Эдуард Николаевич Качан
Дело случая

© Качан Э.Н., текст, 2023

© Сибирская Благозвонница, оформление, 2023

* * *

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р22-207-0170

Часть первая

Глава 1
«Мегера и крокодилица»

– Добрый день, Юлия Владимировна.

– Здравствуйте, Юлия Владимировна.

– Доброе утро, Юлия Владимировна.

На все эти приветствия Юлия Ракитина отвечала лишь коротким кивком. Но никого это не обижало и не задевало. Все работники фабрики «Мебель-прогресс» видели – хозяйка не в духе. Впрочем, как всегда.

Приехав на фабрику, она никогда не шла сразу к себе в кабинет – такое уж у нее было правило. Нет, Ракитина проходила по всем цехам, рискуя запачкать в пыли свою дорогую и модную одежду, заглядывала во все «закутки», в общем, делала все, чтобы от ее взгляда не укрылась ни одна мелочь. Довольно высокая для женщины – метр восемьдесят, да еще и каблуки-шпильки, – стройная, ухоженная, с элегантной короткой стрижкой и всегда идеальным маникюром на тонких, длинных пальцах, она, пожалуй, была бы красива, если бы не постоянно недовольное, брезгливое выражение лица. Никто на фабрике никогда не видел хозяйку смеющейся или хотя бы улыбающейся. Казалось бы – еще не старуха, денег хоть отбавляй, в общем – живи и радуйся! Но Юлия Владимировна не радовалась.

С обходом фабрики она никогда не спешила. Если обнаруживался непорядок, виновный тут же наказывался, причем чаще всего просто увольнялся. Рабочие шептались о том, что, увольняя человека, хозяйка испытывает удовольствие, отыгрывается на нем, вымещая на другом свою собственную боль или что там еще было у нее в душе. Впрочем, как все обстоит на самом деле, никто не знал – хозяйка была не из тех, кто откровенничает со своими подчиненными и обнажает собственную душу. Нередко человек открывается во время приступов гнева, но Юлия Владимировна была не из таких. Даже впадая в ярость, крича и вопя на подчиненного, она, в сущности, оставалась закрытой, словно в душе ее была стальная дверь, за которую она не пускала никого. Несмотря на довольно высокие зарплаты, текучка на фабрике была большая – тяжелый характер хозяйки выдерживали немногие, да и провиниться, откровенно говоря, может любой человек, даже очень старательный.

Вот и сейчас она медленно прошлась по всем цехам, заглянула во все подсобные помещения, кроме разве что раздевалки. Директор Паша – Павел Григорьевич Воснецов – следовал за ней тенью. Это был еще молодой человек, слегка за тридцать. О производстве мебели он знал все или почти все, но на своем месте оставался в основном благодаря особенностям своего темперамента. Флегматичный Паша мог выносить хозяйку в любом настроении – и когда она орала на него не переставая, минут по пятнадцать, и когда в припадке гнева швыряла бумагой для принтера, ручками, карандашами и прочими канцелярскими принадлежностями. И даже когда она, выпив лишнего, требовала немедленно начать генеральную уборку, поменять местами все станки или сделать что-то подобное, столько же трудное и ненужное. Впрочем, последнее случалось редко – все знали, что хозяйка попивает, но по-настоящему пьяной видели ее всего лишь несколько раз. Опытные в деле потребления горячительных напитков мужики утверждали, что рано или поздно Ракитина обязательно сопьется и превратится в обычную алкашку, но пока, кажется, до этого было еще далеко – организм у Юлии Владимировны был крепкий.

Сегодня она не произнесла на фабрике ни слова – обычная ситуация в общем-то. Молча обойдет все, найдет к чему придраться и вот тогда уж откроет рот, чтобы наказывать, увольнять, поучать или насмехаться. Внимательно осмотрев цеха, в которых собиралась готовая мебель, Юлия Владимировна остановилась рядом с кромочным станком. Работавший на нем Саша Турин – молодой парень двадцати пяти лет – вжал голову в плечи. Сейчас разразится гром, и истеричная хозяйка примется орать. Вон как уже губы сжала!

Но хозяйка все еще молчала. Саше ничего не оставалось, как продолжить работу. Под тяжелым взглядом владелицы предприятия он наклеивал кромку из ПВХ на торцы деталей из ДСП, закрывая их серединку, чувствительную к любой влаге¹. Ракитина молча наблюдала за работой Саши минут пять, а потом направилась к себе в кабинет. Вслед за ней пошел и директор Павел. По своему опыту он знал – будет разнос. Когда хозяйка так мрачна и молчалива, другого просто быть не может.

И верно – Юлия Владимировна принялась пилить Павла, как только они вошли в ее кабинет. Даже еще в кресло сесть не успела, как уже начала зловещим тоном:

– Я только что была в нашем магазине! И знаешь, что я там увидела?

– Нет, конечно, – кротко ответил Паша.

Магазин у фирмы «Мебель-прогресс» был всего один. Хозяйка заезжала туда ежедневно – так же как и на саму фабрику. Продавцы боялись Юлию Владимировну не меньше, чем фабричные рабочие.

– Я увидела, что на полосатом шкафу отклеилась кромка! На двух фасадах и одном месте сбоку! – Хозяйка опустилась в кресло, но сверлить Павла глазами не перестала. – Этот шкаф стоит уйму денег, Пашенька!

О стоимости полосатого шкафа Павел и так был прекрасно осведомлен. Это, собственно, был не просто шкаф, а несколько соединенных друг с другом изделий – и шкаф с зеркалами, и комод, и гнутая полочка сбоку. «Полосатым» его называли из-за цвета оригинального ДСП, который использовался при изготовлении. Смотрелось все это очень модно и стильно, но и стоило, конечно, немало.

– Его и так непросто продать, с учетом того, что сейчас на дворе кризис и люди деньгами не сорят! – с нажимом продолжила хозяйка. – А теперь его привезут назад, сюда, переделывать. Перевозка стоит денег, правда, Пашенька? Шкаф, конечно, разберут, иначе не отремонтировать. Это тоже кое-чего стоит. Потом переклеят кромку и соберут все назад. И опять отволокут в магазин. А денежки-то за все это капают и капают! И что мне прикажешь делать, друг сердечный? Попытаться переложить все на покупателей и добавить лишние издержки на ценник? Чтобы мы его вообще никогда продать не могли, да?! Или эти издержки оплатит кто-то другой? Ты, например? Или этот кромочник? Как его – Боря?

– Саша, – тихо поправил Павел.

– Я и так помню, что он Саша! – закричала хозяйка. – Я хочу получить ответ на два вечных русских вопроса – кто виноват и что делать! Ну, Паша, твои предложения?! Как сделать так, чтобы это никогда больше не повторялось и наши изделия были идеальными? Слышишь – чтобы кромка больше не отклеивалась никогда! Что для этого надо? Может, нам ее не клеить, а гвоздями прибивать?! – Ракитина едко усмехнулась краешками тонких губ. – А что – новое решение, покупатели будут довольны. Может быть. Ну, а если не будут, я эти шкафы тебе продам, договорились?!

– Настройщика надо вызывать, – все так же тихо произнес Павел. – Клей на станке подается неравномерно, и своими силами мы эту проблему устранить никак не можем. Пусть специалист устраняет.

– Так ведь мы уже вызывали настройщика, два месяца назад! – сверкая глазами, напомнила Ракитина. – И заплатили ему такие деньги, будто этот станок не кромку клеит, а алмазы прямо из земли килограммами вынимает. И что?

– Станок с дефектом, который мы проморгали при покупке, – ответил на это Павел. – Его нужно продать и новый купить.

– Да-а? – протянула хозяйка. – А где я деньги возьму, чтобы разницу оплатить? Машину свою продам? Или квартиру? А может, твою почку? Какую продавать будем – правую или левую, а, Пашенька? Зачем тебе две почки, сам подумай! Ты и без них будешь парнем хоть куда!

На это Павел пожал плечами. Насчет почки – это было в манере хозяйки. Ракитина если и шутила – что случалось крайне редко, – то юмор ее был зачастую по-солдатски грубоватым.

В это время во двор фабрики въехала машина, которая всегда использовалась для перевозки мебели.

– Ага, вот шкаф и подвезли, – сказала Ракитина злорадно. – Звони грузчикам, пусть выносят. И думай насчет издержек, думай! Я их покрывать не собираюсь! Я и так вас, бездельников, кормлю, плачу вам больше, чем другие работодатели-мебельщики, но что-то отдачи не вижу.

Павел вынул из кармана мобильный телефон и набрал начальника грузчиков. Без этого звонка грузчики к машине и не подошли бы. Все знали, что хозяйка не любит, когда работники ходят по фабричному двору – «без дела шляются», как она выражалась. Поэтому все и всегда находились в своих цехах. В туалет или покурить – в строго отведенное время. В другое время двор фабрики был совершенно пустым, разве что дворник меланхолично мел его в полном одиночестве. Что ж, правила есть правила! Об этих правилах всех, кто устраивался на «Мебель-прогресс», предупреждали сразу. Кому это не нравилось, тот мог на работу просто не выходить. Людей, которые ей перечат, Юлия Владимировна не выносила.

Пока Павел отдавал распоряжения, Ракитина мрачно глядела в окно. Она отлично разбиралась во всем, что касается производства мебели, и прекрасно понимала, что директор прав, – станок купили с дефектом и по-хорошему надо бы приобрести новый. Но на какие шиши, она ведь не долларовая миллионерша?! Такой станок стоит большущих денег, если покупать новым и с гарантией. Покупать бывший в употреблении – глупо. Побывавшие в чужих руках станки, конечно, намного дешевле, но один уже купили и теперь мучаемся!

– Так как, Паша, кто будет оплачивать переделку шкафа? – спросила она, когда Павел отправил телефон в карман. – И не говори, что я!

Павел не успел ответить – внезапно с улицы донесся звук разбивающегося стекла и сразу за этим – громкая ругань.

– Кажется, это было зеркало, там больше нечему биться, – произнесла хозяйка задумчиво. – Ну что за люди – даже зеркало не могут перенести из машины в цех! Как ты умудряешься таких набирать, а Паша? Объявление, что ли, во все газеты даешь: «Все безрукие и безмозглые, устраивайтесь на фабрику “Мебель-прогресс”»?! Пошли посмотрим на этого косорукого идиота!

И она резким движением встала с кресла.

Меньше минуты потребовалось Ракитиной и приунывшему Паше, чтобы добраться до того места, откуда слышался звон. Все было так, как и предполагалось, – огромное зеркало, украшавшее шкаф, было разбито вдребезги. Рядом с осколками переминались с ноги на ногу грузчики, рассматривая их, как будто от рассматриваний могло что-то измениться. Даже рабочие вышли из цеха – поглазеть. Сейчас они были уверены, что за нарушение правил втык не получат, – в ближайшее время хозяйке будет явно не до них.

– Так! Кто это сделал?! – Звенящий голос Ракитиной, казалось, было слышно в самых дальних углах фабрики.

– Это Кольша, – ответил кто-то из рабочих. – Он нес.

– Один?! Такое огромное зеркало?!

– Да, один.

– Паша, сколько у нас по штату грузчиков?

– Четверо, Юлия Владимировна.

– Тогда почему кто-то носит крупные зеркала в одиночку?! Что за кретинизм, честное слово! И кстати, Кольша – это, собственно, кто?

– Новый грузчик, – ответил Паша. – Взят два дня назад на место Сергеевича.

Сергеевичем звали старожила фирмы, который проработал на ней дольше, чем Юлия Владимировна Ракитина ею владела. Ответственный, аккуратный, он не был похож на традиционных грузчиков. Алкоголя не пил, к хозяйскому добру относился как к своему. Неудивительно, что Юлия Владимировна на него надышаться не могла, кричала крайне редко и платила больше, чем любому другому грузчику. Но неделю назад с Сергеевичем случился инсульт. Врачи говорили, что он проболеет долго и таскать тяжести больше не сможет. Ракитина очень надеялась, что Сергеевич оправится. Его она обязательно взяла бы если не грузчиком, то хотя бы дворником или ночным сторожем. Ну, а пока на место Сергеевича срочно искали нового человека, и, как оказалось, нашли не совсем удачно.

– Так! – вновь прокричала хозяйка. – И где этот ваш Кольша? Покажите мне его!

– Да вот он! – сказал Паша. – У стены стоит.

Хозяйка фабрики посмотрела брезгливо туда, куда указывал Павел. Ее худшие опасения оправдались – у стены стоял худощавый, сутулый, сгорбленный мужичок неопределенного возраста, лицо которого носило следы огромного количества алкоголя, выпитого им в течение жизни. Неопрятный, заросший щетиной, в перепачканных невесть чем штанах – Юлия Владимировна таких терпеть не могла. «У него, наверное, и руки трясутся», – пронеслось в голове. Но проверить это предположение Ракитина не могла – свои провинившиеся руки горе-грузчик зачем-то заложил за спину.

– Вы что?! – Она сделала шаг в сторону несчастного Кольши, впрочем, близко подойти побрезговала. – Вы что это себе позволяете, а?! Разве не знаете, что такие зеркала носят только вдвоем?! Оно стоит больше, чем вы заработаете за неделю! Вот что нам теперь делать, скажите на милость? Если даже я сейчас вас выгоню с удержанием зарплаты за те два дня, что вы здесь проработали, это не покроет расходы. Ну почему, почему вы считаете, что я должна оплачивать всю вашу небрежность, все ваши ляпы, а?!

Провинившийся грузчик смотрел в землю и ничего не отвечал. Лицо его оставалось равнодушным. Казалось, что за прошедшие годы его столько раз ругали и оскорбляли, что ему теперь было абсолютно все равно. Ну орет хозяйка, и что? Бить ведь не станет, правильно? А от криков ему ни холодно ни жарко.

Оскорбившись тем, что грузчик даже и не думает извиняться или оправдываться, хозяйка фабрики принялась привычно изливать свой гнев на директора:

– Паша, почему ты берешь таких на работу? Ты вообще на него смотрел?! С каких это пор мы принимаем на фабрику законченных алконавтов?! Ты посмотри на него – как он мне оплатит разбитое зеркало?! Его ведь даже на органы нельзя продать – все проспиртованы!

– Он может отработать, – ровным голосом ответил Павел. – Из зарплаты за этот месяц мы вычтем стоимость зеркала…

– За месяц?! – воскликнула хозяйка. – Ты думаешь, что я буду его терпеть здесь целый месяц?! У нас что здесь – благотворительная фирма «Дом спасения алкоголиков», а?

Все присутствующие смотрели на нее и не заметили, что грузчик Кольша тоже поднял на Ракитину глаза. Лицо его утратило свое обычное равнодушное выражение. Теперь он глядел на Юлию Владимировну с несказанным удивлением – брови его поползли вверх, всегда сонные, полузакрытые глаза широко распахнулись, а губы расплылись в кривоватой усмешке.

Между тем Ракитина продолжала бушевать:

– Ты, Паша, за кого меня принимаешь? За дурочку? За дурочку, да?! Чтобы я терпела на фабрике такого целый месяц?! Да он тут за месяц все изломает, он…

– Ракета, это ты?! – вдруг отчетливо произнес Кольша. – Вот так встреча! А волосы у тебя раньше длиннее были.

Все тут же уставились на него. Во-первых потому, что сказано было так громко, что не услышать было невозможно. Во-вторых, произнесено было нечто странное – при чем тут какая-то «ракета»? А в-третьих, все знали: перебивать хозяйку (мегеру, кровопийцу и крокодилицу, как частенько называли ее между собой рабочие) ни в коем случае нельзя. Она такого не прощает, и то, что будет после этого, никто не возьмется предугадать.

Глянув на Кольшу, все как по команде перевели глаза на хозяйку. Какие формы примет ее гнев? Это всем было интересно. Тем более что достаться-то должно было не им, а Кольше. Ну, в крайнем случае – Паше.

Но с хозяйкой творилось что-то непонятное. Внимательно вглядевшись в лицо Кольши, она вдруг сделала шаг назад и в испуге прижала пальцы правой руки к ярко накрашенным губам. Глаза у нее стали круглыми и беззащитными, словно она увидела привидение. Это было так неожиданно – вот какой-какой, а беззащитной Юлию Владимировну не видел здесь никто и никогда. Казалось, что сейчас перед ними не стервозная госпожа Ракитина, а совсем другой человек – обычная, уже немолодая женщина с не слишком удавшейся судьбой.

– Коля?! Ты? – проговорила она тихо.

И опять все как по команде обернулись к Кольше. Он тоже преобразился и больше не напоминал напакостившего грузчика, которому абсолютно безразлично, выгонят его сейчас с работы или нет. Теперь Кольша выпрямился, расправил плечи, высоко поднял голову, и оказалось, что он довольно высок – не ниже Ракитиной, даже когда она и на каблуках. Кольша скрестил мозолистые, грязноватые руки на груди и смотрел на Юлию Владимировну с самым глумливым выражением лица.

– Ага, именно я! – ответил он. – Вот стою и все думаю, Ракета, узнаешь ты меня или нет. Все же лет двадцать не виделись, а это долго, целая жизнь. Ты не находишь, Ракета? Как там сказала одна поэтесса – «Годы мчатся быстро, без оглядки, пролетая, как пчелиный рой»?² Правильно сказано, Юлька, как ты считаешь? Мчатся годы-то, а? Или ты с этим не согласна? Твои годы ползут как черепаха?

Это было так странно – Кольша, цитирующий строчки из стихов! До этого он выглядел как человек, образованием не испорченный, возможно даже и в школе не учившийся. Впрочем, сейчас всем присутствующим стало ясно – они ошиблись в оценке этого мужчины. Перед ними явно был человек с высшим образованием, когда-то явно подававший большие надежды, в общем – спившийся интеллигент.

– Если честно, не ожидала… что ты – здесь, – пробормотала Юлия Владимировна. – «Ракета»… Ты еще помнишь это студенческое прозвище?..

Он осклабился, и стало видно, что ему не хватает больше половины зубов, а остальные в состоянии ужасном.

– Я-то?! – сказал он и хмыкнул. – Помню, Ракета, еще бы не помнить! Как начну иногда вспоминать былые денечки!..

Лицо Ракитиной побелело от ужаса. Всем до единого свидетеля этой сцены стало ясно: она очень не хочет, чтобы Кольша, оказавшийся ее старым и наверняка близким знакомым, начал что-то там вспоминать вслух. Видимо, воспоминания эти могли быть такого рода, что их лучше скрыть от чужих ушей! Тем интереснее для всех они были – на фабричном дворе вдруг установилась такая тишина, что, казалось, муха пролетит и ту услышат все.

Грузчик Кольша тоже заметил это любопытство присутствующих, обвел всех презрительным взглядом, криво усмехнулся, а потом обратился к Ракитиной:

– Ладно, Ракета, не тушуйся. Ты меня никогда не жалела, зато я тебя пожалею – не стану позорить перед подчиненными. Давай продолжай управлять своими гавриками! А я, пожалуй, пойду. За стекляшку заплачу, будь уверена! Уж кому-кому, а тебе быть должным я не хочу. Бывай, Ракета! Не кашляй!

Сказав это, Кольша с независимым видом засунул руки в карманы и направился к выходу из фабрики. Это, в общем-то, было вопиющим нарушением дисциплины – без разрешения начальства покидать фабрику было запрещено строжайше. Но строптивого грузчика, оказавшегося близким знакомым хозяйки, никто останавливать не стал.

Глава 2
Горечь воспоминаний

Вино красиво переливалось в бокале всеми оттенками рубинового. Юлии Ракитиной всегда нравилось смотреть на вино. Впрочем, не только смотреть, но и пить его. Она никогда не терпела вульгарное пиво или крепкий алкоголь – всякие там водки, виски и коньяки. А вот вино пила практически постоянно, ежедневно. Сестра Ленка много лет твердит о том, что Юлия пьет слишком много и закончит циррозом печени, но Юля ее не слушается. Ленка не имеет права ей указывать. Почему? Потому, что гусь свинье не товарищ и сытый голодного не понимает.

У Ленки есть муж, с которым она живет много лет. В их семье не все гладко, но у кого вообще гладко-то?! Семья есть семья, в ней всегда ссорятся-мирятся, ругаются-целуются, но главное ведь – живут вместе, живут! И сын у Ленки есть. Не мальчишка, а загляденье. Красивый, умный, будущий компьютерщик, уже сейчас какие-то там программы пишет, и далеко не самые простые. На английском болтает как на родном, хочет китайский выучить, говорит, что за китайцами будущее. А что – может, он и прав. Может, конечно, и нет – вдруг будущее как раз за индусами, корейцами или, скажем, жителями Буркина-Фасо? Ну да ничего, пусть учит! Зубрить китайский лучше, чем лакать по подворотням пиво и нюхать всякие гадкие порошки. В общем, Ленка сравнительно счастливая жена и очень счастливая мать. И не ей указывать, как жить старшей сестре, у которой всего это нет!

Юлия отхлебнула вина, посмотрела в окно. Уже стемнело, но Большеград пока не погрузился в сон. Окна многоэтажек светились тысячами огней. Ракитина смотрела на эти огни и представляла, что там, за оконными стеклами, живет счастье. Тысячи и тысячи островков этого самого счастья! Вот только в ее квартире – большой и очень дорого обставленной – счастье так и не свило себе гнездо. Встретившийся сегодня Николай ей об этом так ясно напомнил! И вот теперь ей больно. Как же больно! Зачем, ну зачем она вышла посмотреть на это разбитое зеркало?! Никакое зеркало не стоит той боли, которая теперь разрывает ей сердце.

Сколько же они с Колей не виделись? Давно, очень давно! Лет двадцать, так точно, – правильно он сказал. Сколько же она о нем не вспоминала? Пятнадцать лет, десять, пять? Нет, конечно, все не так, не нужно себя обманывать. На самом деле она всегда о нем помнила, мечтала с ним поговорить, да что там мечтала – говорила, говорила и говорила, представляя, что он ее слышит! И в то же время была почему-то твердо уверена – они больше никогда не встретятся. А оно вон как обернулось… В их технологическом институте они были звездами курса. Коля Анасенко тогда совсем не напоминал опустившегося грузчика Кольшу, в которого он превратился сейчас. Красивый, высокий, прекрасно играющий на гитаре, знающий огромное количество песен. Мечта всех девчонок, коих в тот год в технологический забрело немало. Девчонкам нравятся красивые и поющие – кого-то это удивляет?

И она – староста курса, организатор студенческих КВНов, праздников и всего, что еще можно организовывать в эти прекрасные юные годы. За неуемную энергию ее быстро прозвали Ракетой, хотя и фамилия Ракитина к этому располагала. Внешне она тогда была очень даже ничего – высокая, с фигурой манекенщицы и искрящимися светло-карими глазами. Тогда она часто улыбалась, а еще любила хохотать – громко, заразительно, заливисто! И насчет волос Коля правильно сказал – тогда они у нее были длинными, густыми, в общем, шикарными. Стричься коротко она стала гораздо позже.

Как же изменилось все! Впрочем, кое-что осталось прежним – она все еще стройная на зависть многим ровесницам. А вот у волос не только другая длина, но и цвет – Юлия уже много лет красится, чтобы скрыть пробивающуюся седину. И глаза перестали быть смеющимися, давно перестали. Подчиненные считают ее мегерой и кровопийцей. Еще, кажется, и крокодилицей – она такое однажды краем уха слышала, но растерялась, притворилась оглохшей и никак на это не отреагировала. В глубине же души она прекрасно понимала, что они правы, – вечно на всех орущая мегера и есть, чего себя обманывать-то? С такой жизнью станешь мегерой! Они думают, что если у нее водятся деньги, так она уже и счастлива. Глупцы! Деньги – это деньги, а счастье – это счастье. Вещи совсем разные. Как в молодости говорил Коля, «это даже не синонимы».

И морщины пошли – около глаз и губ. Юлия пытается с ними бороться, но все усилия специалистов в салонах красоты не приносят желаемого эффекта, скажем честно. Уголки губ опустились, и сильно, как бывает у людей, чья жизнь не сложилась. Эти уголки губ визуально прибавляют ей лет – не скрыть их косметикой, не затушевать модными тряпками или серьгами с брильянтами. Они выдают то, что она, Юлия Ракитина, глубоко несчастна, и ничего с этим не поделаешь.

Бокал уже давно опустел, и Юлия налила себе второй. Закурила тонкую сигаретку. Ленка постоянно ее грызет не только за вино, но и за сигареты. Сама-то не курит. Может, и она, Юля, тоже не курила бы, если б у нее был муж и сын. Ну, или дочь. Или даже две. А так… А так получается – каждому свое. Кому-то семья, кому-то сигареты. И вино каждый день.

А вот Коля Анасенко явно предпочитает водку. Такие лица бывают только у тех, кто давным-давно легкого алкоголя не пьет. Только крепкий, чтобы побыстрее опьянеть, заплатив за это подешевле. В смысле – в деньгах. Сколько такие люди платят здоровьем, им давно уже все равно. А каким он был! Каким же он был!..

Их роман тогда, чуть больше двадцати лет назад, всем казался неизбежным. В огромном десятиэтажном общежитии, где были комнаты и для юношей, и для девушек, Коля считался самым интересным юношей, а Юлия – наиболее яркой девушкой. Да они ведь и жили на одном этаже, только в разных концах коридора – она в 503-й комнате, а он – в 528-й! Идеальные условия для романа, не так ли? Хотя начался он почему-то не сразу. Первый курс и второй прошли без него. Хотя нет, не так – второй курс почти прошел. Они начали встречаться сразу после сессии, в июне, когда их всем курсом отправили на картошку. Тогда это было обычной практикой – студенты едут помогать колхозникам убирать урожай. Потому и называлось «на картошку», иногда – «на помидоры». Впрочем, в тот год ни картошку, ни помидоры они как раз и не убирали. Они пололи свеклу. Огромные, уходящие за горизонт поля свеклы. Пололи, обливались потом, потирали разболевшиеся спины, проклинали эту надоевшую помощь города селу и не знали: это очень скоро закончится. Только-только распался Советский Союз, капиталистическая экономика идет на смену социалистической. И колхозы станут постепенно отмирать, так как не впишутся в новые реалии. А вместе с колхозами умрет и обычай отправлять туда студентов. Во всяком случае, студенты института города Большеграда тем летом ездили в колхоз последний раз.

Молодой организм вынослив, и в том жарком июне после утомительной работы на бескрайних свекольных полях у юных студентов оставались еще силы и на купание в речке, и на пение под гитару, и на дискотеки. Вот именно тогда между Юлией и Николаем вспыхнул роман. Как и полагается в студенческое время, все было красиво и ярко. Юля и Коля не сомневались, что они вместе навсегда… Эх, что тут сказать? Молодо – зелено…

Опустел второй бокал, и Юлия налила третий. В голове начинало шуметь. Опьянение давно уже не приносило ей радости. Откровенно говоря, никогда не приносило. В юности она вовсе не любила вино. И если бы ей кто-то сказал, что наступит время и она будет пить его ежедневно, ни за что не поверила бы.

Она пригубила рубиновый напиток и почти не ощутила вкуса. Неожиданная встреча с Колей растревожила ей душу. Сколько же они не виделись? Двадцать лет? Да, двадцать… Как много! Если подумать – целая жизнь!..

Тогда, юной студенткой, она довольно быстро забеременела, что никого не удивило – дело молодое. Тем более что наступила такая чаемая многими свобода – нарушителей морали больше не вызывали на партсобрания, им не грозило исключение из комсомола. Даже общественное осуждение им не грозило, тем более что все знали – у Коли с Юлей на самом деле любовь, настоящая, почти как в кино, и они скоро поженятся.

Правда, идти в загс с заявлением они не спешили. Не из-за того, кто кто-то из них не хотел этого брака, а из-за простой юношеской безалаберности. Когда отнесли-таки туда паспорта, уже была зима, а округлившийся живот Юлии не оставлял сомнения в том, что материнство не за горами.

Ссорились ли они с Колей? Да конечно ссорились! Двум лидерам трудно обойтись без этого. Ссоры у них тоже были бурные, под стать темпераменту обоих. Но потом мирились, конечно. Как не помириться, когда такая любовь?

Хоть убей, она не могла вспомнить, из-за чего же они поссорились в последний раз.

Помнила только, что после ссоры она помчалась организовывать очередное мероприятие. На этот раз – отмечание «горки».

«Горка» – специфический студенческий праздник, который бывает только один раз – после сдачи пятой сессии. Два с половиной курса позади – половина студенческой жизни, значит. Следовательно, «горку» перевалили, теперь до конца обучения ближе, чем до его начала. И разумеется, нет повода не отпраздновать!

Они так и не помирились до отмечания. А когда сели за стол, надутый и непривычно молчаливый Коля как-то очень быстро надрался, окосел да и пропал куда-то. Юлия его не искала, конечно. Еще чего! Она девушка гордая и бегать ни за кем не станет. Но праздник, безусловно, был безнадежно испорчен. Куда делся Николай, никто не узнал до самого утра. Только утром Юле донесли – ее Коля ночевал у одной первокурсницы, настолько тихой и незаметной, что Ракитина даже имени ее не знала. Что ж получается? В тихом омуте сами знаете кто водится, да?!

Тут Юлию прорвало, конечно, и она, изнемогая от ярости, помчалась выяснять с «разлучницей» отношения. Правда, та клялась, что ничего «такого» не было. Николай, которого она и знать не знала, без стука завалился в ее комнату, не говоря ни слова, бухнулся на кровать и моментально заснул. Свободная кровать как раз была – соседка по комнате уехала к родителям, у нее заболела мама. «Разлучница» утверждала, что пыталась разбудить Николая, но тот не просыпался. Вытащить в коридор такого здоровенного непрошеного гостя она, конечно, не могла, поэтому просто сидела на своей кровати, пробовала читать, но не могла, так как ожидала от «гостя» всяких пакостей, а под утро задремала. Пакостей, кстати, к счастью, не дождалась – «гость» благополучно прохрапел до утра. То, что он в ботинках и полностью одет, вовсе не помешало молодецкому сну.

На едкий вопрос Ракитиной – почему она в таком случае не пошла ночевать к какой-нибудь подруге, «разлучница» внятного ответа дать не смогла. Не сориентировалась просто. Да и нет у нее в общежитии подруг, не завела как-то.

Юлия не поверила ни единому слову. В гневе решила – тихоня просто воспользовалась ситуацией. То, что Николай мог и на самом деле случайно забрести с чужую комнату, было вполне вероятным – «разлучница» жила в 428-й комнате, то есть ее временное жилище находилось как раз на этаж ниже комнаты Николая, а он ведь был настолько пьян, что мог и перепутать этажи. Сам Николай тоже утверждал, что ничего «такого» не было, он знать не знает эту девицу и вообще не может понять, чего Ракета к нему пристает с глупыми подозрениями. Но уж чьи-чьи, а Колины слова звучали совсем не убедительно. Юля несколько раз видела его сильно пьяным и прекрасно знала – он по утрам никогда не может вспомнить, что было ночью, а чего не было. Говорили, кстати, что такая амнезия – первый признак того, что человеку срочно нужно бросать пить, иначе он со временем полностью сопьется. Но Николай, разумеется, на эти слова не обращал внимания. Сопьется? Он?! Да никогда в жизни! Это с другими может произойти, но только не с ним!

А ведь правду люди говорили – разве нет? Их сегодняшняя встреча прекрасно это доказала! Замызганный грузчик Кольша – вот во что превратился красавец Коля Анасенко. Из-за водки превратился, конечно.

Юлия вздохнула, обнаружила, что третий бокал выпит, и тут же налила четвертый. Она многое отдала бы за то, чтобы отвлечься и прекратить мучить себя воспоминаниями. Но она не могла. Воспоминания накатывались волна за волной, причем следующая волна была больше предыдущей. По закону жанра положено, чтобы у нее по щекам текли слезы, а она не замечала их. Но Юлия не плакала. Она вообще относилась к той категории женщин, что плачут крайне редко.

Итак, тогда, двадцать лет назад, факт измены был налицо, ну, или почти налицо. Быть может, девушка с более спокойным нравом и попыталась бы все замять, сделав вид, что поверила возлюбленному. Но Юлию не зря называли Ракетой. Если ей что-то приходило в голову, она начинала действовать, и никто не мог ее остановить. Она тут же решила порвать с Николаем, забрать заявления из загса и избавиться от ставшего нежелательным ребенка.

Первое и второе оказалось довольно простым. В загсе заявление ей вернули без лишних вопросов, а говорить о чем-то с Николаем – изменщиком и подлецом – она отказывалась напрочь. С третьим вопросом было сложнее. Аборт на восьмом месяце беременности незаконен, разве что для него имеются серьезнейшие медицинские рекомендации, то есть у женщины начались такие проблемы со здоровьем, что «роды» и «смерть» означают одно и то же, да и сделать кесарево сечение нет никакой возможности. Юлия же была вполне здорова и родить ребенка могла, только не хотела. К сожалению, в мире многое может быть решено с помощью денег. Особых средств у Юлии в то время не было, зато имелся богатый знакомый – однокурсник Валерик со смешной фамилией Вовчок. Раньше он промышлял фарцовкой, теперь, несмотря на то что учился в вузе, заделался «челноком», таскал из Турции баулы с кожаными куртками и спортивными костюмами. Деньги у него водились, и немалые, а главное – он был влюблен в Юлию с первого курса. Она попросила у него денег на аборт, много денег. Взаймы, конечно; обещала отдать, хотя и не сразу, частями. И Валерик ей эти деньги дал. За деньги Ракета приобрела нужную справку. Аборт ей сделали в кратчайшие сроки.

Николай также был парнем резким, под стать Ракете. Узнав, что натворила его возлюбленная, он забрал свои документы из института и отправился в военкомат. После этого Юля его не видела. Слышала только, что в очень скором времени Николай оказался в армии, а после нее вроде бы подался в Боснию, где как раз пылала война. Но был ли он на самом деле на той войне, Юлия не знала. Она вообще ничего о нем не знала – сгинул и сгинул. Так было до сегодняшнего дня, когда она увидела яркого и обаятельного Колю Анасенко в образе опустившегося, вконец спившегося грузчика Кольши.

Сама же она вышла замуж меньше чем через год – за Валерика. Он тогда совсем забросил учебу, зато ковал деньги, и довольно успешно, – тогда такое было время. Кто-то стремительно беднел, кто-то, наоборот, быстро богател. Валерик относился к последним. Ракета решила, что с Валериком ей будет не скучно, интересно. И что затянутся душевные раны, полученные ею той памятной зимой. Только фамилию свою оставила – настояла на этом. Не захотела быть Юлией Вовчок.

Вышла замуж – и не угадала: с Валериком ей жилось плохо. То есть в материальном плане он процветал – вскоре поездки за барахлом в Турцию были забыты, Валерик открыл несколько предприятий и прикупил пару автозаправок. Но вот характер от этих денег у него лишь ухудшился, а может, и всегда был таким. Валерик много пил, заводил любовниц.

Интересно то, что почти открытые измены мужа были для Юлии совсем не так болезненны, как предполагаемая измена Николая, – откровенно говоря, Валерика она совсем не любила. Но и не хотела мириться с тем, что у нее за спиной смеются. Скандалы следовали один за другим, и однажды Валерик ударил Ракету. Она как раз устроила ему сцену после того, как он в очередной раз пропал куда-то на три дня. После этого Юлия ушла от него. Собственно, они и прожили-то вместе совсем мало – чуть больше двух лет. Потом еще два года жили порознь, лишь считаясь мужем и женой.

Валерик обожал свою машину – дорогущий «СААБ» – и летал на ней, словно на дороге, кроме него, не было никого. Еще он обожал стимуляторы и постоянно ими пользовался. Он начал с простого кофе, заваренного с кока-колой, а закончил амфетаминами и кокаином. Юлия так и не узнала, что за стимулятор принял Валерик в свой последний день. Но гнал он не меньше двухсот километров в час, когда не вписался в поворот и вылетел с трассы. Шансов выжить после такой аварии у него не было никаких.

Юлия похоронила Валерика, и оказалось, что у него водились не только деньги, но и долги – Юлии как официальной жене пришлось их уплатить. Автозаправки и большинство предприятий были проданы. Но кое-что и осталось – Ракитина сумела сохранить за собой шикарную квартиру, небольшую фабрику по производству мебели и мебельный магазин. Она справилась со всем этим хозяйством, не могла не справиться – ведь она Ракета, энергичная, хваткая умница, а не кто-нибудь!

Вот только личная жизнь не задалась. Да, у нее порой случались романы, но ни один из них нельзя было назвать словом «любовь». И к браку не мог привести ни один из них. И забеременеть у нее больше не получалось, даже методом ЭКО³, – она несколько раз пробовала. Комната, отведенная под детскую в огромной квартире, имелась, а вот детей не было. Собственно, фабрика да магазин – в этом и состояла жизнь Юлии. А в остальном – пустота, которую можно, конечно, долго заливать вином, но залить до конца нельзя, нельзя!..

Эх, вот ведь судьба человеческая! Снаружи – успешная женщина, при своем бизнесе, при деньгах, машине, за границу отдыхать ездит. А на самом деле – человек с искалеченной судьбой. Женщина без семьи счастливой быть не может. Во всяком случае, для 99 женщин из 100 эти слова справедливы.

Юлия не видела Николая двадцать лет – даже, кажется, чуть больше. Но она всегда помнила о нем. И частенько – после третьего или четвертого бокала – спрашивала себя: может, она и в самом деле тогда погорячилась? Может, во время той зимней ночи и на самом деле ничего «такого» не было?

Глава 3
Решение назревает

На следующий день Юлия Владимировна вопреки обыкновению не заехала первым делом в магазин, а с самого утра прибыла на фабрику. Но и здесь она изменила своим привычкам. Не стала сразу делать обход, а направилась в свой кабинет. Там она выслушала отчет несколько удивленного такими переменами Павла, причем не произнесла ни слова, а только пару раз кивнула головой. Даже когда он сказал, что новое зеркало вместо разбившегося вчера уже заказано, она не спросила, за чей счет. Когда Павел, рассказав все последние фабричные новости, замолчал, Юлия коротким жестом руки отослала его прочь и только после этого произнесла первые слова – попросила плотнее закрыть за собой дверь.

Павел удалился, и Юлия осталась в своем кабинете одна. Работать не хотелось совершенно. Душевное равновесие, нарушенное после встречи с Николаем, никак не желало восстанавливаться, да и голова болела – вчера она, вспоминая все и предаваясь вполне понятной грусти, перебрала с алкоголем, и довольно сильно. Часа полтора Ракитина или просто смотрела на полированную крышку своего давно знакомого дубового стола, или листала в компьютере глупые, неинтересные и совершенно ненужные новости.

Впрочем, было у нее и еще одно занятие – она пыталась не смотреть в окно. Та часть двора, где работают грузчики, загружая машину готовой мебелью или разгружая купленные снабженцем материалы, была не слишком хорошо видна из ее окна. И все же если глядеть в левый нижний угол идеально чистого оконного стекла, то рассмотреть работяг было можно вполне. Вот Юлия и пыталась не рассматривать, не коситься и не искать глазами. Не пытаться увидеть его. Она старалась изо всех сил, и это у нее даже получалось. Во всяком случае, почти.

Но нельзя сидеть на месте бесконечно, тем более что бездействие претило деятельной натуре Ракеты. Ближе к десяти утра она все-таки оторвалась от любимого кресла и вместе со своей неизменной тенью – директором Павлом – отправилась на обход. Юлия составила свой маршрут так, чтобы попасть к грузчикам в самую последнюю очередь, но фабрика «Мебель-прогресс» невелика, и, даже если идти медленно, ее можно обойти минут за пятнадцать-двадцать. Поэтому вскоре Ракитина очутилась рядом с машиной фирмы, в которую как раз загружались изящные книжные полки. Грузили их три человека, и Николая среди них не было.

– Паша, а где четвертый грузчик? – спросила Ракитина. – Этот… – Она замялась, покраснела и добавила фальшиво: – Этот ваш Кольша. Где он, а?

– Не вышел, – ответил Павел. Он прекрасно понимал, что дело не в нарушении трудовой дисциплины, а в чем-то гораздо более личном, а потому деликатно смотрел в сторону. Но поскольку Ракитина промолчала, то Павел счел необходимым добавить: – Как вчера ушел с фабрики, так его и не видели. Да и вряд ли он выйдет на работу – вы вчера ясно дали понять, что такой работник вас не устраивает.

– И что, мы даже его трудовую книжку не брали? – сухим деловым тоном осведомилась Ракитина.

– Нет, Юлия Владимировна, у нас все и всегда устраиваются по трудовой. Вы ведь сами строго-настрого приказывали вчерную работников не брать.

– Приказывала, да, – согласилась Ракитина. – И где же его трудовая?

– Где и все остальные – у меня в сейфе.

– И он за ней не приходил?

– Нет, – ответил Павел, потом немного помялся и добавил: – И я не думаю, что он придет за ней в ближайшее время. С этими алкоголиками постоянно так – если нашли за что выпить, могут за своими документами долго не заходить. Неделю, две, а то и месяц. Пока есть на что пить, трудовая ему без надобности. Видимо, Кольша вчера средства на выпивку раздобыл и теперь на фабрике может появиться не скоро.

Он боялся, что Ракитина опять напустится на него, как вчера, – мол, зачем тогда такого брали? Но она лишь покивала неопределенно, а потом сказала:

– Когда он придет за трудовой книжкой – сообщи мне. Обязательно, договорились?

Это было странно – Ракитина на фабрике ни с кем и никогда не договаривалась, она только приказывала. Паша коротко кивнул соглашаясь, но затем решил уточнить:

– А если вас не будет на фабрике? Задержать Кольшу, чтобы вас дождался?

– М-м-м… – Она замялась. – Даже не знаю… В общем, ты мне тогда позвони, а я тебе скажу, что надо делать.

После этого Ракитина ушла в свой кабинет и вновь до обеда пролистывала пустые страницы в глупых соцсетях. Она всего этого не любила и тех, кто часами сидит в соцсетях или компьютерных играх, искренне считала дураками и тунеядцами. Но сейчас ничего поделать с собой не могла. Деятельная натура Юлии требовала осознать случившееся – что Коля Анасенко вновь повстречался на ее пути, пусть и в образе опустившегося пьянчужки Кольши, – и как-то на это отреагировать. Но как именно, она еще не знала, а потому листала страницы с неинтересными ей статьями и чужими фотографиями – листала, листала, листала, по сути ничего в компьютере не видя, не осознавая, не запоминая…

Эх, Коля, Коля… Да, разумеется, они расстались давным-давно. Да, разумеется, у каждого из них своя жизнь. И уж конечно, не поспоришь с тем, что они сейчас очень отличаются от тех молодых людей, какими были тогда, двадцать лет назад. Но ведь и не скажешь, что они друг другу совсем уж чужие, верно? Та давняя любовь, как выяснилось, была очень крепким «клеем» и приклеила их друг к другу – сердце к сердцу. И когда они расстались, то у каждого из них кусочек сердца да и оторвался, осталась рана. О, с ней можно жить, можно! Но до конца она не заживает. По крайней мере, у нее, у Юлии Ракитиной. Да и у Коли, скорее всего, тоже.

Пока они не виделись, с этой ранкой вполне можно было мириться. Ну сожмется иногда сердце – и что? Сожмется, да и отпустит. Не так уж это и больно, откровенно говоря. А вот теперь ранка разболелась всерьез. Невыносимо? Нет, выносимо. Но всё равно болит довольно ощутимо! И вот что со всем этим делать, скажите на милость, а?

Ближе к обеду решение начало выкристаллизовываться с деятельным умом Ракеты. Это было сложное, можно даже сказать парадоксальное решение, но уж чего-чего, а сложностей Юлия Ракитина не боялась никогда.

Обедать она обычно ездила в ближайшее кафе, но сегодня решила быть демократичной – попросила принести в свой кабинет то, чем потчевали рабочих. На фирме «Мебель-прогресс» один раз в день рабочих кормили горячим, и это считалось большим плюсом на рынке труда. Отведав обед, Юлия решила, что он неплох и повар, пожалуй, заслужил в этом месяце небольшую премию: и дело свое знает, и продукты наверняка не ворует. Впрочем, на «Мебель-прогрессе» не воровали и остальные. Все были осведомлены о том, что хозяйка этого терпеть не может. Однажды даже сдала в полицию (тогда еще в милицию) человека, который пытался вынести с фабрики дорогую итальянскую фурнитуру⁴. Не просто выгнала, а именно сдала, заявление написала, в суд явилась! Бедняга получил условный срок. На всех прочих рабочих эта история произвела сильнейшее впечатление. И всем новым работникам старожилы обязательно говорили: здесь место особое и лучше, чтобы к рукам не «прилип» ни один конфирмат⁵. Чревато.

После обеда Юлия не выдержала и сделала-таки то, что одновременно и собиралась, и не собиралась делать, – позвонила Ленке, своей младшей сестре. Елена Ракитина много лет назад тоже покинула родной Тартаров и перебралась в Большеград вслед за Юлией.

Типичная история для неглупой девушки из маленького города: так же как и старшая сестра, Лена поступила в вуз, окончила его, вышла замуж за уроженца Большеграда и теперь жила на другом конце огромного города, в двух часах езды от Юлии, если добираться на маршрутке.

Они созванивались не каждый день, но все-таки поддерживали хорошие, дружеские отношения. Впрочем, сестра была совсем другим человеком – спокойная и мягкая, она вовсе не походила на порывистую Ракету. Сегодня Юлии не казалось, что Лена ее поймет, – темперамент другой, да и жизненные обстоятельства иные. И все-таки из всех, с кем Ракета поддерживала сейчас отношения, лишь сестра знала, кто такой Коля Анасенко и что он значил в жизни Юлии. Родители знали тоже, но они умерли несколько лет назад. Оба от рака – сначала мама, а после, через год, и отец.

Интересно, передается ли склонность к раку по наследству? Юлия однажды читала, что вполне может быть. И это означало, что и у себя можно со временем ожидать такую напасть. Впрочем, это будет потом, а значит, сегодня о всяких проблемах с онкологией можно не думать. И так есть от чего голове пухнуть, разобраться бы с теми проблемами, что есть сейчас, а завтрашние будем решать завтра!

– Привет! – отрывисто сказала Юлия, когда ей в трубке ответили.

Лена сразу же поняла, что с сестрой что-то не так.

– Привет. А что у тебя с голосом? Юлька, у тебя что-то случилось, да? Чего ты молчишь, у тебя все в порядке? И только не ври мне, хорошо? Я ведь всегда могу понять, когда ты врешь.

– Я и не собиралась врать, – ответила Юлия. – И – да, случилось. Вчера я встретила Колю. Колю Анасенко, я имею в виду. – Лена молчала – услышанное ею было событием, да еще каким! – Он теперь алкоголик и работает грузчиком у меня на фабрике! – продолжила Юлия. – То есть он не знал, что фабрика именно моя, а то, скорее всего, не устроился бы. Представляешь?

– Не представляю, – созналась Лена. – Но, наверное, представлю, если ты мне расскажешь все по порядку.

И Юля рассказала. Собственно, и рассказывать-то было нечего – вся история уместилась в три минуты. Но, когда прозвучали последние слова «и теперь он не приходит на работу, хотя его трудовая у нас в сейфе», Лена поняла, что это не точка в истории, а, скорее, запятая.

– Юль, и что ты теперь намерена делать? – спросила она осторожно.

Юля тут же вспылила:

– А с чего ты взяла, что я вообще что-то буду с этим делать?!

– Ну, Юль, ты из меня дурочку не делай, хорошо? – попросила Лена. – И кричать не надо. Просто я знаю тебя, сколько живу, – целых тридцать семь лет – и абсолютно уверена, что ты просто так этого не оставишь. Ты ведь в этом плане не похожа на других, тебе недостаточно просто поплакать и дальше жить как жила. Здесь ты поступаешь как мужик – на любой вызов тебе непременно нужно ответить каким-нибудь действием.

Юля молчала, и молчание это было красноречивее любых слов. При этом она покусывала авторучку, что с ней бывало только в случаях крайнего волнения. Помнится, тогда, двадцать лет назад, у нее все ручки изгрызены были…

Лена вздохнула – кажется, ее любимая сестра уже решилась на безумие.

– Юль, – осторожно произнесла Лена. – Что ты думаешь о поговорке: «В одну реку дважды не войдешь»? В том смысле, что когда ты входишь во второй раз, то это уже немного другая река, да и ты сама другая?

– Это кто сказал? – буркнула Юлия.

– Кто-то из древних греков, кажется.

На это Ракета тут же взорвалась и раскричалась:

– Много они понимали, эти твои древние греки?! Особенно в моей жизни!

– Они – не знаю. А я вот точно многого не понимаю, – примирительным тоном ответила Лена. – Например, почему ты до сих пор о нем думаешь. Да и зачем тебе все это? Неужели от той давней любви что-то осталось?

На этот раз вздохнула уже Юлия.

– Ну о чем ты говоришь, Лен? – ответила тихо, так как ее гнев быстро улетучился, как воздух из проколотого шарика. – Какая еще любовь? Столько лет прошло! Так, только тоска иногда накатит… Но это не любовь, конечно.

– Тогда что же? – спросила сестра. – Ну встретился тебе этот Коля и встретился! Больше вы наверняка встречаться не будете – он ведь гордый, как и ты, уволится с твоей фабрики обязательно. А в других местах вы встретиться не можете. Он ведь не ездит отдыхать в Турцию или в Англию, а ты не сдаешь по утрам пустые бутылки. Где вам встретиться-то, а?

– Да, конечно. Но…

– Но – что? Что тебя тревожит? Ты можешь объяснить толком, Юль?

– Могу, наверно, хотя это и трудно, – проговорила Ракета. – Видишь ли, жизнь у меня плохо сложилась, ты знаешь. Мужа нет, детей нет. Некоторые не слишком умные люди думают, что счастье зависит от количества денег. Но я-то знаю, что это не так, счастье и деньги совсем не одно и то же! Счастья хочется, но нет его у меня, Ленка! Ну просто никакого нет, даже малюсенького, сама понимаешь. И вот я думаю – наверное, тогда, двадцать лет назад, я совершила самую большую ошибку и тем испортила жизнь – и себе, и ему.

– Возможно, – осторожно согласилась Елена. – Но ведь все уже сделано. Правильно или неправильно, а прошлого не вернуть.

– А как ты думаешь – если попытаться эту ошибку исправить? – Это прозвучало так робко, так непохоже на знающую всегда всё лучше всех Ракету! – Может, все и наладится? Как ты думаешь, Лен?

Елена помолчала. Она на самом деле хорошо знала свою решительную и бесшабашную сестру и с самого начала разговора подозревала, что именно этим может и закончиться. И если бы нынешний Коля Анасенко напоминал того блестящего Колю, двадцатилетней давности, она не стала бы возражать. Но сейчас, когда он просто опустившийся грузчик, чуть ли не бомж у помойки?!

Конечно, Лена прекрасно понимала, как важно для сестры наладить свою личную жизнь. Но, откровенно говоря, хорошей идея сестры совсем не выглядела. Лена Кузина – в девичестве Ракитина – знала три случая со своими знакомыми, когда люди, расставшиеся много лет назад, сходились опять. И ни один из этих случаев не закончился ничем хорошим! Вот только как это объяснить упрямой Юлии?

– Юль, я все понимаю, но постарайся не гнать коней и подумать трезво, – нерешительно возразила Лена. – Он ведь алкоголик. Алкоголик! А ты сама знаешь, как трудно вытащить человека из всего этого. Практически невозможно.

На этот раз настала Юлина очередь молчать.

Да, конечно, она все это и сама понимала. Разумеется, сестра права, как часто бывает. И все-таки есть разница: смотреть на ситуацию, когда у тебя есть муж и замечательный сын – вот как у Ленки, – или глядеть на нее, оставшись одной у разбитого корыта. Пусть корыто не деревянное, а почти золотое, но все-таки разбитое!

– Я понимаю, – вздохнула Юлия в трубку, так как Лена ждала ответа. – Но, кажется, я все в жизни перепробовала, кроме этого. Может, это мой единственный шанс на счастье? Мой последний шанс, а?!

Елена обреченно покачала головой, хотя сестра и не могла ее видеть. Прошлый роман с Колей Анасенко закончился такими ранами в сердце сестры, что они не заросли до сих пор. И что будет, если новый роман начнется и вдруг закончится такой же катастрофой, как и тот, юношеский? Ей, Елене, придется собирать сердце сестры по осколкам, да? Лучше бы она выбросила из головы все эти глупости, пока дело не дошло до новой беды! Но, конечно, Юля ее не послушается. Она никогда и никого не слушалась. Может, потому и судьба у нее такая, горемычная?!

– Юль, ты не спеши, еще раз подумай, а? – простонала она в трубку. – Все тщательно взвесь, хорошо?

Юлия пообещала всё тщательно взвесить, и они попрощались. После этого у Елены до вечера испортилось настроение – она прекрасно понимала, что обещание Юлии – пустой звук: ничего взвешивать она не будет. И Юлия знала это тоже. Решение ей самой не казалось таким уж хорошим, но оно было принято, а сворачивать с выбранной дороги Ракета не умела.

Глава 4
Малосемейка

Юлия и сама знала: ее самый главный недостаток в том, что она упряма и нетерпелива, но была уверена, что это не так уж и плохо. Сестра Лена еще добавила бы: если уж Юлька что-то втемяшит себе в голову – переубедить ее невозможно.

Тем не менее она на самом деле поступила, как и советовала сестра, – размышляла, думала, прикидывала так и эдак. Ее хватило на целых пять дней. А на шестой день утром она не поехала ни в магазин, ни на фабрику. Вместо этого Юлия отправилась на окраину Большеграда, в район, где над частным сектором возвышались три малосемейки.

Малосемейка – это многоэтажный дом, состоящий из большого числа однокомнатных квартир малой площади. Их много возводили в советскую эпоху. Строились малосемейки для тех молодых семей, которым не хватало квартир в обычных домах, или если эти большие (по советским меркам) квартиры не полагались им по нормам предоставления жилья – как бездетным, например.

Но Советский Союз отошел в прошлое, настала новая эпоха. Теперь не было никаких норм предоставления жилья, все решал кошелек. Если у тебя есть деньги, ты можешь жить в одиночестве во дворце на двадцать четыре комнаты с пятнадцатью ванными – никто тебе и слова не скажет. Ну, а если нет денег – довольствуйся малосемейкой или коммуналкой. И будь доволен тем, что не ночуешь на улице.

Изменившиеся условия наложили свой отпечаток и на контингент, проживающий в малосемейках. Все, кто хотел и мог заработать на квартиру нормальной площади, уже оттуда съехали. В малосемейках остались семьи стариков, молодые пары, спешащие сбежать из-под родительской опеки хоть куда-нибудь, а также огромное количество тех, кого относят к «неблагополучным». Бывшие заключенные, много пьющие люди и все прочие, «не вписавшиеся» в современную жизнь, – именно они преимущественно и населяли малосемейки.

У района Большеграда, где располагались эти три малосемейных дома, была дурная репутация. Пьяные скандалы, драки, поножовщина – все это происходило там регулярно. В темное время суток добропорядочные граждане старались обходить малосемейки стороной – мало ли на какую компанию нарвешься! В общем, непростой это был райончик, совсем непростой…

Тем более было странно видеть, как пригожим сентябрьским утром рядом с одной из малосемеек остановилась маленькая, но очень элегантная, явно женская машина. Зеваки, которые сидели на обшарпанных скамейках и лузгали семечки, уставились на машину во все глаза – им хотелось посмотреть, что за фифа из нее выйдет. Но владелица машины, видимо, посчитала, что прямо у подъезда оставлять свое авто небезопасно. Поэтому она отогнала автомобиль подальше и припарковала невдалеке от хлебного киоска, потом вылезла из машины и решительно направилась к малосемейке, цокая каблучками по старому, потрескавшемуся асфальту. Зеваки были разочарованы: они ожидали кого-то помоложе. «Фифа» же оказалась высокой тетенькой средних лет, очень дорого одетой и с решительным выражением лица. Она была явно неуместна здесь, среди бедности и запущенности, но взгляд у нее был такой, что никто из зевак не отпустил ни одной шутки.

Когда Ракета вошла на лестничную площадку, в нос ей ударил запах давно не чищенного мусоропровода. Она поморщилась, но продолжала свой путь. Ничего, у нее здесь дело, а значит, она потерпит! Не перекосит ее от запаха – и не такое терпеть приходилось… Ракете нужно было на четвертый этаж – не так уж и высоко, а на лифте так и вовсе довольно быстро, и, значит, вдыхать все эти ароматы ей придется недолго. Одежда провоняет? Может быть. Ничего, в химчистке примут не поморщившись. Они там никогда не морщатся – прекрасно вышколены, что и говорить.

Лифт в малосемейке был. То есть он был в ней предусмотрен – девятиэтажка все-таки! Но, подойдя к нему, Юлия поняла, что воспользоваться этим благом цивилизации не сможет. О чем свидетельствовали надписи, сделанные маркерами или мелом на дверях самого лифта, а также на стене рядом с ним. Текст надписей был разным. От наводящего на размышления «Прежде чем зайти, подумай, нужен ли ты здесь» до конкретных «Лифт не пашет», «Лифт здох» (именно так, через «з»), «Лифт заражен», «Лифт тормоз» и «Лифт не работает». Судя по тому, что двери лифта были густо затянуты путиной, не пользовались им уже довольно давно.

Простояв пару секунд у неработающего лифта, Юлия развернулась и отправилась к лестнице. Лестница тоже была в плачевном состоянии – по ней приходилось идти, не касаясь перил. Ракете казалось, стоит только дотронуться до перил, и она месяц не сможет отмыть руки. И разумеется, нельзя было коснуться и стен – старых, с давно облупившейся краской. На пути к нужному этажу Юлия запыхалась и остановилась на минутку. За эту минуту она решила, что пачка сигарет в день – это все-таки много, лучше бы курить поменьше. Впрочем, здесь обычная решительность и крепкая воля не помогали Ракете – бросить курить она пыталась несколько раз, но так и не смогла.

Пока стояла, успела вдоволь насмотреться на броскую надпись, выполненную белой краской: «Вита, я тебя люблю», а также прочесть записку, прикрепленную на стене рядом. Текст записки был таким: «Люди! Если вы люди, не оставляйте мусор в коридорах!

Пока у нас не бегают крысы и тараканы!» Записка эта Юлию удивила. Она была уверена, что и крыс, и тараканов тут полным-полно. Получалось, что ошиблась. Это было хорошо. Ракета считала себя слишком разумной, чтобы бояться крыс с тараканами, но и лишнее свидание с ними вряд ли доставило бы ей радость.

К счастью, в коридоре на четвертом этаже тусклым светом горела запылившаяся лампочка, иначе беды было бы не миновать. Дело в том, что коридор с обеих сторон упирался в стены без окон, так что естественное освещение здесь не было предусмотрено вовсе. Лампочка перегорит – и наступает кромешная тьма. По обе стороны коридора располагались комнаты, но рядом с их дверями почему-то стояли большие деревянные ящики. Если этого не знать и идти в темноте, то наткнешься на один из ящиков непременно. Так и до серьезной травмы недалеко.

В коридоре также писали на стенах, причем, судя по всему, не всегда мужчины. Любого, кто входил на этот этаж, встречала броская надпись фиолетовым фломастером: «Я люблю Васечку», причем выполненная довольно красивым женским почерком со всяческими завитушками и орнаментом вокруг в виде листьев и цветов. В другое время Ракета, пожалуй, даже сфотографировала бы это на свой телефон, но теперь ей было не до фото. Она искала квартиру под номером 424.

Пока шла по коридору, обратила внимание на то, что здесь все же живут люди, имеющие разное представление о комфорте. Двери были одинаковые, типовые, но некоторые ободранные, а некоторые, наоборот, свежевыкрашенные. Видимо, те, кто красил свои двери, все-таки пытались придать своему жилищу хоть какой-то уют. Но дальше дверей это не распространялось – между комнатами стены были исписаны и разрисованы ровно так же, как и у лестницы. Надписи были самыми разными. От банального «Здесь был Боря» до настойчивого «Генка, когда бабки вернешь?».

Почему-то у Юлии было предчувствие, что дверь в квартиру номер 424 будет в наихудшем состоянии. Так и получилось. Мало того что эту дверь, судя по всему, последний раз красили лет пятнадцать назад, так еще она была и единственной дверью, в которой пробита дырка. Рядом на стене женским почерком было выведено философское: «Каждому гулящему желаю гулящую»… Но относилась ли эта надпись именно к владельцу комнаты 424, было неясно – быть может, надпись эту сделали здесь просто потому, что было свободное место.

Юля немного постояла рядом с этой дверью, пытаясь унять сердце, которое бешено колотилось в груди, словно собиралось выскочить и разбиться прямо здесь, о грязный пол неопределенного цвета. Успокоить сердце у Юлии получилось не вполне. Но долго ждать она не стала – Ракета оставалась Ракетой.

Тихонько постучала. Когда услышала, что по ту сторону двери не раздается ни звука, постучала вновь, уже сильнее. Но и теперь никто не спешил ей открывать. Тогда Юлия тихонько толкнула дверь. И удивилась – дверь была заперта, что, в общем-то, глупо – если в двери на высоте метра от пола довольно крупная дыра, то от замка мало толку. Ракета просунула в эту дыру руку и нащупала поворотную ручку замка. У них дома много лет назад был точно такой же замок. Сейчас почему-то вспомнилось, что отец называл поворотную ручку «барашком». Провернув «барашек», Юлия легко отперла дверь. Вытянув из дыры руку, Юлия брезгливо отряхнула ее и вошла внутрь комнаты.

Она одновременно и боялась, что хозяина не будет дома, и надеялась на это. С одной стороны, ей очень нужно было с ним поговорить, но с другой – разговор намечался не из легких, тут поволнуешься! Тем не менее хозяин комнаты был здесь, в комнате.

Бывшая звезда курса, красавец и умница, подававший большие надежды химик Николай Анасенко, а ныне много пьющий грузчик Кольша спал на узкой одноместной кровати с продавленной панцирной сеткой. Эту сетку слегка прикрывал матрац – старый, «заслуженный», кое-где собравшийся комками и горбами. Дешевое шерстяное одеяло свалилось на пол, подушки и простыни не было вовсе. Поискав глазами, Юля вообще их не нашла. Впрочем, может, в этом доме постельного белья просто не держали? Не исключено, что хозяину оно и не было нужно, – к примеру, сейчас Кольша спал полностью одетый, на боку, одну руку положив под голову, словно подушку, а другой закрыв сверху ухо, чтобы не мешал шум. Может, он и всегда так спит?

Юля огляделась. Как она и предполагала, вокруг царил страшный бардак. На небольшом столике были свалены пустые бутылки, стаканы, чашки, грязные тарелки, засохшие и заплесневевшие куски хлеба. На полу – какая-то грязная одежда. В комнате нашли свое место два старых грязных стула, но не было видно ни телевизора, ни холодильника, ни шкафа. Кухня была столь маленькой, что в ней мог находиться лишь один человек, – почти всю площадь занимала страшно грязная, много раз залитая сбегающим супом газовая плита. Сейчас на ней сиротливо стоял лишь маленький чайник неопределенного цвета, покрытый толстым слоем черной копоти.

Дверь на балкон была приоткрыта, и потому в комнате можно было дышать – постоянное проветривание все-таки. Ракета подозревала, что если эту зверь захлопнуть, то здесь вскоре можно будет задохнуться. Как ни странно, никакого хлама на балконе навалено не было. Впрочем, на нем ничего и не поместилось бы. Длина этого крохи-балкона была меньше метра, а ширина, кажется, и до полуметра не доходила. Не балкон, а издевательство какое-то – на нем даже кресло-качалку не поставишь! Впрочем, нет здесь кресла-качалки, не заработал на него Коля. А если когда-то и заработал, то давным-давно пропил.

Юлия поймала себя на мысли, что ищет гитару. Конечно, никакой гитары здесь не было и в помине. А жаль! Как он играл когда-то, как играл! Впрочем, это все уже давно в прошлом. И многое другое в прошлом тоже.

Тогда, двадцать лет назад, она, психанув, разорвала все их общие фотографии, не оставив ни одной. Но лицо Николая так крепко впечаталось в ее память, что никакой фотографии и не надо. Породистое, узкое лицо, как у средневекового европейского аристократа. Нос прямой, не длинный и не короткий – идеальный. Подбородок упрямый, лоб высокий, без единой морщинки. Волосы немного вьются, как у Ихтиандра из знаменитого советского фильма⁶. Глаза карие – веселые и смелые.

Ну и где теперь это все? Сейчас глаза у грузчика Кольши закрыты, но она прекрасно рассмотрела их во время того короткого разговора на фабрике. Белки красноватые, зрачки мутноватые, веки тяжелые. В общем, типичные глаза алкоголика. Нос с красными прожилками, к тому же расплылся и начал раздваиваться на кончике, как у знаменитого французского актера Жерара Депардьё. Волосы грязные, полностью седые, давно не стриженные – лба за ними и не видно. Щеки оплывшие, заросшие щетиной. Вот только подбородок все такой же выдающийся, упрямого человека. И тоже в щетине, разумеется.

Ну что, раз пришла, а Коля спит, то надо, пожалуй, его будить. Или взять и уйти? Нет, на такое Ракета не была способна. Раз уж задумала дело, его нужно было довести до конца.

Сначала она осторожно подергала его за локоть. Затем потрепала по плечу. Грузчик и забулдыга Кольша не просыпался. Было очевидно – Николай спит так крепко явно не просто так. Очевидно, что в последние дни он очень много пил и теперь, скорее всего, проснется не скоро. Более того – даже проснувшись, он не сможет нормально разговаривать. Похмелье, жуткое похмелье запойного алкоголика будет мучить его. Как и многие люди с неудавшейся жизнью, в похмелье Юлия Ракитина разбиралась отлично. И сама попивала, и других много пьющих граждан повидала. Запои одного Валерика чего стоили!

И Ракета решила не только дождаться пробуждения своего бывшего возлюбленного, но и как следует приготовиться к этому. Она вышла из комнаты, даже не став ее запирать. К чему, если через дыру замок может открыть любой? Выйдя на улицу, Юлия в первую очередь отправилась к киоску, в котором, кроме всякой мелочевки, продавали пиво и сигареты. Приобретя пачку «Примы» без фильтра и бутылку пива, Ракета попросила это пиво открыть, но крышку не выбрасывать. Киоскерша очень удивилась – элегантная дамочка, покупающая пиво, была совсем не похожа на тех, кто хлебает из горла, но просьбу выполнила. Еще большим стало удивление киоскерши, когда она увидела, что дамочка прямо у киоска вылила половину бутылки на землю, а остаток закупорила крышкой. Затем в другом киоске купила половину хлебного батона – уже нарезанного, а также кусок колбасы.

Со всем этим Ракета вновь отправилась в квартиру 424. Зайдя, она увидела, что Николай все еще безмятежно спит. Тогда Юлия воспользовалась раковиной на кухне, чтобы вымыть небольшую тарелку и стакан. На тарелке она соорудила бутерброды, стакан поставила на стол рядом с пивной бутылкой. Затем протерла влажной салфеткой сиденье и спинку одного из стульев, устроилась на нем и стала ждать.

Глава 5
Ракета делает петлю

Ей пришлось просидеть без дела полтора часа – большой срок для нетерпеливого человека. За это время она успела выкурить четыре сигареты и внимательно осмотреться в комнате бывшего возлюбленного – поверхностно, конечно, но ни к чему притрагиваться не стала: не лазить же ей в чистой одежде с грязными тряпками! Она не увидела в комнате ни одной книги, что было странно – двадцать лет назад Николай считался большим любителем чтения. Кроме того, на стенах не было ни одной фотографии. Так что оставалось неясным, была ли у Николая когда-нибудь семья (разумеется, сейчас никакой семьи нет, ни одна женщина не стала бы жить в таком свинарнике), есть ли настоящие друзья и был ли он на самом деле на войне.

Но в конце концов терпение Юлии было вознаграждено – Николай тяжело вздохнул, почесал подбородок и открыл мутные глаза. Несколько секунд его взгляд бессмысленно блуждал по комнате, потом остановился на ней. Забулдыга Кольша нахмурился, еще раз вздохнул и махнул рукой, словно отгоняя наваждение.

Юлия открыла бутылку пива и набрала примерно половину стакана. Потом протянула стакан бывшему возлюбленному:

– Пей!

Трясущейся рукой Никола взял стакан и поднес его ко рту. Расчет Ракеты был верен – донести полный стакан до рта без потерь Кольша не мог бы, а из половинки он ничего не расплескал. Выпив пиво в два глотка, он пробормотал:

– Курить есть?

Она молча достала из пачки «Примы» сигарету и поднесла ему. Спичек рядом с Николаем тоже не оказалось, и Юля протянула ему свою зажигалку – изящную и модную. В больших ладонях Николая она смотрелась странно, неуместно, да было и непонятно, сумеет ли он добиться пламени такими трясущимися руками. Тем не менее грузчик Кольша справился с зажигалкой, и спустя полминуты комната начала наполняться едким дымом.

– Пепельница у тебя где? – спросила Юлия.

– Здесь, – ответил Николай, стряхивая пепел прямо на пол.

В среднем одна сигарета выкуривается за пять – семь минут. Все эти минуты ни Юля, ни Николай не произнесли и слова. Докурив, Коля затушил окурок об пол, да там его и оставил.

– Еще пива, – сказал он после этого.

Юля долила в стакан все, что оставалось в бутылке. Стакан наполнился почти доверху. Но и теперь Николаю хватило двух жадных глотков, чтобы опустошить его.

– Еще! – Это прозвучало требовательно.

Но Юля ответила ему так же резко, в тон:

– Перебьешся! Нет больше.

– Как – нет?! Чего гонишь-то? В бутылке пол-литра пива!

– Бутылка пуста. Вон, смотри – на столе стоит.

Он посмотрел. Бутылка в самом деле была пустой.

– Сама вылакала, что ли? – усмехнулся криво. – Красавица Юлия Ракитина употребляет пивко по утрам?

– Нет, просто вылила, я такую гадость не пью, – с брезгливостью в голосе ответила она.

– Вылила?! Зачем?! – простонал Кольша.

– Затем, что так надо, – ответила она твердо. – Полбутылки для того, чтобы похмелиться, вполне хватит. Тебе скоро полегчает. А от целой бутылки ты можешь сразу же в очередной день запоя провалиться.

Николай усмехнулся опять.

– Я вижу, ты в вопросе запоев хорошо разбираешься! – сказал едко.

– Разбираюсь, – согласилась она. – Долго жила, многое видела. На вот, поешь – тебе сейчас нужно.

И Юлия протянула Николаю тарелку с бутербродами. И опять на долгие минуты в комнате повисло тягучее молчание. Николай жевал бутерброды с колбасой, ощущая, что ему и в самом деле становится легче. При этом он довольно недружелюбно поглядывал на бывшую возлюбленную. Наконец, доев последний бутерброд, он утер губы рукавом и произнес неприязненно:

– Ну? Говори, чего приперлась? Все не можешь успокоиться, что я зеркальце твое разбил? Разорилась небось – скоро по мусорникам пропитание искать начнешь?

– Нет, не разорилась и не начну, – ответила она. – И хотела тебе сказать, что ты можешь выходить на работу хоть с завтрашнего дня.

– Ищи другого дурака! – буркнул Николай. – Я стану на тебя пахать, а ты будешь надо мной издеваться, да?

– Чего же ты ко мне работать пошел?

Она понимала, что говорит не о том и разговор уходит в сторону. Но решиться заговорить о главном пока что не могла.

– Я? К тебе? Работать?! Да если б я знал, что это твоя фабрика, за километр обходил бы! Я просто пошел туда, куда меня взяли, и все. А теперь, узнав, что это твоя контора, я ушел бы даже без всякого зеркала.

– Почему? – спросила она тихо.

– Потому! – отрезал он. И тут же добавил: – Дай еще сигарету, а?

– Хорошо, конечно. Слушай, а ты… – Голос предательски дрогнул, и она закончила тихо: – Ты правда был на войне? Зачем тебя в Боснию понесло, на чужую войну?

– Не твое дело, Ракета! – Глаза Николая гневно сверкнули. – Вот кому-кому, а тебе я в свою жизнь лезть не позволю! Ты дашь мне курить или нет?!

И опять, пока Николай курил, они молчали. И лишь когда сигарета уже почти закончилась, он сказал:

– Ладно, Ракета, говори, зачем пришла. Не на работу меня приглашать, это же ясно. Я хорошо тебя знал когда-то, и почему-то мне кажется, что ты не так уж и изменилась. Поэтому давай скажи мне, что ты там придумала, я тебя послушаю, потом пошлю подальше, и разойдемся как в море корабли.

– Хочу предложить тебе лечение от пьянства, – ответила она ровно. – Я оплачу его.

– Лечение? Где именно? – скривился он.

– Клинка есть хорошая – здесь, в Большеграде. Сначала всякие капельницы, чтобы из запоя тебя вывести, потом психологи. В общем, много чего. Я сама туда два раза ложилась, когда Ленка решала, что я слишком много пью. Мне это, правда, не помогло, но многим помогало – я сама видела. Люди полностью бросали, хотя до этого были в состоянии худшем, чем ты сейчас.

– А-а, сама, значит, все опробовала? – протянул Николай. – И что, сестрица осталась довольна тобой?

– Не совсем. Ленка и сейчас считает, что я пью немало, но мне так не кажется, что совсем чуть-чуть, и, по крайней мере, под заборами пьяной не валяюсь. Хотя, быть может, без клиники мне было бы хуже, так что я Ленке благодарна. Она – мой лучший друг. Единственный друг, если честно.

– Я твою Ленку уже почти и не помню, – признался Николай. – Когда мы в последний раз виделись, она еще соплячка и малолетка была, в школу ходила. Как она?

– Нормально. Замужем, сын хороший. Счастливая женщина, в общем.

– А-а! – опять протянул Николай. – А ты?

– Я вдова, – не вдаваясь в подробности, сообщила Юлия и спустя секунду добавила: – Детей нет.

– Ну что ж, на нет и суда нет, – произнес Николай неопределенно. – Ладно, Ракета, поговорили, и будет. Чеши отсюда, а? – Он указал на дверь трясущейся рукой. – Я в последние годы стал совсем негостеприимным. Давай-давай, двигай, «подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя»!⁷ Впрочем, ты еще не дряхлая, но это и не важно. Иди, Ракета, не мозоль мне глаза и знай – на клинику твою я чихать хотел. Все, разговор окончен! У тебя дела, у меня дела, и дорожки наши разные.

– Какие это у тебя дела? – тихо спросила Юлия. – Бутылки сдать? Или стащить где-то какую-то железяку, чтобы в металлолом отнести? А потом на эти деньги бормотухи купить?

Он пожал когда-то красивыми и крепкими, а теперь сутулыми плечами.

– Да хотя бы и так. Тебе-то что за дело, Ракета?

– Есть дело. Я не хочу, чтобы ты умер где-то пьяным под забором.

– А я хочу! – с нажимом ответил на это Николай. – Хочу пить – и буду пить, так и заруби себе на носу! И если пьяным где-то окочурюсь – знать, судьба такая. Обо мне никто не заплачет, Ракета. Была жена, да ушла давно. Сейчас в Испании живет с каким-то перцем и дочку – ясное дело – с собой забрала. Дочку, кстати, Юлькой зовут. Но это не в честь тебя, не надейся. Просто Светке так хотелось, а про тебя я ей ни слова не сказал – ни одного, никогда! Теперь они рядом с теплыми морями живут, мне не пишут. У меня их адрес был где-то, да потерялся. Помру – они даже и не узнают. А узнают – что с того? У Светки давно уже новый муж, у Юльки новый папка. А я на этом свете лишний и потому – живу в свое удовольствие как умею. И менять что-то не вижу смысла.

– А если смысл все-таки есть? – спросила Юлия и отвела глаза.

– Какой?! – воскликнул он. – Какой во всем этом, – он широким жестом указал на свою жуткую комнату, – может быть смысл?!

Она достала свою сигарету из пачки, закурила. Ответила, глядя в сторону грязного окна:

– Представь себе, Коля, что человек заблудился в лесу. Ну, свернул не на ту тропинку и теперь блуждает, блуждает. И все из леса выбраться не может! Как ты думаешь, что правильнее – блуждать и дальше, надеясь на авось – может, повезет, или постараться вернуться на то место, где была совершена ошибка, а потом пойти по правильному пути? Как ты думаешь, Коля?

– Слушай, Ракета, у тебя еще пожрать что-то есть? – спросил вместо ответа Николай.

– Нету, – ответила она. – Если хочешь, я тебе куплю, когда буду уходить. Но ты не ответил на мой вопрос – как ты думаешь, что правильнее?

– Слушай, Ракета, не морочь мне голову, а? – поморщился он. – Я бухаю беспробудно не меньше десяти лет. Я ничего не думаю, мне уже нечем думать, понимаешь? Что-то раньше, конечно, было в башке, но я это давно заспиртовал. Поэтому будь добра говорить просто, понятно и без всяких ребусов.

– А я вот думаю, – сказала она, выпуская облачко синего дыма. – Я тысячи раз думала о том, где же я ошиблась так крупно, что у меня вся жизнь наперекосяк пошла. Не следовало бы нам тогда расставаться. Может, если бы все получилось не так, имелись бы у меня и муж, и ребенок. Или, может быть, даже дети. И было бы счастье.

– Ага, счастье, дети! – сказал Николай, глядя в стену. – Размечталась! Ты вспомни, как с нашим ребенком обошлась! Мамашка, блин!

– Молчи, алкаш несчастный! – Она сверкнула глазами. – Ты тоже виноват! Не надо было напиваться и ночевать у всяких!

Он осклабился:

– Почему это – несчастный? Может быть, я алкаш счастливый, откуда ты знаешь?

– Ага, конечно! Ты на себя в зеркало давно смотрел, счастливчик?!

Он тяжко вздохнул – сил на долгое препирательство у него не было.

– Слушай, Ракета, шла бы ты, а? Какая уже разница – надо было то, надо было это?.. Что сделано, то сделано, и прошлого не воротишь.

– Прошлого-то не воротишь, ты прав. Но, может быть, исправить ошибку еще не поздно? Я уверена, что нам нужно попробовать. Хуже от этого, наверное, не будет, а другого способа наладить наши жизни – и твою, и мою – я, если честно, не вижу.

Николай посмотрел на нее долгим недоумевающим взглядом, но затем все-таки понял, что она имеет в виду. Брови его в изумлении изогнулись, а потом он громко и некрасиво захохотал, словно ворон закаркал.

– Ты, Ракитина, когда в последний раз у психиатра была? – отсмеявшись, спросил он. – Ты сходила бы, а? По-моему, тебе к нему надо, и очень! Может, тебе к нему и тогда, двадцать лет назад, надо было, но я этого по молодости лет заметить не смог. Ты предлагаешь нам сойтись?! Нам с тобой?! Теперь?! Ну и фантазии у тебя, родная! Это ж надо – Ракета решила сделать петлю и вернуться на прежний курс! Ишь чего выдумала – ошибку исправить! Ее уже не исправишь, Ракета! Как чашку разбитую – ее нормально ведь уже не склеишь. Или как водку, что на пол пролили, – ее уже не выпьешь. Тогда мы были нужны друг другу, по-настоящему нужны. Да я чуть не сдох, когда ты меня бросила! А сейчас все по-другому. Ты не нужна мне, а я не нужен тебе. Молчи! – прикрикнул он на нее, увидев, что она пытается возразить. – Не ну-жен! – сказал по слогам. – Просто тебя посетила очередная идея фикс, идея бзик, но я не хочу участвовать в твоем безумии. Все, Юлька, все. У тебя своя правда, а у меня своя. У тебя свой путь, а у меня свой – в одно интересное место, где пустые бутылки принимают. Именно туда лежит моя дорога, причем прямо сейчас, меня там денежки ждут не дождутся. И денег этих мне на все хватит. А ты – вали отсюда, хорошо? И побыстрее. Жрачку мне покупать не надо, сам справлюсь, без твоих подачек. И денежки за зеркало занесу, как только их добуду.

Он, кряхтя, поднялся со своей кровати, старая сетка жалобно скрипнула. Юлия поглядела на опустевший матрац, и ее женский ум тут же отметил, что матрац в еще более жутком состоянии, чем ей показалось сразу. Пожалуй, разреши ей Николай о себе заботиться, первое, что она сделала бы, – это купила бы ему новую кровать. Нормальную, а не этот кошмар. И с матрацем хорошим, ортопедическим. И с бельем. Когда, интересно, бывшая звезда института спал на чистых простынях?

– Эй, Ракета, ты чего застыла? – спросил Николай. – Я что-то непонятное сказал? Давай вставай и шуруй отсюда! А то работники твои разбегутся.

Она встала.

– Как скажешь, Коля, – сказала, глядя ему в глаза. – Только ты насчет больницы подумай, хорошо? Не хочешь быть со мной – дело такое… Но я могу просто оплатить твое лечение, чтобы ты смог попытаться начать все сначала. Просто оплачу и ничего взамен не потребую, честно! Ты сейчас можешь носом крутить, но это от гордости и глупости. А если передумаешь – всегда можешь найти меня на фабрике. Там, кстати, твоя трудовая книжка осталась, все равно ведь за ней заходить надо. В общем, ты думай, Коля, думай.

Глава 6
Обратного пути у жизни просто нет?

Николай не соврал Ракете – после ее ухода он и в самом деле отправился сдавать пустые бутылки. «Операция “Стекло”» – так он это называл, сам с собой шутил, значит. Правда, «стекла» в его комнатушке отыскалось совсем мало, а значит, и денег он выручил всего ничего, как кот наплакал. Вот вчера – это было другое дело! Тогда он сдал целый мешок стекла, да и не простой мешок, а здоровенный, еле от пола отрывал, хоть и не слабак! Полученных купюр хватило и на бутерброды (между прочим, вкуснейшие, с балычком!), и на то, чтобы «принять на грудь» – по-настоящему, до звона в ушах и полной потери памяти! А сегодня он смог купить лишь один стакан бормотухи – в киоске дешевый алкоголь продавали не только бутылками, но и на разлив.

На закуску – маленькая шоколадная конфета-медалька, проглотишь – и не заметишь. В общем – не добыча, а слезы! Впрочем, это не повод для печали – бывало ведь и хуже.

Осушив стакан и закусив каплей шоколада, Николай почувствовал, что настроение улучшилось, хотя и знал – это ненадолго. Скоро организм настойчиво потребует добавки, но это будет потом. А пока он, сидя на старой и кривой лавочке, наслаждался теплым и приятным солнцем ранней осени. Сентябрь – какой прекрасный месяц! И не жарко, и не холодно, а просто здорово! Даже когда жизнь твоя катится под откос, все равно – хорошо-о-о!..

– Привет, Кольша!

Он поднял глаза. Перед ним стояла закадычная парочка, Вадик и Оксана. Такие же пропойцы, как и он сам, они жили тем, что брали в долг, сдавали бутылки или таскали металлолом с заброшенных дач, располагавшихся невдалеке от малосемеек. Сейчас Николай был уверен – они наверняка попросят у него денег. Он не давал им ничего и никогда, но они все равно просили с настойчивостью робота, который не может не выполнять те или иные действия просто потому, что у него такая программа.

– Здоров, – буркнул Николай, но руки Вадику не подал, а на Оксану даже и не посмотрел.

Они не были его друзьями. Когда-то давно у звезды курса, рубахи-парня Николая Анасенко было много друзей и приятелей. У пьяницы Кольши характер иной. Он был человеком необщительным и предпочитал одиночество. Но Вадик и Оксана таким приемом совершенно не смутились. Их вообще невозможно было смутить.

– Кольша, у тебя не будет мелочи? – задушевным голосом спросила Оксана. – До вечера, а?

– Нет, не будет, – все так же недружелюбно ответил он. – Я уже все спустил.

– А мы и видим, что тебе хорошо. Видим и завидуем! – захихикал Вадик. – Вот только нам с Ксюхой до сих пор нечем подлечиться.

– Никто и ничего не дает сегодня, ну просто ни-че-го-шень-ки! – пожаловалась и Оксана. – Тут утром такая фря на дорогущей машине подкатывала, в нашу домину заходила. Я ее тут сроду не видела – даже и не знаю, что ей здесь, в нашем клоповнике, понадобилось. Довольно долго пробыла, кстати! Как из подъезда выходила – вся такая недовольная, надутая, – я у нее денег попросила. Так она ни копейки не дала, сказала, что работать надо, а не попрошайничать. Вот ведь курица! Обеднела бы без своих копеек, что ли?!

На это Николай не сказал ничего. Он смотрел в сторону и всем видом показывал, что слушать про жадную «фрю» ему неинтересно. Поэтому, поглядев друг на друга и пожав плечами, Вадик и Оксана удалились не простившись. А забулдыга Кольша продолжал сидеть на лавочке, «переваривая» выпитый алкоголь.

На самом деле приезд Ракеты растревожил его. Она возникла в его жизни, словно призрак из далекого прошлого, и напомнила, что жизнь-то эта могла быть совсем иной! Этот призрак другой, лучшей жизни волновал и будоражил его, а он мечтал лишь о том, чтобы вновь оцепенеть и ничего не чувствовать. Чтобы от него все на свете отстали и не мешали досматривать однообразные и тоскливые алкоголические сны, к которым он привык и во время которых был готов встретить смерть.

Уже много лет в существовании Кольши было все стабильно – от бутылки к бутылке. На любимое зелье он добывал средства либо мелкими кражами металла с дач, либо устройством на какие-нибудь простые работы, с которых его обычно выгоняли через неделю. Случались и копания в мусорных баках, но это пока еще было редкостью. Законченным бомжом он еще не стал, хотя, откровенно говоря, такая перспектива маячила перед ним, и, быть может, в совсем недалеком будущем. Оставалось лишь продать за гроши свою коморку в малосемейке, пропить деньги и отправиться скитаться по свалкам, кладбищам и подвалам. Впрочем, скорее всего, все закончится без скитания – зная себя, он вполне мог предположить иной исход. Получив деньги за малосемейку, он будет пить помногу и не просыхая, а потому быстро сгорит от водки. Может, оно и к лучшему.

Интересно то, что его родители были еще живы. Стары, конечно, но бодры, проживают в родном Новостахановске, где Николай не был – сколько же лет?.. Три? Или пять? Нет, сейчас не вспомнить! Проклятая водка здорово подтачивает память. А вот его отец и мать были строгими трезвенниками. И его пытались воспитать таким же.

Отец долго и старательно объяснял школьнику Коле Анасенко, что пить ему ни в коем случае нельзя. У него плохая наследственность – оба деда закончили алкоголизмом.

Это было можно понять – участники Великой Отечественной, пехотинцы, хлебнувшие военного горя полной чашей. Они привыкли пить еще там, на войне, и не перестали с ее окончанием. Оба быстро умерли – и разве могло быть иначе? Детей – отца и маму Коли, живших, кстати, по соседству, – воспитывали их матери, вдовы, хлебнувшие горького одиночества в трудные послевоенные годы. Обоим детям с детства внушалось – во всем виновата водка, именно из-за водки у них нет отцов. Фашисты не убили, так водка в могилу завела. Вывод? Водка хуже фашиста! И дети прониклись стойким отвращением к «зеленому змию».

А вот Коля «проникнуться» не сумел. Считал, что сам во всем разберется, сам со всем справится, да и вообще – будет знать свою меру. Другие-то ее знают, чем он хуже?

Лишь много позже он вынужден был признать – о плохой наследственности ему говорили не зря. С последнего класса школы он напивался – хоть редко, да метко, «качественно», до полного беспамятства. Однажды они с одноклассником – таким же любителем выпить и погулять – едва не попали под поезд. Понесло их чего-то на железнодорожные пути, и они там зазевались. Коля успел-таки отпрыгнуть, когда состав тронулся. Приятель тоже, собственно, успел, но его зацепило краем вагона. Движущийся поезд – это огромная мощь, и соприкосновение с ним стоило приятелю Коли многих месяцев в больнице и ампутированной руки.

После этого отец вновь поговорил с Колей и постарался убедить его не пить совсем – ни под каким видом, никогда. Коля даже немного «убедился» – на первом курсе института не употреблял вовсе. Но постепенно страшная история с поездом забылась, Коля вновь начал выпивать в компаниях, тем более что в студенческой среде того времени пить было проще простого. И это вновь вскоре привело к беде – все-таки той истории, после которой Ракета бросила его и убила их общего ребенка, просто не было бы, если б он не пил. Юлька – дура и истеричка, конечно, но нельзя не признать, что она права – доля его вины в происшедшем тоже есть, как ни крути! Что же получается? Водка забрала у него не только обоих дедов, которых он никогда не видел, но и сына (ну или дочь…). Да и саму жизнь у него, Николая, она тоже забрала – ведь его нынешнее существование жизнью-то вряд ли можно назвать. Вот уж воистину – водка хуже фашиста!

Пристрастие к алкоголю всегда подводило его. Сначала он потерял отличную работу, затем – просто хорошую, потом – нормальную и постепенно скатился до занятий, которые и работой по большому счету назвать было нельзя. Постепенно портились отношения с женой Светкой, в итоге она ушла, и он больше никогда не увидит ни ее, ни дочь. Даже родители больше не ездили к нему в Большеград. Впрочем, он и сам просил их не приезжать. Ему было неприятно, когда мама пыталась навести чистоту в его коморке, а отец смотрел жалостливо и тоже рвался что-то починить, побелить или покрасить. Николай не любил, когда его жалели. Лучше уж пусть родители остаются дома, в Новостахановске, воспитывают младшего брата, у которого давно собственные дети, а его, Николая, пусть не трогают.

Юлька еще к нему приперлась! Адрес, конечно, ей узнать было нетрудно, раз уж он оформлялся на работу к ней на фабрику. Но надо же, что удумала – ошибку исправлять, вернуться на ту точку, где она совершена, сойтись вновь и попытаться начать все сначала. Вот дура! Может, на лесной тропинке именно так и нужно поступать, но мы ведь не в лесу – жизнь сложнее леса. Нет больше той точки, нет ее! Все уже сделано, и ничего не изменить. Как там в песне пелось?

Мы выбираем путь, идем к своей мечте,
И надо не свернуть с пути уже нигде.
И стоит шаг пройти – заносит время след.
Обратного пути у жизни просто нет.

Хорошая песня, правильная. «Поверь в мечту» называлась. Кто же ее исполнял? Группа «Земляне», кажется?⁸ Николай и сам ее играл на гитаре, пел нота в ноту с оригиналом, а девчонки – включая Ракету – слушали его с открытыми ртами.

И жена Светка тоже любила, когда он пел эту песню. Да – это было, было! Но прошло. И следы временем стерло. Все – нечего думать, нечего мечтать о несбыточном и нечего искать ту точку, где была совершена ошибка! Прошлого больше нет, есть только настоящее. А в настоящем у него – вонючая коморка, вечная головная боль с похмелья и водка, водка, водка. Конечно, это отвратительное пойло хуже фашиста, но все-таки самое главное в его исковерканной жизни.

Кстати, о водке пора было бы и подумать – по некоторым признакам он начинал понимать, что действие выпитого уже заканчивается. Нужно добавить хотя бы еще стаканчик, а в кармане – вошь на аркане. Бесплатно или в долг ему не нальют, конечно. Отсюда вывод: требуется раздобыть денег, и быстро! К сожалению, на брошенных дачах находится все меньше и меньше металла – сам Кольша и ему подобные ежедневно уменьшают его количество. Искать все труднее, выручка все меньше. Но надо идти, надо. Иначе к вечеру будет совсем невмоготу.

Кряхтя и охая, он поднялся с лавочки и зашагал туда, где бывал уже не одну сотню раз. Потом он не меньше часа бродил по дачам, пугая своим видом редких прохожих и привлекая окрестных собак. К сожалению, ничего путного ему не попалось. Он с тоской думал, что, пожалуй, пора искать новую кормушку – здесь стало совсем нечем поживиться. Правда, если пройти дачи насквозь, выйдешь к поселку. Кажется, этот поселок даже и к Большеграду уже не относится, хотя до ближайшей маршрутки оттуда идти не больше получаса. В поселке, разумеется, живут люди, в этом есть и плюсы, и минусы.

Плюсы очень простые – если есть люди, значит, есть что у них стащить. А минусы еще проще – люди не хотят расставаться со своим добром, могут сдать в милицию. Или сейчас она называется полицией? В общем, дело не в названии. Могут сдать неприятным людям в форме, которые упекут Николая в каталажку. До сей поры этого с ним не случалось, но, как говорится, никогда не поздно начинать. А еще не желающие быть обворованными граждане могут его просто побить, и сильно. Сам Николай пока еще не был доходягой, и стычки с другими пропойцами это подтверждали. Но если жители поселка возьмут в руки лопаты или ломы, то, пожалуй, и кости переломают. М-да… Ситуация…

Думая так, он и сам не заметил, как прошел дачи и оказался рядом с поселком. Точнее говоря, в самом поселке, только со стороны огородов. Собственно, люди и этого не любят – когда по их огородам лазят чужие, они раздражаются и злятся. Даже яблок не позволят нарвать бедному алкоголику! Могут и собак спустить – с Николаем такого не бывало, а со знакомыми случалось. А ведь собачьи укусы долго заживают… Неприятно, что и говорить… С другой стороны – не уходить ведь с пустыми руками, раз пришел? Не здесь, так в другом месте что-нибудь стащить все равно необходимо, как ни крути…

Поскольку день был будний, детвора в школе, а взрослые на работе, поселок казался пустым – во всяком случае, Николай не заметил никого, кто мог бы ему помешать. Осторожно пройдя по огороду, он подошел к первому попавшемуся на его пути дому. Осторожно заглянул в окно. А что – нормальный домик, довольно зажиточный. Мебель, телевизор, ковры на стенах – все на месте. И хозяев нет. Почему же они такое добро без присмотра оставляют-то? Неужели не знают, что вокруг алкаши могут шастать? Вроде него, Кольши?

Он попытался обойти дом и тут же понял, почему хозяева не боятся за сохранность своего добра – во дворе была собака. Причем довольно крупная и на цепи настолько длинной, что много до чего достать могла бы. Но сейчас лохматый сторож нес свою вахту ненадлежащим образом, то есть попросту спал, согретый мягким сентябрьским солнцем. Но все равно этот двор нужно было покинуть – глядишь, пес проснется – беда будет! Николай вновь аккуратно прошел к задней части дома, как вдруг заметил – одна форточка приоткрыта. Разумеется, он вовсе не был карликом и пролезть в форточку никак не мог. Но его тут же заинтересовал вопрос: если засунуть в форточку руку, то можно дотянуться до ручки окна и открыть его? Или все-таки нельзя?

Оказалось – вполне можно. Окно открылось почти бесшумно, словно приглашая Николая забраться внутрь. Строго говоря, делать этого не следовало. Он не был знатоком Уголовного кодекса, но понимал: одно дело – стащить проржавевший швеллер⁹ на давно брошенной хозяевами даче, а другое – залезть в чужой жилой дом. Второе гораздо более серьезное преступление, и спрос за него строже. Будь у Кольши деньги хотя бы на одну бутылку, он ни в коем случае не полез бы! Но денег не было совсем, а отравленный алкоголем организм требовал добыть их как можно быстрее. И потому Николай тихонечко залез в окно, очень аккуратно, даже не столкнув с подоконника комнатные цветы. Он решил действовать быстро – найти то, что можно сразу же реализовать, например алюминиевые кастрюли или ложки, сложить их в какую-нибудь сумку и тут же покинуть дом. А то проснется огромный пес, и что тогда будет?

Домик был небольшим, и непрошеный гость очень легко нашел кухню. К сожалению, алюминий тут был не в чести – ни одной кастрюли, вилки или ложки из этого металла Николай не заметил. Зато, открыв холодильник, обнаружил то, чего его душа жаждала больше всего, – початую бутылку водки.

Разумеется, правильным было бы забрать водку с собой и выпить где-нибудь подальше от этого дома. Но Николай не совладал с нахлынувшей жаждой, припал к горлышку и сделал несколько крупных глотков. Закусил куском хлеба. После, посмотрев по кастрюлям, обнаружил холодный пшенный суп. Вытащил из него все мясо и съел. После чего припал к бутылке вновь.

Конечно, это была огромная ошибка, так как Николай сразу же сильно опьянел. Он не то чтобы забыл, что находится в чужом доме, но ощущение опасности притупилось. Кольша походил по комнатам, осмотрелся. Дом как дом, ничего особенного. Он и сам жил в таком когда-то. Его продали при разводе, деньги поделили. Со своей доли он купил комнатку в малосемейке, остаток пропил.

Зайдя в зал, Кольша захотел сначала включить телевизор – все-таки телика он не смотрел, наверное, лет пять. Но потом раздумал, так как заметил гитару, которая пылилась под потолком, на шкафу. Он достал гитару, сдул с нее пыль. Как странно было держать инструмент в руках! Николай не играл на гитаре гораздо дольше, чем не смотрел телевизор, а ведь когда-то и дня не мог прожить без задушевных песен!

Кольша присел на диван, потрогал струны. Расстроена. Но ничего, он еще не забыл, как настраивается гитара! Вот с чем с чем, а со слухом у него всегда и все было в порядке. Он быстро настроил инструмент, взял несколько аккордов. Звучало неплохо, но пальцы, конечно, были уже не те. Не беглые пальцы, не гибкие и вообще какие-то немузыкальные. С другой стороны, он ведь и не на сцене, верно?

Опять захотелось выпить. Сильно пошатываясь, Кольша сходил на кухню и принес остатки водки в зал. Выпил, расположился на диване и затянул песню «Поверь в мечту», которую вспомнил сегодня благодаря полоумной Ракете. Спустя полминуты он что есть мочи пьяно горланил старый хит «Землян», не обращая внимания на то, что где-то разрывается от лая какая-то собака.

Вернувшиеся хозяева дома застали в зале такую картину. Довольно крупный запущенный мужик, вполне алкоголического вида, спал богатырским сном на их диване и храпел вовсю. Одной рукой он бережно обнимал гитару, а другой – пустую бутылку из-под водки.

Глава 7
«Белочка»

Дальнейшее Николай помнил смутно.

Он пришел в себя уже в отделении полиции. Как его поднимали с дивана и везли в полицейской машине, он не помнил напрочь. Более того – из головы стерлись и подробности пребывания в чужом доме. Последнее воспоминание было о том, как он заходит в поселок и идет огородами.

Молодой полицейский дознаватель быстро и деловито оформлял бумаги. Николай ничего не отрицал и подписал всё. Он знал: у него спьяну бывает потеря памяти, когда он не помнит, что и как делал. Поэтому, когда ему сказали, что он влез в чужой дом и не смог его обокрасть лишь из-за того, что в процессе кражи банально напился и заснул, он не стал возражать. И когда его предупредили, что будут проверять на причастность к другим кражам, не возражал тоже.

Даже если бы ему сказали, что он совершил убийство, Николай не стал бы спорить – ему было слишком плохо. Он согласился бы на что угодно, лишь бы его оставили в покое. Кольшу мучила жажда, но, выпив глоток воды, он пьянел опять и ту же норовил заснуть.

По сути, он пришел в себя лишь в камере следственного изолятора. В смысле – почти пришел. Кольша ощущал, что уже способен мыслить ясно, в остальном же его состояние было крайне плохим. Все тело ныло, страшно тошнило. Принесенную еду Николай есть не смог, только воду пил, и то маленькими, скупыми глотками. Разговоры товарищей по камере – а их было семь человек – страшно раздражали. Словно пилой по мозгам, честное слово! Хорошо было бы провалиться в сон. Но заснуть он не мог.

Странности начались ночью, когда он лежал без сна и пялился в темный потолок. Просто заиграла музыка, незамысловатая такая – унц-унц, унц-унц-унц, и снова по кругу, по кругу, по кругу, но довольно громко, с хорошими басами. Сначала Николай даже значения этому не придал, решив, что где-то невдалеке припаркована машина и в ней кто-то музон включил на полную, а колонки у него фирменные, мощные. В малосемейке тоже так иногда бывало – напьется кто-то и включит музыку. А что, люди ведь в малосемейке разные живут, есть и такие, что не всё подчистую пропивают, у таких на «культурный досуг» средства остаются. В общем, кто-то врубит любимые мелодии (у кого-то это «Раммштайн», у кого-то – «Фристайл», а у кого-то и Миша Круг¹⁰), и грохочут они до четырех утра. Причем никто не спешит мешать любителю громкой музыки наслаждаться ею. Опасно! Мало ли кто в малосемейке гуляет? Можно и ножом под ребро схлопотать, тут это проще простого… Лучше уж потерпеть – целее будешь.

Прошло полчаса, и Николай вдруг понял – а мелодия-то не меняется! Встал со своих нар, побрел к единственному окну в камере. Ему захотелось посмотреть на машину идиота, который полчаса может слушать одно и то же, даже трек не переключая. Небольшое окошко находилось довольно высоко от пола, но Николай и сам был не низким, а потому смог посмотреть в него, поднявшись на цыпочки. Перед его глазами был участок просторного двора следственного изолятора, высоченный забор с колючей проволокой, но за этим забором все же было прекрасно видно дорогу: камера-то, в которую поместили Кольшу, располагалась на пятом этаже, а при такой высоте ни один забор обзору не помеха! В общем, дорогу-то Николай обозревал совсем неплохо, но на этой дороге не было ни одной машины – ни стоящей, ни едущей! И это неудивительно – глубокая ночь ведь, спят люди, откуда машина рядом с тюрьмой возьмется?

А музыка не прекращалась. Все та же – унц-унц, унц-унц-унц, и опять… Откуда же она идет? Там, за дорогой, дома, конечно, но что ж это должны быть за колонки, чтобы с такого расстояния музыка слышалась так, словно в метре от тебя играет?! Может, источник этого странного трека в самом следственном изоляторе? Да нет, не может быть! Это ведь тюрьма, а не санаторий!

И вдруг на улице пошел снег. Мелкий-мелкий, но очень плотный. Николай вяло удивился тому, что снег пошел в сентябре, но особого значения этому не придал. Ну снег и снег – подумаешь! Дело вполне житейское – изменения климата, глобальное потепление. Хотя нет, в этом случае снега не было бы не только ранней осенью, но и зимой. Ну тогда – новый ледниковый период. Однажды Кольша пил не один, а с каким-то умником, так тот умник всю бутылку об этом ледниковом периоде толковал. Суть была проста – мы все замерзнем и умрем. Умника это пугало, ну, а Кольшу не очень. Ему было все равно, от чего умирать. Хоть от холода, хоть от водки, суть-то одна…

Николай повернулся, чтобы идти назад к своим нарам. И вдруг увидел – снег идет и в камере. Мелкий такой, как белая рябь. Тревожное чувство шевельнулось в душе. Некстати вспомнилась карикатура. Маленькая девочка подходит к отцу, лежащему пьяной рожей в салате, и говорит: «Папа, тут нам дали домашнее задание – белочку нарисовать. Мама сказала, ты знаешь как!»

«Допился! – пронеслось в голове. – Неужели “белочка”? Хороши дела – белая горячка¹¹ начинается!»

Будь Николай нормальным человеком, живущим обычной жизнью, он, пожалуй, тут же принялся бы названивать в «скорую», чтобы за ним приехали и отвезли туда, где таких лечат. Но он был потерявшимся по жизни алкоголиком, да еще и ночующим в следственном изоляторе. Поэтому Николай просто вернулся на свои нары и лег, закрыв глаза. Но и с закрытыми глазами он продолжал видеть снег. И музыка не прекращалась. Как же надоело, хоть бы что-то другое зазвучало, что ли! Он плотно закрыл уши руками. Музыка не стала тише, вот ни капельки! Тогда Кольша понял, что она звучит у него в голове.

Что со всем этим делать, Николай не знал. Поэтому минут двадцать он лежал, наблюдая белый снег с закрытыми глазами и слушая надоевшие мелодии. Через пятнадцать минут решился открыть глаза. И лучше бы не открывал: то, что он увидел, было ужасным. Изо всех углов, а также из-под нар его сокамерников к Николаю тянулись черные тени. Эти тени имели головы без лиц и руки, готовые схватить и утащить куда-то в ночь, в непроглядную тьму.

Он закричал во весь голос, но от его крика почему-то никто не проснулся. В голове пронеслась мысль, что и кричал он беззвучно, но так быть не могло, конечно. Как же можно беззвучно крикнуть, если с голосовыми связками у него все нормально? Но мысль эта быстро ушла: Николаю стало не до нее. Снег вокруг пошел еще плотнее, а музыка в ушах стала совсем нестерпимой.

Николай повернулся на бок, свернулся калачиком, сомкнул веки и закрыл уши руками. Он прекрасно понимал, что это не поможет, ведь музыка звучит прямо у него в голове, но ничего не мог с собой сделать. Он должен был попытаться защитить себя от чего-то страшного, разрушающего его изнутри. Он и попытался как умел. Но ничего не помогло, конечно.

Музыка в ушах звучала все так же громко. Белый снег перед закрытыми глазами все падал и падал. А когда, не в силах вынести этот снег, Николай открыл глаза, то вновь увидел около десятка черных существ с пропастью вместо лиц, которые на этот раз тянули к нему не руки, а какие-то длинные и тонкие нити. Эти извивающиеся нити не просто прикасались к нему, они входили в его плоть и дальше шевелились уже в нем. Они тащили в разные стороны части его тела. Тело пока еще было целым, но это, конечно, не могло продолжаться бесконечно – рано или поздно эти страшные твари его разорвут! А музыка – унц-унц, унц-унц-унц! – все звучала и звучала.

Внезапно сквозь музыку прорвались слова:

– Ты наш! Ты наш навсегда, навеки! – говорил чей-то голос.

И другие голоса вторили ему:

– Ты наш, наш, наш!!!

– Нет! – закричал Николай. – Я не хочу! Я не хочу с вами!

– Не говори, что ты ничего не знал! – сказали несколько голосов одновременно, хором. – Не говори, что тебя не предупреждали!

– О чем?! О чем не предупреждали?!

– Обо всем! Чтобы ты не пил. И чтобы не крал. И о прочем, о прочем, о прочем!

– Я не понимаю! Ничего не понимаю!

– Ничего, ты поймешь! У тебя будет целая вечность, чтобы понять! Целая вечность!

– Я не хочу! Не хочу!

– Поздно! Поздно! Поздно!!!

От этого громогласного «поздно» у Николая все переворачивалось внутри. А музыка все звучала, ее грохот все нарастал. Но даже сквозь этот грохот прорывалось все более настойчивое и уверенное:

– Ты наш! Ты наш! Ты наш!!!

– Я не ваш! – вопил Николай. – Не ваш!

Он принялся хватать черные нити и вырывать их из своего тела. Но вместо оторванных в его тело врастали другие. А музыка все грохотала и грохотала. И перед Николаем как будто разверзалась черная воронка, в которую его хотели стащить эти, без лиц, но с руками-нитями…

Когда утром сокамерники Николая проснулись, они обнаружили его сидящим на полу и размахивающим руками. На их слова Николай не реагировал, лишь смотрел куда-то вдаль безумными глазами. На его лице застыла маска дикого ужаса, челюсть тряслась, с лица чуть ли не ручьями тек пот.

– Готово дело, белая горячка, – сказал один из сокамерников, тронув лоб Николая. – Температура, наверное, под сорок.

– И чертиков ловит, – добавил второй. – Я такое видел. Ему сейчас нужно или пятьдесят грамм водки, или в больничку, под капельницы. Иначе труба. Крыша может поехать, а назад и не вернуться.

– Или возьмет и в окно сдуру выбросится, я такое видел, – добавил первый.

– У нас не выбросится, – подал голос третий. – У нас решетки толстые.

Тут Николай издал протяжный вой и принялся так интенсивно махать руками, словно хотел сыграть в кино ветряную мельницу.

Сокамерник Николая, тот, кто минуту назад трогал его лоб, подошел к двери и громко постучал.

– Начальник! – позвал он. – Открой! Проблема у нас! Начальник!

Спустя минуту раздалось клацанье, и в двери камеры открылось окошко.

– В чем дело? – спросил недовольный голос.

– У нас тут человек «белочку» поймал. Зеленых чертиков ловит.

– И что?

– Ему бы в больничку, начальник! Или водки рюмочку! Тогда сосуды расширятся, и его на какое-то время попустит. Потом все равно лечиться надо, но это так, экстренная помощь! Без этого нельзя – кони двинет парень, точно вам говорю. Ну или свихнется.

– Умный, да? – поинтересовались из-за двери.

– Сталкивался, – скромно ответил арестант.

– Водки арестованным не положено, – официально отчеканил голос. – А что касается больницы… Если б всех пьянчуг в больницу определяли, так не хватило бы этих больниц. Думаю, что проспится и отойдет. Еще больницу ему…

Но тут охранник был вынужден прерваться, так как Николай вдруг вскочил и бросился к окну. Схватив табурет, он подставил его к стенке и забрался на него с явным намерением из окна выпрыгнуть. Всем телом он навалился на окно, и если бы оно было обычным, то, пожалуй, выдавил бы его. Но решетки, разумеется, не поддались разбушевавшемуся пьянчуге. Тогда Николай начал биться в оконный проем всем телом. Двое сокамерников подскочили к нему и попытались унять. Он сопротивлялся с неожиданной силой.

Все это наверняка произвело впечатление на человека в коридоре, потому что он вздохнул и сказал совсем другим тоном:

– Хорошо, будет ему больничка. Понапривозят всяких психов, а нам мучайся с ними!..

И окошко на двери с лязгом закрылось.

Глава 8
Думай, Коля, думай!

Открыв глаза, Николай увидел, что вокруг полным-полно белого.

«Опять этот проклятый снег! – пронеслось в голове. – А где же эти, черные, без лиц?!»

Ему вновь стало жутко, до дрожи! Но Николай быстро понял: существ без лиц рядом нет, они больше не тянут к нему свои страшные руки-нити. И снег ему просто показался. Белыми были стены комнаты, в которой он находился, белым был потолок. И даже участок пола, который Николай мог видеть со своей кровати, тоже был белым. Белой была и простыня, на которой он лежал.

Комната была довольно просторной, и занимал ее Николай в одиночку. Одежда на нем была чужая – какой-то спортивный костюм, новый, но не белый, а ярко-желтый. Он мельком подумал, что заниматься спортом в желтом костюме неудобно – пачкается же! Популярные во времена его молодости сине-зеленые костюмы «Puma» были намного практичнее.

А потом он заметил, что его руки пристегнуты к кровати, равно как и ноги. И в районе живота наброшен широкий ремень. И к левой руке тянется трубка от капельницы.

«Тюремная больничка, что ли? – подумал он. – Чистенько тут у них! Странно даже. Может, эта больничка какая-то образцово-показательная, журналистов сюда приглашают?»

Но комната была пуста, и попросить разъяснений было не у кого. Зато Николай обратил внимание на то, что в комнате нет окна, а выкрашенная белой краской дверь очень мощная – дубовая или ясеневая. Опытным взглядом много поработавшего руками человека он отметил, что лудка двери развернута таким образом, что выбить дверь, находясь в комнате, практически невозможно. И отверстия под ключ с внутренней стороны на двери нет, хотя снаружи она наверняка запирается. Да, надежная комнатка, что и говори! Не забалуешь у них!

И тут Николай понял, что однообразная, сводящая с ума музыка в его ушах больше не звучит! От этого он испытал огромное облегчение. Наваждение прошло, психоз отступил, и «белочка» оставила свою жертву! Было неясно, вернется ли она опять, но пока все было нормально.

Скрипнула дверь, и в образовавшийся проем вошла медсестра – вся в белом. Она посмотрела на то, как работает капельница, деловито покрутила колесико, регулируя. Пока Николай думал, что же ей сказать, она закончила возиться с капельницей и неспешно безмолвно удалилась. Николай решил, что в следующий раз спросит ее о том, когда принесут еду. Не то чтобы он хотел есть – совсем напротив, но вопрос о еде был хорошим поводом начать разговор. Других тем для начала беседы, кажется, не находилось, а ведь надо было узнать, как долго он здесь пробудет и когда вновь окажется в своей камере. Спросить об этом прямо он не мог, это казалось ему почему-то неудобным.

Когда ты лежишь под капельницей, в голову лезут мысли – иногда умные, иногда глупые, а в общем – разные. Но голова Николая была странно пуста. Он даже удивился тому, что такое возможно: лежишь, лежишь, смотришь в белоснежный потолок и не думаешь ни о чем. Странное это было ощущение, сразу и не скажешь – хорошее или плохое.

Хотя, конечно, если сравнивать с тем, когда черные существа разрывают тебя на куски, то просто отличное. Как ни странно, счастье – это очень просто. Тебя не убивают – уже счастье. А вот белая горячка – противнейшее состояние, одно из худших. Николай даже собирался поклясться себе бросить пить, но делать этого не стал. Он был совсем не уверен, что сможет, а если не можешь – зачем и клясться?

В одиночестве Николаю пришлось пролежать довольно долго – не меньше получаса, когда дверь скрипнула вновь. Но на этот раз в нее вошла не медсестра, а Ракета.

– Привет, – сказала она с порога. – Мне передали, что ты пришел в себя.

На этот раз появление бывшей возлюбленной не вызвало у Николая ни удивления, ни раздражения – вообще никаких эмоций. «Наверное, препараты какие-то мудреные колют, так что ты словно деревянный становишься, – пронеслось у него в голове. – Чудно».

– Как тебя пустили в тюрьму? – спросил он не потому, что это его интересовало, а просто для поддержания разговора.

– В тюрьму? – На ее лице отобразилось удивление. – Нет, Коля, это не тюрьма.

Она подошла ближе к нему и присела на стул. Стул в этой странной комнате тоже был белым.

– Понятно, – сказал Николай и отвернулся к стене. – Психушка, значит!

– И не психушка, – тихо ответила она. – Это та клиника, о которой я тебе говорила. – Николай продолжал лежать и смотреть в стену. – Когда тебя задержали, ты указал фабрику «Мебель-прогресс» как место своей работы, – продолжила Юлия. – Ну и нам позвонили, естественно. Я приехала, все выяснила, во всем разобралась.

– И все «порешала», да? – спросил он неприязненно.

Все-таки какие-то эмоции лекарства погасить не смогли, и Николая накрыла волна раздражения. Ракета всегда все решала сама – и за себя, и за него, даже за их общего ребенка, который наверняка выбрал бы жизнь, а не смерть, если бы у него спросили! Лучше бы она не была такой активной, честное слово! Жизнь тогда лучше была бы. Быть может, даже у нее самой.

– Да, «порешала», – в тон ему ответила Юлия. – Хозяева дома, в который ты залез, забрали свое заявление. И не думай, что мне это как-то слишком дорого стоило, – в конечном счете ты ничего у них не украл. Но заявления нет, и полиции ты больше неинтересен. Приступ белой горячки закончился, так что ты если хочешь – можешь уйти из клиники хоть через полчаса.

– Уйти?! – воскликнул он. – Смеешься, да? Меня же к кровати привязали!

– Это потому, что ты был в беспамятстве и мог себе повредить, – спокойно ответила Юлия. – Но все это сейчас снимут, поскольку ты уже в норме. В относительной норме, – поправилась она.

– То есть мне сейчас вернут мою одежду и я смогу выйти? – уточнил Николай.

– Да, – подтвердила Ракета. – Но я советовала бы тебе остаться и довести курс до конца.

– Для чего? – спросил он, все так же глядя в стену. – Для того чтобы ты опять приставала ко мне со своими глупостями?

– Нет, не для этого, – покачала она головой. – Я интересовалась у врачей, как с тобой и что. Они сказали, что раз уж белая горячка началась, то приступы будут возвращаться вновь и вновь, а это плохо.

– Тебе-то что с этого?! Ты мало портила мне жизнь? Никак остановиться не можешь, да?

– Коля, попытайся выслушать меня, а потом поразмыслить над всем и принять решение спокойно. Не хочешь попытаться попробовать все исправить – не пытайся. Не хочешь быть со мной – не будь. Но за лечение я заплатила полностью, и назад эти деньги ни за что не возьму. Ты меня знаешь, я своих решений не меняю. Коля, подумай – может, лучше не умирать? Может, лучше подлечиться и пожить еще? Не со мной, а просто – пожить?

Он не ответил, упорно продолжая рассматривать стену.

Юлия тихонько вздохнула и поднялась со стула.

– Пойду я, Коля, – сказала она мягко. – А ты думай.

И вышла. А он остался.

Подумать и в самом деле было о чем. Николай всегда считал, что проживет без подачек. Тем более ему не хотелось получать подачки от Ракеты, из-за которой, как он считал, его жизнь сложилась так неудачно. И если бы этот разговор состоялся до приступа белой горячки, он, несомненно, отказался бы. Но вот теперь…

Он привык думать, что смерть – это просто переход в небытие. Вот как в фильме «Терминатор»: выключился экран, и все¹². Этого «выключенного экрана» он, откровенно говоря, не слишком боялся. Ну, а если никакого небытия нет? Если умереть – это не исчезнуть без следа, а отправиться к этим, которые как черные тени и у которых руки как нити?! Вдруг рай и ад действительно существуют? По его делам, конечно, на рай рассчитывать глупо. Но попасть в ад, к этим?!

Тут было над чем поразмышлять!

Да и жизнь с водкой – жизнь ли это?! Тот ужас, который испытал в тюремной камере, он наверняка не забудет до конца своих дней. А теперь Ракета говорит, что эти приступы будут повторяться снова и снова! И скорее всего – не врет. Ужасно. Ужасно!

Минут двадцать Николай почти неотрывно глядел на бутылочку с лекарством, которая постепенно пустела – это почему-то завораживало и успокаивало его. Нужно было принять важное решение, а это, конечно, лучше делать в спокойном состоянии духа. Итак, что же выбрать? Гордо уйти и будь что будет? Или смириться, принять помощь Ракеты и остаться? Эх, если бы не эти ужасные черные…

Когда лекарства в бутылочке стало совсем немного, вошла медсестра. Не говоря ни слова, она сняла капельницу и деловито отсоединила все, чем Николай был прикован к кровати. А потом сказала:

– Дальше вам нужно было бы сделать еще одну капельницу. Но Юлия Владимировна сказала, что не уверена, захотите ли вы продолжать лечение. Так что мне делать, Николай Сергеевич? Нести лекарство или нет?

Николай вздохнул. Как же ему хотелось сейчас гордо встать, потребовать свою одежду и с высоко поднятой головой отправиться куда глаза глядят! Но память о черных существах-тенях удерживала его. И потому он процедил сквозь зубы:

– Несите!

Часть вторая

Глава 1
Возрождение Агапы – Вечери любви

Прошло три года.

И снова была осень, и снова теплый, ласковый сентябрь радовал жителей Большеграда. В первое воскресенье этого прекрасного сентября, ближе к обеду, в притворе больничного храма в честь преподобного Агапита Печерского¹³ разливали чай. Такой, как любит настоятель отец Алексий, – крепкий, душистый, с травами!

Еще в духовной семинарии юный Алеша Бондарь частенько думал о том, что недурно было бы возродить древний обычай агап, или Вечерей любви. В первые века христианства таинство Евхаристии совершалось не по утрам, как сейчас, а вечерами – просто потому, что именно в это время суток на Тайной вечере оно и было установлено Господом нашим Иисусом Христом¹⁴. После молитв и Причащения наступало время обычных трапез, в которых принимали участие все христиане, принося из дома то, что имели возможность принести. Разумеется, это очень помогало поддерживать вдов, сирот, да и просто бедняков. Люди кушали, разговаривали, и постепенно это общение становилось фундаментом для крепкой дружбы.

Позже Церковь посчитала правильным разделить Евхаристию и обычную трапезу, чтобы человек мог подойти к главному таинству христианства максимально подготовленным, и потому Евхаристию перенесли на утро. Но и тогда обычай собираться христианам вместе для общего ужина и братской беседы сохранился. Отошел он в прошлое только после того, как христианство стало господствующей религией в Римской империи и верующих стало слишком много.

Но теперь-то не времена Римской империи! У нас крещены все или почти все, а вот воцерковленных людей – тех, кто на самом деле стремится построить свою жизнь по советам Церкви, а значит, изо всех сил пытается соблюсти заповеди Божии, молится, постится, регулярно исповедуется и причащается, – совсем немного. Сколько? Алеша Бондарь понимал, что ему не подсчитать самостоятельно, и потому он вынужден был принять цифру в три процента, которую называли другие священники. Ему она казалась завышенной – по его мнению, в родном Большеграде воцерковленных православных христиан всего лишь один процент, но, быть может, в стране просто попадаются города, где серьезных верующих больше. Тем не менее и эти люди, этот один процент, разобщены – соберутся на литургию, помолятся, что, безусловно, очень и очень похвально, но после разойдутся по домам, нередко даже не узнав имени тех, с которыми молились бок о бок. Хорошо ли? Семинаристу Алеше Бондарю казалось, что не очень.

Шло время. Позади остались учеба в семинарии, два года служения диаконом и несколько лет священником в большом Кафедральном соборе Большеграда. И наконец бывший Алеша, а ныне отец Алексий, стал настоятелем маленького храма и смог наконец осуществить свою давнюю мечту – устроить некое подобие древних агап.

Храм, собственно, был нетипичным – больничным. А что, в каждой больнице храм очень и очень нужен! Часто ведь как бывает – пока человек здоров, он в храм Божий ни ногой.

Но как заболеет всерьез, как смерть перестанет казаться ему чем-то невероятным и далеким, тут он и вспомнит о Господе. Вспомнит да и пригласит священника – к примеру, исповедаться перед операцией, а также причаститься и собороваться¹⁵. И хорошо, когда священник тут, на месте, в больничном храме, а не в другом конце огромного города.

В общем, руководство больницы выделило под храм несколько комнат на втором этаже, и это было прекрасно. В самой большой комнате устроили собственно храм – там молились, исповедовались, причащались. Комната рядом – тоже довольно большая – служила притвором, именно в нем проводили агапы. В притворе же размещалась и церковная лавка. Бывает, что в церковных лавках почти нет книг, за исключением молитвослова да нескольких акафистов¹⁶. Но отец Алексий настоял на том, чтобы книг в лавку завозили много и разных: когда человек лежит в больнице, то у него появляется избыток свободного времени, поэтому пусть уж любители почитать не детективчики листают, а книги серьезные – о Боге, о грехах, о спасении и о душе человеческой. Расчет оказался верен – книги в лавке покупали охотно. Некоторые пациенты больницы даже иногда заходили к отцу Алексию специально для того, чтобы обсудить прочитанное! Такие любители серьезного чтения нередко потом записывались в библиотеку при храме и постепенно приучались к христианской литературе.

Рядом с притвором были две маленькие комнаты. Одну оборудовали под библиотеку, также там устраивали на ночлег малышей, которым трудно выдержать большие ночные службы на Пасху и Рождество. Самая же маленькая комнатка была настоятельской – там отец Алексий мог и отдохнуть немного и поговорить с кем-нибудь из прихожан с глазу на глаз.

Таков был этот больничный храм, названный в честь святого Агапита – монаха и врача. Отцу Алексию очень нравилось, что храм был назван в честь именно этого святого. Имя Агапит и слово «агапы» ведь очень похожи, правильно? И происходят они от одного прекрасного греческого слова – ἀγάπη, которое означает «любовь». Очень красиво и очень символично!

Как уже было сказано, общие трапезы устраивали в притворе. Разумеется, отец Алексий не мог сказать, сильно ли они напоминают древние вечери любви «агапы» или не сильно. Тем не менее он был рад тому, что получается так, как получается. Когда заканчивалась служба, прихожане не расходились по домам (разумеется, кроме тех, у кого были срочные дела). Они ставили в ряд несколько столов, на которых раскладывали то, что принесли с собою из дому, – печенье, варенье, всякие прочие вкусности! Тут же кипятилась вода в большом чайнике и разливался чай.

Алкоголя за столом отец Алексий не признавал. Его дед был алкоголиком, да и отец пил много, в общем, насмотрелся юный Алеша еще в детстве всякого неприятного, с «зеленым змием» связанного. А у Феофана Затворника прочитал однажды, что в его время – то есть в девятнадцатом веке – была в ходу поговорка: «Бойся первой чарки»¹⁷. В том смысле, что за первой будет вторая, затем третья, а там и до алкоголизма недалеко. Жаль, что сейчас эта поговорка не в ходу, и люди первой чарки не боятся, не понимая, что ни один алкоголик на свете, выпивая первую чарку, не думал, что он сопьется и будет невменяемым валяться на улице. Все видели свое будущее иначе – что будут пить по чуть-чуть; всем казалось, что они будут знать «свою меру». Ан нет – не смогли удержаться! Потому-то отец Алексий и сам не пил, и давным-давно решил для себя, что никому и никогда не нальет «первую чарку».

Сегодня все было как всегда – помолились, сели за стол, приступили к чаю. Отец Алексий с удовольствием опустился в свое кресло. В последнее время у него на службе все сильнее болела поясница, к тому же добавилась еще одна проблема – бедро правой ноги стало временами неметь. Врач-невропатолог объяснил, что это следствие защемления какого-то нерва в спине. Теоретически можно, конечно, попытаться с этим что-то сделать, но лучше не надо, а то после вмешательства может только хуже стать. Оставалось терпеть и молить Бога, чтобы это не привело к каким-то более серьезным последствиям для здоровья. А то вдруг через сколько-то лет не сможет передвигаться и служить в храме – чем же тогда он будет заниматься? Отец Алексий никогда не считал свое служение простым, но искренне его любил и не хотел бы лишиться. Впрочем, что об этом теперь думать? Будет горе – будем и плакать! Пока же его болячки не слишком опасны, а в остальном все довольно благополучно – слава Господу!

Священник взял чашку, пригубил горячий ароматный напиток – ах, хорошо! Не только чай хорош, но и то, что люди вот так собрались, сели, вместе едят, беседуют. Сначала удивлялись этим трапезам – не привыкли ведь. Но он объяснял, уговаривал, можно сказать, активно зазывал. Теперь в этом нет нужды – постоянные прихожане сами новеньких зазывают, объясняют, что ничего странного или удивительного не происходит. После долгой службы и общей молитвы совместно откушать – милое дело!

Их-то здесь не так уж и много, постоянных прихожан, – храм все-таки маленький, не Кафедральный собор. Но поскольку это больница, то на каждом богослужении бывают новые люди – кто-то лежит в стационаре и приходит на службу в больничной одежде, кто-то зашел сюда к заболевшему родственнику, а после и в храм Божий заглянул. Очень хорошо, что и такие люди остаются на общую трапезу! Посидят, посмотрят. Поймут, что, с одной стороны, воцерковленные православные – это обычные люди, а вовсе не «больные на голову», как иной раз думают те, кто от Церкви далек. С другой стороны – увидят, что это приятные люди, не идеальные, конечно, но обычно мягче тех, кто может запросто обругать тебя в маршрутке или в очереди к стоматологу. Но главное – быть может, они ощутят, что воцерковленные православные намного богаче их в духовном плане, что они видят и понимают то, чего обычный человек с улицы не видит и не понимает. Быть может, тогда эти люди и сами захотят приблизиться ко Христу. Не обязательно сегодня или завтра, быть может, через годы, но и это хорошо! Главное ведь для нас, христиан, – вбросить в их душу семя, из которого может произрасти вера, правильно? А уж когда это семя даст всходы – решит Господь.

В монастырях – по крайней мере, некоторых – за трапезой принято читать жития святых. Об этом подумывал и отец Алексий, но в итоге решил от этой идеи отказаться. Его прихожане – миряне, не монахи, и у каждого своя мера. Они и так несколько часов были духовно собранны, много молились, а потому устали. Пусть просто поговорят. О чем? Да о чем захотят! Здесь ведь есть и подростки, и студенты, и старушки, и давно воцерковленные люди среднего возраста, приходящие со своими многочисленными детьми. А потому темы для разговоров бывают совсем разные – и о книгах, и об урожае огурцов на даче, и о детском воспитании, о многом, в общем-то.

Отец Алексий лишь пытался следить за тем, чтобы эти разговоры оставались, так сказать, в рамках. Чтобы люди не впадали в сплетни и осуждение. Поэтому он мягко, но неуклонно пресекал разговоры о жизни кинозвезд и известных музыкантов, напоминая, что никто из нас этих людей лично не знает, а тому, что говорят в телевизоре, пишут в газетах или в интернете, верить совсем не обязательно. «Не каждому слову верь, ибо часто бывает клевета» – разве этих слов в Священном Писании нет? Они есть¹⁸. А значит, и к ним нужно прислушиваться – в Писании не бывает лишних слов.

Также он пресекал разговоры о власть имущих, зная, что ругать власти в нашем народе считается правилом хорошего тона, а потому от злословия и осуждения его прихожане вряд ли смогут удержаться. Здесь священник придерживался того же принципа, что и в отношении кинозвезд, – мы ведь и этих людей не знаем, разве не так? Поэтому не будем пересказывать сплетни и слухи о них! При этом важно понимать, что управлять государством очень сложно, и если бы мы были на месте этих людей, то еще неизвестно, не стали бы правителями хуже раз этак в десять! А потому придержим свой язык, братья и сестры, нам же это полезнее! К тому же в Священном Писании есть и такая заповедь: Начальствующего в народе твоем не злословь. Кстати, апостол Павел считал необходимым ее соблюдать!¹⁹ А потому и нам недурно было бы поучиться у великого апостола – разве нет? Прихожане с этим аргументом пусть неохотно, но соглашались, и потому «агапы» в больничном храме преподобного Агапита Печерского никогда не превращались в политические митинги.

Заботился отец Алексий и еще об одном – не хотел, чтобы беседа касалась только «земных» тем. А то ведь как получается – молились-молились, а как служба закончилась, так о Боге и забыли? Это не годится! Поэтому иной раз священик несколькими правильно подобранными словами ловко направлял ход беседы от земного к небесному. Впрочем, нужда в этом возникала нечасто – все-таки народ за столом был верующим, а значит, разговор и без отца Алексия нередко поворачивался то на обсуждение какого-то сложного места из Священного Писания: то на случаи из жизни святых, то еще на что-то душеполезное.

Сейчас люди пока что обсуждали сущую мелочь, и отец Алексий уже начал задумываться о том, как бы переключить разговор на что-то более возвышенное. Взгляд его задумчиво блуждал по лицам прихожан, а мозг искал тему, которая одновременно окажется и интересной, и полезной. Иногда его взгляд останавливался на детях, и тогда священник тихо улыбался в пышные усы.

Вот сейчас они такие маленькие, такие шумные, такие непоседливые, иногда даже вредные и шкодливые. А между тем именно они будущее Церкви. Каждый ребенок в храме – драгоценность, и нужно сделать все, чтобы Церковь эту драгоценность не потеряла.

У отца Алексия была мечта: организовать православную школу. Не воскресную, а самую настоящую, с преподаванием математики, географии, физики, биологии и всего того, что есть в обычных школах.

Дело в том, что у обычной школы имеется огромный недостаток – все предметы в ней преподаются так, будто Бога нет. Стоит ли удивляться тому, что человек, приходящий в Церковь взрослым, должен преодолевать многие атеистические стереотипы, навязанные ему с раннего детства! А между тем и математику, и физику, и биологию, и вообще любой предмет можно преподать так, что он будет прославлять Творца Вселенной! Не зря ведь апостол Павел писал, что если рассматривать все сотворенное Господом, то можно увидеть Его мудрость и творческую силу²⁰. Если бы школьные предметы преподавались правильно, то атеизму не было бы места в мире – таково было твердое убеждение отца Алексия.

А какую духовную пользу могли бы принести детям уроки труда в православной школе! Ведь Сам Господь и Бог Иисус Христос в молодости, живя в семье Иосифа Обручника, помогал тому плотничать. А раз Господь трудился Своими руками, значит, и нам это незазорно!²¹ Отец Алексий был уверен, что если ребенка с детства настраивают на «великое будущее» и приучают презирать ручной труд, это может привести позже к огромным духовным проблемам. А в православной школе все аргументы таких неразумных родителей разбивались бы о простой факт – Господь трудился руками и, значит, благословил такой труд Своим собственным примером.

А сколько полезного дети могли бы почерпнуть при правильном преподавании основ безопасной жизнедеятельности! В обычных школах этот урок «плетется в хвосте», по значимости уступая всяким языкам да математикам, но если разобраться, то именно этот урок должен стать одним из важнейших. Отец Алексий хотел бы, чтобы все выпускники этой школы из его мечты не хуже, чем «Отче наш», знали, как помочь пострадавшему при пожаре, как наложить шину на сломанную руку, как согреть замерзающего, как правильно делать искусственное дыхание, как остановить артериальное кровотечение, как спасти подавившегося куском хлеба, ну, и тому подобное. Лучше, чтобы они вообще при выпуске из школы получали профессию медсестры или медбрата. Ведь всякие косинусы-тангенсы-котангенсы многим в жизни совсем не пригодятся, ровно как и химические валентности вкупе с «правилом буравчика»! Сил на изучение всего этого в школьные годы тратится очень много, но пользы чаще всего полный ноль. А вот умение помочь пострадавшему может однажды спасти чью-то жизнь! Разве этого мало?

В общем, Православной Церкви очень нужны свои школы. А что, у католиков такие школы есть, у иудеев тоже есть, значит, и у православных христиан могут быть, должны быть! Да они ведь и появляются – то тут, то там, но в Большеграде пока что нет ни одной. И неудивительно – трудное это дело.

Судите сами: это для храма больница выделила несколько комнат, но вряд ли она сделает то же самое для школы, верно? А значит, нужно либо строить, либо арендовать здание. Содержать его, кстати, тоже надо – не может ведь быть школы без отопления или электричества, правильно? Идем дальше. Верующие учителя в православных храмах не редкость, однако подобрать полный комплект, чтобы верующими были и преподаватель литературы, и учитель химии, да и все остальные, довольно трудно. К тому же всем этим учителям нужно нормально платить, чтобы они на уроках в голодные обмороки не падали и чтобы думали чаще о своей работе, а не о том, что пора собственным детям зимние ботинки покупать, а в кошельке пусто. В общем, на школу нужны деньги, и немалые.

В других городах этот вопрос решался просто – православные школы были платные, причем оплата эта совсем не копеечная. Что и неудивительно – в обычных школах необходимые траты берет на себя государство, школы православные же оно поддерживать не обязано – по закону Церковь от государства отделена.

Отец Алексий отделение Церкви от государства приветствовал. Пусть власть будет сама по себе, а Церковь сама по себе. Если Церковь отделена от государства, значит, верующие не обязаны краснеть за поступки власть имущих, а это огромный плюс.

В прошлые времена ведь иначе бывало. Скажем, в Российской империи со времен Николая Первого была легализирована проституция. «Желтые билеты», о которых писали и Толстой, и Достоевский, – помните?²² Что тут сказать, легальный блуд – это позорище, да и только! И ведь это сделали и поддерживали вполне православные цари в православной империи, у которой с христианской Церковью была вроде бы «симфония»!²³ Нельзя, нельзя было этого делать! Даже если проституцию и невозможно полностью победить – это не повод для легализации! Вот как с глистами: полностью победить их, скорее всего, тоже нельзя, но это ведь не повод с ними не бороться. Зло, с которым идет борьба, никогда не расцветает так, как зло легализованное, узаконенное! Эх, позор, да и только! И часть этого позора ложится и на церковных иерархов той поры, которые не смогли удержать властителей империи (казалось бы, своих союзников по «симфонии») от этого ужасного, полностью противоречащего Священному Писанию шага.

После революции 1917 года Церковь была отделена от государства, «симфония» разрушена, и потому бесчинства советской власти – скажем, легализация абортов – христиан уже не позорила, если только христиане сами не спешили в открытые абортарии. В общем, хорошо Церкви быть отделенной от государства! Чище совесть верующих. Так думал отец Алексий.

Но свобода – штука дорогая, и в вопросах православных школ это было очевидно. Школа с высокой платой за обучение отца Алексия не устраивала категорически просто потому, что многие семьи, быть может, и хотели бы отдавать своих детей в такие школы, да средств не хватит. Вот у него в приходе несколько семей, у которых от четырех до семи детей. Серьезные верующие люди, но как раз они-то своих детей отдать в дорогую школу и не смогут – а ну, заплати за обучение пятерых детей сразу; это какая же зарплата у отца семейства должна быть?! Вывод напрашивался один – нужна школа бесплатная либо очень дешевая, а значит, нужен спонсор. Но искать спонсоров отец Алексий не умел, пытался, да не получалось у него почему-то. Оставалась надежда, что община сможет вырастить спонсора в своем собственном приходе.

А что, деловой талант, умение зарабатывать деньги – это ведь тоже от Бога. И главное здесь то, как человек воспользуется этим талантом, на что станет свои деньги тратить. Если на кокаин и фотомоделей – значит, талант впрок не пошел. А если на школы, храмы, бедняков да больницы – значит, все хорошо и человек правильно своим талантом пользуется! И ничего не возможного в этом нет. Примерно сто лет назад жил ведь преуспевающий купец – успешный бизнесмен, как сейчас сказали бы, по имени Василий Николаевич Муравьев. Позже он станет монахом и войдет в историю Церкви как преподобный Серафим Вырицкий. Но до ухода в монастырь этот человек много полезного сделал своими деньгами, и огромное количество бедных да больных имели основания его благодарить!

Так, может, и сейчас за столом в больничном храме сидит тот, кто сможет помочь открыть православную школу, тратя на нее свои средства? А рядом с ним – те, которые потом станут православными учителями в этой школе! Как здорово было бы! Православная школа могла бы принести море добра! Впрочем, не все мечты сбываются – это отец Алексий давно знал. Если Господь благословит – значит, школа так или иначе будет открыта. Если же нет – то нет. Господи, дай организовать православную школу – пусть не мне, пусть кому-то другому! Она так нужна верующим Большеграда!

В это время хлопнула входная дверь – она почему-то всегда хлопала, никогда не закрывалась тихо – и отвлекла отца Алексия от мыслей о школе. С места, где сидел священник, дверь не была видна, хотя и так было понятно – сюда кто-то вошел. Но с другого конца стола вошедшего было видно прекрасно, и Наталья Васильевна, пожилая прихожанка, которая раньше была врачом в этой больнице, сказала:

– Добрый день! А что же вы в дверях стоите, не проходите? Идите к нам, за стол, место еще есть!

– Я… Мне вообще-то с батюшкой поговорить надо, – ответил женский голос.

– Батюшка сейчас пьет чай, – доброжелательно сообщила Наталья Васильевна. – Как и все мы. Проходите, посидите вместе с нами.

– Нет, я, пожалуй, лучше зайду после…

– Не надо никуда заходить после! После богослужения мы всегда пьем чай. На чаепитие приглашаются все желающие, абсолютно все. А после чая вы сможете с батюшкой побеседовать. Садитесь – вот ведь свободный стул!

Вошедшая сдалась – она подошла к столу, села на предложенное место, взяла в руки большую чашку, в которую уже налили чай. Отец Алексий внимательно посмотрел на нее. Высокая, стройная, очень богато одетая. Скорее всего, ей примерно лет сорок пять, как и ему самому. Косметика нанесена умело, аккуратно, без вульгарности. Лицо было бы красивым, если бы не угрюмость. Заходила ли эта женщина в храм Агапита Печерского раньше? Скорее всего, нет. Он не может вспомнить ее, да и она осторожно озирается, поддавшись естественному для человека желанию осмотреться на новом месте. С большой вероятностью эта женщина не воцерковлена – не перекрестилась перед едой, да и вообще – воцерковленные женщины косметикой не пользуются, по крайней мере если идут в храм.

Вошедшая сказала, что ей нужно побеседовать с батюшкой. Скорее всего, ее привела сюда проблема, и немаленькая. Впрочем, скоро узнаем – отец Алексий не любил загадывать заранее.

Дело в том, что после общего чаепития у него начинались «приемные часы» – то есть в своей настоятельской комнатушке он беседовал с теми, кто искал такой беседы. Это не была исповедь – исповедовал он либо в субботу вечером, либо в воскресенье, прямо перед Причастием, но ведь иногда человеку нужно не исповедаться, а именно что-то обсудить, верно?

Иногда разговор мог занимать минут пять – разобрали какой-нибудь мелкий житейский момент, да и все. В другой же раз он затягивался на час: иногда в жизни бывают такие сложные, «закрученные в узлы» ситуации, что сразу не решишь и с ходу не разберешь. Но священник никогда не жалел на эти беседы времени, ведь в чем суть его служения, если не в попытке помочь людям? Честно говоря, помочь получалось не всегда, но иногда – слава Господу! – получалось, а значит, смысл в таких беседах был.

Глава 2
Нужно ли женщине высшее образование?

В этот день отец Алексий почему-то никак не мог придумать, как повернуть обычную болтовню за столом в сторону чего-то высокого, но, к счастью, все получилось само собой. Красавица Маша – предмет тайных воздыханий многих парней и в школе, и в храме – сказала, что следующим летом, после получения аттестата, будет поступать в институт, причем профессию хочет иметь «очень женскую» – по ее же словам. Кем Маша собралась быть? Киноактрисой, фотомоделью? Нет – астрофизиком! Быть может, девочка просто хотела, чтобы поговорили именно об этом – стоит или не стоит ей подаваться в астрофизики, подходит ли женщинам эта профессия, но получилось не так. Наталья Васильевна, прихлебнув чай, сказала:

– Кто-то из женщин – астрофизик, кто-то – политик, кто-то – вот как я была – пульмонолог, легкие людям лечила. А вот сейчас многие говорят, что женщина вообще высшее образование получать не должна! Я такое своими ушами слышала. В монастырь ездила, паломницей. Так там один мужик за трапезой развыступался – не монах, а такой же паломник, как и я. Сказал, что дело женщины – детей рожать, а по университетам ей бегать нечего.

Отец Алексий тут же понял: сейчас будет взрыв – и не ошибся. За столом заговорили все женщины сразу:

– Как это – не должна?

– А кормить ее и детей кто будет?

– Обязательно должны быть и образование, и профессия! И стаж работы – без этого пенсии не будет. Везде соломки не подстелить, но где можно, надо это делать!

– Кто дает такие советы, тот и должен кормить наших детей!

– Так в основном мужики говорят! И не им рассуждать о том, рожать или не рожать! Потому что в итоге все ложится на плечи женщины!

– И чаще всего у мужиков, которые так говорят, детей-то и нету!

– Можно мне сказать пару слов? – тихо спросил отец Алексий.

Гомон за столом быстро смолк – все были осведомлены о том, что после долгой службы у настоятеля нередко побаливает горло и перекрикивать сидящих он не может. А что именно он скажет, послушать хотелось всем – авторитет священника в общине был велик.

– Я с тем паломником из монастыря не знаком и потому не знаю, почему он сказал именно так, как сказал, – начал он. – Но есть у меня знакомый, который тоже так считает. У него у самого шестеро детей, работает он на двух работах, так что никто не может упрекать его в том, что он фарисей, – мол, проповедует одно, а сам так не живет.

– А супруга у него, наверное, неграмотная, крестик вместо подписи ставит? Из дальней деревеньки, где и школы не было, привез? – едко спросила Татьяна Николаевна, активная прихожанка пенсионного возраста, добрейшей души женщина, но порой резковатая и невоздержанная на язык.

– Нет, – покачал головой отец Алексий. – Она у него с образованием университетским, собственно, именно в университете они и познакомились. Правда, по своей специальности она никогда не работала, детьми занималась.

Может быть, поэтому он и думает именно так, как думает. Но он мне подробно объяснял свою позицию, и рациональное зерно в его словах есть. Он считает, что это большая беда, если женщина предпочитает карьеру материнству. Знаете, как бывает: смотришь иногда передачу о какой-то актрисе, а там и говорят – была беременна, да сделала аборт, чтобы не отказываться от какой-нибудь роли. После аборта детей иметь не могла, мучилась от одиночества, пила, так пьяной и померла. Или с вариациями: была одинока, закончила жизнь в доме престарелых или в больнице для людей с расстройствами психики. И наверняка такое случалось не только у актрис! Скажем, предлагают женщине какую-то должность, а она занять ее не может, так как беременна. Она сделает аборт и занимает должность. Вот только Господь потом за этот аборт спросит обязательно, ведь нельзя пролить невинную кровь и ничем за это не заплатить. Вот и думает мой знакомый: если образования у женщины нет, то и соблазна убить ребенка ради карьеры не будет. Мысль спорная, но в основе ее вполне доброе желание уберечь и матерей, и их детей от злого соблазна.

Сказав это, отец Алексий заметил, что красивая и угрюмая женщина, что вошла несколько минут назад, сверлит его глазами.

«Неужели сейчас о чем-то спросит?» – подумал священник.

Это было бы удивительно, так как те, кто оказывался за этим столом впервые, обычно поначалу помалкивали. Потом расслаблялись, становились разговорчивыми, что, конечно же, прекрасно. Но это чаще всего бывало после второго или третьего совместного чаепития.

Священник правильно угадал настроение незнакомки – Юлия Ракитина, впервые переступившая порог этого храма, очень захотела спросить священника: а у него самого-то сколько детей? Может, сам бездетный, а о чужом материнстве рассуждает? Но не спросила, так как постеснялась. Как говорят, «в чужой монастырь со своим уставом не ходят». Мало ли, может, обидится священник на этот вопрос. Или его прихожанки обидятся, скандал поднимут. А ей скандал не нужен, ей поговорить о серьезных вещах требуется.

Она не знала, что, если бы задала свой вопрос, никакого скандала не последовало бы. У отца Алексия было пятеро детишек, которые обязательно сидели бы сейчас за этим столом, да приболели они и остались с мамой дома. В сентябре дети часто болеют – как пойдут в школу да как обменяются своими вирусами-бактериями с другими детьми, так и заболевают. Обычно, правда, это не в первую неделю сентября случается, но на этот раз вышло именно так.

– Ну, а вы сами, батюшка, как думаете? Так же, как ваш знакомый, или иначе? – спросил столяр Виктор, постоянный прихожанин и отец четверых детей.

Именно его руками был сделан в храме иконостас. Красотища получилась – не налюбуешься!

– Важно не то, как думаю я, обычный человек, – ответил на вопрос Виктора отец Алексий. – Важно то, чему нас учит Господь Бог, Дух Святой через Священное Писание, верно? А Писание однозначно говорит, что женщина спасается потому, что рожает детей.

– Так ведь и алкоголички и наркоманки детей рожают! – не сдавалась Татьяна Николаевна.

– Да, – кивнул священник. – Поэтому дословно слова из Писания звучат так: женщина спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием²⁴. То есть к деторождению должно прилагаться еще кое-что очень важное. Но тем не менее для женщины рожать детей – это спасительно, сами видите, это Писание говорит, а не я. О мужчинах, кстати, это не сказано, что и неудивительно – роды ведь именно женский подвиг, женщина терпит сильную боль, а иногда и жизнью рискует. Да и не простой это путь – детей рожать, а потом их растить. Если б он был простым, то все вокруг имели бы огромные семьи, а женщину на какой-нибудь работе днем с огнем нельзя было бы отыскать. Но в наш эгоистичный век миллионы женщин именно работы и карьеры жаждут, что само по себе доказывает: путь женщины-карьеристки значительно проще, чем путь женщины-матери, которая не уклоняется от чадородия и рожает столько детей, сколько Бог даст.

– А что, дети – это самоцель? – подала голос Маша.

Священник улыбнулся. Да, это не вопрос Татьяны Николаевны, которая в таком возрасте, что деторождение стало не больше чем предметом разговора! Красавица Маша скоро может замуж выйти, и потому ей очень нужно знать, как именно ей в замужестве жить. Животрепещущий вопрос, можно сказать – острый!

– Не самоцель, – ответил он. – Но вообще-то в наше время отношение к деторождению стало одним из мерил того, верующий человек или нет. Собственно, средства уклониться от деторождения, контрацепция – как сейчас сказали бы, – были знакомы как минимум ближайшим потомкам Авраама. Кто не верит, может открыть Книгу Бытие, главу 38, прочесть стихи от первого до десятого и убедиться в том, что Писание мои слова подтверждает²⁵. Об абортах же еще в первых вариантах клятвы Гиппократа говорилось, а это, как считают историки, третий или четвертый век до Рождества Христова. Так что знали люди обо всех этих средствах, знали! Но применяли их, конечно, гораздо реже, чем сейчас. Во-первых, потому, что эти средства были развиты меньше, а во-вторых, из-за того, что от детей человек мог получить материальную отдачу, так что даже семьи маловеров были большими. Дети ведь много тысяч лет подряд были гарантией спокойной старости.

– Как это? – не поняла Маши.

– А просто, – улыбнулся отец Алексий. – До Отто фон Бисмарка²⁶ мир не знал пенсий по возрасту, престарелых родителей кормили их дети. Потому даже если какой-то человек в Бога и не верил, то деторождению не препятствовал. Логика была простая – родится у него, скажем, десять малышей. При скромном уровне тогдашней медицины выживут, к примеру, шесть. Из них четыре не погибнут в детстве и не сопьются в возрасте зрелом. А значит, старым папе-маме по тарелке супа нальют, вот им и не придется питаться из мусорных куч. Теперь же все изменилось. Люди надеются, что в старости у них будут пенсия да солидный вкладец в банке – на черный день. Это довольно призрачная надежда, ведь если их мир вокруг рухнет – вот, скажем, как рухнул СССР, – то можно лишиться и вкладов, и пенсий. Но люди такого поворота не слишком боятся и детишек много не рожают. Большие семьи в основном у верующих. Многодетных семей алкоголиков, о которых упоминала Татьяна Николаевна, на самом деле совсем немного – лично я знаю всего одну. А вот верующих многодетных знаю намного больше. Ну, а что до детей как самоцели… Маша, скажи, зачем ты ходишь в храм?

Брови юной красавицы удивленно изогнулись.

– Как – зачем? Чтобы быть вместе со Христом.

– Правильно, – кивнул отец Алексий. – Мы здесь для того, чтобы приблизиться к Богу, чтобы быть вместе с Ним и в этой, временной жизни, и в вечной. Это и есть главная цель. Но, чтобы быть вместе с Богом, нам с Ним нужно любить друг друга, верно? Бог любит меня, я люблю Бога, и нам так хорошо вместе, верно?

– Ну да! – ответила Маша, все еще не понимая, куда клонит священник.

– Но если мы любим Бога, то что нам делать? Что Он сделал ради любви к людям, мы знаем – стал Человеком и принял смерть на Кресте ради того, чтобы мы могли быть с Ним в вечности. Но что нам-то делать, а? Евангелие отвечает на это однозначно: соблюдать заповеди. Кто любит Христа, тот и заповеди Его соблюдает²⁷. А какие именно заповеди нужно выполнять? Да все, я полагаю! И святые отцы так же полагали. Во всяком случае, в тех книгах православных святых, что я прочел, я никогда не встречал слов о том, что вот эту заповедь исполнять нужно, а вот на ту можно и рукой махнуть. Нет, святые предлагают нам бороться с каждым грехом и взращивать в себе каждую добродетель, а сделать это, не выполняя все заповеди, очень и очень затруднительно. Ну, а заповедь о деторождении у нас есть?

Да, есть. Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, – сказал людям Господь²⁸. Эту заповедь Он никогда не отменял. И потому ее так же нужно выполнять, как заповеди «не укради», «не убий» и тому подобные. Разве я в чем-то не прав, Маша?

– М-м… Не знаю. Наверное, правы.

– Да, это непросто, конечно, – иметь большую семью, – продолжил священник. – Но в жизни вообще все непросто. А Господь дает силы и возможность выполнить заповеди тем, кто на самом деле этого хочет. Разумеется, бывает, когда рожать ребенка женщине просто нельзя, – но и это нужно принять от Господа как Его волю. Я сам такую семью знаю: они хотели много малышей, но после второго врач сказал матери семейства: «Требуется перерыв не меньше чем пять лет, иначе вы и ребенка не выносите, и матку потеряете». Ну и ждут эти пять лет, куда деваться? Но сами понимаете – это не эгоизм в виде «надо пожить для себя» и не трусость из разряда «ах, чем мы их кормить будем», а просто смирение перед немощью нашего организма. В общем, слова Священного Писания о чадородии произнесены, и они ведь не на ветер сказаны, рожать детей – это душеполезно, дорогу в рай открывает. А насчет женской карьеры в Писании ничего не говорится. Вывод однозначен: женщина, которая предпочитает роды карьере, права. А женщина, что предпочитает карьеру родам, – нет.

– То есть высшего образования таки иметь не надо? – уточнила Татьяна Николаевна.

– Я так не сказал, – покачал головой отец Алексий. – Бог ведет людей разными дорогами, на одной дороге высшее образование пригодится, а на другой – нет. Скажем, в одном случае поженились православные юноша и девушка, хотят жить по заповедям и не уклоняться от деторождения, так как заповедь рожать детей и наполнять землю в Писании есть, а заповедей о «планировании семьи» и чем-то подобном нет. Тогда молодой супруге прямой путь в роддом, а в университет забежать, может, и не получится. Но бывает ведь и по-другому: скажем, девушка по каким-то причинам не может выйти замуж, не посылает ей суженого Господь. В этом случае почему бы ей не учиться и не работать? Или, скажем, девушка-то верующая, но у нее неверующий супруг. В этом случае большой семьи не будет, так как муж на это никогда не согласится. И в этом случае почему бы женщине не иметь образования и работы, раз уж так получилось? К чему ей сидеть дома, если дома, кроме нее, только муж и, скажем, сын четырнадцати лет, который прекрасно и сам себе яичницу пожарит? Более того – даже верующим супругам Господь может не дать детей, как много лет не давал их Аврааму и Сарре или Захарии с Елисаветой²⁹. В этом случае почему бы женщине и не учиться да не работать?

– Ну, а Машке-то нашей – как? – не унималась Татьяна Николаевна. – Завтра вот встретит какого-нибудь верующего Сашу или Сережу, и все – учеба побоку, рожать и рожать, словно она инкубатор?

Глаза священника сверкнули, уже седеющие густые брови насупились.

– В инкубаторе рождаются цыплята! – отрезал он. – А женщина рожает людей, которые могут быть не меньше Ангелов³⁰ и которых Сам Христос однажды назвал богами³¹, в том смысле, что Господь готов поделиться с нами Своей Божественной природой, только бы мы хотели! Родить троих, пятерых, десятерых святых, которые будут жить в вечности вместе со Христом, Ангелами и другими святыми, – это ли не счастье? Это ли не больше любой карьеры?! Так что не нужно тут про инкубатор – ни в одном инкубаторе мира еще не появились на свет потенциальные святые, ради которых Христос Кровь Свою пролил!

Татьяна Николаевна смутилась и опустила глаза – поняла, что переборщила. Отец Алексий – человек мягкий, конечно, но в некоторых вопросах лучше его не гневить – отчитает так, что мало не покажется!

– А вот учиться Маше дальше или не учиться – если у нее появится Сережа или Саша, – это тоже вопрос не из простых, – продолжил священник уже мягче. – Прежде всего нужно понять вот что. Были времена – лет сто пятьдесят или двести назад, когда в наших широтах Православие было религией людей простых, преимущественно крестьян. Образованные слои населения тогда от веры массово отказывались. То есть вроде и не порывали с Церковью, но оставались христианами только формально. Но эти времена прошли. Сейчас Православие – вера довольно образованных людей. Да вы посмотрите вокруг – у всех вас институт-университет за плечами. Или маячит на горизонте!

Со словами священника трудно было не согласиться. Без высшего образования за этим столом были только те, кому было слишком рано по возрасту. Все взрослые дипломы о высшем образовании имели. Даже бабушки и те были очень образованны – Наталья Николаевна – в прошлом врач, Татьяна Николаевна – школьный учитель, добрейшая Виктория Игоревна – начальник отдела на пищевкусовой фабрике, в свое время окончившая соответствующий вуз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.