений от Самары 90-х. Мы шли по центральному Полевому спуску, и я из озорства становилась на ребра вспучившихся ступеней. Босоножки старые – не жаль. В лучах закатного солнца искрилась Волга. Стайки белых парусников жались к противоположенному берегу (вообще-то это остров), моторки вспенивали воду, проносясь мимо неспешных грузовых барж, и величественно скользил огромный белый теплоход. «Но среди всего этого многообразия, – подумалось мне, – вряд ли можно найти бригантину…».

Афанасьев, заглядывающий к нам поболтать, рассказал мне, что бригантина – двухмачтовое парусное судно (все «фоки» и «гроты» я опускаю), которое в Средних веках было распространено от Средиземного моря до Тихого океана. Под его парусами ходили, как правило, пираты, что явствует из названия¹. Фантазия Веры вызывала у него утробный смех: «Ты глянь на эти волны. Любое судно вмиг разобьет в щепки. Потому и бригантина? Пиратов не жаль…». – «Не разобьет, – сердито возражала я. – Они справятся». – «Еще одна… Вместо того, чтобы книжки читать, разок бы по палубе прогулялась. Могу устроить». – «Нет-нет, – торопливо вмешалась Вера. – Мы на экскурсию сплаваем». – «Ну, плавайте», – повторил Григорий со всем презрением морского волка к этому словечку.

Мы пересекли Волжский проспект и окунулись в курортную атмосферу. Запахи реки, песка, мокрых тел, шашлыка, пива, пряностей… Летние кафе лепились друг к другу, и каждое было переполнено, несмотря на несуразно высокие цены. Красавицы в купальниках дефилировали за мороженым, оставляя на асфальте мокрые следы. У меня купальника не было, и я могла лишь завидовать тем, кто плескался на волнах. Коврики лежали от кромки воды до самого парапета – вечер субботы. И все равно народу было меньше, чем на Черном или Каспийском морях. Встречные парни в плавках хлестали пиво прямо из горла. Девушки, не стесняясь, курили наравне с парнями. Кто-то смеялся, кто-то плакал; кого-то, судя по звукам, рвало за кустами. Но ничто не могло испортить очарования этого вечера. Огненный шарик скользил над островом, все розовея, и, кажется, вовсе не собирался садиться за горизонт. В Грозном я привыкла к быстрым сумеркам; про Алексин не хотела помнить ничего. Этот закат над Волгой так прекрасен, словно все предыдущие были лишь репетицией, а сегодня – блистательная премьера.

Мы брели вдоль парапета и в уши лилась, сменяя друг друга, отечественная и зарубежная попса. Держа обеими руками огромный хот-дог «со всем сразу», на который расщедрилась Вера, я собиралась с духом, чтобы подступиться к нему и не капнуть соусом на майку. Потом, зажмурившись, вгрызлась в сдобный бок – и о майке больше не вспоминала, пока не съела все, до последнего кусочка, и промасленная бумажка не полетела в переполненную урну. Вот это жизнь!..

– Снимаются, – с усмешкой показала Ангелина на стайку ярко накрашенных девчонок, облокотившихся спиной о парапет.

Девчонки были моего возраста, может, чуть постарше. Их не волновал закат.

– Куда только матери смотрят! – пробормотала Вера.

– Матери деньги зарабатывают. И эти тоже… как могут.

– Хочу пысать, – сказал Арсений.

Долгими июньскими днями общежитие пустовало. Одни были в рейсе, другие – на работе, и лишь молодые мамочки да мы с Верой бродили по холлу под звуки «Морячки» Газманова, которую без конца крутил сосед Сыромятников. Но и Вере скоро предстояло выйти на работу, чтобы сохранить недельку отпуска для свадьбы Нади.

Однажды сестра сказала мне:

– Завела бы ты себе друзей.

– Как их заведешь? Не собачки же.

Я могла бы ответить, что дружу с Леной Чудайкиной, Таней Василенко (это ее удивительно красивый сынок носится по холлу в бескозырке с ленточками) и семьей Гришки Афанасьева. Все так. Но я понимала: сестра говорит не о своих ровесниках, а о моих…

– Бери пример с Чебурашки, – засмеялась Вера. – Дай объявление!

«Ей бы все шутить», – подумала я и подавила вздох. Друзья бы, конечно, не помешали. Но с ровесниками у меня всю жизнь были проблемы, и пока я особо не скучала. С жадностью накинулась на книжную полку, читала запоем.

Белыми вечерами мы ходили к Крапивиным, или Крапивины – к нам. Чаще приходила одна тетя Люда: у Артема были свои мальчишеские дела. Казалось, он уже забыл о своем намерении познакомить меня с Юркой. Пока он занимался устройством личной жизни – пропадал у ненаглядной Марго. Мать говорила об их паре с усмешкой: Рита была старше на три года.

Опять три года! У нас с Янкой… у Артема с его зазнобой… Три года разницы – значит, можно не принимать всерьез, подшучивать, высмеивать, говорить гадости. А почему, собственно?..

Днем новая жизнь захлестывала меня и легко было не думать о прошлом. Я попала в Самару прямо из Грозного, минуя Алексин… Для всех так и было: грозненская девочка. Но я-то знала, что уже не грозненская. Алексин прошелся по мне жерновами. Тело как тело, а душа искалечена. Вся в свежих рубцах. Глупо притворяться, что их нет, лишь на том основании, что они не видны окружающим. Я-то знаю…

Каждую ночь снится мне один и тот же сон: я снова в Алексине – раба, отверженная, никто. Тетя Римма грозит мне калужским общежитием, где я «узнаю жизнь» (как будто я уже не узнала!); Барыгина оттопыривает верхнюю губу: «Фу! Фу!» – и все отскакивают, словно от меня разит помойкой; страшный «Зая» кричит на весь школьный стадион: «Романов, уведи свою невесту!» – и рука Кира, стиснувшая мою руку… И все петровские шакалята вдруг оборачиваются настоящими шакалами, скалят желтые клыки, ползут ко мне… ближе, ближе… И тогда я… швыряю им Машку.

Я просыпаюсь с криком. И долго плачу, ощущая, как рука сестры гладит мои волосы.

Первые сгустки боли выплескиваются на Веру, словно при внутреннем кровотечении. Я не рассказываю – я отхаркиваю их. Начинаю всегда сухо, но вскоре голос срывается, и глаза вновь полны слез. Так повторяется каждую ночь. Я плачу, Вера успокаивает меня:

– Это уже позади.

– Как вспомню. Целый год!.. Я жила в напряжении, страхе, тоске. Однажды тетя Римма наткнулась на мой дневник, прочитала о себе…

– И что было?

– Скандал. Я же не думала, что она такой низкий человек – станет читать чужие заметки…

– Представляю, что там было написано! Ну, не плачь, Маленький.

– Какой я теперь Маленький… – шепчу я, зарываясь лицом в подушку.

– Что же испортило ваши отношения?

– Я не терплю несправедливости. Тетя Римма так часто была неправа!

– Ты, конечно, ей об этом говорила?..

– Я пыталась сдерживаться. Но в какой-то момент наступал предел. Тетка страшно злилась. Она считала, что я должна ей пятки лизать. Знаю, знаю!.. Она дала мне кров и еду, за это – спасибо. Но она не упускала случая попрекнуть тем и этим. Я ненавижу тетю Римму!

– Тише, тише. Крысавке не обязательно знать…

– Помнишь пьесу Фонвизина «Недоросль»? Там есть фраза: «Злобная фурия, чей адский нрав составляет несчастье целого дома…».² Это про тетю Римму!

Вера не смогла сдержать смешок.

– Здесь, в Самаре, – сказала она, – совсем другая жизнь. Ты обязательно найдешь себе друзей. Жаль, что скоро я выхожу на работу, – будешь сидеть одна. Если, конечно, до тех пор не попадешь в компанию.

– Так быстро? Нет. Тетя Римма постоянно твердила, какая я «неконтактная».

– Забудь о тете Римме. Помни о бригантине за скалой…

Тридцатого июня у Люды Крапивиной был день рождения. Праздновала она в тесном кругу: сын да мы с Верой. Артем сидел хмурый. Мать успела шепнуть нам, что Марго укатила в спортивный лагерь, а перед тем дала ему отставку.

Тетя Люда налила вина себе и Вере, капнула нам с сыном. Вино не казалось мне таким противным, как пиво. Оно сладкое, от него что-то приятно разжимается внутри…

В дверь постучали. Артем пошел открывать. Минуту толковал с кем-то. Потом вернулся в сопровождении двух мальчишек. Я положила вилку.

Первый, в джинсовом костюмчике, был невысокий, плотный, круглолицый. Про таких говорят «себе на уме». Второй – вихрастый, в майке, исполосованной надписями на иностранных языках – улыбался чему-то. С первого мгновенья его улыбка стала для меня загадкой.

Тетя Люда захлопотала вокруг нежданных гостей. Плотного звали Петькой, вихрастого – Юркой. Вот он!..

– Выбирай любого, – ухмыльнулся Артем, резко приходя в хорошее настроение. Он не умел долго грустить.

– За что пьем? – спросил Петька.

– За знакомство, – ответила я.

– Бесстыжая, – смутилась Вера. – Кто же на дне рождения за знакомство пьет?!

Но мальчишки уже чокнулись со мною рюмками.

Они не сидели долго. Через десять минут Петька уже натягивал кроссовки, а Темыч с ехидцей спрашивал из прихожей:

– Юрик, ты идешь? Или ты занят?..

Я растерялась. Сейчас пацаны уйдут. А я? Останусь вместе с «клюшками», буду слушать про трест, Пантелеева и тяжелую жизнь?.. Спас Артем. Он великодушно предложил:

– Анька, идем с нами.

– Я?.. Вы примите меня в компанию?

– Да, – ответил Крапивин за всех.

Ночью шел дождь, но сейчас об этом напоминали только лужи в тени. Я старательно обходила их в своих новеньких босоножках с блестящими пряжками и улыбалась, подставляя лицо теплому ветру. Быть в компании сразу трех парней! Разве в Алексине я могла мечтать о таком?..

– Надо в Дубки смотаться, – сказал Петька. – На дискач. С девчонками познакомимся…

– Девчонки и тут есть, – подал голос Юрка.

Артем фыркнул:

– Самарские надоели!

– Почему самарские? Я говорю: девчонки и тут есть…

Мне сразу стало жарче градусов на двадцать.

И это было только начало.

Пазл 30. Фотография

Октябрь 1992 г.

Алексин

Градусник за окном показывал минус пять. Белыми хлопьями падал снег. Я смотрела завороженно: это был первый октябрьский снег в моей жизни.

Вчера я выносила мусор, накинув свою ветровку, и легкие обожгло – аж до слез. Никогда бы не поверила, что в октябре может быть так холодно. Ночью разболелось горло, и тетя Римма разрешила мне пропустить школу. Конечно, присовокупив, какая я слабенькая, и пора бы мне уже привыкнуть: «Это тебе не Гр-розный». Хотелось крикнуть: «Да уж!». Но любая ответная реплика чревата излитием помоев. Каждый день тетка изобретает новые поводы для недовольства.

Я принимаю ванну, а не душ; ем кашу с хлебом; сажусь слишком близко от телевизора; непомерно глотаю книги; пишу что-то в тетрадке целыми вечерами. Я белоручка; не умею одеваться; молчу, когда меня спрашивают, и не смеюсь в ответ на ее шутки, но всегда готова засмеяться, какую бы чушь ни нес дядя Боря… Словом, я не стала племянницей ее мечты, и она не дает себе труда хоть как-то это скрывать.

В школе тоже с каждым днем все хуже.

Барыгина лезет вон из своей толстой кожи, чтобы сделать мою жизнь невыносимой. И вот уже Удальцова, Демина, Колесникова по примеру своей атаманши начинают точить на моей шкуре свои накрашенные коготки. А мне остается стиснуть зубы и молчать, потому что давать достойный отпор я так и не научилась.

И Стас, мой несостоявшийся «жених», тоже задевает при каждом удобном случае. Да так зло, словно пытается внушить себе и другим: «Я и не думал в нее влюбляться, все было чисто по приколу!». Всякий раз, когда наши глаза встречаются, я вижу в его взгляде желание унизить и растоптать. (А попутно выслужиться перед Барыгиной).

Линючева делает вид, что ничего не происходит. Даже не говорит: «Я же тебя предупреждала…». Наверное, ей так удобней – не замечать, ведь и со мной водиться хочется, и с классом портить отношения не резон. Вдобавок ко всем бедам, у меня стремительно ухудшается зрение, и с пятой парты, где сидим мы с Соней, я почти ничего не вижу. Обстановка в доме не располагает к вдумчивым занятиям. Я нахватала троек и провалила контрольную по химии (предмету Инги). А как известно, классная дама оценивает тебя прежде всего по успехам на собственной вотчине.

Самый мучительный урок для меня – физкультура. С той спартакиады в Грозном ничего не изменилось. Только Снежана относилась к нам гораздо снисходительней, чем Свисток, который явно задался целью пополнить ряды олимпийской сборной и выжимает соки из всех без разбору. Такое чувство, что я поступила в секцию высшего спортивного мастерства, – это я-то, которая всегда стояла первой-второй с конца и застревала на «козле»!

Занятия на воздухе сменил баскетбол. Ужасный оранжевый мяч по-прежнему норовит угодить мне в голову, вызывая приступы идиотского смеха у окружающих. Каждый раз, когда у меня от боли наворачиваются слезы, гад Зайчиков говорит: «Привет из Грозного – бомбочка прилетела». И все ржут, словно он сказал невесть что остроумное. А в раздевалке – той роскошной раздевалке, что так обрадовала меня поначалу, – царит Барыгина со своим коронным: «Фу! Фу!» – и девчонки стараются отсесть от меня подальше. Неудивительно, что уже несколько раз я пропускала занятия.

А тетя Римма кричит: «За что тебе в Гр-розном пятер-рки ставили?!» – и смотрит с таким подозрением, словно за каждую свою пятерку я давала по рублю.

Вчера мы наконец дозвонились домой. Когда я разговаривала, почему-то текли слезы. Странно. Не так уж сильно я и скучаю…

Пронзительно, как свисток арбитра, заверещал телефон. Я оторвалась от созерцания снежинок и нехотя сняла трубку.

– Дядя Бор-ря уже пр-ришел?

– Да, – сказала я.

– Он пьяный?

– Не знаю, – сказала я.

После короткой паузы допрос возобновился.

Тетка и на расстоянии держит дом под контролем. Роль стукача по умолчанию возложена на меня, но я с ней плохо справляюсь. Во-первых, никогда ничего «не знаю» об Алининых делах (на собственные же и вовсе амнезия). Во-вторых – хотя тетя Римма никогда в это не поверит – я действительно не знаю, пьян дядька или трезв. Пьяных я видела вблизи всего два-три раза: они буянили, сквернословили. Дядя Боря сидит в своем кресле тихий-тихий, умиротворенный, и мне кажется, что это – прямое следствие того, что по дому не звучит голос его супруги.

Очень скоро я поняла: если кто и может повлиять на тетю Римму – только ее сын. По субботам во время кухонных бесед Андрей терпеливо сносит все ее наскоки, жалобы, злословия, откровенные глупости, раздражающий смех – и мягко пытается наставить мать на путь истинный. Вряд ли даже ему это когда-нибудь удастся, но тетка, по крайней мере, его слушает. А остальные члены семьи, включая Мими и Машку, в это время отдыхают.

Компьютер, собранный кузеном, подселили третьим жильцом к Алине. Вот бы такое сокровище в грозненский двор – в те дни, когда мы завидовали Кольке Ничипоренко! Головастый монитор соединен с загадочной черной коробкой, к которой, в свою очередь, крепятся провода от бобинного магнитофона. Каждый раз, когда я хочу поиграть в «черепа» или «джунгли», надо установить соответствующую бобину и держать кулаки, чтобы она загрузилась. Чаще всего приходится перезагружать, а потом трястись, не зависнет ли на самом интересном месте. Как любое чудо, головастый непредсказуем. Когда Андрей рядом, он, зараза, работает без перебоев, но стоит кузену отбыть в Калугу – артачится, словно норовистая лошадка, почуявшая чужого седока. Но, кажется, я его постепенно приручаю. Вчера бороздила «джунгли» до умопомрачения, пока не сломался пассик…

С определенной точки зрения, мне живется совсем неплохо. Единственная обязанность по дому – вынести мусор и купить хлеб (ежедневно пять ржаных буханок, чтобы не оставить Ваську без обеда). Конечно, я помогаю тетке при уборках, никогда не отказываюсь сбегать на посылках, да и в саду до морозов была на подхвате. Но будем справедливы: хозяйством меня не обременяют. Впрочем, как и Алину. Тетка работает сутки через двое, в свой «отсыпной» и выходной готовит еду на три дня, возится на даче, расправляется с ворохом нестиранного белья и еще отдает визиты. На дяде Боре – уход за Васькой. Каждый вечер дядька придвигает к себе огромный жбан, в который сливаются пищевые отходы, крошит туда три-четыре буханки хлеба, тщательно перемешивает и словно бы даже оценивает – угодит он Ваське или нет? На взгляд человека, месиво крайне неаппетитное, для поросенка же – Лукуллов пир. В сарае дядя Боря остается подолгу. Он беседует с Васькой, который никогда его не перебивает, а только мирно хрюкает и чавкает; тетка же в это время изводится, подозревая (не без оснований), что у дядьки припрятана там бутылочка…

Когда тети Риммы нет дома, дядя Боря заметно сокращает беседу с Васькой. Ему дороги эти тихие (почти подмосковные) вечера.

После контрольного звонка я хотела включить компьютер и немного поиграть, но вспомнила про пассик. Остаются любимые книги, пластинки Высоцкого и Бичевской, мои собственные сочинения… Да мало ли чем можно занять то благословенное время, когда тетя Римма трудится на телефонной станции!

Дядя Боря позвал со своего кресла:

– Аня, хочешь посмотреть старые фотографии?

Однажды он уже предлагал мне это, но тогда рядом была тетя Римма, следовательно, не имело никакого значения, что хочет или не хочет Аня: «Кому интер-ресно твое старье? Еще бы железки свои девчонке показал…».

Обрадованная, что дядька обратил на меня внимание, я устроилась рядом с ним над распахнутым зевом чемоданчика. Я и дома любила разглядывать альбомы: черно-белые снимки начала двадцатого века, раскрашенные вручную фото маленьких сестер и себя, трогательно-глупую, таращившую глазенки в объектив. Были страницы, где на меня серьезно смотрел мальчик, который станет моим отцом, и улыбалась девочка с толстой черной косой, которую будут звать тетей Дусей. Были там и родители папы – пара пожелтевших снимков и лиц, которые не вызывали у меня никаких эмоций: я их не знала. Но родителей мамы там не было, не было ни одной ее девичьей фотографии, словно жизнь ее началась лишь со свадьбы с папой…

А здесь, в кладовых потертого чемоданчика, была вся мамина юность – задолго до меня, до папы, до Веры с Надей… Ах, какой хорошенькой, озорной девчушкой она была! (Почему я не такая?). Как похожи они с дядей Борей, и оба – копия отца, которого тоже звали Борис. Оказывается, когда мама родилась, друзья семьи окрестили ее «Лида-Боря». Вот она уже десятилетняя, держит на руках двухлетнего братца, который исподлобья таращится в камеру…

А вот их мама – моя бабушка, которую я никогда не знала; которую мне не позволили узнать. Уже пять лет она покоится в грозненской могиле, но на этом снимке – цветущая женщина, обнимающая маленьких внучат. Чем дольше я смотрела на это фото, тем большее чувство несправедливости меня охватывало. Почему ни я, ни Вера, ни Надя не могли вот так прижаться к ее мягкому боку, почувствовать теплоту ее рук?! Почему все это досталось Алине и Андрею, а мы, такие же внуки, выросли без бабушки?..

Бессмысленно растравлять себя этими «почему» – особенно теперь, когда я знаю ответ. Круглолицая женщина на снимке была мне чужой, чужой и останется, сколько бы мне теперь о ней ни рассказывали. А ведь девять лет мы могли быть вместе, и у меня в Грозном был бы еще один родной человек, и я хвасталась бы перед подружками: «А знаешь, что подарила/сказала/сделала моя бабушка?..». Но у меня не было бабушки. Тетя Дуся заменила ее лишь отчасти.

Дядька по-своему расчувствовался от воспоминаний. От него слегка пахло водкой, и у меня не осталось сомнений, что он приложился к заветной бутылочке. Но это не имело значения. Как хорошо сидеть с ним рядом, перебирать старые фото, слушать немногословный и оттого драгоценный рассказ о мамином детстве, о моих предках! Как отрадно погрузиться в прошлое (ведь настоящее безрадостно, а будущее пугает), не опасаясь услышать пронзительный голос: «Ну что вы застр-ряли над этой р-рухлядью, она вам дор-роже живых людей?!».

Я робко показала на старинное фото начала двадцатого века:

– Можно я возьму себе?

– Конечно. Алинке с Андрюхой это неинтересно. А Римка… – Дядя только рукой махнул.

Снимок меня очаровал. Восемнадцатилетняя прабабушка Мария сидит между подругами в своем светлом платье до пят (оно могло быть голубым или розовым), украшенном кружевами, подвесками, тесьмой; волосы ее гладко зачесаны, обнажая высокий лоб, руки благочинно сложены на коленях, взгляд спокойный и полный достоинства. Ах, каким безыскусным благородством веет от всех старинных фотографий! А посмотришь современные – хочется плевать. Почему?..

Я с благодарностью глянула на дядю Борю. С мужского лица на меня смотрели мамины глаза (и глаза этой красавицы на фото), и одного этого было достаточно, чтобы человек, не так давно чужой, стал родным и близким.

– Знаю, – глуховато произнес он, – тетя Римма бывает строга к тебе.

– Ничего, – быстро ответила я.

– Ты не обращай внимания. Она не со зла…

– Конечно.

Он пробормотал, что я не должна бояться: «если что» – он найдет на нее управу. Бедняга! Он живет под таким же гнетом, не может защитить собственную дочь, а думает, что сумеет защитить меня…

Я долго любовалась фотографией своей прабабушки. Потом положила рядом снимок, который мы с Линючевой сделали на днях в центре. Соня вышла великолепно. Я рядом с ней выглядела заморышем в старом свитере и с тремя волосинами на лбу (а ведь волосы – то немногое, чем я могу гордиться). Неудачная прическа, неловкая поза, а хуже всего – скорбно сжатые губы и взгляд, как у затравленного зверька. Если таким взглядом я смотрю на тетю Риму, неудивительно, что она злится! Ей бы вместо меня Соньку – хорошенькую, смешливую, покладистую… Тетя Римма, конечно, та еще стерва, но и я – не подарок.

Фотограф обещал снять нас «на фоне звезд». Действительно, за нашими спинами что-то такое лучится, но это такие же «звезды», как я – девушка с Петровки. Они насильственно приляпаны там, я – здесь.

«Порву это фото», – решила я.

Если уж о Яночке не осталось вещественной памяти, зачем мне память о Соньке? Какой-нибудь потомок увидит, какой «звездой» была его прабабка в тринадцать с половиной лет… Не будем обременять историю – она и так дама многострадальная. Вот получусь так же хорошо, как прабабушка Мария, – тогда пожалуйста…

Только снимок этот будет сделан не в Алексине.

Пазл

42. Love is…

Июль 1993 г.

Самара

В комнате Тани Василенко было жарко – солнечная сторона. Пахло молоком и нестиранными пеленками. Трехмесячная Ирочка голышом лежала на диване. Я развлекала ее брелоком от ключей, чтобы отвлечь от голодных мыслей. Таня в это время грела ей смесь. Ирочка была очаровательным ребенком. Про Ярика и говорить нечего – будущий покоритель женских сердец. Их мама тихо светилась от любви к мужу и детям. Бывают и такие семьи. На двенадцати метрах они жили вчетвером и ждали, что вот-вот им дадут квартиру…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Brigante (итал.) – разбойник, пират.

Вернуться

2

Точная цитата: «… презлую фурию, которой адский нрав делает несчастье целого их дома».

Вернуться