Николай Секерин
1990-e годы

Смерть Надежды

В маленькой комнате бабы Нади было душно и неприятно пахло. Её сын ушёл на работу, и сейчас она осталась дома совсем одна, а потому ей некого было попросить приоткрыть форточку и убрать зловонное судно. Самостоятельно баба Надя не вставала уже третьи, или четвёртые сутки, и видимо, конец был уже близок.

Наверное, в смерти нет ничего страшного, когда человеку восемьдесят, но умирать старухе всё равно не хотелось и даже теперь, лёжа в этой мрачной комнате, словно Владимир Ильич в мавзолее, в глубине своего, отчаянно боровшегося за жизнь, сознания, бабка надеялась, что всё же поправится и встанет на ноги вновь.

Такая надежда была более чем призрачной, и если бы она действительно оправдалась, то её лечащий врач наверняка назвал бы это чудом из чудес, коих, как известно, в жизни не бывает. Но надеяться баба Надя умела лучше всего на свете, ибо в надежде прошла вся её тяжёлая жизнь.

Пошарив сухонькой ручонкой позади подушки, старуха нащупала штепсель удлинителя, и, потянувшись немного в сторону и вверх, воткнула его в розетку. Из глубины комнаты тут же донеслись шипящие звуки, и через мгновенье, стоящий на тумбочке, телевизор озарил помещение тусклыми оттенками серого.

Блуждающий взгляд старухи впился в чёрно-белый экран, на котором в очередной раз демонстрировали один и тот же репортажный кадр, где в Кремле опускается старый флаг и поднимается новый. В серовато-блёклом мерцании телеэкрана красное полотно с серпом и молотом казалось таким же бесцветно-ложным, как и этот их триколор, ставший отныне новым символом надежды на светлое будущее.

Баба Надя вдруг ощутила бессильную ярость и, враз передумав смотреть телевизор, схватила шнур удлинителя и с остервенением дёрнула в противоположную от розетки сторону. Обиженно скукожившись округлым пятном вспышки, телевизионное изображение погасло.

От нервного возбуждения баба Надя тяжело задышала и, силясь что-то сказать, зачем-то наставила указательный палец в сторону занавешенного окна. Баба Надя вспоминала своё детство в 1920-м, когда они всей семьёй поехали в Москву, чтобы послушать на Красной площади речь товарища Ленина. Она вспоминала свою трудовую молодость в 1930-е, работу в колхозе и пятилетки. Вспоминала свою зрелость в годы Великой Отечественной, когда в окопах погиб её первый муж, а дома умерла от голода её семилетняя дочь…

Очень многое пришлось вытерпеть бабе Наде за свою нелёгкую жизнь и превозмогать отчаянье, подниматься после падений и продолжать бороться, ей всегда помогали надежда и вера.

Вера в победу коммунизма и надежда на завтрашний день составляли основу, на которой был выстроен весь смысл её существования. Баба Надя надеялась и верила, что когда-нибудь её страдания будут вознаграждены и что она, вместе с миллионами других честных тружеников получит наконец всё то, что обещала им партия. Но оказалось…

Оказалось, что всё то, во что все они так долго верили и на что надеялись, было грубой подделкой, миражом, иллюзией. Исчезающей вдали линией горизонта, которую невозможно достигнуть.

Оказалось, что истинный смысл коммунизма состоял в том, что одни паразиты сменили на тёплых постах других, и чтобы обезопасить свою сытую жизнь от народного гнева, они семьдесят лет подсовывали простым людям одну ложь за другой, приучая всех с раннего детства верить и надеяться на то, чего никогда не будет.

«Зачем? Зачем всё это было нужно? Зачем я жила?», тяжко думала баба Надя, всматриваясь в чёрный экран телевизора.

С огромным усилием старуха поднялась на локтях и в ярости открыла беззубый рот, намереваясь выкрикнуть что-то в пустоту смрадной комнаты, но мысли её путались, и она никак не могла найти правильных фраз. Баба Надя не знала, что ей сказать, не знала как выразить терзавшую её боль. Она чувствовала себя обманутой и обворованной.

Ей казалось, что кто-то украл саму её жизнь.

И этим «кем-то» была её самая близкая, самая милая подруга.

Надежда.

– Я… я не понимаю. Не понимаю, – пролепетала баба Надя и горько заплакала. – Я ничего не понимаю, что же это. Как же…

Старушка в изнеможении уронила голову на подушку, несколько раз вяло всхлипнула и прекратила плакать так же внезапно, как начала.

Мысль, которая только что довела её до отчаянья, куда-то пропала. Баба Надя теперь и не помнила, из-за чего ей только что так сильно хотелось плакать. Вместо этого в голове вдруг запели бодрые детские голоса. Слаженным хором они скандировали ласкающие её внутренний слух слова:

Встааавай, проклятьем

заклеймённый,

Весь миир, голодных и рабов…

Лицо старухи осветилось радостью, и в глубине её бессмысленного взора вновь загорелся огонёк надежды.

Беззвучно шевеля губами, баба Надя вторила поющему в её голове хору:

Кипиит наш разум возмущённый,

И в смертный бой ве-сти го-тов.

Веесь миир насилья мы разруушим,

До основааанья, аа за-теем,

Мы нааш, мы новый мир построоим,

Кто был ни-чем, тот ста-нет всеем…

Голоса детского хора постепенно отдалялись и затихали.

Блаженно улыбаясь, баба Надя закрыла глаза, тихо выдохнула и умерла.

«У Антона папу убили»

Родители громко о чём-то спорили на кухне, а Ванёк сидел на полу в комнате и играл с роботами. Пока что у него было их всего два, но папа обещал купить на день рождения ещё одного. Роботы стояли друг напротив друга, воинственно выпятив вперёд грудь. Один из них был Бэтмен, а второй Халк. Сейчас они обменяются финальными угрозами и начнут битву не на жизнь, а на смерть.

– Даю тебе последний шанс сдаться, зелёная жаба! – говорит голосом Ванька Бэтмен.

– Нет, это ты сдавайся, жалкая летучая мышь! – кричит в ответ Халк.

– Никогда! – возражает Бэтмен. – Готовься к смерти!

Ванёк берёт в правую руку Бэтмена, а в левую Халка и, сведя их вплотную, начинает смертельную битву.

«Тыщ-дыщ, тыдыщ, тыдыщьтыщь», дерутся Бэтмен и Халк.

– Так, я не понял, – раздался позади суровый голос отца, – ты упражнение сделал по русскому? Что за игры с утра пораньше?

Бэтмен и Халк резко отброшены в сторону. От неожиданности Ванёк сильно испугался, хоть упражнение по русскому уже и выполнил.

– Я сделал, пап! – сказал он.

– Давай показывай, что ты там сделал, – потребовал отец.

Хмуро отвернувшись от своих роботов, Ванёк принялся рыться в портфеле в поисках тетрадки по русскому языку. На самом деле, он сделал уроки ещё вчера, а сегодня утром первым делом собрал портфель и хотел посвятить всё время перед школой тому, что ему нравится.

– Вот, – буркнул он, протягивая отцу тетрадь.

– Что за тон? Недовольство он ещё будет проявлять! – прорычал отец.

Он быстро пролистал тетрадь и вернул сыну.

– Ты уже в третьем классе учишься, а всё игрушки на уме! Книжки бы лучше читал! – сказал отец в завершение, бросая тетрадь на стол.

Из кухни послышался злой голос матери:

– Что, на ребёнке опять срываешься, ничтожество?

Отец резко обернулся и яростно сопя ринулся в атаку:

– Заткнись, сука! Заткнись, тварь! Да что ты знаешь вообще о ребёнке, ты?! Блядь! Собирайся и уёбывай отсюда! Стасик тебя заждался уже!

Дверь в кухню с треском захлопнулась и крики стали приглушёнными, но сын всё равно всё слышал.

Ванёк грустно вздохнул, сел обратно на пол и попытался продолжить играть с роботами, но настроения уже не было. Он взглянул на настенные часы – учёба начиналась ещё только через три часа. В этом году их класс перевели во вторую смену, и теперь каждое утро он был вынужден слушать скандалы родителей, пока они не уходили на работу.

Детство Ванька проходило в атмосфере вражды, страха и бедности, но самым страшным гипотетическим событием для него был развод родителей. Кое у кого из его одноклассников мама и папа уже развелись, и Ванёк с ужасом представлял себе такую жизнь. Периодически, когда отец напивался, он начинал лезть к Ваньку с преувеличенной нежностью и говорил, что его сын – «это всё, что у него осталось», и порой, говоря это, он даже плакал. Отец плакал и спрашивал Ванька с кем тот останется, если они с его матерью разведутся. Отец говорил, что судья будет задавать ему такой вопрос, и что он должен будет судье ответить.

– Так с кем ты останешься, сынок: со мной, или с матерью? – пьяно всхлипывая, допытывался отец.

Такой выбор был бы невозможным, его нельзя было бы сделать, и Ванёк думал, что если его родители задумают разводиться, то он тогда уйдёт из дома и станет жить на улице, лишь бы не отвечать какой-то там непонятной судье, с кем он хочет остаться: с папой, или мамой?

Временами Ванька посещали абсолютно чудовищные мысли. В моменты особенно сильного гнева он представлял себе, как убивает своих родителей. Сначала злобного алкаша папашу, затем, вечно наряжавшуюся как проститутка, мамашу, а в довершение, разумеется, и её сраного друга, дядю Стаса, который постоянно приходил в гости, когда отца не было дома и угощал Ванька всякими сникерсами и пепси-колой.

Однажды, когда отец напился водки и дрых, а мать уехала к бабке, Ванёк посмотрел по видику американский супербоевик, в котором один пацан гасил ножом кучу людей, а потом разрезал их трупы специальной электрической пилой и уничтожал улики. Вдохновившись этим потрясающим фильмом, Ванёк теперь иногда фантазировал, как он мог бы спрятаться дома (когда будет один) и дожидаться отца и матери, а когда они придут, он незаметно подскочит сзади и перережет им глотки. А после этого, чтобы избавиться от улик, Ванёк оттащит их тела в ванную, и как тот мужик из фильма будет резать трупы на маленькие кусочки, а эти кусочки смывать потом в унитаз.

А когда придёт сучий дядя Стас, сраный мамин друг, Ванёк ударит его по башке табуреткой, чтобы тот потерял сознание, после чего он его свяжет, заклеит ему рот изолентой и будет очень долго пытать паяльником и плоскогубцами. А затем Ванёк отрежет его вонючую голову и тоже оттащит в ванную, где, постепенно расчленяя, смоет сучьего дядю Стаса в унитаз следом за мамой и папой.

Ванёк никогда и никому не рассказывал об этих своих фантазиях и, наверное, если бы его родители узнали, о чём он иногда думает, то они бы незамедлительно приняли бы «все необходимые меры».

Ванёк с любовью поднял с пола Халка и Бэтмена. Из кухни продолжали доноситься истеричные вопли и звуки ударов по столу. Отец никогда не бил ни матери, ни сына, но во время скандалов он всегда сжимал кулаки и дубасил ими сверху вниз по какой-нибудь мебели.

– Ты шалава! Конченая шалава!

Бам. Бам-бам-бам.

– А ты импотент! Ты вообще не мужчина!

– Заткнись, мразь! Убью!

Бам-бам.

Ванёк уже знал что такое «шалава», «проститутка», «шлюха» и «блядь» – это когда женщина выглядит, одевается и разговаривает так же, как его мать. А вот слово «импотент» он сегодня услышал впервые, поэтому он сразу же повторил его про себя несколько раз, чтобы запомнить и решил что импотент – это тот, кто внешне похож на его отца.

Дверь в кухню резко распахнулась, отец быстро прошёл через коридор и скрылся спальне:

– Собирай манатки и вали отсюда, урод! – истошно вопила мать.

Инстинктивно сжав кулак, Ванёк нечаянно отломал роботу руку, но сейчас его это даже не обеспокоило. Ему вдруг стало страшно, и он захотел как можно скорее пойти в школу.

Боязливо заглянув в комнату родителей, мальчик бесшумно вошёл и в нерешительности остановился перед отцом. Тот сидел на краю кровати и, закрыв лицо ладонями, нервно дрожал.

– Пап, – тихо позвал Ванёк.

Не меняя позы, отец приглушённо ответил:

– Чего тебе?

– Пап, а можно я перед школой пойду на турниках позанимаюсь? Я уроки все сделал.

Отец помолчал немного, убрал руки от лица и спросил, глядя в сторону:

– Точно все?

– Точно!

Избегая встретиться взглядом с сыном, он резко встал и подошёл к окну, будто хотел посмотреть какая на улице погода. По-прежнему не поворачиваясь лицом к Ваньку, он сказал:

– Ладно, иди.

– Спасибо, пап! – возликовал мальчишка и ринулся одеваться.

Но он рано обрадовался – из кухни показалась мать, которая совсем недавно как бы заступалась за него перед отцом, когда тот имел неосторожность «срывать зло на ребёнке».

– А я не поняла, куда это ты собрался так рано? – требовательно спросила она. – Если не ошибаюсь, уроки у вас начинаются почти через три часа.

– Я хотел на турниках позаниматься перед занятиями, мам! – воскликнул Ванёк, и чуть замешкавшись, добавил, – мне папа разрешил!

– Оставь его в покое, пусть идёт! – подал голос из комнаты отец.

– Да что ты! «Пусть идёт» – передразнила мать, – если тебе наплевать на то, чем занимается мой сын, то мне нет! Три часа до школы, а он его на турники отправил! Ты что, совсем дурак? Что он там делать будет столько вре…

Отец не дал ей договорить. Впервые в жизни Ванёк увидел его в такой ярости. Будто сорвавшийся с цепи сторожевой пёс, он выбежал из спальни, подскочил к матери и наотмашь отвесил ей звонкую пощёчину.

– Ещё слово, сука, – сквозь стиснутые зубы проговорил отец, – ещё одно только слово!

Мать застыла как изваяние, на её лице отражались смешанные эмоции из страха и удивления. Она прикрыла рукой ушибленное место на щеке и то ли опасаясь последней неясной угрозы насчёт «ещё слово, сука», то ли просто враз отупев от этого нового, волнующего события в их совместном быту, молча стояла и, разинув рот, издавала какие-то горловые звуки.

Но страх матери был ничем по сравнению с тем ужасом, что испытал от увиденного Ванёк. Да, в своих фантазиях после просмотренных тайком кровавых блокбастеров, он мог представлять себе всё что угодно про убийство родителей и материного любовника, но сейчас, когда на его глазах произошла первая сцена домашнего насилия, Ванёк готов был расплакаться от испуга.

Ведь на самом деле, все те чудовищные мысли всегда приходили ему в голову как бы схематично, не вдаваясь ни в какие анатомические детали. А вот теперь перед глазами ребёнка стояла мать, которую только что ударил отец, и у него был такой вид, будто он готов сейчас же её и вовсе убить.

Жестокая реальность оказалась куда более пугающей, нежели то рисовалось в бурном воображении мальчишки.

– Я сказал тебе: иди, – глухо проговорил отец, обращаясь к сыну.

Ванёк торопливо схватил портфель, вдел ноги в сандалии и стремглав выбежал из квартиры. Ему отчаянно хотелось узнать, что будет дальше, он ужасно боялся за маму и в то же время, непонятно откуда в голове вдруг возникла уверенность, что он обязан немедленно уйти, так как всё произошедшее случилось по его вине. Это он, Ванёк, виноват, потому что защищая его желание пойти гулять, отец ударил мать и вообще… наверное, если бы не было Ванька, его родители никогда бы не ругались, было бы всё у них нормально и не было бы сучьего дяди Стаса и этой бесконечной серости унылого быта.

Подумав об этом, уже выходя из подъезда, Ванёк решил было вернуться в квартиру и извиниться перед родителями, а потом встать между ними и заплакать, как он делал это в раннем детстве, когда они ругались. Но чуть подумав, мальчик решил, что сейчас это было бы неуместно, поскольку, во-первых, он так уже давным-давно не делал, а во-вторых… это ведь он во всём и виноват!

Мальчишка толкнул скрипучую дверь и вышел в солнечное утро. Бурный поток мрачных мыслей моментально оборвал весёлый окрик приятеля:

– Здоров, Ванёк!

Он радостно обернулся и поприветствовал своего приятеля Витька.

– Здорова! Пойдёшь на турники? – спросил Ванёк сходу.

– Пойду, – сказал Витёк. – Только сперва надо в магазин сходить за продуктами. Мама сказала купить там всякое. Давай сходим за компанию, а потом вместе пойдём на турники?

– Давай, – согласился Ванёк.

Они направились в сторону гастронома, по пути обмениваясь впечатлениями от последней серии мультика «Охотники за привидениями», но не успели они выйти из своего двора, как к ним уже привязались двое ребят постарше. Эти двое были им незнакомы, а потому опасны.

Они преградили мальчишкам путь и сказали:

– Чё пацаны, есть сигареты?

Ванёк испуганно покосился на Витька и нерешительно ответил:

– А… мы не курим…

– Пф, в смысле не курите? Чё, лохи что ли? – спросили взрослые парни, нагло жуя жвачку.

Оба они были какими-то одинаковыми, и поскольку смотреть на них прямо ребята боялись, им казалось, что это был один и тот же человек, но как бы раздвоенный. Этот раздвоенный жевал жвачку сразу двумя своими ртами, периодически плевал на землю и своим двойным туловищем загораживал детям солнце.

– Короче понятно, – сказал раздвоенный. – Короче, значит так, сколько у вас с собой денег, пацаны?

Ванёк машинально сунул руку в карман и с силой зажал в кулачок мелочь, полученную им от родителей на обед ещё вчера. «Не дам!», хотел он выкрикнуть, но боялся.

– А что вы у нас отбираете? Нам деньги самим нужны, – дрожащим голосом сказал вдруг Витёк.

Раздвоенный засмеялся:

– Ну что поделать, короче, нам тоже нужны! Хе-хе. Короче, бля, давайте быстрей!

Но Витёк не сдавался.

– Отбирайте у ламков. У нас не надо! – сказал он, преодолевая страх.

Раздвоенному, похоже, понравилась эта реплика Витька, потому что он вдруг сразу как-то подобрел и, коротко хохотнув, спросил:

– Чё, приблатнёный что ли? Ну хорошо, молодец.

Раздвоенный одобрительно похлопал Витька по плечу и взъерошил ему волосы на голове.

– Короче ладно, идите, – разрешил он.

Мальчишки быстро зашагали прочь.

– Ну ты даёшь, а! – восхищённо смотрел Ванёк на Витька. – Как это ты так их, а?! Ух! А кто такие эти «ламки»?

– Да это те, у кого крыши нет, за которых никто впрячься не может, – важно пояснил Витёк. От давешней дрожи в его голосе не осталось и следа. Витёк был горд, что смог разрулить такой сложный вопрос со старшими.

– Класс! А откуда ты это узнал? – продолжал восхищаться Ванёк.

– Дядя рассказывал.

Дяде Витька было семнадцать лет, он жил в другом районе и в гости к племяннику приходил редко, но почти все пацаны на местности его знали и уважали.

– Дяхан ещё говорил, что если кто будет ко мне лезть, то надо сказать, что у меня есть крыша, то есть он.

– А раз есть крыша, то и не ламок, значит? – догадался Ванёк.

– Ну типа, да, – с достоинством ответил Витёк и сплюнул длинной струёй через дыру между передних зубов.

Ванёк завистливо проводил плевок взглядом. Он мечтал научиться плевать так же, но у него почему-то это никак не выходило. Слюна всё время застревала между зубами и губой, поэтому приходилось плевать по-обычному, как плюют всякие лохи.

А вот Витёк плевал круто, он будто выстреливал ртом. Ещё он мог плевать вдаль – тогда слюна шла не такая как через короткий выстрел через зубы, а собранная в один комок. В такие моменты Витёк немного запрокидывал голову назад и издавал звук похожий на «агхфу» после чего сконцентрированная, точно пушечное ядро слюна летела по траектории метров десять.

Ванёк смущённо попросил:

– Слышь, Витёк, а научи меня так же плевать, а?

– А ты чё не умеешь? – деланно удивился тот, как будто этого не знал.

– Неа, – подавленно ответил Ванёк.

– Хорошо, как-нибудь научу.

Они приблизились к продовольственному магазину и вошли внутрь.

– Так, мама сказала купить хлеб, макароны и колбасу, – сказал Витёк. – Займи очередь в хлебный отдел пока, лады?

Ванёк встал в очередь. Рабочий день уже начался, поэтому сейчас она была небольшой – всего-то человек пять. Витёк тем временем подошёл к другому прилавку и, достав из кармана написанный матерью список, ждал, когда подойдёт очередь там.

Через двадцать минут продукты были куплены и мальчишки вышли из магазина. На обратном пути к ним больше никто не приставал, и вскоре Ванёк уже дожидался, когда его друг занесёт пакет домой и выйдет обратно.

Оставшись один, он снова вспомнил об утреннем скандале дома и настроение его ухудшилось. Должно быть, Витёк никогда не сталкивается с такими проблемами, раз может вот так запросто сказать другу, что сейчас он занесёт пакет и выйдет гулять, несмотря на то, что даже ещё и не спрашивал разрешения у родителей.

Стало быть, Витёк уверен, что его непременно отпустят, а вот Ванёк такой уверенностью никогда похвастать не мог. На месте своего одноклассника он бы обязательно предупредил, что пока не знает, можно ли ему будет пойти на турники перед школой, потому как это будут решать его родители. И когда бы не он, а Витёк сейчас стоял бы на улице и ждал пока Ванёк занесёт пакеты домой – могло бы запросто оказаться так, что Витёк прождал бы зря, а Ванёк бы так и не вышел.

Потому как если бы Ваньку не разрешили бы идти гулять, то ему не разрешили бы и просто выйти, чтобы сообщить об этом другу.

«Сам виноват, – сказал бы в таком случае отец, – кто тебя просил обнадёживать товарища заранее. Не надо было оставлять его ждать! Вот теперь будешь в следующий раз знать! Будет тебе урок! Нет, сиди дома я сказал! Разговор окончен!»

Вот так бы было.

И в подобной ситуации мать бы не стала за него заступаться. Если конечно перед этим между ней и отцом не произошёл бы какой-нибудь очередной скандал типа сегодняшнего. Тогда бы она, естественно, воспользовалась новой возможностью и использовала бы предлог «защитить сына» в качестве словесного оружия в новом нападении на ненавистного мужа. Но отец, скорее всего, всё равно настоял бы на своём, и Ванёк в итоге так бы никуда и не вышел.

– А вот и я, – услышал он бодрый голос Витька. – Погнали!

Его мрачные размышления моментально прервались, Ванёк заулыбался, и друзья вприпрыжку ринулись на турники, где гнетущие мысли окончательно рассеялись в азарте неунывающего детства.

Спортплощадка располагалась недалеко от школы.

Это место было их неофициальной точкой сбора с остальными ребятами – им нравилось приходить в школу не поодиночке, а большой компанией.

Здесь они неумело подтягивались и без конца разговаривали, находя интересное во всём, что только попадалось в поле их любознательного внимания. Вскоре к ним присоединились и другие их одноклассники.

Спустя час Витёк сказал:

– Что-то есть уже охота, погнали, может, в столовке посидим?

Друзья его поддержали, и они все вместе отправились в школьную столовую. До занятий оставалось ещё довольно много времени и, не зная чем себя занять, объевшись в столовой пирожков, мальчишки принялись бесцельно слоняться по школьному двору.

Но вот наконец прозвенел звонок на большую перемену, и дети не спеша потащились в класс.

В классе Ванёк сел на своё место за второй партой рядом с Витьком. В начале года их было хотели рассадить в парах мальчик-девочка, но к счастью потом передумали.

«Слава богу, что передумали, не то б учёба превратилась в ещё большую муку», считал Ванёк и все его друзья считали так же.

Возвещавший о начале урока звонок уже прозвенел, но учительница почему-то никак не начинала занятие. Половина её тучной фигуры виднелась в дверях, как бы давая понять, что она уже здесь и всё слышит, поэтому нечего беситься, однако основное учительское внимание было приковано к кому-то за дверью. Наполовину высунувшись из класса, она разговаривала с кем-то, кто был в коридоре, и кого ученикам видно не было.

Ванёк раскрыл тетрадь на последней странице и начал рисовать танк, но закончить рисунок ему не пришлось. Дверь в класс наконец-то захлопнулась, и учительница медленно прошествовала на своё место.

Вообще-то она была хорошей, в классе её любили, и Ванёк любил, несмотря на то, что время от времени она ставила ему двойки по поведению. Учительница всегда была приветлива и ласкова, но тем не менее легко могла поставить на место любого хулигана и строго наказать. Как-то раз их одноклассник простоял всю перемену лицом в угол за то, что много разговаривал и нарушал дисциплину. Но такие моменты бывали не часто. В основном учительница была доброй и всегда встречала их, улыбаясь и говоря «здравствуйте, дети», а они все вставали и отвечали ей хором: «здравствуйте Наталья Васильевна».

Но сегодня Наталья Васильевна не улыбалась. Сегодня она даже не поздоровалась, а когда все по привычке встали, чтобы её поприветствовать, она нервно отмахнулась и резко сказала всем сесть.

Наталья Васильевна сидела за учительским столом, лихорадочно листала классный журнал и то и дело поправляла очки на носу. Наталья Васильевна как-то боязливо оглядела школьников, и открыла было рот, чтобы что-то сказать, но, будто бы не найдя подходящих слов, снова его закрыла.

Отвернувшись от учеников, Наталья Васильевна задумчиво уставилась на шелестящую за окном листву. Затем она глубоко вздохнула, словно смиряясь с неизбежным, и медленно поворачивая голову в сторону класса, начала говорить сиплым голосом:

– Дети…

Наверное, у неё в горле скопилась мокрота, из-за которой она не смогла сказать дальше. Учительница прочистила глотку: «ка-кхам», ещё раз поправила очки на носу и торопливо проговорила всё, что от неё требовалось:

– Дети, сегодня в нашем классе большое горе. У Антона… папу убили.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина, Ванёк испуганно покосился на Витька, а потом обернулся и скользнул тревожным взглядом по другим одноклассникам. В суете обычного утра он и не заметил, что Антона сегодня не было. Антон был скромным мальчиком, он всегда мало говорил и никогда не был в центре внимания. Однако Антона никто в классе за лоха не считал, – просто он был тихоней, который никого не трогал, и его соответственно не трогали тоже.

Теперь же, страшные слова, произнесённые учительницей об убийстве его папы, моментально вывели Антона в центр всеобщего внимания. Точнее, пока только мысли о нём, поскольку самого Антона в школе сегодня не было.

– Такие вот дела, ребята, – грустно проговорила Наталья Васильевна. – Вы уже достаточно взрослые, чтобы понимать в какие опасные времена мы живём, и поэтому я снова призываю вас быть осторожными, не слоняться по улицам в вечернее время и никогда, слышите? Никогда и ни при каких обстоятельствах не разговаривать с незнакомыми людьми!

После этого вяло протекли четыре урока, на которых Наталья Васильевна рассеянно что-то рассказывала, а ученики рассеянно слушали. На переменах Ванёк стоял в группе одноклассников, которые обсуждали убийство папы Антона и периодически вставлял в разговор какие-то свои реплики, не переставая при этом думать о трагедии по-своему, как бы в фоновом режиме.

Убили папу. Как же это так? Что же это значит?

А это значит, что у Антона теперь вообще нет папы! Никакого! Ни плохого, ни хорошего, вообще нет! У всех его знакомых есть, а у Антона нет!

Когда закончились уроки, Ванёк помчался домой со всех ног.

Ванёк хотел как можно быстрее увидеть своего папу. Он уже и думать забыл про утренний скандал, про свою злобу на родителей и потаённые фантазии про их «убийство». Мальчишка торопился подтвердить самому себе, что в отличие от бедного Антона, у него-то папа по-прежнему есть, и что его папу никто не убивал, как убили папу у Антона.

Он пулей взбежал по лестнице и позвонил в знакомую дверь, представляя, как бросится обнимать отца, как тот удивлённо его спросит: «что это с тобой?», и как тогда Ванёк заплачет и скажет, как сильно он любит своего папу и поделится тревогами о том, как он ужасно переживает за своего одноклассника Антона.

Дверь открылась, весь засветившись от счастья, Ванёк ринулся вперёд, ожидая увидеть родное хмурое лицо, но вместо папы на пороге стоял улыбающийся дядя Стас.

– Здорово, бандит! – весело сказал дядя Стас.

Ванёк застыл в недоумении и с ненавистью оглядел гостя.

– Где мой папа? – зло спросил он.

– Сынок, ты почему не поздоровался с дядей Стасом? – укоризненно спросила мать, появляясь в прихожей позади.

– Где папа?! – вскричал Ванёк.

– Это что за тон, не поняла?! – взбеленилась мать. – Твоего папы здесь нет! Он, к твоему сведению, сегодня меня избил, и потому больше ноги его в этом доме не будет!

– Ну что ты, не надо так кричать, успокойся, – сказал дядя Стас, обнимая маму и гладя её по голове, а она уткнулась своей блядской рожей (как называл её лицо отец Ванька) в плечо сучьего дяди Стаса и жалобно захныкала.

– Как это «больше не будет»? – тупо переспросил Ванёк.

– Так это! – взвизгнула мать. – Быстро разулся и марш в свою комнату! Не смей позорить меня перед гостями!

Она попыталась схватить сына за петлю ранца, но он резко вырвался и выбежал из квартиры в подъезд.

– Куда? А ну вернись немедленно! – кричала мать ему вслед.

Ванёк в три прыжка преодолевал лестничные пролёты и бежал вниз.

Мать продолжала орать с этажа, требуя, чтобы он вернулся, но возвращаться он не собирался. В его голове крутилась одна и та же фраза, озвучиваемая голосом Натальи Васильевны: «Дети, сегодня у нас в классе большое горе. У Антона папу убили».

Теперь у Антона нет, и не будет папы, но у него, Ванька, папа есть и будет! Плевать он хотел на то, что сказала мать!

Мальчик бежал по дворам и плакал. Громоздкий портфель за его спиной хаотично бросало из стороны в сторону.

– Папа! Папа, где ты!? – сквозь слёзы проговаривал на бегу Ванёк.

Он добежал до автострады и, не останавливаясь, продолжил бег по обочине, сам не зная, куда и зачем он бежит.

– У меня есть папа! Есть папа! – повторял, словно молитву, Ванёк.

Он бежал вдоль дороги и плакал. Бежал и плакал.

Бежал.

И плакал.

До свадьбы не заживёт

После школы она опять не пошла домой.

Сначала они погуляли немного с подружками, потом ходили во двор к парням из их класса, где попили пивка и выкурили по паре сигареток. Все пацаны в их компании были какими-то лоховатыми и неуверенными. Их неловкие подкаты не вызывали у неё ничего кроме раздражения, а одна из её подружек постарше однажды цинично заметила: «эх, как же хочется чтобы был среди них хотя бы один настоящий мужик, который бы просто взял и оттрахал без лишних разговоров».

Увы, все их одноклассники были как на подбор мягкотелыми маменькиными сынками и всё что они могли – это периодически угощать девочек пивом и сигаретами.

Когда дворовые посиделки закончились, она слегка захмелела и вальяжно поплелась домой в одиночестве, довольно грубо отказав Семёну, который с заискивающим видом просил разрешения её проводить.

– Я хочу побыть одна, – с досадой отрезала она.

Ну почему он не может просто взять её под локоть и утвердительно сказать: «идём, я тебя провожу», вместо всех этих «можно?», «пожалуйста», «ты не возражаешь?» и прочих слюнтяйских реплик. И откуда они только берут всё это жиденькое словесное дерьмо?

Как же они все ей надоели! Трусливые лохи!

Привычным движением руки она спустила вниз край миниюбки. Как и всем её подругам, ей, разумеется, нравились масленые взгляды окружающих мужиков, а само это действие по стягиванию юбки вниз придавало лицезрению женских ног ещё больше сексуальности, заставляя вожделеющих самцов ощущать некое ограничивающее чувство и от этого хотеть её ещё сильнее.

Нет, она не собиралась становиться куртизанкой. Подчиняясь инстинктивному зову, девочка всего лишь неосознанно приспосабливала древние законы природы к современным обычаям социума, тем самым пробуждая в мужчинах стремление конкурировать за право размножения с молодой и здоровой женской особью.

Жестокой природе без разницы, что девочка ещё не окончила школу. Природа не читала уголовный кодекс и не в курсе про педофилию. Но демонстрировать себя в качестве половой цели эту девочку побуждала именно природа, так же как и взрослых мужчин она побуждала в эту цель целиться.

Школьница шла вдоль дороги и бросала презрительные взгляды на прохожих. Мимо пробежал противно плачущий малец с нелепо дёргающимся за спиной портфелем. Глядя на этот трепыхающийся из стороны в сторону портфель, она почему-то вспомнила Семёна с его заискивающей улыбкой и жалостливыми глазами дворовой собаки, которая униженно смотрит на вас снизу вверх и робко виляет хвостом в надежде на подачку.

Она представила, что могло бы теперь быть, если бы она разрешила Семёну себя проводить: сейчас бы он шёл рядом и время от времени делал неловкие попытки как бы нечаянно дотронуться до неё при ходьбе.

Её передёрнуло от омерзения.

Словно бы стремясь убежать от неприятного видения, она ускорила шаг, и впереди уже показался родной двор, когда к ней неожиданно подошёл Он.

– Привет, – сказал Он.

Его голос был низким, уверенным и каким-то проникновенным. И хотя на вид Ему можно было дать все тридцать, она остановилась, и с вызовом посмотрев Ему в глаза, ответила тоже на «ты»:

– Привет.

Он улыбнулся и сказал:

– Слушай, мы тут с друзьями первый раз приехали в ваш город, не подскажешь где здесь можно вкусно поесть?

Назойливые родительские предостережения о том, что нельзя разговаривать с незнакомцами как-то сразу вылетели из головы. После общения с неказистыми одноклассниками, Он казался таким сильным и мужественным, что у неё ни на миг не возникло сомнений в Его порядочности. Тем более, когда отец наставительно стращал её всякими бандитами, он всегда делал акцент на «лицах кавказской национальности» – а этот красивый мужчина был однозначно русским.

Она с воодушевлением принялась рассказывать ему о местах их города «где можно вкусно поесть», в которых сама никогда не бывала, а просто знала об их существовании со слов старших подруг. Он внимательно слушал, кивал и время от времени как бы между делом говорил её комплименты, от чего в груди у неё поднималось приятное тепло.

Вскоре она уже была полностью в Него влюблена, и когда Он попросил проехать с ним на машине и составить компанию за ужином, она, не раздумывая, согласилась.

Словно волшебник, незнакомец махнул рукой, и возле них тут же остановилась, невесть откуда вырулившая, иномарка с тонированными стёклами.

Он открыл перед ней дверь, вежливо пропуская вперёд, и лишь усаживаясь на заднее сиденье, девочка начала ощущать смутное беспокойство, которое моментально переросло в панический страх, когда он сел рядом и, враз изменившимся тоном, приказал водителю:

– Всё, погнали быстрей.

***

Первые три дня её пристёгивали наручниками к батарее.

Сначала она пыталась кричать и звать на помощь, но лысый её избил, а потом объяснил, что кричать бесполезно, поскольку она в подвале дома, который находится далеко за городом. Лысый сказал также, что если она не перестанет орать – он пристегнёт ей обе руки за спиной, а в рот засунет свои носки и заклеит сверху скотчем. После этого она перестала кричать и начала тихо плакать, слёзно умоляя отпустить её домой.

– Ты пойдёшь домой тогда, когда твои родители за тебя заплатят, – заявил лысый. – А пока сиди тихо и делай, что говорят.

Потом пришёл толстый и, не говоря ни слова, её изнасиловал. Вслед за ним то же самое сделали бородатый и белобрысый.

Потом снова приходил лысый, он приносил бутерброды и чай. Лысый был единственным из всех, кто её не насиловал, а только бил.

Ей было всего пятнадцать и до похищения она была девственницей, но сейчас происходящее уже не пугало её так, как в первый день, потому что после того как те трое закончили своё дело, белобрысый сделал ей укол, от которого ей стало очень хорошо.

Перед уколом белобрысый пообещал, что ей понравится, и ей действительно понравилось. Он приготовил инъекцию у неё на глазах.

– Сначала мне, – сказал он, засучивая рукав.

Делая себе укол, белобрысый выдавил лишь половину шприца.

– Остальное тебе, моя сладкая.

– Не надо, пожалуйста, – чуть слышно всхлипнула она.

Сил на сопротивление уже не осталось. Лёжа на грязном матрасе, абсолютно голая, с пристёгнутой к батарее рукой, она меланхолично наблюдала, как белобрысый вкалывает в её здоровые вены наркотик.

– Ну как же «не надо», детка? – сказал он. – Тебе ведь больно и страшно. А теперь боль уйдёт, и скоро ты обо всём позабудешь.

Он жадно поцеловал её в губы и прежде чем уйти, изнасиловал снова.

На следующий день пришёл лысый и установил треногу с видеокамерой. Затем пришли толстый и бородатый. Они приказали ей одеться и привести себя в порядок:

– Слушай сюда, шкура, – говорил толстый, – сейчас ты сядешь на этот стул и скажешь следующее: «мама, папа, я жива, спасите меня! Сделайте то, что они просят, умоляю вас!». Ты должна сказать это как можно убедительнее, иначе я сломаю тебе руку, поняла?

Они записали видео, забрали видеокамеру и ушли. Лысый принёс еду и поменял ведро. После первого избиения он с ней почти не разговаривал и вёл себя так, будто она была каким-то животным в зоопарке.

Вечером второго дня вернулся белобрысый и снова сделал ей укол. На этот раз в шприце было чуть больше жидкости и, наслаждаясь новыми ощущениями, девочка в последний раз вяло испугалась произошедшего далее.

На третий день страх ушёл окончательно, осталось лишь томительное ожидание нового укола. Укола, ставшего для неё самым важным событием в жизни всего после двух повторений.

На четвёртый день с неё сняли наручники и больше к батарее не пристёгивали. Впрочем, о побеге она даже не помышляла, теперь она думала лишь об очередной дозе и о призрачной надежде на то, что со временем всё как-нибудь само собой разрешится.

– Тебе надо помыться, – сказал лысый, – иди за мной.

Она послушно поплелась вслед за своим надзирателем. Они поднялись по ступенькам и очутились на первом этаже большого дома. Она хотела было спросить лысого, где они находятся, но вовремя спохватилась.

Лысый открыл перед ней дверь в ванную и сказал:

– Мойся, только чтоб никаких глупостей.

«Какие ещё глупости?», устало подумала девочка.

Она медленно разделась и включила душ. На полочке возле лейки она обнаружила бутылку с шампунем и кусок мыла. Тщательно намылившись, девочка старательно смыла с себя всю накопившуюся за прошедшие кошмарные дни грязь.

Лысый открыл дверь и, не глядя на неё, положил на кафельный пол полотенце и одежду.

– Надень потом чистое, купили тут для тебя, – фыркнув, сказал он.

Девочка тщательно вытерлась и подавила рвавшийся наружу крик боли. Её юное тело было сплошь покрыто синяками, после многократных изнасилований между ног саднило и пульсировало. Тихо всхлипывая, она натянула на себя новое кружевное бельё и красное платье.

***

– Отлично, – сказал белобрысый, – ну-ка повернись, детка, дай я получше тебя рассмотрю.

Она не сомневалась, что кружевное бельё и красное платье купил ей он. Он был всё таким же обходительно уверенным, каким был в момент их первой встречи. Он так же мило улыбался и нагло её разглядывал, как и перед тем, как посадить в машину и навсегда лишить нормальной жизни.

– Давай, раздевайся, – скомандовал он, стягивая с себя штаны.

– А укол?

Белобрысый расхохотался.

– Укол? Какой укол?

– Пожалуйста, – взмолилась она.

Он захохотал ещё громче.

– А давай-ка ты, милочка, заработай. Ну! Покажи мне, что ты заслуживаешь укола! – сказал он, развалившись в кресле.

Быстро сняв платье, она подошла и встала перед ним на колени…

***

День за днём происходило одно и то же. Пленница совсем потеряла счёт времени и даже не догадывалась, что с момента её похищения минуло уже две недели. Её родители получили послание и срочно пытались собрать немыслимую для них сумму. Обойдя всех знакомых, и заняв деньги у всех, кто мог дать, они, наконец, связались с похитителями и сообщили размер суммы, которую удалось собрать.

Тогда их дочери отрезали мизинец, тщательно упаковали в конверт и подбросили в почтовый ящик.

Прилагаемая записка гласила:

«Пока не найдёте деньги, будете получать её по частям»

Надо сказать, что когда бородатый и толстый заговорили о необходимости резать пальцы, белобрысый до последнего уговаривал своих подельников этого не делать.

– Братан, ну зачем уродовать девочку? – возражал он. – Мы ведь можем продать её Амиру, если родители не выкупят.

– Амиру мы её и без пальцев продадим, – сказал толстый. – Много он за неё уже всё равно не даст, ведь мы её распечатали, а ты вдобавок ещё и на иглу посадил!

– К тому же родители по любому заплатят больше, надо только дать им понять, что мы не шутим, – добавил бородатый.

Лысый в разговоре не участвовал и молча играл в тетрис, а она лежала на кровати и отстранённо слушала, будто речь шла вовсе не о ней, а о ком-то другом. Наркотик превращал её жизнь в сказочно интересный сон с закрученным сюжетом голливудского фильма, в котором она играла главную роль.

Перед «операцией» белобрысый сделал ей ещё один укол.

– Извини, дорогая, я не смог их отговорить, – сказал он и, щёлкнув кусачками, лишил её пальца.

Осознание происходящего пришло вместе с болью. Она истошно закричала, и где-то наверху включили громкую музыку. Бородатый крепко её держал, пока белобрысый останавливал кровотечение и тщательно перевязывал страшную рану. Потом ей дали какие-то таблетки, от которых боль притупилась и вскоре она крепко уснула.

Через неделю ей отрезали ещё один палец.

Печально покачивая головой, белобрысый любезно предложил ей выбрать: убрать для симметрии мизинец на другой руке, или отсечь безымянный на той же, чтобы на одной кисти у неё осталось их только три.

– Мне очень жаль, дорогая, но придётся это сделать, – говорил белобрысый, – видишь ли, твои родичи никак не хотят заплатить за тебя требуемый выкуп, а все мы здесь, по сути, такие же заложники обстоятельств, как и ты, детка. Такова жизнь… Сожалею, но я вынужден это сделать.

Под действием наркотиков, она с трудом воспринимала происходящее, но общий смысл его тирады всё-таки уловила.

– Режь безымянный, – крикнула она и расхохоталась.

Ещё через неделю, её родители собрали требуемую сумму и передали похитителям. Для этого им пришлось продать квартиру.

***

Глубокой ночью в паре километров от жилых кварталов девочку вытолкнули из тонированной иномарки на обочину, и она, шатаясь, побрела в сторону дома, где раньше была их, ныне проданная, квартира.

Дойдя до жилого массива, она в изнеможении уселась на разбитый бордюр, уткнулась лицом в колени и начала засыпать.

– Девушка, что с вами? Вам плохо?

Она медленно подняла голову и обернулась.

Её ещё совсем недавно юное и миловидное лицо превратилось в жуткую физиономию законченной наркоманки. Под глазами залегли противоестественные для пятнадцатилетней школьницы мешки, из носа свисали застывшие сопли, а губы распухли и кровоточили.

Перед ней стоял молодой человек в военной форме. Он в удивлении раскрыл рот, собираясь спросить что-то ещё, но запнулся. Хмурясь, он оглядел её с ног до головы, задержав взгляд на пожелтевших синяках в районе предплечий и изувеченной руке.

– О господи, что эти звери с тобой сделали, – с жалостью пробормотал он. – Идём, я отведу тебя в больницу.

Ничего не говоря, она попыталась встать, но не смогла.

Молодой человек взял её на руки и бережно понёс в больницу.

Груз 200

– Сынок, я прошу тебя, не надо! Подумай о нас с матерью, пожалуйста!

Начав с традиционной прелюдии ни о чём, отец вскоре завёл привычную шарманку о главном. Неделю назад сын объявил родителям о своём решении ехать на войну и теперь они капали ему на мозги каждый божий день, пытаясь отговорить от патриотичного намерения защищать Родину.

Мать в этих разговорах почти не участвовала, она просто сидела рядом и смотрела на него так, будто он стоит перед ней с заряженным пистолетом и целится в голову. Этот её вид, надо полагать, имел цель передать ему всю глубину её страданий без слов, а для того чтобы абсолютно точно дать понять, что от него требуется, чтобы эти страдания прекратить, мать время от времени кивала головой в такт отцовским речам и слабым голосом произносила: «совершенно верно».

– Сын, ты уже отслужил срочную службу и больше ты Родине ничего не должен. Этот военный конфликт – локальный и в нём принимают участие профессиональные службисты.

– Я тоже профессиональный, как ты говоришь, службист, папа, – резко ответил он, – поскольку заключил контракт, если ты не помнишь!

Отец рассвирепел и ударил ладонью по столу.

– ДА ТЕБЯ ЖЕ ТАМ УБЬЮТ, ГЛУПАЯ ТЫ СВОЛОЧЬ!

На сегодня с него было достаточно, сын резко встал из-за стола и направился к выходу. Вмиг сменив тактику, отец вскочил вслед за ним, схватил за локоть и жалобно проговорил:

– Сынок, прости! Я не хотел… пожалуйста, давай поговорим…

Но молодой воин резко вырвался и вышел в подъезд, хлопнув дверью.

– Задолбали, задолбали! – в сердцах повторял он, спускаясь по лестнице.

В тот день он сначала пошёл к друзьям, а после слонялся по городу до поздней ночи, пока не наткнулся на истерзанную девочку.

Когда он отнёс её в больницу, ему пришлось пробыть там ещё несколько часов, отвечая на вопросы милиции и много раз пересказывая обстоятельства, при которых он обнаружил потерпевшую.

– Ты военный? – спросил милиционер, будто этого не было заметно по его форме.

– Контрактник, – сухо ответил он.

– Из Чечни?

– Пока нет, только собираюсь.

– Правильно, братан, мочить их надо, гадов. Глянь, что с девочкой сделали, твари… – сказал милиционер, который был почему-то уверен, что надругательство над потерпевшей совершили именно чеченцы.

Впрочем, в том же самом был уверен и он сам, поэтому вернувшись ранним утром домой, он с порога заорал на отца:

– Не смей меня больше отговаривать! Не смей! Ты знаешь, что они творят? Знаешь, что делают?! Знаешь, где я только что был и что видел?! Знаешь?!

Перескакивая с одной недосказанной фразы на другую, он крикливо заговорил об изнасилованной и избитой девочке с отрезанными пальцами, которую по их с милиционером мнению, два месяца истязали чеченцы.

– Хорошо, хорошо, сынок, не надо так кричать, – тихо проговорил отец. – Ты приляг, поспи сейчас, а после спокойно всё расскажешь.

Позади него стояла мать и смотрела своим фирменным взглядом, молчаливо давая понять, что произошедшее никак не отменяет того факта, что своим намерением ехать на войну сын собирается лишить её жизни.

Досадливо морщась, он прошёл мимо них в свою комнату.

– Может, покушаешь сначала, – осторожно заглянул к нему отец.

– Да оставьте вы меня в покое! Не хочу! – крикнул он.

Отец торопливо притворил дверь и увёл из коридора мать.

Убедившись, что к нему больше никто не пристаёт, он закрыл глаза и вскоре забылся пьяным сном.

Молодой человек проспал почти весь день, а вечером выйдя из комнаты и сходив в туалет, сразу понял, что родители уже готовы продолжать капать ему на мозги. Отец с матерью сидели за столом и делали вид, что смотрят телевизор. Оно постоянно начиналось именно так. Сперва они претворяются, что как бы не обращают на него внимания, занимаясь домашними делами, а потом возникает какая-нибудь отвлечённая тема, из которой отец плавно переходит к процессу отговаривания его от службы по контракту.

Военный сходил в туалет, наскоро умылся и, выйдя в прихожую, сразу стал обуваться. Он не хотел слушать всю эту опостылевшую муть снова. Ему оставалось быть на гражданке меньше двух недель, и он никак не мог позволить родителям опоганить своими назойливыми разговорами эти последние вольные деньки.

На этот раз первой заговорила мать:

– Сынок, ты куда опять уходишь? Ты совсем не хочешь проводить с нами время? За что ты нас так ненавидишь? Ты ведь даже не поел ничего, – быстро тараторила она, словно опасаясь, что не успеет сказать всего, что хотела до того как сын уйдёт.

– К тому же, ты давеча говорил о каком-то происшествии ночью, из-за которого пришёл домой лишь под утро. Я думал, ты хочешь нам рассказать о нём подробнее, – мрачно добавил отец.

Завязывая шнурки, молодой человек остановился. Он поднял глаза на родителей и задумался. Отец с матерью сидели в кухне за столом и наблюдали за ним с укоризной. Ему вдруг стало немного совестно. Парень разулся и прошёл через коридор в распахнутую кухонную дверь.

– Ладно, – сказал он. – Только прошу вас, не заводите старую шарманку. Не нужно меня больше уговаривать. К тому же, это дело решённое – я уже подписал все необходимые документы и по любому поеду в Чечню.

Никак не отреагировав на его призыв, отец хмуро ждал продолжения, а мать, снова изобразив на лице страдание, сказала:

– Хорошо, сынок, расскажи нам, что случилось ночью и поешь, пожалуйста, я оладьи приготовила.

Она поставила перед ним большую тарелку с оладьями и чашку с малиновым вареньем. Тут же ощутив голод, военный начал жадно есть и с набитым ртом приступил к повествованию:

– Я вчера гулял с одноклассниками, а потом решил пройтись до дома пешком, когда по пути наткнулся на искалеченную девочку. Ей пятнадцать лет, этой девочке. Её целый месяц держали в неволе чурки. Они похитили её, требовали от родителей выкуп, и родители для этого были вынуждены продать квартиру. А эти чурки пока держали девочку в плену, они ей пальцы отрезали на руке! Они насиловали её! Они её на иглу посадили!

Последние слова он выкрикивал, и обуявшая его ненависть рвалась наружу вместе с частичками не до конца пережёванных оладий. Он потерял самообладание и орал на родителей, будто это они были виноваты в том, что произошло с девочкой.

– И вы после этого мне говорите, что я не должен воевать! Вы что не видите, что эти мрази у нас здесь вытворяют? А? Что ты теперь на это скажешь, папа? Что?

Отец мрачно переглянулся с матерью.

– Что, а? – вызывающе спросил юноша снова.

Отец посмотрел сыну в глаза и тихо проговорил:

– Я-то многое могу тебе сказать, сынок, но готов ли ты спокойно слушать? Я вот опасаюсь, что ты сейчас опять вскочишь и уйдёшь из дома, ничего не только не поняв, но и не дослушав. Ты ведь, по сути, совсем ещё молодой дурак и ни черта не понимаешь…

Военный саркастично усмехнулся:

– Вот как мы теперь заговорили! Ха! Тактику сменил? Да, папаша? Не получилось добром меня умаслить, теперь станешь унижать? А я не дам! Не позволю! Я в армии отслужил! А ты, папаша, – нет! Ты-то сам не был в армии! И сейчас завидуешь! Так-то! Ты мне вообще не авторитет и не смей меня обзывать дураком! Я – военный! Я – защитник отечества! Понял?

Как и предрекал в своих словах отец, сын после этого резко вскочил, выбежал из кухни, быстро обулся и снова ушёл из дому почти на сутки.

Пьяный в говно, он вернулся вечером следующего дня и завалился спать не раздеваясь. Мать стянула со спящего сына военную форму и тщательно выстирала. Проснувшись на следующее утро, молодой воин обнаружил, что ночью он в пьяном угаре обоссался и теперь на мятой постели подсыхало неприятное жёлтое пятно.

Голова военного отчаянно болела, поднявшись на кровати, он к своему неудовольствию увидел стоящего в дверях комнаты отца.

– По поводу вчерашнего разговора… – начал отец.

– Ох нет, папа, только не сейчас! Мне так плохо…

– Вижу, сынок, но боюсь, что другого случая у нас не предвидится. Ведь когда тебе не плохо, ты моментально психуешь и уходишь из дома. Скажи честно, ты просто хочешь быть самостоятельным и жить отдельно? Поэтому ты подписал контракт?

«Может и поэтому!», хотел выкрикнуть он, но промолчал. А если отец сейчас предложит разменять квартиру, или ещё как-нибудь решить этот вопрос? Тогда он попросит взамен отказаться от командировки, и в таком случае он может быть и отказался бы… Но что тогда он скажет одноклассникам, перед которыми столько раз хвастался своим патриотичным решением защищать Родину?

– Не поэтому! – выпалил он. – Ты разве не слышал, что я тебе вчера говорил? Эти твари должны быть…

– Я прекрасно всё слышал, – оборвал его отец. – И позволь теперь задать тебе пару уточняющих вопросов. Первое: откуда тебе стало известно, что те ужасные преступления с несчастной девочкой совершили чеченцы? И второе: как именно ты собираешься восстанавливать справедливость здесь, сам при этом находясь там?

– Чего???

– Того! Бандиты совершают преступления в нашем городе. Стало быть, их необходимо искать и наказывать здесь! Или, во всяком случае, ежели тебе угодно карать преступников, то ты должен служить в милиции, а не воевать за тридевять земель!

– Это были чечены, больше некому, – тупо сказал он, вспомнив про первый вопрос. – Ты что, сам не знаешь, что всё зло от них? По телеку вон каждый день показывают!

– Сынок…

Юноша вдруг резко вскочил с обоссаной постели.

– Ох, пусти, папа, мне надо в туалет.

В довесок к головной боли и жуткому похмельному синдрому, у него ещё и начался понос. Просидев на горшке добрых полчаса, он сходил в душ, тщательно вымылся и вернулся в комнату.

Обоссаное бельё было уже убрано. Посыпав стиральным порошком изгаженный диван, мать старательно чистила мокрой тряпкой жёлтое пятно.

Он смущённо кашлянул:

– Кхе, мам… я… это…

– Иди покушай, сынок, на кухне отец, составь ему компанию, – быстро сказала мать не давая ему возможности озвучить произошедший ночью, по пьяному делу казус.

– Ээ, да, конечно.

На кухне отец поставил перед ним пиво.

– Выпей, сынок, полегчает. Хорошее пиво, немецкое.

– Спасибо, – удивлённо ответил юноша и залпом ополовинил бутылку.

– Предлагаю сегодня попить пивка дома, – сказал отец. – Раз уж ты решил посвятить все дни на гражданке пьянству, то почему бы не выделить один запойный день и для семьи.

Немного смутившись, сын хохотнул.

– Да я не… о! Сделай громче, там вон новости начались.

Отец повернулся к мерцающему на холодильнике шилялису и прибавил звук. Ведущая рассказывала о боях, которые ведутся на территории Чечни и передавала последние данные о потерях российских военнослужащих.

– Ну вот опять, – буркнул отец.

– Так что ты там говорил, пап, а? Что ты на это скажешь?

– На что «на это», сынок?

– Да на то, что война идёт! И важен каждый солдат! А что если они завтра сюда придут? И станут стрелять и бомбить не в горах, а здесь?

– Сынок, сюда они не придут, и не стоит тебе верить всему, что говорят по телевизору и ваши агитаторы в военкоматах. Я бы объяснил тебе в чём заключается роль таких как ты парней в этой войне, но боюсь, что ты опять распсихуешься и уйдёшь из дома.

– Ха! Ну-ка давай, объясни. Не бойся – не уйду. Если, конечно, ты снова не начнёшь меня оскорблять.

Отец поднёс горлышко бутылки к губам и сделал небольшой глоток:

– Видишь ли, сын, никому из нас не положено знать истинный смысл большой политики. А любая война – это в первую очередь форма реализации этой политики. На самом деле то, что происходит сегодня в Чечне, является всего лишь борьбой за влияние в высших эшелонах власти. Я не говорю сейчас о власти только в одной нашей стране, я говорю о власти в мировом масштабе. Совсем недавно развалилась великая держава СССР, и после этого расстановка сил на мировой арене сильно изменилась. Теперь наша страна стала гораздо слабее, но тайным врагам России необходимо, чтобы она ослабла ещё сильнее. Для этого и была организована война в Чечне…

Молодой военный со скучающим видом допил бутылку пива до конца и нагло перебил отца:

– Баа, что ты несёшь, папа? Какая ещё мировая власть? Ты про масонскую ложу мне ещё расскажи! Ты что, не понимаешь, что это зверьё просто хочет истребить нас, православных? Мы бьёмся не ради чьей-то власти, а ради своего выживания! Ради будущего наших детей!

– Ты ещё пива хочешь, сынок? Возьми в холодильнике, я сегодня целый ящик купил. Рыба есть, вяленая, будешь?

Моментально позабыв о своих героических рассуждениях, молодой военный встал с табуретки и направился к холодильнику за пивом и рыбой.

– Это всё поверхностные, эмоциональные мотивы для манипулирования простыми людьми, – произнёс отец, когда сын сел обратно за стол и открыл вторую бутылку. – Возьми вот, газету подстели под рыбу.

Молодой воин оторвал рыбью голову и плавник.

– Что за «поверхностные»? – спросил он, обсасывая плавник.

– Мотивы эти, что ты перечислил. «Война ради выживания», «будущего детей» и всё прочее. Так испокон веков было, и в этом плане ничего не меняется. Для того чтобы заставить людей выйти из дома и идти убивать других людей – нужна благородная цель. К тому же, это освобождает их от чувства вины. Метод старый как мир – лишить врага человеческого облика, назвать его чудовищем, виновным во всех бедах, внушить пушечному мясу уверенность в том, что они идут бить нелюдей и что уничтожать этих нелюдей – это священный долг каждого честного человека.

– А, понятно, – чавкая сказал сын, – так значит, по-твоему, они все нормальные? Похищать людей, отрезать головы на камеру, члены пацанам отрезать – это нормально? Это не нелюди делают, а люди? Так, да?

– Нет, не так, сынок, – вздохнул отец. – То, что ты сейчас упомянул, является частным случаем, это делают конкретные индивидуумы, которых хватает в любой нации. Чеченцы в целом, здесь не причём. Сами чеченцы по большей своей части такие же обыкновенные люди, как и все остальные. Они живут семьями, воспитывают детей…

– Детей, которые после их воспитания отрезают головы и члены, – гнул своё с набитым ртом сын. – А можно я здесь покурю?

Вообще-то кроме него дома больше никто не курил, и, заведя ещё до армии эту свою брутальную привычку, в квартире парень никогда себе этого не позволял. Но сейчас ему было лень выходить в подъезд, да и покладистость отца располагала ко всё большему хамству.

– Кури, сынок, – разрешил папа. – Дай я только окно открою пошире, чтоб дым уходил. И в кухню дверь прикрой, чтоб маме запах не шёл.

Военный закрыл дверь, достал из серванта розетку для варенья, которую решил использовать в качестве пепельницы, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся.

– Так на чём мы остановились? – гулко произнёс он, пуская изо рта колечки дыма. – Ах да, ты рассказывал про нормальные семьи, где воспитывают детей, которые, когда становятся взрослыми, занимаются тем, что отрезают людям головы и насилуют малолетних девочек. Продолжай, я слушаю.

Отец тяжело вздохнул и покачал головой.

– Сынок, неужели ты считаешь, что подобные люди не вырастают и в других нормальных семьях? Ты может, думаешь, что какие-то родители специально готовят своих детей к подобному? Дело в том, что это является следствием психических отклонений, и на такие поступки способны лишь психопаты. Да и вообще, убийство себе подобного – это в принципе самое тяжкое испытание для любого нормального человека со здоровой психикой. Именно поэтому после войны всегда так много самоубийств – многие попросту не справляются с моральным грузом и не могут дальше с ним жить. А равнодушно убивать и тем более наслаждаться этим, способны только больные на голову. Психопаты.

– Ну да, ну да, – подавив отрыжку, подал голос молодой воин. – Таким образом, следует считать всех этих выродков жертвами обстоятельств. Они не виноваты, а всего лишь больны. Давайте просто выпишем им направление к врачу, и пусть они пьют лекарства, чтобы вылечить свою тягу к отрезанию голов, изнасилованию детей и ампутации пальцев. Всякое бывает, люди добрые, мы-то всё понимаем. Дело-то житейское.

– Не ёрничай, – хмуро сказал отец, начиная злиться. – Ты переиначиваешь всё, что я говорю на свой собственный, примитивный лад и никак не хочешь, или не можешь понять мою точку зрения.

– А ты не можешь понять мою! – вскричал отважный боец. – Тебя послушать, так вообще весь мир любовь и всё такое. Ты что, папа? Ты этот что ли, как они называются, забыл…

– Пацифисты…

– Во! Ты пацифил что ли? Чё ты мне гонишь вообще? А если бы в сорок первом люди рассуждали бы так же как ты, когда фашисты пришли на нашу землю, что тогда было бы, а? Ты чё меня морочишь! Небось, если б речь шла не обо мне, а о чужих пацанах, ты б никому своё фуфло не впаривал! Другие пусть воюют и умирают, главное чтоб у нас все были живы, так что ли? Хочешь, чтоб общие проблемы решали без тебя, а сам в кустах отсидеться?

Отец вздохнул:

– Пацифист, а не пацифил…

– Чё??

– Да не важно, – мотнул головой отец. – Это всё совершенно разные вещи. Всё, что ты перечислил сейчас.

– Да что ты?

– Да. Во-первых, я не пацифист. Во-вторых, успокойся, пожалуйста, мы ведь просто разговариваем. Возможно, что такого случая у нас с тобой больше не представится, коли ты решил непременно ехать воевать. Чего ты опять завёлся? Выпей лучше ещё пива.

– Ладно, рассказывай, буду спокоен, – проворчал воин и рванул зубами рыбную мякоть.

Отец продолжил:

– Я именно потому не пацифист, что в ситуации, когда враг пришёл к тебе домой, иного выхода кроме войны действительно не вижу. Так, как было в Великую Отечественную. Тут уж не может быть речи о какой-то пропаганде и прочем. Если на твоих глазах расстреливают соседские дома и убивают твоих друзей, то тогда да, ответ может быть только один. Но в данный момент происходит как раз наоборот, ведь для подавляющего большинства чеченцев именно мы и предстаём сейчас в роли тех самых фашистов. Это мы врываемся в их города и атакуем.

– Мы атакуем не мирных жителей, а боевиков.

– Это может и так, только вот мирным жителям от того не легче и ненавидят они именно нас, а не боевиков, из-за которых всё как бы началось. А для большинства из гражданского населения это вообще никакие не боевики, а солдаты-освободители. Знаешь, сын, в чём разница между террористом и борцом за свободу?

– Что опять за чушь, папа?

– Это вовсе не чушь, ведь на самом деле разницы нет никакой! Просто для одной части населения эти люди – террористы, а для другой – воины-освободители. А кем они станут в итоге для истории: героями, или злодеями – зависит от того, какая сторона победит в войне. Что же касается твоей реплики про то, что я отговариваю тебя, так как ты мой сын…

– Постой, папа, ты не объяснил каким образом можно считать борцами за право дело, даже и в будущем, если они победят (а этого никогда не будет), тех, кто похищает и увечит детей, кто истязает пленных, отрезает им конечности. Какое правое дело может оправдывать такие поступки?

– Ну, во-первых, – в очередной раз вздохнул отец, – об этих вещах никто потом вспоминать не будет, так как все средства массовой дезинформации будут говорить лишь об освободительной войне и о победе, которую удалось одержать над коварным и бесчеловечным врагом. А во-вторых, я ведь тебе уже сказал, что подобных извергов в любой армии хватает и их не так уж много. Большая же часть чеченцев, в настоящее время воюет за свою независимость, потому что им внушили, что так им будет лучше, и что все русские – грязные животные, неверные, мерзкие изверги и прочее. Всё, в общем, то же самое, что и у нас, только с другой стороны. Они тоже, знаешь ли, борются за выживание и за будущее своих детей. И когда нас накачивают через телевизор всеми этими историями про насилие и изуверства, – акцент в этой пропаганде делается на выборочных, специально отобранных случаях именно для того, чтобы у молодых людей вроде тебя создавалась чёткая уверенность в том, что вы идёте сражаться с законченными уродами, недостойными жить. Ты и твои сослуживцы должны быть убеждены, что вы будете убивать исключительно таких и что это священный долг каждого нормального человека. И когда всё это ежедневно транслируется по телевизору здесь, в это же самое время среди чеченских ополченцев, или боевиков (как называем их мы) происходит прямо противоположная агитация. Их патриотично настроенным молодым парням внушают, что все русские – твари, что их офицеры насилуют чеченских девочек, что их военные насмехаются над правоверными мусульманами и так далее, и тому подобное.

И самое страшное в этой ситуации то, что для подтверждения той версии, людям не нужно даже смотреть телевизор. Достаточно всего лишь выйти на улицу и оглянуться по сторонам. На их родной земле стоят русские танки, их дома разрушены, их близкие убиты…

Отец перевёл дух, а сын раздражённо отмахнулся:

– Ладно, всё понятно, хватит с меня теории заговора. Расскажи теперь, почему ты не отговариваешь точно так же и соседских парней? Почему на улицу с плакатами не выходишь? Ведь по-твоему война там не нужна и мы должны просто принять все условия, что от нас требуют?

Отец терпеливо ответил:

– Сынок, соседские парни не являются моими детьми, поэтому я их не отговариваю…

– Вот то-то и оно! – торжествующе воскликнул юноша. – Говорю же: ты просто хочешь, чтобы проблемы твоей Родины решались чужими руками! Лишь бы тебя не коснулось, лишь бы твой собственный сын не воевал! В этом всё дело!

– Это святая обязанность любого нормального отца – огородить своего ребёнка от необдуманных поступков, – холодно произнёс отец. – Но если бы война была не там, а здесь, то я бы ни от чего тебя не отговаривал, а пошёл бы на фронт вместе с тобой. Только вот сейчас совсем другое дело – всех вас просто используют в качестве ресурса для достижения личных целей те, в чьих руках сосредоточена власть. А они-то уж своих собственных детей туда не отправляют, будь уверен.

Сын уже больше ничего не говорил. Казалось, что монолог отца он начал воспринимать как какую-то скучную радиотрансляцию. Он подошёл к холодильнику, вынул очередную бутылку пива, с хлопком открыл её зажигалкой и сел на табуретку обратно пить.

– Ладно, папа, говори всё, что хотел сказать, а я буду просто слушать. Больше перебивать я не стану, обещаю. Учи меня, учи.

С удручённым видом отец покачал головой и тихо произнёс:

– Жаль только, что мои слова ничего для тебя не значат.

– А? Говори громче, папа, я не услышал.

Отец поднял взор и посмотрел на своего двадцатилетнего сына. Как вышло, что он вырос таким глупым? И где была его ошибка в воспитании, которая привела к тому, что его чаду смогли так основательно насрать в голову? Что же он сделал не так, и когда?

– Наверное, всё дело в телевизоре, общественном мнении и его друзьях… – пробормотал вполголоса отец.

– Что? Говори громче, папа, я не слышу! – повторил сын. – Что там про телевизор?

– Я хотел сказать, сынок, что телевизор – это сейчас главное средство для одурачивания таких как ты. А что по части отделения Чечни от России, то вот что я тебе скажу: когда я был твоего возраста, я жил в Советском Союзе, которого, как ты знаешь, теперь нет. И когда три марионетки из верхних эшелонов власти совершили предательство своей Родины и своего народа – СССР просто развалился без всякой войны и всё. А теперь один из этих предателей отдаёт приказ о войне за территорию Чечни, которая, по его мнению, не может отделиться от государства, которое он сам же продал. Чечня, которая по своим размерам в сотни раз меньше, нежели Казахстан, Азербайджан, Узбекистан и другие, ныне независимые республики, которые Ельцин со своими подельниками уже успел просто так, без всякой войны, отделить. И сейчас этот мерзкий алкаш почему-то решил, что способен остановить процесс разложения, который сам же и начал?! И я не понимаю, почему я должен жертвовать ради этих блядей жизнью своего единственного сына! Я не понимаю этого! Не понимаю!

Проговаривая свой монолог, отец всё больше горячился и на последних словах чуть не перешёл на крик, а его сын тем временем лениво допил бутылку пива, широко зевнул и сказал:

– Ладно, пап, не расстраивайся. Я тоже многого не понимаю, что поделать. Жизнь – сложная штука. Я пойду посплю ещё, хорошо?

– Не понимаю, я не понимаю, – рассеянно глядя куда-то вниз, тихо повторял отец.

– Что, папа? Говори громче, я не слышу, – сказал сын, вставая из-за стола. – Да ладно тебе, не огорчайся так.

Он похлопал ссутулившегося отца по плечу и ушёл.

В кухню бесшумно вошла мать. Невидящим взором отец пялился в мерцающий чёрно-белый экран. Старый шилялис передавал последние известия, в которых президент России выступал перед американскими телекамерами.

– … хочется сказать: «Боже, благослови Америку», – провозгласил президент России.

– Ну что? – затаив дыхание спросила мать.

Отец отвёл взгляд от шилялиса и растерянно уставился на жену.

– Что? – переспросил он.

– У тебя получилось его переубедить?

Отец опустил глаза на кухонный стол, взял пустую бутылку из-под пива, встряхнул и поглядел сквозь неё на свет, будто хотел убедиться в том, что она действительно пуста.

– Я сделал всё, что мог, – сказал он и зачем-то поставил пустую бутылку обратно на стол.

Ничего более не спрашивая, мать вышла из кухни и тихо заплакала.

***

Через две недели родители провожали молодого военного на железнодорожном вокзале. Там он встретил своих товарищей и, обмениваясь шутками, никак не мог дождаться момента, когда тронется поезд и отец с матерью уберутся восвояси вместе со своими, навевающими смертную тоску, скорбными лицами.

Отец оставил последние попытки отговаривать сына и, примирившись с неизбежным, старался просто насладиться каждым мгновеньем, проведённым вместе. Мать продолжала большую часть времени молчать и держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться.

Потом железнодорожный состав тронулся и они какое-то время шли, а затем бежали за удаляющимся окном, в которое махал им счастливо улыбающийся сын. Вид у него был такой, будто он отправляется в какое-то увлекательное приключение.

– Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Через три месяца я вернусь, – обещал на прощанье сын, но вернулся он гораздо раньше.

Гроб с его телом родители встречали в аэропорту уже через две недели.

С момента получения похоронки, мать почти не переставала плакать и пить лекарства, а отец сделался таким, каким будет теперь до конца своих дней: хмурым, неряшливым и пьяным. Глядя на приземляющийся военный самолёт, он раз за разом мысленно прокручивал навсегда отпечатавшуюся в памяти картинку, в которой его сын весело улыбался и махал им с матерью из окна, набиравшего скорость, поезда.

Он вспоминал лицо своего сына в окне удаляющегося поезда и слышал в голове его голос, который снова и снова повторял одну и ту же фразу:

«Говори громче, папа, я не слышу!».

Чеченец

Незадолго до того как всё началось, Хамзат собрал семью и уехал из Грозного. Обстановка накалялась с каждым днём, и поэтому он почёл за лучшее покинуть до поры до времени родные края.

– Вернёмся, когда всё это закончился, – сказал Хамзат сыновьям.

– А когда это закончится, папа? – спросил Руслан.

– Когда закончится – тогда закончится, садитесь в машину.

Они сложили всё самое необходимое в багажник, остальное Хамзат отправил грузоперевозкой, слабо надеясь, что их посылка для самих себя будет доставлена, а не украдена.

Руслан сел рядом с отцом на переднее сиденье, а мать с младшим братом и котом разместились сзади.

– Едем, – сказал Хамзат и повернул ключ в замке зажигания.

– БисмиЛляхи Рахмани Рахим, – тихо проговорила жена.

Машина быстро набирала ход.

***

Через два дня семья вынужденных переселенцев уже поселилась в съёмной квартире на окраине Волгограда. Хамзат решил переехать именно сюда, поскольку этот город был достаточно отдалён от очага военного конфликта, разгоравшегося в Чечне и в то же время достаточно близко, чтобы при желании они смогли вернуться домой в течение суток.

У Хамзата было педагогическое образование, и в молодости он работал учителем в школе, однако когда он завёл семью, от работы по профессии ему пришлось отказаться, ибо прокормить даже одного ребёнка на зарплату учителя оказалось невозможным уже в восьмидесятые.

Последние пятнадцать лет Хамзат занимался торговлей. Вместе с партнёрами они организовывали грузоперевозки овощей, фруктов и битой птицы. Особенно хорошо дела шли в зимний период, когда на новогодние праздники среди населения вырастал спрос на дорогостоящих гусей, уток и индюшек.

Теперь партнёры Хамзата разъехались по южным городам России с намерением налаживать поставку товаров между собой.

Чтобы устроить бизнес в чужом городе, перво-наперво необходимо заручиться поддержкой у местных смотрящих. Получив предварительную информацию от своих друзей, Хамзат договорился о встрече с нужными людьми и поинтересовался у них о возможности работать.

Вряд ли бы конечно его кто-нибудь стал здесь слушать, а тем более давать добро на организацию бизнеса, если бы всё это не было заранее щедро проплачено. За прошедшие годы Хамзат успел отложить достаточно денег на чёрный день, и теперь, когда он настал, большая часть сбережений чеченца была отдана в общаг волгоградского криминального мира. Хамзат нисколько об этом не жалел. Главным для него являлось благополучие семьи, а опустошение капиталов он расценивал лишь как необходимую финансовую затрату. Благо общаг, в который он внёс почти все свои деньги, контролировали здесь сразу несколько авторитетов, и случись между ними передел – кто-нибудь из оставшихся в живых всё равно будет знать Хамзата.

Первый год в Волгограде был тяжёлым. После того как он оплатил право работать, у него совсем не осталось средств на старт предприятия, поэтому он был вынужден одалживаться у своих товарищей, которые уже успели обосноваться в Ростове и Краснодаре. Далее выяснилось, что помимо крыши в пределах городского рынка, Хамзату была необходима защита и на федеральных трассах, а крышевание на дороге могло обойтись ещё дороже чем внутри города, так как дальнобойщиков, перевозящих грузы, регулярно грабили и бандиты, и мусора. Попробуй тут разберись, кому заплатить вернее и кто не кинет.

Но и в этом вопросе ему вновь помогли надёжные друзья, рассказав о секторах дорожного контроля и познакомив с двумя провожатыми. Первым из них был оборотень в погонах подполковника, который за фиксированную мзду обеспечивал безопасный проезд на красной территории, а вторым – Витя Мельник, который делал то же самое на территории чёрной.

Сопровождающий обычно садился на пассажирское сиденье рядом с водителем фуры, и если на дороге их вдруг начинали подрезать тонированные тачки, или из засады неожиданно появлялся жадный до лёгкой наживы гаишник, то кто-то из хамзатовых ангелов-грузохранителей либо показывал ксиву и говорил, домогающимся до чужого добра, жуликам пару нужных слов, либо, если дело происходило на бандитской территории, – одну свою, знакомую каждому дорожному рэкетиру, уголовную морду без всякой ксивы и практически те же самые слова.

На всё это требовалось много денег, и из-за такой финансовой нагрузки первые два года жизни в Волгограде Хамзат был вынужден возить весь товар самостоятельно.

Определив детей в местную школу, он оставил все бытовые дела на жену и плотно занялся работой. Не успев отгрузить овощи и фрукты из Краснодара, Хамзат уже заполнял холодильные камеры птицей и собирался в Ростов. Ради получения необходимых для выживания денег, спал Хамзат не больше пяти часов в сутки, но несмотря на постоянные заработки, сводить концы с концами удавалось с большим трудом. Впрочем, в его семье все были сыты, а памятуя о том, что в тот момент происходило в Грозном, Хамзат и вовсе не считал себя в праве на что-то жаловаться.

Однако помимо сложностей физического свойства, его семья, так же как и семьи других чеченцев, приехавших жить в русские города, начала сталкиваться и со сложностями психологическими.

Едва только жители микрорайона прослышали о том, что их новые соседи – чеченцы, приезжие тут же почувствовали на себе моральный гнёт боязливой неприязни и враждебности со стороны окружающих.

Сам Хамзат из-за постоянной занятости на работе попросту не находил в себе сил реагировать на это отношение, а вот его жене и сыновьям приходилось не сладко. Руслану и его младшему брату было трудно заводить друзей в школе, где многие дети их чурались, а мать вообще не делала попыток заводить знакомства ни с кем из соседей.

В большинстве своём, люди этого города делили всех на «русских» и «нерусских», а учитывая, что под «нерусскими» они подразумевали в основном одних лишь кавказцев, – семья Хамзата изначально была обречена на отчуждение.

Такое положение вещей было совсем не удивительным, если учесть, что все криминальные телепередачи того времени только и делали, что подогревали в телезрителях страхи и ложную уверенность в правильности идентификации «зла» по национальному признаку.

Ведь для того чтобы война в Чечне продолжалась, необходимы были новые рекруты, а если ежедневно не убеждать общество в том, что те, против кого ведутся боевые действия, являются беспощадным зверьём, то кто тогда вообще пожелает ехать на войну?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.