Анна Мистунина
Потерянное ищут во тьме

Глава 1. Дикая охота

Она бежала. Спотыкалась, падала, выставив перед собой руки, упиралась ладонями в мягкую, покрытую редкой сухой травой землю. Вскакивала и бежала снова. Боль простреливала раненое колено, проходила навылет вдоль позвоночника. В легких как будто развели костер. Стук крови в ушах сливался с воем бегущей по следу погони.

– Ви-ижу-у, – ревел ветер.

– Ви-ижу-у, – завывали псы.

Ближе, ближе с каждым шагом. Под ногами хрустело – не то сухие ветви, не то сухие кости. Ножны с забытым бесполезным ножом болтались на поясе, мешали бежать. Очертания серого мира таяли, размывались.

Гулкие размеренные удары, как будто далекий гром, прокатились над землей, заспорили с собачьими голосами:

– Бум… Бум…

Она удивилась бы, ведь за время скитаний в серой стране ни разу не слышала грома и не видела молнии. Но у нее не осталось удивления, ничего не осталось. Вверх по склону холма, задыхаясь от боли в груди, глотая ртом горький, сухой, как старая кость, воздух. Вниз, в шорохе осыпающихся камней, слыша проклятый визг уже совсем близко. Каменная россыпь под ногами. Прыжок. Пересохшее русло. Прыжок. Она не человек, она – бегущий, задыхающийся из последних сил раненый олень.

Удары грома были все громче, сливались со стуком в ушах. Боль в груди все острее, заслоняла собою все. День сейчас или ночь, как понять, как разглядеть, если перед глазами – одни пятна, серые, черные, цветные? Она уже не слышала, не чувствовала ничего – ни погони за спиной, ни камней под ногами. Она проиграла.

Эта мысль не принесла никаких чувств. Она проиграла давно, задолго до того, как заплутала в этих мертвых землях. Все эти годы смерть шла по пятам, ступала бесшумно когтистыми лапами – одна из тех зубастых тварей, чье дыхание уже слышно прямо за спиной.

Колено все-таки подвело. Она споткнулась и рухнула лицом вниз. Попыталась встать, но не смогла, не смогла даже вытащить нож. Поползла – хоть немного, на долю секунды оттянуть гибель. Стая была уже здесь, смрадный запах пастей окутал ее, как густой туман. В этом тумане, в последнем безнадежном рывке она подняла голову – и увидела распахнутые ворота.

Ненадежные, сколоченные из разномастных жердей, ворота в такой же хилой ограде посреди глуши. Они не обещали защиты, не могли обещать. Будь даже они закрыты между ней и погоней – стая перемахнула бы их не заметив.

Но в полутьме там, внутри ограды, ей почудились алые вспышки. Целую вечность она не видела живого огня. Рванулась – в тот самый миг, когда на лодыжке сомкнулись острые зубы. Выдирая клочья кожи, кинула себя в открытый проем, рухнула на землю по ту сторону и провалилась в темноту.

Очнулась, наверно, почти сразу. И сразу поняла, что жива – так ужасно болело все тело, так горела прокушенная нога. Открыла глаза и увидела совсем рядом, по ту сторону ворот, живой кошмар. Ощеренную капающей с клыков пеной собачью стаю.

Они мало походили на обычных собак – гигантских догов, рычащих питбулей, грозных овчарок. Собаки ли это вообще, поджарые костистые тела почти без плоти, огромные большие пасти с полусотней зубов, горящие багровым огнем глаза? Адские Гончие. Теперь она поняла, что значили эти слова.

Они рычали и хрипели. Тянули длинные зубастые морды. Скалились. Но не могли переступить невидимую черту – линию ворот.

Спасена. Одному Богу известно, как это может быть, но Адские Гончие на этот раз уйдут голодными.

Глава 2. Шаман

– Ты можешь спать здесь, если хочешь. Но в доме тебе будет удобней.

Она сама не заметила, как задремала прямо на земле под голодными взглядами стаи. Сдалась усталости, потеряла бдительность и не заметила чужака, пока он не заговорил.

Месяцы скитаний научили ее одному. Живое – опасно. Человек, зверь, любое существо из тех, что водятся в этом странном месте. Двуногие мужского пола опасны вдвойне: им всегда недостаточно просто и честно тебя сожрать.

Ни драться, ни даже просто встать она уже не могла. Лишь вытащила и беспомощно выставила перед собой нож.

– Он тебе не понадобится, – сказал мужчина. – Не бойся меня.

Голос у него был похож на клубок шерстяных ниток. Мягких коричневых шерстяных ниток. Забавно, подумалось ей, какая чушь лезет в голову за минуту до смерти…

– Я тебя не трону. Ты в безопасности. Ты – правда – в безопасности.

Она слышала слова, но смысла в них не было. Безопасность не для таких, как она, не для такого места, как это. Для достойных, любимых, чистых. Там, где солнечный свет, и зеленая трава, и крепкие стены, доверие и тепло, и нитки, да, шерстяные нитки.

– Ййя…

– Иди сюда.

Он забрал нож, оставил ее беззащитной. Поднял на руки – под спину и под колени, как носят невест в кино. Понес. Наклонившись, вошел в темноту и тепло, в запах очажного дыма. Опустил на мягкое и прошептал:

– Спи.

Она просыпалась и снова засыпала, тонула в слабости и забытье. Приходила в себя, пыталась шевелить забинтованной ногой. Та болела, но не острой болью свежей раны, а так, словно прошло уже много дней. Протянув руку, находила у изголовья глиняную кружку, каждый раз теплую и полную. Горькое питье проваливалось в горло, и по телу проходила теплая волна, растворяя боль.

«Наркотик», – думала она, откидывалась обратно на меховое одеяло и уплывала в сон.

Однажды очнулась совсем. Боли не было. В кружке у изголовья оказалась чистая ледяная вода. Откинув одеяло, не увидела бинтов, не увидела и раны – лишь свежие шрамы алыми полосками тянулись от колена к ступне.

Был серый день, обычный для этой пасмурной страны. Она лежала на узком ложе, построенном, кажется, как гнездо, из веток и мусора. У дальней стены хижины – лучшего названия жилище не заслуживало – была еще одна такая же постель, а ближе к входу простая глинобитная печь с дымоходом. С дальней от входа стороны под круглым окном – что-то вроде низкого столика, полностью заваленного посудой и инструментами.

Возле столика прямо на полу сидел, скрестив ноги, хозяин дома. Он держал на коленях большой кусок меха и шил, ловко орудуя иглой и длинной ниткой.

Он был совершенно сед – борода и волосы, длинные, заплетенные в косу. Но крепок, как старый кряжистый дуб. Он носил штаны из грубо выделанной кожи и ветхую рубаху с неровно обрезанными рукавами. На шее висело ожерелье из чьих-то зубов, длинных и острых. От их вида заныли свежие шрамы на ноге.

Этот человек ее спас и вылечил. Она обязана ему – по меньшей мере благодарностью. Неприятное открытие для той, что уже очень давно обходилась без чужой помощи и собиралась обходиться впредь.

– Спасибо, – негромко сказала она.

Он повернул голову и улыбнулся:

– День четырежды умер и народился вновь, пока ты спала, Дева-Сбежавшая-От-Псов. Исцелились ли твои раны?

Она пожала плечами:

– Кажется, да.

– Это хорошо.

Он вернулся к шитью, как будто важнее этого занятия ничего не было – уж точно не девушка, за которой ему пришлось ухаживать четыре дня. Она ощутила, что краснеет, и спросила сердито:

– Кто ты такой?

Он рассмеялся:

– Кто я? О, я могу многими именами назваться и под многими лицами предстать, но будет ли что-то из этого мною? И да и нет. Зови меня Шаманом – сейчас мне по нраву это имя. А как называть тебя, дева?

Очень давно ее никто не называл по имени. Даже она сама. Она потянулась мыслью туда, в глубину себя, но именно там было больнее всего. До имени она не добралась. Не посмела.

– Я не могу про это вспоминать.

– Плохо, раз так. Но хорошо, что ты сказала правду. Я буду звать тебя Бегуньей, потому что мало кому удается уйти живым от Гончих.

Она вздрогнула – оскаленные пасти, кровь на клыках…