ЯММА
2 (14)

Главный редактор Алина Талалаева

Редактор Александра Демихова

Корректор Кирилл Сатаров

Корректор Софья Сокуренко

Менеджер по проектам Марина Щербакова

Иллюстратор обложки Yana Wstn

Иллюстратор выпуска Виктория Матюшина

ISBN 978-5-0059-7920-9 (т. 14)

ISBN 978-5-0059-7921-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

наша команда

Марина Щербакова – не совсем юная волшебница, которая, не поступив в школу чародейства и волшебства, решила посвятить себя магии орфографии и пунктуации. Проведя три года за полярным кругом, радиоактивной не стала, однако токсичности подхватила. Теперь живёт в центре Петербурга, где колдует исключительно для журнала «ЯММА».

Кирилл Сатаров – журналист, программист и обладатель самой пушистой шевелюры, по версии нескольких девушек. Родился в северной Якутии и до 12 лет видел лето только раз в два года. В школе всегда получал две отметки за сочинения: 5 – за сюжет и 2 – за пунктуацию. Теперь отслеживает очепятки в текстах и пишет на них кляузу. Обожает чёрный юмор, фанатеет от Хантера Томпсона и готовит как повар Сома.

Соня Сокуренко – филолог-недоучка и фанатка сериалов с собой в главной роли, пока существующих только в ее голове. Родилась в Казани, поэтому может приготовить чак-чак четырьмя разными способами, попутно декламируя стихи Мусы Джалиля на татарском. В детстве жутко не любила читать, но потом ей запретили трогать книги Джейн Остин и понеслось. Счастливая обладательница бесконечной коллекции мемов с собаками, колоды таро и рецепта порчи на проблемы с кишечником.

Александра Демихова – музыкант и журналист в одном флаконе. Создала в консерватории медиапространство, в котором вместе с командой старается соединить эти две стихии. Орфографические, пунктуационные, синтаксические и пр. виды ошибок наносят сердечные боли, потому с удовольствием редактирует в гугл-доках и входит в штат корректоров «ЯММЫ». Источники для жизнедеятельности: искусство, книги и свежесваренный крепкий-крепкий кофе.

Алина Талалаева – чрезвычайно важный человек в команде, потому что имеет юридическое образование и бдит за тем, чтобы остальные члены редакции не сели в тюрьму. Работает почти круглосуточно, обладает исключительным литературным вкусом и отменным чувством юмора.

наши авторы

Анастасия Достиева разочаровалась в «короле ужасов» Стивене Кинге и взялась возрождать чудный жанр страшилок, стараясь вернуть ему былое величие. Камнем преткновения стали комментарии бывалых чтецов на онлайн-платформах. Не заинтересовавшись в их предложении «идти варить борщи», села вновь за ноутбук заниматься самокопанием, попутно стараясь преуспевать в учёбе. Что из этого вышло лучше? По субъективному, но авторитетному личному мнению – в обоих случаях: ни рыба, ни мясо, но вкусно.

Анатолий Бимаев – родился 18 сентября 1987 года в ЗАТО пос. Солнечный Красноярского края. В 2009 году окончил университет по специальности «юриспруденция». Некоторое время проживал в Санкт-Петербурге и Москве, где регулярно посещал различные литературные объединения. В настоящий момент живёт в Абакане. Женат.

Савва Казюлин – потомственный интеллигент из Ярославля. Двадцать лет неправильно произносил название улицы, на которой живёт, «тся» и «ться» неправильно пишет до сих пор. Читать учился со скандалами, а в итоге пытается связать с книгами свою жизнь. Имеет счастливый талант без принужденья в разговоре коснуться всего слегка с учёным видом знатока. Когда-то верил в лучшее, потом разуверился, затем нашёл веру снова, а теперь окончательно запутался в слоях сомнений и просто делает то, что умеет.

Иллу Го – это русский поклон японской культуре. Стремится почувствовать момент цветения сирени и растянуть его, разобрать на лепестки и жилы, а потом отпустить, всё равно оставаясь зачарованным красотой, потому что метафизическое не увидеть под микроскопом. От этой невозможности приходит в восторг, поэтому часто либо недоговаривает до конца свои тезисы и уделяет большое внимание фигуре умолчания, либо произносит много слов в поисках нужного, понимая, что часто это невозможно. Изучает фольклор, ввиду чего на орфоэпическом уровне может удлинять слова. Впечатлителен, экзальтирован, но имеет прививку постмодернизма под названием «самоирония».

Гаджи З. – родился в 1983 году в Узбекской ССР. Позже вернулся в РФ. После окончания школы отправлял в газеты краткие обзор-рецензии на выходившие киноновинки. Вплоть до выхода «Аватара», который ни с какой натяжкой не мог воспринимать как кинопроизведение. После писал только рассказы и исключительно в стол. Затем понял, что так нельзя и почему-то женился. Несколько лет тому назад решил воскреснуть и писать уже не в стол.

Ярослав Солонин. Писатель в первом поколении. Писал сказки, рисовал комиксы, но всё это с переездами потерялось. В школе, в период увлечения рок-музыкой, писал стихи и песни. Новый, уже более сознательный подход к литературе, совершил в годы студенчества. На тот момент влияли битники, грязные реалисты, русские классики. Что-то публиковал, что-то просто распечатывал и раздавал друзьям.

Аликпер Тапочкин ещё никогда не пытался убить себя, потому что не понимает, как это может не получиться. Родился в Таганроге. Рисовал бы с большим удовольствием, чем писал тексты. Законченная картина не то же, что законченный рассказ, не то же, что чувственный роман, не то же, что встретить закат на берегу маленького грязного моря. Написал плохой рассказ о собаке, которая удивляется людям. Не написал рассказ о мужественном человеке, который за высшие идеалы жертвует чем-то важным.

Никита Пашков Окончил Братский филиал педагогического колледжа города Тулун. Очень тяжёлый, но позитивный был период в жизни. Там и начал пробовать себя в литературе. Сначала читал книги, а потом и пробовал потихоньку писать. Долгое время писал стихи, но в стол. Был некоторое время участником творческой группы anderground Left, где немного работал как публицист и поэт.

Аскольд Де Герсо. Родился в республике Татарстан в Бавлинском районе. Творческий путь начал в школьные годы с газеты «Пионерская правда». А последующие годы сотрудничал со многими районными и городскими изданиями.

Баязит Биктимеров, прожив более чем полвека, вдруг заметил, что всё ещё не имеет загранпаспорта и водительских прав. До 5-го класса не умел кататься на велосипеде, не умел плавать даже в старших классах, не понимал, как узнавать время, до 6-го класса, – данное обстоятельство роднит его с Квентином Тарантино. Одинаково уважительно относится как к Пушкину, так и ко всем авторам «ЯММЫ», считая их коллегами. Имеет образование юриста и психоаналитика. Живёт в сакральном мире своих сновидений. Мечтает быть запечатлённым на исторической гравюре.

Сергей Кудрин – публикуется под псевдонимом С. К. К. Родился в Перми, живёт в Санкт-Петербурге. Автор двадцати поэтических сборников и одной коллективной поэмы, составитель антологии «Стихи на грани» в четырёх частях. Написал 76 статей по философским, искусствоведческим и религиоведческим темам различного статуса. Семинарист ЛИТО «Дереветер».

Модест Минский. Жил человек, жил. В меру ел, в меру пил, а потом подумал – блин, мир без меня? То есть, я есть, как некая суть и, вроде, нет. Надо что-то делать, поделиться, не держать в себе воспаление. Ибо несоответствие возраста и смыслов взорвётся. Пробовал на гитаре. Лет пятнадцать пробовал. Не сложилось. Писать оказалось проще. Инструмент дешевле. И водку пить не надо в процессе искусства. В общем, выбрал менее затратный смысл взаимосвязи с окружающей средой.

Андрей Швед к Швеции не имеет никакого отношения. Зато в Исландии жил два года в том возрасте, когда нужно было учиться читать. По возвращении в Россию исландский язык забыл, а читать по-русски получалось плохо. До конца средней школы не любил литературу, потом отчаянно навёрстывал. В девять лет за пятнадцать минут надиктовал свой первый роман бабушке. Писал стихи, но факультет журналистики убивает поэтов не хуже Дантеса.

бабушкино наследство (аскольд де герсо)

Родилась я, как и многие из нас, в обычной советской семье, по достижении семи лет, как и все, пошла в школу. Но вот родители воспитывали меня в строгости, можно сказать, по-пуритански или спартански, если подобное было для девочек, о чём я представления не имею. До семнадцати годков никаких миниюбок, о мальчиках даже и думать не смей, так что моими товарищами в подростковом возрасте были книги и подруги. Правда сегодня, по прошествии многих лет, я искренне благодарна родителям за такой подход в воспитании, а тогда конечно же, были и капризы, и слёзы – все подруги на дискотеки бегают, шушукаются о мальчиках: кто с кем встречается. И наверное, так бы оно и продолжалось, пока не появился в нашем городке молодой руководитель по культурно-просветительской работе, так называемый массовик-затейник: Сергей Петрович, едва ли не с первого дня обративший на меня своё внимание. В стране широкомасштабно и с большим апломбом шла подготовка к Олимпиаде в Москве, и в больших и малых городах готовили концертные номера коллективы художественной самодеятельности. Я же, с первых классов посещавшая кружок пения и танца, к немалой радости мамы, что сама мечтала об этом, но так и не смогла воплотить в жизнь: сначала не было возможности, после замужество, и вот теперь как бы дочка реализовывает её заветную мечту. Но если с танцами у меня получалось не всегда, то с пением-вокалом я давала фору всей нашей вокальной группе. И с этого и началось. Вначале он предложил подготовить вокальный номер – надо признать, голос у меня до сих пор хорошо сохранился – а потом предложил встречаться.

Многие пацаны пытались ухаживать за мной, но крутой нрав отца отпугивал их, да и сама я не спешила отвечать на их несмелые попытки. Сергей Петрович же, на лет пять старше меня, человек в городе новый, не обращая внимания на мои отнекивания делал это так ненавязчиво, что мне ничего не оставалось, как принять их, да и родители не были против наших отношений, правда папа сразу дал понять, что не допустит никаких вольностей.

Родители мои, также воспитанные в строгих рамках, почему-то были уверены, что мы ходим кино, кафе, гуляем по старому парку, в то время как мой возлюбленный посвящал меня премудростям любви в общежитии фарфорового завода. С неспешностью умудрённого в амурных делах юноши, он открывал мне тайны и радости физической любви, ещё ничего не изведавшей девчонке, которая и знала-то о любви из книжек, и тех в большинстве своём целомудренных.

Комната была на двоих, как обычно: две кровати, столик, два стула, шкаф для одежды. Ничего примечательного и особенного. Нет, одна примечательность была: товарищ Сергея, молчаливый парнишка по имени то ли Андрей, то ли Юрка, сейчас уже и не вспомню, да и не столь важная деталь. В то время, как мы приходили в общагу, он ни слова не говоря, уходил, ссылаясь на какие-либо важные и неотложные дела. Возможно, он слонялся по городу, проклиная товарища вместе со мной или сидел где-нибудь, пережидая время, про то мне неизвестно, да и как-то не задумывалась я об этом тогда. Главное, нам никто не мешал наслаждаться обществом друг друга.

А то, что от этих наслаждений могут появляться нежелательные последствия, как беременность, я узнала совершенно случайно и испугалась, испугалась до ужаса, до смерти. Что делать? Родители, если узнают, будут просто в шоке, они-то думали у нас самые целомудренные отношения. Какой позор! – думала я про себя. Восемнадцати лет ещё нет, никакой специальности, из школы и сразу за пелёнки и распашонки… Сергей меня успокоил: он сам объяснит моим родителям, что он человек взрослый, любит меня безумно и просит моей руки. «Про беременность скажем только в крайнем случае», —поведал он мне свой план, правда не вдаваясь в подробности. И в этот вечер я сняла с пальца перстень старинного серебра с гербом, подаренное мне бабушкой на счастье и вручила ему в знак вечной любви. Мы назначили день, я сказала родителям, что к нам придёт Сергей Петрович. При родителях я всё ещё называла его по имени-отчеству, дабы избежать излишних подозрений. Мама, как оно всегда и происходит в таких случаях, стала собирать на стол, достала из холодильника бутылку припасённого для дорогих гостей коньяка, но… Сергей Петрович не пришёл.

До самой поздней ночи я проплакала в подушку в своей комнате, проклиная Сергея за несдержанное обещание, себя за наивность, что так легко уступила за красивые посулы. Как же горько я ошибалась… Настоящие слёзы, как оказалось, меня ожидали впереди. В маленьких городках, где все и всё на виду, редко какое происшествие проходит незамеченным. Ближе к полудню я узнала от знакомых, что моего возлюбленного ночью избили незнакомые, и он находится в городской больнице. Не теряя ни минуты, я наскоро собралась и, даже ничего не объясняя родителям, побежала туда.

В травматологическом отделении, куда доставили его, меня несколько ошарашили: Сергей находится в очень тяжёлом положении, без сознания и меня несмотря ни на какие уговоры и мольбы к нему не допустили. По факту избиения, конечно же, было возбуждено уголовное дело, несколько раз вызывали и меня, как человека, относительно близко знавшего его, но что нового я могла добавить следствию, когда о произошедшем узнала на следующий день. Я абсолютно ничего не знала о случившемся, кроме того, что он должен был прийти к моим родителям на сватовство. Кроме него у меня ухажёров не было разбираться по этому поводу, казалось бы, было не с кем, сам он человек не конфликтный, чтобы беспричинно ввязываться в драку. У меня в голове не укладывалось, кому бы это могло понадобиться. Да ещё моё интересное положение, что через пару месяцев уже невозможно будет скрыть ни под каким предлогом: ни перееданием, ни сидячим образом жизни.

Я начала обдумывать свой план, уже уверившись, что с Сергеем у нас ничего не получится. В силу своей молодости и, что скрывать, отсутствия жизненного опыта, мне казалось противоестественным иметь мужа-инвалида, за которым нужен постоянный уход. Вокруг столько пышущих здоровьем и радующихся жизни людей, и хочется радоваться и наслаждаться жизнью, всеми её прелестями и не суть как важно, что всё это является существенным на момент происходящего, а с течением времени сотрётся из памяти или будет казаться вообще незначительным и даже, вполне возможно, глупостью, совершаемой в молодости. Но живём-то мы сегодня, а не завтра или где-то через годы, и хотим получать от жизни дарованное нам сейчас. И тут уже никакие доводы разума, если, конечно, нет высокопоставленной цели-идеи всей жизни, к которой идут, отвергая все увеселения и печали, не играют никакой роли. Да и просто я испугалась, если говорить начистоту, косых или сочувствующих взглядов, что будут бросать на нас окружающие, в первую очередь на меня: «мол такая молодая, а мыкается с инвалидом. Обрекла себя на тоску и мучения».

Благо, моё положение пока никоим образом незаметно ещё. Я перебрала в голове всех возможных кандидатов в мужья и наконец остановила свой выбор на Стёпе. Тут, разумеется, сыграло свою роль и то, что он какое-то время заглядывался на меня и не так сложно будет охмурить его. А так парень видный, не пьющий, руки тоже с нужного места растут, плюс ко всему и родители хорошие. К этому времени Сергея Петровича ввиду необходимости операционного вмешательства, на которое в нашей клинике не нашлось ни специалиста, ни необходимого оборудования, перевезли в областную больницу и связи наши потерялись…

Со Степаном я очень скоро наладила отношения, и он решился просить моей руки у родителей. Всей правды моей любви-нелюбви, привязанности-непривязанности он не только не знал, а даже не догадывался, как не ведал и про мою беременность. Сама я хранила в строжайшей тайне от всех: от подруг, от девичьего дневника, куда записывала даже пустяковые события. Но об этом ни слова, ни намёком не давая понять, что я «понесла» от Сергея. Мама, на что уж чуткая, не догадывалась об этом. И только папа до последнего видевший рядом со мной Сергея Петровича, как-никак человек образованный, не юнец против Степана, но всё же скрепя сердце, согласился на это.

Свадьбу мы отпраздновали скромную, куда пришли близкие родственники, да несколько моих школьных подружек. Как и на любой советской свадьбе – море водки, вина, закуски и тостов перед очередной рюмкой. В общем, всё прошло в самом лучшем виде и началась семейная жизнь со своими радостями и печалями. Всякое было – и хорошее, и плохое, как оно и есть в жизни, то полоса чёрная, без единого просвета, то белая и ничто не омрачает душу. Через положенное время, по физиологии, разумеется, родился сын, Алёшка. Все мои опасения оказались напрасны. Степан в сыне души не чаял, возился с ним после работы, а по мере взросления и подрастания мастерили вдвоём всякие конструкции, ходили на рыбалку, откуда приносили неплохой улов карпов или окуней. На родительские собрания в школу тоже ходил, интересовался учёбой, да и к моему счастью. В Алёшке преобладали мои черты: и глаза, и овал лица, только волосы немного вьющиеся напоминали мне о Сергее Петровиче.

И вот так, незаметно – год за годом – пролетели шестнадцать лет. Алёшка вырос в доброго парня, красавца, и наступил долгожданный выпускной вечер в школе. Надо же было случиться такому, что перед этим я заметила у сына на пальце перстень. На мой вопрос: откуда он только отмахнулся: девушка подарила. Будь перстень дешёвой безделушкой, я бы и внимания не обратила. Но… перстень-то серебряный с гербом. Вот он и заинтересовал меня: старинные перстни с гербом делались по индивидуальному заказу, по сему их могло быть от силы два экземпляра, но никак не больше. А ведь бабушка говорила мне, что перстень не простой, всегда к хозяйке возвращается, в дом. Неспешно разговорив сына, я выяснила все обстоятельства: откуда, кто подарил. Живя столько лет в этом городке, я знала почти всех старожилов: кого лично, а кого и понаслышке. Настя, дочка Николая, обычного работяги, что после школы устроился на механический, так там и работает. Ну он то никак не может быть причастен к избиению Сергея в тот злополучный вечер, тихий – мухи даже не обидит. Какое там человека ударить. Да и у меня с ним никаких отношений не было, кроме привет-пока, и всё. Но вот перстень…

Каким образом он мог оказаться у него. Спрашивать – не совсем удобно, да и столько лет прошло… Но должен же быть ответ на этот непростой и щекотливый вопрос…

И всё-таки мне удалось получить ответ на этот не дающий покоя вопрос, ответ, причём, не вдаваясь в подробности. Дело произошло следующим образом. Николай в тот вечер был в ночную смену на работе, а возвращаясь поутру со смены, в лучах взошедшего солнца он заметил странный блеск в траве на обочине и, если раньше он как-то не обращал внимания, мало ли что: может быть осколок от стекла или фольга, а тут шагнув в ту сторону, подобрал сей предмет. И только придя домой, решился получше рассмотреть его. Конечно же, он узнал этот перстень, но, зная нравы в следствии и порядки ведения дел, предпочёл промолчать. Да и что он мог открыть следствию. Что нашёл по дороге с работы. И кто бы ему поверил. Ага, сказали бы, народ у нас столь богатый, чтобы перстнями разбрасываться. Таким вот странным путём перстень – бабушкино наследство, вернулось опять домой. А злодеев так и не нашли, как затерялся след и самого Сергея Петровича.

не перегибай (анастасия достиева)

Не кричи, не пиши. Молчи. Так оглушительно, как можешь только ты.

И спи в слезах, и чувствуй страх, ничего уже не будет, как прежде.

Боль с плеч спускается к стопам, шнурки закручиваются в узлы.

Иди, беги, не сбейся.

Кровь на руках, шум, свет, кричащие заголовки.

Жизнь идёт своим чередом, попутно обрываясь где-то за горизонтом.

А ты всё смотришь, наблюдаешь. Не рыпаешься.

Всё началось, когда ещё было холодно, и этот мороз с тобой даже в летнюю жару.

Ты просыпаешься, проверяешь – но нет. Всё так же.

Сползаешь с кровати, завариваешь чай, жуёшь завтрак, идёшь под руку с днём, а к вечеру оглядываешься и не веришь, что где-то может быть иначе. У кого-то не так.

Вздыхаешь, смываешь с себя усталость в душе и снова спать.

Лежишь, пялишься в потолок. Как долго? А скоро?

Жизнь, история, цикличность. Одно и то же, но будто впервые.

В попытках найти ответы – натыкаешься на новые вопросы.

Вдох-выдох. Нет. Ещё раз;

Вдох-выдох. Чуть лучше.

Строки, слова, выступления, мысли; где правда, где ложь?

Не всё ли одно? Не всё ли равно?

А руки дрожат всё сильней. В них иссякло тепло.

Страдание – красота. В страдании мысль.

Пока луч надежды вырывается из груди, вокруг лишь сгущаются краски.

Лёгкой рукой ты касаешься груди, ищешь душу.

Но её нет. Нет?

Готов кричать всем и быть для всех;

Но ты не вздумай, не перегибай.

почки в камнях (бимаев анатолий)

Шесть лет работы без отпуска, два погашенных кредита, один евроремонт в двухкомнатной квартире улучшенной планировки. А ещё железнодорожная цистерна выпитого от отчаянья пива.

Так в общих чертах я и оказался на операционном столе.

Видит Бог, я себя не жалел. Поэтому, здраво прикинув, что мне в любом случае требуется отдых, решил ни в чём себе не отказывать, совместив приятное с полезным. Как в той притче про машину и пункт назначения. Чтобы достигнуть нужного места, хочешь ты этого или нет, а когда-нибудь всё равно придётся свернуть на заправку – подкачать колеса, протереть лобовое стекло, подкрепиться чашечкой кофе. Если и дальше прибегать к аналогиям, то последнюю тысячу миль я катился накатом. Геморрой – вещь неприятная, знаете ли. Особенно после двадцати триллионов ремиссий и обострений, изнахративших мой бедный анус всё равно что земную кору ледники. В какой-то момент мне просто перестали помогать все эти разрекламированные свечи на китовом жиру и измельченных рогах марала, все эти ванночки из марганцовки и белены, как в прочем и бараньи курдюки, облепиховые мази и венотоники. Я жил на слабительных, потому что малейшие потуги провоцировали рецидив. Днем и ночью мысли мои вертелись вокруг пятой точки. В, общем, не жизнь, а сплошная задница. Извиняюсь за каламбур.

– У вас комбинированный геморрой третьей-четвертой степени, – произнес доктор, глядя на монитор с моими внутренностями. – Отсюда и все проблемы.

– Значит, рака нет? – кашлянув, спросил я. – Можно не беспокоиться?

Трудно разговаривать с человеком, который в этот самый момент глядит тебе прямо в душу. Я имею в виду ректороманоскопию. Ведь если у людей есть духовная сущность, то, наверняка, она, находится примерно на тех же глубинах, на которые эти ребята залазят камерой в поиске онкологий, трещин и воспалительных процессов.

– Беспокоиться вообще противопоказано. Все болезни от нервов. Но в вашем случае рака действительно нет. Всё чисто, – подтвердил проктолог, принявшись вытаскивать из меня оборудование.

Мгновение спустя я уже одевался, а доктор, сняв резиновые перчатки, яростно мылил руки. Должно быть нечто подобное происходило за кадром всех порнофильмов с хэштегом «БДСМ». Признаться, я и чувствовал себя как после съёмок. Не самая лучшая тема для бесед с внуками перед разожжённым камином.

– Существует внутренний геморрой и наружный, – начал читать лекцию доктор, когда мы заняли исходную позицию за столом. Предварительно он достал из вороха разбросанных по рабочему пространству бумаг и рекламных листовок медицинский буклет с цветным изображением ануса, обезображенного геморроидальными узлами, и принялся тыкать в него шариковой ручкой, отмечая предмет нашего разговора. – В вашем случае присутствует и тот, и другой, – продолжал он, придвинувшись вплотную ко мне. – Геморроидальный узел формируется непосредственно вблизи сфинктера, что приводит к постоянной травматизации венозных сплетений. Достаточно малейшего повода. Нерегулярный стул, приём в пищу острого, солёного, крепких алкогольных напитков. Подъём тяжестей, переохлаждение, сауна также противопоказаны людям, страдающим этим недугом. Длительный воспалительный процесс может привести в дальнейшем к формированию полипов – доброкачественных новообразований, которые со временем перерождаются в злокачественные. Вот почему мы рекомендуем посещать проктолога не реже одного раза в год, чтобы вовремя диагностировать подобные осложнения и проводить соответствующие профилактические мероприятия.

Он говорил и говорил, навалившись всем телом на стол. Казалось, он сейчас закинет на него ноги и поползёт на мою сторону, чтобы лучше донести смысл своих слов. Я же почти не слушал его. И почти не дышал. От рук доктора сквозь аромат букета ромашек ощутимо тянуло говном.

– К счастью, мы можем предложить малоинвазивное лечение, которое раз и навсегда избавит вас от проблемы. Госпитализация не потребуется. Уже на следующий день сможете приступить к служебным обязанностям.

– Технологии не стоят на месте, – машинально произнес я, вспоминая сколько денег осталось у меня на кредитке. – И в какую сумму обойдется операция?

– Если брать конкретно ваш случай, в сорок тысяч рублей.

При этих словах он достал новый буклет, на котором изображался все тот же анус, но теперь геморроидальные узлы были обвязаны чем-то наподобие ниточек и выглядели уже не такими алыми и пышущими здоровьем. Продолжая тыкать шариковой ручкой в картинку, проктолог объяснял мне суть операции. На очаг воспаления надевались резиновые кольца, пережимавшие питавшие узлы каналы, в следствии чего те через несколько дней отмирали, не оставляя после себя даже шрама. Боли возможны, но не продолжительные. В основном же операция проходила без каких-либо неприятных ощущений. А прогноз такого лечения благоприятный.

Я сидел, кивая ему головой, как продавцу левитирующих пылесосов на ядерной тяге, а внутренний еврей обмозговывал варианты, как бы получить операцию и при этом остаться с деньгами. Ну или хотя бы с большей их частью.

– Что скажете насчёт моего предложение?

– Звучит заманчиво. Но я бы хотел подумать несколько дней.

– Разумеется, – с готовностью произнёс доктор. – Для начала я выпишу вам медикаментозное лечение, чтобы снять воспаление. Курс рассчитан на десять дней. У вас как раз будет время взвесить все за и против.

О том, чтобы записываться на прием в государственную поликлинику не могло быть и речи. Проще списать долги по банкротству, чем доказать нашим врачам, что ты действительно болен. Особенно, если речь шла о больничном довольстве. Поэтому я начал искать чёрный вход. Вскоре мне удалось выяснить, что друг моего брата со стороны тестя сестры имел связи в больнице. После того, как я выкатил ему бутылку армянского коньяка с коробкой шоколадных конфет «Красный Октябрь», он с радостью познакомил меня с нужным человеком. А тот в свою очередь позвонил в поликлинику и долго беседовал с кем-то на том конце линии о погоде, успеваемости детей и планах на выходные.

– Ну как, пятнадцать тысяч потянешь? – спросил он меня, не вешая трубку.

– Потяну, – кивнул я головой.

И уже на следующий день оказался в хирургическом отделении. Настроение моё было приподнятым. Скоро я навсегда избавлюсь от недуга и всё это с экономией в пятьдесят процентов. Плюс за эти же самые деньги я получал ещё и несколько дней спокойного отдыха в комфортабельной палате на четверых, которая к большому моему удовольствию почти пустовала. Лишь один пациент отлёживался на соседней кровати, да и то его должны были вот-вот выписать. Можно было наконец-то прочитать книги, которые давно хотел прочитать да всё не было времени. Можно было хорошо отоспаться, привести мысли в порядок. Набраться сил для следующего шестилетнего марш-броска сквозь безбрежную пустыню жизни с её непрестанным поиском денег.

– Четыре года лечил геморрой, – говорил мой сосед между уколами обезболивающего. После операции ему рекомендовалось больше двигаться, поэтому, согнувшись напополам, словно от ножевого ранения в живот, он, прихрамывая, медленно бродил по палате и рассказывал свой анамнез. – Ходить по больницам было особо некогда. Работа не отпускала и прочее. Ну, побывал как-то раз на приёме. Выписали свечи. Те же самые что рекламируют всё время по телику. Пришёл ещё один раз – та же история. Стал я, в общем, лечиться сам. Всякие ванночки, мази, примочки. А боль не сказать, что проходит. Сделается легче на неделю-другую, потом всё по новой. В конечном счёте, решился на операцию. Записался в частную клинику. Те, как водится, запихали мне в задницу шланг. А потом говорят: «с вас сорок пять тысяч». Какой-то очень запущенный случай. Комбинированный геморрой, все дела.

– Вот-вот, – подтвердил я. – Такая же история.

– Я было уже согласился, а внутренний голос шепчет: сходи в поликлинику, сходи в поликлинику. Отпросился с работы, сходил. Доктор только глянул меня и в срочном порядке направил на операцию. Оказывается, геморроя у меня сроду не было. А болел свищ. Опасная, говорят, штука. Прогрызает в теле ходы, словно крот. Если гной пойдёт куда-нибудь не туда, можно запросто скопытиться.

– Вот и верь частным врачам после этого.

– Так это же те самые доктора, что работают в государственной больнице. До обеда принимают здесь, потом там. Выходит нехилая такая прибавка к зарплате. Усталость, конечно, накапливается. А что делать? Крутиться всем нужно.

Вскоре началась подготовка к операции. В меня вливали клизму за клизмой, каждая из которых размером с автоцистерну. Казалось, кишечник просто не сможет вместить такого количество жидкости. Я лежал на боку, чувствуя, как живот надувается, распираемый изнутри огромными массами воды. Вода была тяжёлой, как гиря, и по ощущениям вот-вот могла разорвать внутренности. Я был не в силах вздохнуть. Пространство для легких полностью забрали разбухшие до состояния плетёных канатов кишки.

– А теперь не двигайтесь пять минут, – произнесла медсестра.

Я лежал, лежал и лежал. Никогда ещё в жизни я не лежал с таким желанием встать. В какой-то момент что-то щёлкнуло у меня в голове. Потом щёлкнуло ещё раз. Наверное, именно с таким звуком и вылезают глаза из орбит.

Наконец дверь в процедурную приоткрылась:

– Молодец, – похвалила меня медсестра. – Ещё три минуты.

Выждав десять секунд, за которые, по моему мнению, девушка должна была уйти за пределы видимости, я вскочил на ноги и, согнувшись так, чтобы голова находилась ниже задницы, побежал в туалет. Извержение вулкана в Помпеи не высвободило одновременно столь огромной силы, как мой продолжительный, подобный волчьему вою пердёж. Я даже посмотрел под себя в полной уверенности обнаружить в очке склизкие, с алыми геморроидальными узлами, как на картинке, кишки.

– Хреново? – спросил с сочувствием сосед, когда я вернулся в палату.

– Это первый и последний раз, отвечаю.

– У тебя хотя бы быстро закончится, – совершая очередной заход жизни, произнёс он. – А меня через месяц ждёт повторная операция. И всё это время мне предстоит жить с трубкой в жопе. Для дренажа. Сидеть нельзя. Только лежать или стоять. Пришлось брать отпуск. Как платить ипотеку, ума не приложу.

– Зато отдохнёшь, – сказал я, осторожно укладываясь на кровать. Где-то внутри меня все ещё что-то плескалось, и я боялся его потревожить. – Потом наверстаешь.

– Тоже верно, – произнес он. – Отдыхать нужно.

Я взглянул на него. Лицо искажено мукой, на лбу испарина. Он семенил по палате, как столетний старик, держась при этом за стены. И так целый месяц. А потом ещё несколько недель после повторного вмешательства. С ума сойти.

– Надеюсь, геморрой они лечить научились, – произнёс я, подумав о собственном будущем. – В частной клинике говорили о каких-то резиновых кольцах. Мол, надел на узел и через день он отвалился, будто и не было вовсе. Не будут же они меня резать? В двадцать первом-то веке?

– Может быть, и не будут. Геморрой тот же аппендицит. Плевое дело.

– Я тоже так думаю, – успокаиваясь, сказал я. – Если уж частная клиника смогла позволить себе аппаратуру, то государственная подавно. Миллион туда, миллион сюда. Бюджет и не почувствует, верно?

– Конечно, – стиснув зубы от боли, произнёс сосед.

В этот момент дверь в палату открылась. Я увидел знакомую медсестру.

– Так, геморрой! На выход!

– Это ещё зачем? – испуганно спросил я.

– Очистительная клизма.

– Но вы только что ставили.

– Сегодня в программе ещё три. И завтра одна. Будем ставить до чистых вод.

Делать нечего, пришлось подчиниться. И опять это было, словно я проглотил целый километр корабельных канатов. И вечером ощущения были не лучше. Каждый раз как впервые. Единственное утешение – медсестра больше за мной не следила. Поэтому, выждав минуту, я бежал на толчок, выстреливая в него таким зарядом кинетической энергии, что процесс моего опорожнения можно было снимать в каком-нибудь дебильном американском шоу. Из тех, где они проверяют на прочность окружающий мир. Скатываются на скейтборде по жерлу вулкана, стреляют из автомата Калашникова в ледники, поедают килограммами перец чили.

– Подъём, геморрой. В процедурную.

– Постойте. Мы, кажется, договаривались на четыре клизмы. А это уже пятая. Я считал, – запротестовал я.

– А побриться перед операцией? Могли бы сделать это и дома!

Я ощущал себя девочкой Элли, которая вдруг угодила в сказочный мир друидов и эльфов. За каждым поворотом лесной тропинки меня ожидало неведомое. В более неловкое положение я ещё не попадал. Встав на четвереньки, я выпятил задницу, удерживая рукой булки, чтобы они не смыкались, в то время как медсестра орудовала бритвенными принадлежностями. При этом в мою задачу входило следить, чтобы сфинктер был в тонусе. В животе постоянно что-то журчало, перекатываясь по сплетению кишок в сторону выхода так, что в любой момент могла последовать неожиданность.

Через пару минут у меня окаменели все мышцы. Даже те, о существовании которых я никогда прежде не подозревал. А ещё спустя несколько мгновений тело зашлось сильной дрожью. К этому времени журчание в животе прекратилось. Остатки мыльной воды скопились у самого ануса, нажимая на клапан с такой чёртовой силой, будто хотели запустить в космос межгалактический челнок.

Я залился краской, как барышня. А процедура всё не заканчивалась. Наверное, проще побрить еврея, чем пятую точку гетеросексуального мужика. Для такой задачки требуется бензопила с газовой горелкой. Однако хватит об этом. Некоторые воспоминания слишком постыдны, чтобы о них говорить.

– Тебе ещё повезло, что не будут ставить спинномозговую анестезию, – произнёс сосед при виде меня.

– А это ещё что за фигня?

– Обезболивающее. Ставится прямо в спину, между двумя позвонками.

– О, Господи. А ты не прикалываешься?!

– Ничуть. Ставят укол и вскоре ты перестаешь что-либо чувствовать ниже пояса. Тело становится будто мёртвым. Но самое главное – после такого наркоза ты сутки не можешь поссать. Парализует простату. Поэтому медсестра ставит катетер. Вводит его аж до самого мочевого. Ну и больно же это, чёрт побери.

– Стоп. Не рассказывай, – взмолился я. – Не хочу ничего слышать об этом.

– Хорошо, что тебе этого не предстоит.

– Да это самая лучшая новость за последние несколько лет.

А ровно через двенадцать часов я оказался в операционной. Просторной, как поле для мини-футбола. На соседней кушетке резали человека. Прямо как в фильмах. Белоснежная ширма с торчащими по краям головой и ногами. Возле ширмы склонённые врачи в халатах перчатках и шапочках для плавания. А на экране – внутренности в естественной среде обитания. Почки рядом с поджелудочной железой, селезенка под печенью и так далее. Камера погружалась в тело, как батискаф Жак Ива Кусто на дно Марианской впадины. Всё глубже и глубже, разгоняя вокруг себя извечную тьму человеческого естества. А пациент этого даже не чувствовал. Для него операция пройдет незамеченной. Все эти: «О Боже, мы его теряем», «Медсестра, зажим» и «Приступаем к вскрытию грудной клетки» он не услышит. Мгновение, и больной в палате. Здоровый, но не до конца. Некоторые вещи лучше не знать. Например, что будут делать с твоим анусом, пока ты в отключке.

– Так, садимся ко мне спиной, – произнес врач. Коренастый, словно каждый день перетаскивал на себе по десять трупов. – Подбородок прижимаем к груди, а плечи стараемся держать возле ушей. И не моргаем.

– Это зачем? – спросил я.

– Хочу посмотреть, как долго ты просидишь в таком положении.

– А как же наркоз? – спросил опять я. Честно признаться, стоило очутиться в операционной, как мне стало не по себе. Воображение заиграло в полную силу. А тут ещё разрезанный человек в каких-то десяти метрах.

– Ой, а ведь вправду. Про наркоз-то мы и забыли.

– Спинномозговая анестезия имеет значительно меньшее количество противопоказаний и почти никогда не вызывает осложнений, – лекторским тоном произнесла медсестра. – А теперь поворачивайтесь спиной и не двигайтесь.

Не успел я испугаться, как мне в позвоночник вошла игла. Прямо в спинномозговой канал. Если я сейчас шевельнусь, она может сломаться. Кончик иглы останется между позвонками, сделав меня на всю жизнь калекой, парализованным ниже пояса.

Ясное дело, я был неподвижен. Как соляной столб, как статуя Ленина на площади перед правительством.

– Не моргаем, – скомандовал анестезиолог.

Спину нещадно жгло. Потом иглу вытащили. И тут же вставили другую. В то же самое место, что первую. Она вошла, задев позвонок. Я явственно почувствовал усилие, с которым её втыкал в меня доктор. Видимо, я всё же успел распрямиться. Теперь жжение было куда как сильнее. Будто в хребет засадили стальной крюк и подвесили над землей. Древняя китайская пытка.

– Всё, можешь ложиться, – произнес врач.

Я лёг, и тут же вокруг меня засуетились медсестры. Одна ставила капельницу, вторая прикрепляла датчики, измеряющие артериальное давление, пульс и бог его знает что ещё, третья поднимала мне ноги, фиксируя их на устройстве напоминавшем гинекологическую кушетку. А по телу ниже укола уже вовсю бегали мурашки. То ли так действовал препарат, то ли это было следствием полученной во время укола травмы. Своего рода вечная анестезия. Теперь оперировать меня можно было хоть каждый день. Лучшего пациента для обучения студентов и не найдешь. Зато через пару-тройку лет в нашей стране появились бы самые высококвалифицированные специалисты в области проктологии, урологии и вегетососудистых заболеваний.

– Двинься чуть-чуть на меня, – попросила сестра, орудовавшая моими ногами.

Я попытался поднять поясницу и, оперевшись локтями о койку, сдвинуться назад. Но неожиданно для себя обнаружил, что не могу этого сделать. Я не чувствовал собственного тела. Тогда я схватился руками за края кушетки и потянулся. Ощущение, будто я двигал мешок угля. Ну и тяжелым же я был засранцем.

– Нужно пододвинуться ещё, – требовала медсестра.

Стиснув зубы, я повторил попытку. Жалкое должно быть зрелище.

Тогда врачи взялись за простыню и потащили её вместе со мной к гинекологической приблуде. Теперь мои ноги были задраны так высоко, что, казалось, лишь слегка изловчившись, я смог бы прооперировать себя сам. Во всяком случае, сфинктер был в каких-то считанных сантиметрах от глаз. Видимо, удовлетворившись моим местонахождением в пространстве, медики принялись вязать мне руки и ноги, перетягивать ремнем поясницу. Более это не походило на добровольный акт исцеления. Скорее на пытку. Невольно сердцебиение участилось. Я начал понимать, где нахожусь и что меня ждёт впереди. Никаких резиновых колец, никаких лазеров. До чего я был наивен. Но отступать поздно. Более того, для собственной же безопасности требовалось хранить молчание. Разъярённый врач так же опасен, как, скажем, таксист, которому пассажиры протягивают деньги на скорости восьмидесяти километров по оживленному трафику. Нервное напряжение, сантиметр скальпелем туда, сантиметр сюда, и вместо задницы у тебя художественный перфоманс на тему Второй мировой. Что-то вроде «Германики» Пикассо.